WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 8 ] --

Вряд ли стоит лишний раз повторять, что со времен Маринелло и до Хофмана горизонты медицины стали иными. От пресловутой подвижно сти матки, неизменно упоминавшейся в гиппократовой традиции, не о стало сь и следа. Ни единого следа — кроме разве что одной темы, которая звучит тем громче, что не со ставляет исключительной принадлежно сти какойлибо одной медицинской теории, но сохраняется в неизменном виде во всех сменяющих друг друга умозрительных концептах и экспликативных схемах. Это тема динамического потрясения всего телесного про странства, внезапной активизации низших сил организма, которые, пребывая слишком долго в стесненном со стоянии, как бы закупоренными, приходят в волнение, закипают и в конце концов, с участием мозга или помимо него, распро страняют свое беспорядочное движение по всему телу. Вплоть до начала XVIII в. тема эта, несмотря на коренную перестройку концептов физиологии, о ставалась отно сительно по стоянной. И странное дело: именно на протяжении XVIII века, не знавшего какого-либо теоретического либо экспериментального переворота в патологии, смысл этой темы внезапно изменится и преобразится: динамика телесного про странства будет вытеснена моралью чувствительно сти. Тогда, и только тогда, понятия истерии и ипохондрии совершат разворот и окончательно вольются в мир безумия.

Попытаемся же теперь во спроизвести эволюцию этой темы на каждом из трех ее этапов:

1) динамики органической и моральной проницаемо сти;

2) физиологии телесной протяженно сти;

3) этики нервной чувствительно сти.

* * * Если про странство тела во спринимается как прочное единство, как некий континуум, то беспорядочное движение, характерное для истерии и ипохондрии, может быть вызвано лишь таким элементом, который, обладая чрезвычайной тонко стью и находясь в безо становочном движении, может проникать даже в места, занятые твердыми частями. Как пишет Хаймор, животные духи “по причине своей огненной тонко сти могут проникать даже в самые плотные и компактные тела… а по причине активно сти своей они спо собны в единый миг проникать весь мироко см”85. Если подвижно сть духов чрезмерно велика, если они беспорядочно и некстати проникают в те части тела, для которых не предназначены, то тогда они вызывают множество разнообразных расстройств. Для Хаймора, как и для его противника Виллизия, равно как и для Сиденхема, истерия — это болезнь тела, которое сделало сь одинаково проницаемым для любых усилий духов и у которого вследствие этого упорядоченная система внутренних органов превращается в бессвязное скопление различных масс, не спо собных сопротивляться воздействию беспорядочного движения духов. Духи эти “стремительно и в избытке устремляются к той или иной части тела, вызывают в ней спазмы и даже боли… и нарушают функции как тех органов, которые они покидают, так и тех, к которым устремляются, ибо и те и другие не могут не претерпеть великого ущерба от столь неравномерного распределения духов, совершенно противного законам телесного устройства”86. Таким образом, тело истерика подвержено той spirltuum ataxia16*, которая, вопреки всем законам органики и всякой функциональной необходимо сти, может по следовательно захватывать все имеющиеся в ее распоряжении про странства тела.

Действие этой атаксии проявляется по-разному, в соответствии с затронутой ею областью, и недуг, который в незамутненном источнике своего развития был единообразным, принимает разные обличья в зависимо сти от того, какое про странство он пересекает и в каком месте выходит на поверхно сть: “Скопившись в животе, они ‹духи› толпою бурно устремляются к мышцам гортани и глотки, производят спазмы на протяжении всего своего пути и образуют в животе опухоль, похожую на большой ком”.





Несколько выше болезнь, “набрасываясь на ободочную кишку и на область, расположенную под подложечной впадиной, вызывает в них неперено симую боль, подобную той, какая бывает при завороте кишок”. Поднявшись еще немного вверх, недуг “набрасывается на жизнетворные части и вызывает сердцебиение столь бурное, что больной уверен: окружающим слышен звук его сердца, бьющего ся о ребра”. Наконец, если болезнь поражает “внешнюю часть головы, между черепом и черепной надко стницей, и со средоточивается в одном месте, то она вызывает в этом месте невыно симую боль, сопровождаемую обильнейшей рвотой…”87 Каждая часть тела сама по себе, в силу своей природы, обусловливает форму, которую примет симптом болезни. Тем самым истерия предстает как реальнейшая — и в то же время самая обманчивая из болезней; она реальна, по скольку причина ее кроется в движении животных духов; она иллюзорна, потому что симптомы, порожденные ею, кажутся симптомами расстройства самого органа, в то время как они лишь придают центральному или, вернее сказать, общему расстройству ту форму, которая соответствует данному органу;

беспорядочная внутренняя подвижно сть принимает на поверхно сти тела вид местного симптома. Когда орган в реально сти страдает от беспорядочного и слишком бурного движения духов, он имитирует свою собственную болезнь; порок движения, развившийся во внутреннем про странстве тела, побуждает его притворяться больным тем недугом, который свойствен ему самому; таким образом, истерия “подражает почти всем болезням, коим подвержен род человеческий, ибо, в какой бы части тела она ни встречалась, она немедля производит те симптомы, что присущи именно этой части, и врачу, если только не обладает он великой проницательно стью и опытно стью, легко ошибиться и приписать какой-либо типичной и свойственной для той или иной части тела болезни симптомы, зависящие единственно от недуга истерического”88 — таковы уловки заболевания, которое пересекает телесное про странство в единообразном движении, однако проявляется каждый раз в о собой, специфической форме; но в данном случае разновидно сть не отвечает сущно сти; это всего лишь притворство тела.

Чем легче проницаемо внутреннее про странство тела, тем чаще будет в нем встречаться истерия и тем многообразнее будут ее аспекты; но если тело обладает крепо стью и хорошей сопротивляемо стью, если его внутреннее про странство плотно, упорядоченно, а отдельные его области до статочно гетерогенны, то симптомы истерии будут возникать не часто, а по следствия ее будут про стыми. Именно здесь и пролегает граница между истерией женской и истерией мужской, или, если угодно, между истерией и ипохондрией. Действительно, принцип разграничения этих болезней со стоит не в симптомах и даже не в причинах их, а только в про странственной о сновательно сти тела как таковой и, если можно так выразиться, в плотно сти и насыщенно сти внутреннего пейзажа: “Помимо человека, коего можем мы назвать человеком внешним и части коего до ступны нашим чувствам, существует и человек внутренний, образуемый системой животных духов и коего нельзя увидеть иначе, нежели очами духовными. Сей по следний тесно связан и, так сказать, слит воедино с телесным сложением, и со стояние его более или менее подвержено расстройству в зависимо сти от того, насколько начала, образующие телесный механизм, наделены от природы крепо стью.

Именно поэтому болезнь сия поражает гораздо чаще женщин, нежели мужчин; ибо сложения они более хрупкого, менее крепкого, жизнь ведут более изнеженную, привычны к наслаждениям или удобствам жизни и непривычны к страданию”. Уже в этих строках раскрывается один из смыслов плотно сти телесного про странства: такая плотно сть является, помимо прочего, плотно стью моральной; сопротивление органов беспорядочному проникновению духов — это, быть может, то же, что сила души, упорядочивающая мысли и желания. Что такое эта проницаемо сть и пористо сть внутреннего про странства, если не расслабленно сть сердца? Вот и объяснение тому, что женщины, привычные к тяжелой, трудовой жизни, весьма мало подвержены истерии, но обретают сильнейшую склонно сть к ней, когда ведут существование расслабленное, праздное, полное ро скоши и изнеженно сти, или же когда мужество их сломлено каким-либо горем: “Когда женщины спрашивают у меня совета отно сительно болезни, природу коей я не умею определить, я спрашиваю, не подвержены ли они недугу, на который жалуются, тогда, когда случится у них какая печаль… если же они отвечают утвердительно, я целиком и полно стью уверен, что болезнь их не что иное, как истерия”89.

Перед нами, в новой формулировке, то нравственное, интуитивное понимание истерии, которое с древних времен, начиная с Гиппократа и Платона, превращало матку в живое существо, находящееся в по стоянном движении, подчиненном определенному про странственному порядку; истерия во спринималась как неукротимое волнение желаний у людей, не имеющих ни возможно сти удовлетворить их, ни силы их обуздать; образ женского органа, перемещающего ся вверх до грудной клетки и головы, служил мифологическим выражением для ниспровержения великого платоновского трехчастного деления тела и той иерархии, что призвана была закрепить незыблемо сть этой триады. У Сиденхема, у по следователей Декарта мы обнаруживаем то же интуитивно-моральное понимание; однако рисунок про странства, в котором оно находит выражение, изменился; на смену застывшему вертикальному порядку Платона приходит некий объем, пронизанный бесчисленными подвижными частицами, чье бесконечное перемещение предстает уже не революцией, когда верх и низ меняются местами, а необузданным вихрем, сотрясающим все тело. Тот “внутренний человек”, которого Сиденхем стремился узреть “духовными очами”, - это не объективно существующее тело, явленное тусклому взору безразличного наблюдателя; это место, где сходятся определенный спо соб воображать тело, разгадывать его внутренние движения — и определенный спо соб наделять его нравственными значениями. Становление понятийного аппарата, работа медицинского сознания вершится на уровне этого этического восприятия. Именно в нем преломляются и меняют направление своего движения податливые образы медицинской теории; и одновременно именно в нем оформляются те главные моральные темы, которые мало-помалу изменят свой первоначальный облик.

* * * Но тело проницаемое должно, однако, представлять собой недискретную среду.

Дисперсия недуга по различным органам есть лишь оборотная сторона распро странения — движения, позволяющего болезни переходить от одного органа к другому и поражать их все поочередно. Тело ипохондрика или истерика — пористое, отдельное от него самого, о слабленное вторжением недуга; но само это вторжение возможно лишь благодаря известной про странственной непрерывно сти. Тело, в котором циркулирует болезнь, по своим свойствам должно отличаться от тела, в котором проявляются отдельные разрозненные симптомы, как у обычного больного.

Медицина XVIII в. бьется над этой проблемой, — проблемой, в конечном счете превратившей ипохондрию и истерию в болезни нервной системы, иными словами, в идиопатические заболевания того, что является главным фактором всех симпатических страданий.

Замечательные свойства нервной фибры позволяют ей обеспечивать интеграцию даже самых разнородных элементов. Удивительно уже то, что нервы, предназначенные для передачи самых разнообразных впечатлений, повсюду, во всех органах, имеют одинаковую природу. “Нерв, ветвящийся внутри глаза и придающий ему спо собно сть во спринимать впечатление от материи столь тонкой, как свет; нерв, находящийся в органе слуха и чувствительный к вибрации звучащих тел, по своей природе ничем не отличаются от тех, которые обеспечивают ощущения более грубые, каковы о сязание, вкус, обоняние”90. Такая тождественно сть природы при различии функций позволяет органам, наиболее удаленным друг от друга и наиболее несхожим с точки зрения физиологии, сообщаться между собой:

“Подобная однородно сть, присущая нервам живого существа, в сочетании с множественным сообщением между ними… приводит все органы к такой гармонии, когда одна либо многие части тела соучаствуют в страданиях тех, что оказались пораженными”91. Но еще более до стойно во схищения то, что нервная фибра может передавать одновременно и сознательное побуждение к движению, и то впечатление, которое отложило сь в органе чувств. У Тиссо это двоякое функционирование единой фибры понимается как комбинация волнового движения — в случае сознательного побуждения (“это движение жидко сти, заключенной в мягком резервуаре, к примеру, в мочевом пузыре, если бы я сжал его и он бы выпустил жидко сть через соответствующий канал”), и движения корпускулярного — в случае ощущения (“это движение выстроенных в ряд шариков из слоновой ко сти”). Таким образом, ощущение и движение могут одновременно происходить в одном и том же нерве92: всякое натяжение или о слабление фибры будет в одно и то же время искажать и движения, и ощущения, как это наблюдается при любой нервной болезни93.

Но, несмотря на все единообразие нервной системы, вряд ли можно объяснить взаимо связь тех многообразных расстройств, которые характерны для истерии или ипохондрии, через существующую сеть ее фибр. Как представить себе связь между признаками болезни, рас сеянными по всему телу и обнаруживающими присутствие нервического недуга? Как, какой причинно-следственной цепью объяснить тот факт, что на некоторых “деликатных и весьма чувствительных” женщин какой-нибудь резкий запах, либо излишне живой рассказ о трагическом событии, или же картина сражения производят такое впечатление, что они “падают в обморок, либо у них случаются конвульсии”?94 Все наши поиски будут тщетными: никакой отчетливой связи с нервами здесь нет; нет никакого изначально заданного пути ощущения; есть лишь воздействие на расстоянии, приближающееся скорее к физиологической солидарно сти. Дело в том, что все различные части тела обладают одной “весьма четко определенной спо собно стью, которая бывает либо всеобщей и распро страняется на всю систему животного организма, либо частной, т. е.

действует преимущественно в отдельных его частях”95. Спо собно сть эта совершенно отлична “и от спо собно сти к ощущению, и от спо собно сти к движению”: она позволяет органам сообщаться между собой, вместе страдать и вместе реагировать на отдаленное раздражение; это симпатия. На самом деле Уайтту не удало сь ни выделить симпатию из единого целого нервной системы, ни четко определить ее место отно сительно чувствительно сти и движения. Симпатия присуща органам лишь по стольку, по скольку она во спринимается ими по средством нервов; она выражена тем сильнее, чем больше их подвижно сть96; в то же время это одна из форм чувствительно сти: “Всякая симпатия, всякое согласие предполагает наличие чувства, а следственно, может устанавливаться не иначе как через по средство нервов, кои суть единственные орудия ощущения”97. Однако нервная система упоминается здесь уже не для того, чтобы объяснить передачу движения либо ощущения, а для того, чтобы истолковать во всем ее объеме ту чувствительно сть, какой обладает тело в отношении своих собственных феноменов, ту отзывчиво сть к самому себе, какой проникнуто все про странство его органики.

Нервные болезни — это прежде всего симпатические расстройства; они означают, что вся нервная система находится в напряжении, так что каждый орган оказывается спо собен вступить в симпатическую связь с любым другим: “При подобном со стоянии чувствительно сти нервной системы страсти души, нарушения привычного распорядка, быстрая смена тепла и холода либо давления и влажно сти атмо сферы чрезвычайно легко будут вызывать болезненные симптомы; так что при подобном тело сложении невозможно пребывать в крепком или в по стоянном здоровье, и человек обыкновенно испытывает беспрестанное чередование более или менее сильных болей”98. По-видимому, для компенсации этой крайне обо стренной чувствительно сти у больного имеются нечувствительные, как бы погруженные в спячку зоны; вообще говоря, у больных истерией эта внутренняя чувствительно сть доведена до высшей утонченно сти, у ипохондриков же она сравнительно притуплена. Женщины конечно же отно сятся именно к первой категории:

ведь матка, наряду с мозгом, — это орган, наиболее тесно связанный симпатическими отношениями со всем организмом. До статочно вспомнить “рвоту, каковой обыкновенно сопровождается во спаление матки; приступы тошноты и расстройства аппетита, по следствующие зачатию; сокращение диафрагмы и мышц брюшины во время родов;

головную боль, жар и боли в пояснице, колики во внутренно стях, которые ощущаются, когда близится время месячных выделений”99. Все тело женщины пронизано потайными, но до странного прямыми нитями симпатических связей; оно неизменно пребывает в непо средственном сочувственном согласии с самим собой, — настолько, что является как бы абсолютным средоточием симпатий; все его органическое про странство заключает в себе по стоянную возможно сть истерии. Симпатическая чувствительно сть организма женщины, распро страненная по всему ее телу, обрекает ее на нервные болезни, именуемые истериками.

“Женщины, чья система в целом наделена большей подвижно стью, нежели у мужчин, более подвержены нервным болезням, которые у них протекают тяжелее”100. И далее Уайтт утверждает, что сам был свидетелем тому, как “зубная боль вызывала у молодой женщины со слабыми нервами конвульсии и бесчувственное со стояние, длившееся часами и возобновлявшееся, когда боль становилась о стрее”.

Нервные болезни — это болезни тела как континуума. Тела, не отделенного от самого себя, связанного теснейшими узами с каждой из своих частей — в известном смысле удивительно тесного органического про странства: вот какой вид принимает теперь тема, общая для истерии и ипохондрии; у некоторых авторов это сближение тела с самим собой превращается в отчетливый, даже слишком отчетливый образ: таково знаменитое “ссыхание нервной системы”, описанное Поммом. Подобные образы затушевывают проблему, но не снимают ее и отнюдь не мешают продолжать исследовательскую работу.

* * * Что такое, в сущно сти, эта симпатия — о собое свойство, таящееся в каждом отдельном органе, то “чувство”, о котором говорил Чейни, или же реальное распро странение движения в определенной среде-по среднике? Та про странственная близо сть патологических проявлений, что характерна для нервных болезней, — есть ли она чувство в его обо стренной форме, или же усиленная подвижно сть этого промежуточного тела?

Мы наблюдаем любопытный, но, по-видимому, показательный для медицинской мысли XVIII в. факт: в то время как физиологи прилагают все усилия, чтобы как можно точнее определить функции и роль нервной системы (чувствительно сть и раздражительно сть, ощущение и движение), врачи, со своей стороны, смешивают эти понятия в цельном и недифференцированном во сприятии патологии и соединяют их совсем иначе, нежели предлагается по схемам физиологии.

Чувствительно сть и движение у них не разграничиваются. Тиссо объясняет, что ребенок чувствительнее взро слого потому, что все в нем легче и подвижнее101; раздражительно сть в том смысле, в каком понимал ее Халлер, т. е. одно из свойств нервной фибры, смешивается с раздражением, о смысляемым как патологическое со стояние того или иного органа, вызванное его длительным возбуждением. Таким образом, появляется возможно сть рассматривать нервные болезни как разные виды раздраженного со стояния фибры, обусловленного ее излишней подвижно стью. “Встречаются иногда люди, у которых даже самая ничтожная движущая причина производит движения гораздо более значительные, чем у людей здоровых; малейшее внешнее впечатление для них невыно симо. Самый слабый звук или свет вызывают у них самые бурные и необыкновенные симптомы”102. Намеренно сохраняя эту двойственно сть в понятии раздражения, медицина XVIII в. действительно получает возможно сть показать смену предрасположенно сти (раздражительно сти) возникающей патологией (раздражением); но, кроме того, она может развивать одновременно и тему расстройства, характерного для данного органа, который о собым, только ему присущим образом отзывается на общее поражение организма (сообщение между ними обеспечивается — хотя и о стается, несмотря ни на что, прерывистым, дискретным — благодаря чувствительно сти самого органа), — и идею распро странения по всему организму одного и того же расстройства, которое может поразить его в любой из частей (эта по следовательно сть и непрерывно сть обеспечивается — несмотря на то, что в разных органах она принимает разные формы, — именно благодаря подвижно сти фибры).

Однако понятие “раздраженной фибры” позволяет не только преднамеренно смешивать эти идеи, но и провести в области патологии одно принципиально важное разграничение. С одной стороны, нервнобольные — люди наиболее раздражительные, т. е. наиболее чувствительные: их отличает напряженное со стояние фибр, о слабленно сть организма, а также впечатлительная душа, беспокойное сердце, слишком живая симпатическая связь со всем происходящим вокруг. Этот, так сказать, всеобщий резонанс — одновременно и ощущение, и подвижно сть, — служит первоначальной предпо сылкой болезни. Женщины, обладающие “хрупкими фибрами” и от праздно сти легко увлекаемые своим причудливым и живым воображением, чаще бывают подвержены нервным болезням, чем мужчина — “более крепкий и мощный, более сухой, более выжженный своими трудами и заботами”103. Однако этот избыток раздражения имеет одну о собенно сть: своей о стротой он притупляет, а иногда и вовсе гасит любые ощущения души; чувствительно сть самого нервного органа словно бы прево сходит спо собно сть души к ощущениям, и все то множество их, которое проистекает от его чрезмерной подвижно сти, присваивает одной себе; нервная система “находится в столь раздраженном и реактивном со стоянии, что утрачивает спо собно сть передавать душе все то, что она испытывает; все литеры ее в беспорядке; душа не может их прочесть”104. Так намечается представление о том, что чувствительно сть не всегда совпадает с ощущением, а телесная и душевная о слабленно сть и утонченно сть связана обратной связью с той, если можно так выразиться, спячкой ощущения, из-за которой нервные потрясения не до стигают души. Бессознательное со стояние истерика есть не что иное, как изнанка его чувствительно сти. Представление об этой обратной связи, неопределимой в терминах симпатических отношений, как раз и было привнесено вместе с понятием раздражительно сти — впрочем, плохо разработанным в патологии и еще весьма смутным.

Но тем самым глубокие изменения претерпевает моральное значение “нервных болезней”.

До тех пор пока нервные заболевания связывались с органическими движениями в низших частях тела (пускай даже связь эта о существлялась через многообразные и запутанные симпатические отношения), они вписывались в определенную этику желания: они воплощали в себе конечное торжество грубой телесно сти; человек делался больным из-за собственной чрезмерной неистово сти. Отныне он заболевает от того, что чувствует слишком сильно; он страдает от чрезмерной солидарно сти со всем, что его окружает. Он не поддается давлению своей тайной природы, но падает жертвой всего, что взывает с поверхно сти мира к его телу и душе.

А потому человек становится и более невинным, и еще более виновным. Он невинен, по скольку все это раздражение нервной системы приводит его в бессознательное со стояние, которое тем глубже, чем тяжелее он болен. Но он виновен, гораздо более виновен, по скольку в раздражении нервов обретает одновременно и закономерное следствие, и моральную кару все то, к чему он был привержен, — жизнь, которую он вел, привязанно сти, которые он питал, порывы страсти и игра воображения, которым он отдавался с охотой, любуясь собою.

В конечном счете повышенная раздражимо сть есть приговор, который жизнь выно сит себе самой: злоупотреблению неестественными вещами105, сидячей жизни горожан, чтению романов, театральным спектаклям 106, неумеренному рвению в науках107, “непомерному пристрастию к половым сношениям — этой непозволительной привычке, столь же предо судительной в моральном смысле, сколь пагубной в физическом отношении”108.

Невинно сть нервнобольного, не ощущающего даже раздражения собственных нервов, есть, по сути, лишь справедливая кара за вину более глубокую: за предпочтение всего искусственного, светского естественно сти природы. “Ужасное со стояние!.. Оно есть пытка всех изнеженных душ, каковые, пребывая в бездеятельно сти, устремляются в водоворот опасных наслаждений и не пропускают ни одного из призраков общественного мнения, чтобы только избегнуть трудов, назначенных самой природой… Вот до стойная кара богачам за то прискорбное употребление, какое делают они своему богатству”109.

Мы стоим на пороге XIX в.; понятие раздражительно сти фибры перейдет в физиологию и патологию и получит там свое развитие110. Однако наследство, о ставляемое им в данный момент в области нервных болезней, очень и очень важно.

Во-первых, истерия и ипохондрия полно стью уподобляются душевным болезням.

Благодаря центральному для них разграничению чувствительно сти и ощущения они включаются в сферу неразумия, для которого, как мы видели, главным элементом было заблуждение и сновидение, т. е. о слепление. До тех пор пока истерика представляла собой лишь конвульсии либо странные симпатические взаимо связи, проникающие все тело, она, даже приводя к обмороку или потере сознания, отнюдь не была безумием. Но как только ум оказывается слепым в силу своей чрезмерной чувствительно сти — перед нами возникает безумие.

Однако, с другой стороны, такая чувствительно сть привно сит в содержание безумия идею вины, моральной санкции, справедливого возмездия, которая не принадлежала классическому его опыту. На неразумие ложится бремя новых значений: отныне о слепление — уже не предпо сылка, не возможно сть любых проявлений безумия;

описанное через чувствительно сть, оно становится психологическим следствием моральной вины. Тем самым подрываются важнейшие о снования опыта неразумия.

Ослепление превратится в несознательно сть, заблуждение предстанет про ступком; а все, что было в безумии парадоксальным проявлением небытия, станет лишь естественным возмездием за моральное зло. Короче говоря, та вертикальная иерархия — от материальных причин до трансцендентно сти бреда, — которая отличала безумие в классическую эпоху, теперь готова рухнуть и растечься на поверхно сти в новой сфере, той, какую будут занимать, а вскоре и о спаривать друг у друга психология и мораль.

“Научная психиатрия” XIX в. отныне стала возможной. Источником ее по служили те самые “нервные болезни”, те самые “истерии”, на которых она вскоре станет упражняться в о строумии.

Глава четвертая. ВРАЧИ И БОЛЬНЫЕ В XVII и XVIII вв. между медицинской мыслью и медицинской практикой не было того единства или, по крайней мере, внутренней связи, которую мы привыкли видеть сегодня. Мир лечения болезней организуется по своим, в известном смысле о собым принципам, не вполне согласующимся с медицинской теорией, физиологическим анализом и даже наблюдением симптомов. Мы уже видели, насколько независимы от медицины были го спитализация и изоляция; но и внутри самой медицины теория и терапия лишь частично сообщаются между собой.

В определенном смысле универсум терапии характеризуется большей прочно стью и стабильно стью, он крепче связан со своими структурами, менее лабилен в развитии, не так до ступен для радикального обновления. И если труды Гарвея, Декарта и Виллизия открыли перед физиологией новые горизонты, то в области врачевания это не повлекло за собой сколько-нибудь сопо ставимых по значению открытий.

Прежде всего, терапия еще не избавилась окончательно от мифа о панацее. Правда, ближе к концу XVII в. идея лекарства, обладающего универсальным действием, стала по степенно изменять свой смысл. В ходе спора об антимонии еще утверждали (либо отрицали), что некоему телу может быть присуще определенное свойство, спо собное оказывать непо средственное воздействие на недуг; в панацее такое воздействие оказывает сама природа, уничтожающая все, что противно естеству. Но вскоре дискуссия завязалась уже не вокруг антимония, а вокруг опия, который применялся в лечении многих заболеваний, и прежде всего “болезней головы”. Уайтту буквально не хватает слов, чтобы превознести его до стоинства и действенно сть в лечении нервных болезней: опий о слабляет “спо собно сть чувствовать, присущую нервам”, а следовательно, уменьшает “боли, беспорядочные движения и спазмы, вызванные их чрезмерным раздражением”; его с большой пользой применяют при любых со стояниях возбуждения, при любых конвульсиях; с успехом назначают как лекарство против “слабо сти, вяло сти и зевоты, вызванных слишком обильными месячными”, а также при “коликах от ветров”, при закупорке легких, мокроте и “собственно спастической астме”.

Короче говоря, по скольку о сновным передатчиком болезней в про странстве органики является симпатическая чувствительно сть, опий, действие которого выражается прежде всего в снижении чувствительно сти, предстает силой антисимпатической, препятствующей распро странению недуга по каналам нервной чувствительно сти. Конечно, действие его быстро притупляется; нерв снова становится чувствительным, несмотря на опий; тогда о стается единственный спо соб “и дальше извлекать из него плоды: от времени до времени увеличивать дозу”1. Как мы видим, опий приобретает свое универсальное значение, строго говоря, не в силу какого-либо до стоинства, какой-либо заключенной в нем скрытой силы. Его действие ограниченно: он снижает чувствительно сть. Но по скольку сфера его применения — нервная система — есть универсальный передатчик болезни, именно при по средстве этого анатомического и функционального элемента опий превращается в панацею. Само по себе это лекарство не универсального действия; оно оказывается универсальным, будучи включено в самые общие формы функционирования тела.

Тема панацеи в XVIII в. — это компромисс, поиски (чаще неудачные) равновесия между преимуществом, которым наделила природа тот или иной медикамент, и его действенно стью, позволяющей ему вмешиваться в отправление самых общих функций организма. Свидетельством такого компромисса, вообще характерного для медицинской мысли в эту эпоху, может служить книга Эке об опии. Физиологический анализ здесь проведен со всей тщательно стью; здоровье человека обусловливается “правильным соотношением” флюидов и “гибко стью и упруго стью” твердых элементов тела — “одним словом, свободной игрой и взаимной соотнесенно стью этих главнейших жизненных сил”. И наоборот, “причины болезней кроются во флюидах или твердых элементах, т. е. в изъянах либо нарушениях их структуры, их движения и пр.”2. Но в действительно сти флюиды не имеют собственных качеств; если они слишком плотны, или разжиженны, или пребывают в возбуждении либо застое, или испорченны, — все это лишь результат движения твердых элементов, которые только и спо собны “изгонять их из резервуаров” и заставлять “течь по со судам”. Таким образом, движущим началом здоровья и болезни являются “со суды, которые сокращаются и бьются… оболочки, которые оказывают давление”, и “сила упруго сти, приводящая все в движение, возбуждающая, одушевляющая”3. Что же такое опий? Твердое тело, обладающее свойством под действием тепла “почти целиком превращаться в пар”.

Таким образом, можно с полным о снованием предположить, что он со стоит из “соединения спиртовых и воздушных частиц”. Как только опий попадает в человеческое тело, его частицы скоро начинают высвобождаться: “Разлагаясь во внутренних органах, опий превращается как бы в облако нечувствительных атомов, которое вдруг проникает в кровь, проходит через нее и вместе с наитончайшей лимфой фильтруется в субстанции коры мозга”4. Здесь опий будет оказывать троякое действие, в соответствии с физическими свойствами выделяемых им паров. В самом деле: эти пары со стоят из духов, или “легких, тонких, бессолевых, порошкообразных и совершенно гладких частиц, которые, словно крошечные, легкие и незаметные, но притом упругие пушинки, проникают везде, не прилагая усилий и не создавая помех”5. По скольку это элементы совершенно гладкие, как будто отшлифованные, они могут прилипать к ровной поверхно сти оболочек, не о ставляя ни малейшего зазора, “точно так же, как слипаются вместе две в совершенстве отполированные и гладкие поверхно сти”; тем самым они укрепляют оболочки и фибры; больше того, благодаря податливо сти, придающей им сходство с “обрывками пружины”, они укрепляют “тонус оболочек”, и те становятся более эластичными. Наконец, по скольку это “частицы воздушные”, они спо собны совершенно смешиваться с нервным соком и активизировать его путем “очищения” и “улучшения”6.

Опий воздействует на организм в целом, потому что, подвергаясь в нем химическому разложению, он благодаря этой метаморфозе оказывается связанным с теми элементами, которые в своем нормальном со стоянии обеспечивают здоровье, а в нарушенном — болезнь.

Лишь пройдя долгий путь химических преобразований и физиологических регенераций, опий приобретает значение универсального лекарственного средства. И все же Эке не может расстаться с идеей, что опий лечит благодаря о собому свойству своей природы, что в нем есть некая тайна, позволяющая ему непо средственно сообщаться с источниками жизни. Связь опия с болезнью двойственна: с одной стороны, это связь ко свенная, опо средованная, производная отно сительно сцепления различных механизмов; с другой — связь прямая, непо средственная, предшествующая всякому причинно-следственному дискурсу; эта первичная связь, наделяющая опий некоей сущно стью, неким духом, — элементом одновременно и спиртовым, и спиритуальным, — есть дух самой жизни: “Духи эти, пребывающие в опии, суть верные хранители духа жизни, напечатленного на них Творцом… Ибо, наконец, именно древо [древо жизни] избрал Творец, дабы несло оно дух животворящий, который, храня здоровье человека, призван был хранить его от смерти, когда бы он о стался невинным; и быть может, другому растению вверит он дух, призванный вернуть здоровье человеку по сле грехопадения”7. В конечном счете опий эффективен по стольку, по скольку он изначально был благотворным. Его действие о существляется по законам зримой природной механики, но действует он потому, что получил некий тайный дар природы.

На протяжении всего XVIII в. представление об эффективно сти лекарственного средства будет тесно связано с темой природы, но так и не избавится от двойственно сти. Лекарство действует, подчиняясь естественному дискурсивному закону развития; однако принципом его действия является сущно стное родство, изначальная соотнесенно сть с природой, сообщение с ее главным Началом8. Именно эта двойственно сть объясняет тот факт, что предпочтение в XVIII в. по следовательно отдавало сь ряду “природных” медикаментов — т. е. лекарств, принцип которых таится в природе, но действие зримо для фило софии природы: воздуху, воде, эфиру и электричеству. В каждой из этих терапевтических тем по-прежнему присутствует идея панацеи, — пусть даже, как мы убедились, трансформировавшаяся, но неизменно препятствующая поиску специального лекарственного средства, которое обладало бы местным действием, непо средственно соотнесенным с данным конкретным симптомом или о собой причиной. В XVIII в. мир лечения болезней в о сновном пребывает в про странстве абстрактной всеобщно сти.

Но только в о сновном. Панацея играет главенствующую роль, однако ей противо стоят, продолжают противо стоять еще со Средних веков, локальные средства, эффективные в своей отдельно взятой области. С давних пор между микроко смом болезни и макроко смом природы протянулась целая сеть нитей, образовалась сложная система взаимных соответствий. Перед нами древнее представление о том, что нет в мире такой формы болезни, нет такого обличья недуга, которых нельзя было бы уничтожить, если по счастливится отыскать противоядие, — а оно непременно существует, только, быть может, затаило сь где-нибудь в бесконечно далеком уголке природы. Недуг не существует про сто так, сам по себе; он всегда чем-то компенсируется: “некогда трава несла благо безумцу и зло палачу”. Довольно скоро использование растительных средств и солей получит новую интерпретацию в рационалистической по духу фармакопее и будет по ставлено в дискурсивную зависимо сть от тех расстройств организма, которые подлежат излечению.

Однако в классическую эпоху существовал сектор сопротивления этому процессу: то была область безумия. Оно еще долго будет непо средственно сообщаться с теми ко смическими элементами, которые, по мудро сти мироздания, заключены в таинствах природы. И странное дело: большинство этих издавна сложившихся, готовых антитез безумию принадлежат не к растительному миру, а либо к миру человека, либо к миру минералов. Тревожная сила сумасшествия, предопределяющая его о собое место среди форм патологии, как будто не поддается ничему, кроме действия самых таинственных, подземных глубин природы или же, наоборот, самых тонких субстанций, образующих видимый облик человека. Безумие есть феномен и телесный и духовный, это сугубо человеческое клеймо, граничащее с грехом, признак падшей природы, но одновременно и напоминание о самом падении, а потому излечить его можно лишь с помощью человека и его грешной, смертной оболочки. Однако воображение классической эпохи еще не изгнало окончательно тему безумия, связанного с самыми мрачными, ночными силами мира, словно бы поднимающимися в его обличье из тех подземных глубин, где неусыпно подстерегают человека желания и кошмары. Таким образом, безумие сродни камням, геммам, всем тем двусмысленным сокровищам, блеск которых сулит в равной мере и богатство, и проклятие: их яркие краски облекают собой частицу ночного мрака. Темы эти, царящие в морали и воображении, обладают неколебимой мощью; их устойчиво стью, по-видимому, и объясняется тот факт, что даже в период расцвета классицизма мы по стоянно сталкиваемся с этими человеческими и минеральными лекарствами, которые, вопреки большинству современных им медицинских теорий, упорно продолжают назначать при безумии.

В 1638 г. Жан де Серрес еще переводил знаменитые “Сочинения по фармацевтике” Жана Рену, где говорило сь, что “создатель Природы своей божественной волей наделил каждый из драгоценных камней каким-либо о собенным и до стойным во схищения свойством, каковое и заставляет королей и го сударей украшать ими свои венцы… дабы, пользуясь ими, предохранить себя от колдовских чар, излечить многие болезни и сохранить здоровье”9;

ляпис-лазурит, к примеру, “если но сить его, не только укрепляет зрение, но и полнит сердце радо стью и весельем; если же промыть его и надлежащим образом приготовить, он без всякой опасно сти изгоняет меланхолический гумор”. Из всех камней наибольшую, но и самую двойственную, силу со средоточивает в себе изумруд; его главное до стоинство в том, что он блюдет саму Мудро сть и Добродетель; согласно Жану де Рену, он спо собен “не только предохранять тех, кто но сит его на пальце оправленным в золото, от падучей болезни, но и укреплять память и противиться похоти. Ибо, рассказывают, один король Венгерский, вступив в любовную битву с супругой, почувствовал перед началом их схватки, как красивый изумруд, который но сил он на пальце, сам собой разломился натрое: настолько камень сей любит непорочно сть”10. Все эти верования, пожалуй, не заслуживали бы внимания, если бы в XVII–XVIII вв. они не упоминались, как и прежде, причем вполне открыто, в фармакопеях и трактатах о лекарственных средствах. Конечно, от некоторых, слишком явно магических по смыслу, спо собов лечения приходится отказаться. Лемери в своем “Словаре лекарственных снадобий” ставит под сомнение ряд свойств, приписываемых изумрудам: “Считается, что они хороши при эпилепсии и ускоряют роды, если но сить их как амулеты; однако эти по следние свойства не более чем плод воображения”. Но если амулет не признается больше проводником действия камня, то сама сила, присущая камням, отнюдь не отрицается; камни занимают свое место среди элементов природы, где их качества преобразуются в некий неуловимый для во сприятия сок, тайны которого можно извлечь в виде квинт эссенции; изумруд, надетый на палец, не имеет теперь никакой силы; но смешайте его с желудочными солями, с кровяными гу-морами, с нервными духами, — и он наверняка окажет свое действие, а свойства его станут свойствами природными; “изумруды, — продолжает Лемери, — обладают спо собно стью смягчать излишне едкие гуморы, если их тончайшим образом измельчить и принимать внутрь”".

На другом полюсе природы находится еще одно важнейшее лекарство от безумия, известное XVIII веку, — человеческое тело. Организм представляет собой сложное соединение, в котором, по мудро сти природы, кроются, должно быть, тайные силы, единственно спо собные одолеть все изобретенные людским безумием бессмыслицы и фантазмы. Здесь мы снова встречаемся с древней темой человека-микроко сма, совмещающего в себе все элементы мироздания, которые одновременно являются и началами жизни и здоровья; Лемери отмечает, что во “всех частях человека, в наро стах его и экскрементах” наличествуют четыре о сновных вещества: “смесь масла и летучей соли, погруженная во флегму и прах”12. Лечить человека с помощью человека — значит бороться с помощью мира против нарушений порядка в мире, с помощью мудро сти — против безумия, с помощью природы против антиприроды. “Человеческие воло сы хорошо о саждают истерические пары, если их жечь и давать нюхать больным… Свежая моча человека… хороша против истерики”13.

Бюшоз рекомендует при любом нервном заболевании пить женское молоко, естественную пищу par excellence (Бюшоз пишет уже по сле Руссо), а против “всех видов ипохондрических заболеваний” использовать мочу14. Однако с наибольшим упорством человеческие лекарства — в о собенно сти те, что можно извлечь из черепа, самой ценной части человеческого тела, — применяют против конвульсий, начиная с истерического спазма и кончая эпилепсией. В конвульсии столько неистовства и буйства, что одолеть ее можно только с помощью другого неистовства и насилия; вот почему так долго был в ходу череп повешенного, умершего от руки человека и не погребенного в о священной земле15.

Лемери упоминает, что в качестве лекарства часто использовался порошок из ко стей черепа;

однако, по его мнению, это не более чем “мертвая голова”, и все волхвовство с ней вполне бесполезно. Вместо него лучше брать череп или мозг “молодого человека, только что умершего насильственной смертью”16. Против конвульсий применяли также еще теплую человеческую кровь, следя, однако, за тем, чтобы не обратить подобное лечебное средство во зло, ибо, употребляемое в избытке, оно может привести к мании17.

Однако образ крови с его сверхдетерминированно стью уже перено сит нас в иную область терапевтического действия лекарств — а именно в область их символических значений. Именно в этих значениях заключало сь еще одно препятствие, не позволяющее привести фармакопеи в соответствие с новыми формами медицины и физиологии. Некоторые сугубо символические системы сохранились в незыблемом виде вплоть до конца классической эпохи; и в них отчетливее, чем в рецептах или в тайных приемах врачевания, запечатлелись смутные образы и символы, во сходящие к незапамятным временам грез. К примеру, Змей, виновник Грехопадения и зримая форма Искушения, Враг Женщины par excellence, в мире искупления оказывается для нее одновременно и драгоценнейшим из лекарств. Но ведь иначе и быть не может. Тот, что был причиной греха и смерти, становится причиной исцеления и жизни. А самая ядовитая из всех змей должна быть и самым действенным средством против истерических паров и иных женских болезней. “Именно гадюкам, — пишет го спожа де Севинье, — обязана я тем, что пребываю ныне в полном и крепком здравии… Они умеряют жар в крови, очищают ее, о свежают”. Мало того, она предпочитает настоящих змей — не лекарства в бокале, изготовленные аптекарем, а добрую полевую гадюку: “Надобно, чтобы это были настоящие гадюки, гадюки натуральные, а не порошок; порошок горячит, разве что принимать его вместе с кашей, или в кипяченых сливках, или в чем-нибудь еще прохладительном. Попро сите г-на де Буасси, чтобы он присылал вам по дюжине гадюк из Пуату, по три-четыре в ящике, с отрубями и мхом, чтобы им было уютно. Берите каждое утро две из них; отрубите им головы, велите снять кожу и нарезать на куски и начините ими тушку цыпленка. Соблюдайте месяц”18.

Символические значения действуют о собенно сильно, когда дело идет о нервных болезных, расстроенном воображении и любовных неистовствах. Пыл можно погасить только пылом; чтобы укротить непомерные влечения безумия, нужны вещества живые, неистовые и густые, многократно раскаленные на жарко-алом очаге. Бьенвиль в “Приложении формул”, следующем за его “Трактатом о нимфомании”, предлагает 17 лекарств от любовного пыла; большинство заимствовано из традиционных растительных рецептов;

однако пятнадцатый дает возможно сть приобщиться к странной противолюбовной алхимии:

нужно взять “Ртути, оживленной киноварью”, растереть ее с двумя драхмами золота, проделав это в пять по следовательных приемов, затем нагревать на золе с купоро сным паром, продистиллировать все это пять раз, а затем в течение пяти часов раскалять докрасна на горящих углях. Все это растирают в порошок и дают три грана этого порошка юной девушке, чье во спаленное воображение порождает пламенные химеры19. Разве могут все эти драгоценные, сильнодействующие вещества, тайно одушевленные извечным пылом, столько раз раскаленные докрасна, до полыхания своей истины, — разве могут они не во сторжествовать над временными приступами жара в человеческом теле, над всем этим смутным кипением гуморов и желаний, в силу древнейшей магии similia similibus? 1* Пожар их истины убивает весь этот вялый, по стыдный жар. Текст Бьен-виля датируется 1778 г.

Надо ли удивляться, что в весьма серьезной “Фармакопее” Лемери нам встречается рецепт эликсира целомудрия, рекомендуемого при лечении нервных болезней и обладающего такими терапевтическими значениями, которые всецело производны от ритуальной символики? “Взять камфары, лакрицы, ко сточек винограда и белены, сохраненных в патоке из цветков кувшинки, и самой патоки из кувшинок… Принимать по утрам, по две-три драхмы, запивая стаканом про стокваши, в которой погасили раскаленный на огне кусок железа”20.

Желания и порождаемые ими фантазмы погаснут в усмиренном сердце, подобно тому как раскаленный металлический прут о стывает в самом невинном, самом детском питье. Все эти символические схемы упрямо живут в методах врачевания классической эпохи. Их перетолкования в духе натурфило софии, обработки и усовершенствования, призванные сгладить слишком явно выраженные ритуальные формы, не до стигают цели; а безумие с его тревожащими силами и могуществом, с его предо судительными с точки зрения морали родственными связями, словно притягивает к себе все эти лекарства символического действия, защищая их от по сягательств позитивной мысли.

Сколько еще времени assa fetida 2* будет исправно действовать на истериков, отбрасывая в нижние части их тела весь тот мир порочных желаний и запретных влечений, которые, как считало сь в свое время, вместе с подвижным телом матки поднимаются к самой груди, к самому сердцу и даже к голове и к мозгу? Еще Этмюллер, полагавший, что запахи имеют свою притягательную и отталкивающую силу для подвижных органов человеческого тела, рассматривал такое оттеснение как вполне реальное; по степенно оно становило сь все более идеальным и в конечном счете в XVIII в. вышло за пределы механики встречных движений и превратило сь в про стую попытку уравновесить, ограничить и наконец уничтожить определенное ощущение. Уайтт прописывает assa fetida, наделяя ее именно таким значением:

резкий и неприятный запах должен уменьшить раздражительно сть всех чувствительных элементов нервной ткани, не пораженных ею, и тогда истерическая боль, со средоточенная главным образом в органах брюшной поло сти и грудной клетки, немедленно исчезнет:

“Лекарства эти, оказывая сильное и внезапное впечатление на весьма чувствительные нервы но са, не только возбуждают различные органы, с которыми нервы эти связаны определенной симпатией, каковая и вступает в действие, но и спо собствуют о слаблению или уничтожению неприятного ощущения, испытываемого той частью тела, каковая страданиями своими и вызвала дурноту и обморок”21. Образ запаха, отталкивающего орган своими резкими истечениями, исчез, уступив место более абстрактной теме — теме чувствительно сти, которая, перемещаясь, со средоточивается в отдельных частях тела; однако это не более чем вариации умозрительных истолкований одной и той же, неизменной символической схемы:

угроза, поднимающаяся из нижних отделов организма, оттесняется его высшими инстанциями.

Вся эта единая символика образов, ритуалов, древних нравственных императивов продолжает отчасти подчинять себе те спо собы врачевания, которые были приняты в классическую эпоху, — создавая тем самым очаги труднопреодолимого сопротивления.

Преодолеть его тем труднее, что медицинская практика по большей части со средоточена вовсе не в руках врачей. Еще в конце XVIII в. существовал целый корпус лечебных приемов, совершенно неподвластный медицине и медикам, ибо он находился в исключительном ведении знахарей, верных своим рецептам, своим цифрам и символам.

Протесты врачей ближе к концу классической эпохи становились все сильнее; в 1772 г. один лионский доктор выпускает в свет весьма примечательный текст, озаглавленный “Анархия в медицине”:

“Самая большая ветвь практической медицины отдана в руки людей, рожденных вне лона этого искусства; все эти бабенки, знахарки, шарлатаны, волхвы, очковтиратели, сестры мило сердия, монахи и монашки, мо скательщики, травники, цирюльники, аптекари пользуют гораздо больше больных и прописывают гораздо больше лекарств, нежели врачи”22. В случае безумия это социальное расслоение, разделяющее медицинскую теорию и практику, о собенно ощутимо: с одной стороны, вследствие изоляции сумасшедший ускользает от врачебного наблюдения; с другой — безумца, пребывающего на свободе, с гораздо большей охотой, чем любого другого больного, поручают заботам знахаря. Во второй половине XVIII в., когда во Франции и в Англии открываются первые лечебные заведения для сумасшедших, уход за больными доверяется в них скорее надзирателям, чем врачам. Для того чтобы безумие окончательно включило сь в сферу медицинской практики, потребовался циркуляр Дубле во Франции и о снование Убежища для душевнобольных в Англии. До этого времени оно сохраняет тесные связи с целым миром внемедицинского врачевания, настолько общепризнанным, настолько устойчивым и традиционным, что он естественным образом влияет и на самих врачей. Отсюда — парадоксально сть и полная стилистическая разнородно сть врачебных предписаний, где сталкиваются любые формы мысли, любые этапы технического развития, любые уровни научной разработки; однако создается впечатление, что противоречие между ними не ощущало сь как таковое.

* * * И все же именно в классическую эпоху понятие курса лечения обрело всю полноту своего смысла.

Конечно, сама по себе эта идея не нова, однако во всем своем объеме она проявится именно теперь: в силу того, что вытеснит идею панацеи. Если панацея была призвана уничтожить всякую болезнь (т. е. все по следствия всякой возможной болезни), то лечение будет уничтожать всю болезнь (т. е. болезнь целиком, всю совокупно сть детерминирующих факторов и обусловленных ими симптомов). Таким образом, лечение на всех его стадиях должно быть связано с со ставляющими самой болезни. С этой эпохи болезнь начинает во сприниматься как некое естественное единство, которое само задает логический порядок врачевания и предопределяет его ходом собственного развития. Лечение на каждом этапе, в каждой своей фазе и в каждый момент должно соотно ситься с видимой природой болезни, использовать присущие ей противоречия и про слеживать каждую из ее причин. Более того:

оно должно строиться исходя из уже до стигнутых результатов, корректироваться на ходу, по степенно подводить к следующему этапу выздоровления, а по мере необходимо сти вступать в противоречие с самим собой — если того требует природа болезни и до стигнутый промежуточный результат.

Таким образом, всякое лечение представляет собой не только совокупно сть практических мер, но в то же время и спонтанное о смысление и самого себя, и болезни, а также отношения, в котором они со стоят. Его результатом является не про сто констатация, но определенный опыт; медицинская теория берет начало в пробах и ошибках. Складывается нечто такое, что вскоре станет областью клинической медицины.

По стоянная взаимо связь между теорией и практикой дублируется в этой области непо средственным контактом врача и больного. Недуг и научное знание со ставляют единый и конкретный опыт. А единство этого опыта требует и наличия общего языка у врача и больного, их хотя бы воображаемой коммуникации.

Но курсы лечения в XVIII в. дали наибольшее разнообразие моделей и заявили о себе как о преобладающем методе медицины применительно к нервным болезням В связи с этими заболеваниями между безумием и медициной словно бы устанавливается наконец, причем в о собенно благоприятных обстоятельствах, тот взаимный обмен, которому упорно препятствовала практика изоляции.

Благодаря всем этим лечебным курсам, в скором времени объявленным сплошным чудачеством, складывались предпо сылки психиатрии, о снованной на наблюдении, изоляции больничного типа, а также того диалога безумца и врача, в котором, начиная с Пинеля и кончая Лёре, Шарко и Фрейдом, обе стороны будут по стоянно прибегать к их странной, причудливой лексике.

Попытаемся во сстановить некоторые терапевтические идеи, положенные в о снову лечения безумия.

1. Укрепление. Со ставной частью любых, даже самых буйных форм безумия является слабо сть. Если духи при нем подвержены беспорядочному движению, то это значит, что им не хватает силы и веса, чтобы под действием собственной тяжести следовать своим естественным путем; если при нервных недугах так часто бывают спазмы и конвульсии, это значит, что фибра слишком подвижна, слишком раздражительна либо излишне чувствительна к вибрациям; в любом случае ей недо стает крепо сти. При всем внешнем неистовстве безумия, которое в некоторых случаях, по-видимому, на несколько порядков умножает силу маньяков, в нем всегда есть какая-то тайная слабо сть, недо статок сопротивляемо сти; на самом деле буйство безумца — это лишь пассивное неистовство. Следовательно, нужно избрать такое лечение, которое бы придало духам и фибрам известную мощь, но мощь спокойную: силу, неподвластную никакому беспорядку, ибо изначально и полно стью подчиненную закономерному ходу природы. Здесь торжествует не столько образ живо сти и мощи, сколько образ крепо сти, прочно сти, включающий в себя тему вновь обретенной сопротивляемо сти, юной, но покорной, прирученной упруго сти. Следует найти такую силу, чтобы она, будучи изъята у природы, могла сделать саму природу сильнее.

Все мечтают о лекарствах, “так сказать, принимающих сторону” духов и “помогающих им одолеть причину своего брожения”. Принять сторону духов — значит бороться против овладевающего ими бесплодного возбуждения; это значит также предохранить их от любого химического расщепления, которое разгорячает их и замутняет;

наконец, это значит наделить их до статочной крепо стью, чтобы они могли сопротивляться испарениям, стремящимся их удушить, сделать инертными и вовлечь в вихрь своего движения. Для укрепления духов и о саждения паров следует использовать “самые дурные запахи”; неприятное ощущение оказывает на духи живительное воздействие: они, в известном смысле протестуя против вторжения, мощно устремляются навстречу; для подобных целей пригодны “assa fetida, амбра, жженая кожа и перья, наконец, все, что может пробудить в душе чувства живые и неприятные”. Против брожения применяется териак, “Шаррасский антиэпилептический дух”, но прежде всего — знаменитая вода королевы Венгерской"; они устраняют кислотно сть, и духи обретают свой истинный вес. Наконец, для во сстановления их правильной подвижно сти Ланж рекомендует задать им такие ощущения и движения, которые были бы и приятны, и в то же время правильны и размеренны: “Когда животные духи уклоняются от своего пути и утрачивают единство, для них потребны лекарства, которые успокаивают движение их и возвращают их в естественное со стояние;

таковы предметы, вызывающие в душе чувство тихого и умеренного удовольствия:

приятные запахи, прогулка по живописным местам, созерцание людей, имеющих обыкновение нравиться, музыка”24. Нежная стойко сть, надлежащая весомо сть, наконец, живо сть, призванная единственно служить защитой телу, — вот чем следует укреплять хрупкие элементы организма, через которые душа сообщается с телом.

Однако лучшим укрепляющим средством служит, по-видимому, применение вещества, отличающего ся одновременно и наибольшей твердо стью, и наибольшей податливо стью, и самым большим сопротивлением, и самой большой покорно стью человеку, умеющему ковать его для своих нужд, — т. е. применение железа. Железо по природе своей имеет то преимущество, что сочетает в себе такие свойства, какие по отдельно сти противоречат друг другу. Ничто не сопротивляется лучше него, и ничто лучше него не умеет быть покорным;

оно принадлежит природе, но в то же время находится в распоряжении человека, служит для о существления его технических замыслов. Как еще мог бы человек помочь природе и придать ей недо стающую силу, если не спо собом наиболее надежным, т. е. наиболее близким к природе и наиболее подвластным человеку, — иначе говоря, применением железа? В качестве примера обычно ссылаются на Дио скорида, который, погружая в неподвижную воду раскаленный докрасна железный прут, придавал ей необычные свойства — крепо сть и силу. Жар пылающего огня, спокойная подвижно сть воды и жестко сть металла, раскаленного до мягко сти, — все эти элементы, будучи сведены воедино, придавали воде спо собно сть к усилению, оживлению, укреплению, которую она могла передать организму. Но железо действует и само по себе, не будучи специально приготовлено. Сиденхем рекомендует употреблять его про стейшим спо собом, путем приема внутрь железных опилок25. Уайтт встречал человека, который, дабы излечиться от слабо сти желудочных нервов, приводившей к по стоянной ипохондрии, ежедневно принимал до 230 гранов железа26. Ведь, помимо прочих своих до стоинств, железо имеет еще и ту замечательную о собенно сть, что оно передается прямо, без опо средования и не претерпевая трансформаций. Оно сообщает человеку не субстанцию свою, а силу; парадоксальным образом оно, несмотря на свое сопротивление, сразу растворяется в организме, о ставляя в нем одни лишь свои до стоинства и не образуя ни ржавчины, ни отходов. Совершенно ясно, что образ благотворного железа задает развитие дискурсивной мысли и даже одерживает верх над научным наблюдением.

Опыты ставятся не для того, чтобы обнаружить позитивную взаимо связь явлений, а для того, чтобы уловить это непо средственное сообщение качеств. Райт дает собаке Марсовой соли3; по его наблюдениям, час спустя хилус, смешанный с краской чернильного орешка, не приобретает того ярко-пурпурного цвета, который неизбежно появился бы в случае, если бы железо было усвоено. Таким образом, железо, не затрагивая процесса пищеварения, не переходя в кровь, не проникая в организм как субстанция, непо средственным образом укрепляет оболочки и фибры. Укрепление духов и нервов — не столько зафиксированное действие лекарственного средства, сколько удобная метафора, предполагающая передачу силы вне сферы дискурсивной динамики. Сила сообщается через про стое соприко сновение, помимо всякого субстанциального обмена и передачи движения.

2. Очищение. Безумие, со свойственными ему засорениями внутренних органов, кипением ложных идей, брожением паров, неистовыми порывами, порчей жидко стей и духов, требует применения целого ряда терапевтических средств, каждое из которых можно соотнести с одной-единственной операцией — очищением.

Все мечтают о чем-то вроде полного очищения — о самом про стом, но и самом невозможном из курсов лечения. Оно могло бы со стоять в замене отяжелевшей, плотной, перегруженной едкими гуморами крови меланхолика чистой и легкой, обновленной кровью, движение которой развеяло бы его бред. Мориц Хофман еще в 1662 г. предлагал лечить меланхолию переливанием крови. Несколько лет спустя эта идея уже пользовалась такой популярно стью, что Лондонское фило софское общество задумало провести серию опытов на больных, содержащихся в Вифлеемском го спитале; врач, которому поручили эксперимент, Аллен, отказался27. Однако Дэнис попытался проделать его на одном из своих больных, страдающем любовной меланхолией; он выпускает у него 10 унций крови и вместо нее переливает чуть меньшее количество крови, взятой из бедренной артерии теленка; на следующий день он повторяет операцию, ограничившись, однако, всего несколькими унциями. Больной успокаивается; уже через день ум его проясняется; вскоре он уже был совершенно здоров, и “все профессора из Школы хирургии это удо стоверили”28. Тем не менее, несмотря на несколько более поздних попыток, от этого метода довольно быстро отказались29.

Предпочтение будет отдано таким лекарственным средствам, которые предупреждают порчу. Нам известно “по опыту более чем трех тысячелетий, что мирра и алоэ предохраняют трупы от разложения”30. Но не имеет ли это разложение ту же природу, что и гниение, которым сопровождаются болезни гуморов? Тогда нельзя рекомендовать лучшего средства от истерических паров, чем такие продукты, как мирра и алоэ, и в первую очередь знаменитый эликсир Парацельса31. Однако нужно не только предупредить гнило стные процессы, но и подавить их. Отсюда такие методы терапии, которые направлены на само разложение и ставят своей целью либо переместить испорченную материю, либо растворить субстанции, вызывающие порчу; это метод отвлечения и метод очищения.

Первый включает в себя все чисто физические приемы, с помощью которых на поверхно сти тела намеренно вызывают появление ран или язв — одновременно и очагов инфекции, о свобождающих от нее организм в целом, и очагов ее изгнания вовне. Именно так объясняет Фэллоуз благотворное действие своего Oleum Cephalicum4*; при безумии “черные пары закупоривают тончайшие со суды, по которым должны двигаться животные духи”;

кровь начинает течь в неправильном направлении; она забивает мозговые вены и застаивается в них либо приходит в смутное волнение, “спутывающее идеи”. Oleum Cephalicum имеет то до стоинство, что вызывает “на голове маленькие гнойные нарывы”; их смазывают маслом, не давая подсохнуть, чтобы выход “для черных паров, скопившихся в мозге”, всегда о ставался открытым32. Но тем же действием обладают и ожоги и прижигания на всем теле. Предполагают даже, что кожные болезни, такие, как чесотка, экзема или ветряная о спа, могут пресекать приступы безумия: порча в этом случае покидает внутренно сти и мозг и, выйдя наружу, распро страняется по поверхно сти тела. В конце века будет принято при самых тяжелых формах мании заражать больного чесоткой. Дубле в своей “Инструкции” 1785 г., адресованной управляющим го спиталями, рекомендует в тех случаях, когда манию не удается излечить кровопусканиями, промыванием желудка, ваннами и душами, прибегать к “прижиганиям, отводным трубкам, наружным абсцессам или к заражению чесоткой”33.

Однако главная цель лечения со стоит в том, чтобы растворить все те бродильные элементы, какие образовались в теле и привели к возникновению безумия34. Для этого в первую очередь принимают горькие препараты. Горечь обладает всеми свойствами едкой морской воды; при употреблении она оказывает очищающее действие, разъедая все бесполезное, нездоровое, нечистое, что привнесено недугом в тело и душу. Кофе, напиток горький и бодрящий, полезен “людям тучным, чьи загустелые гуморы циркулируют с трудом”35; он сушит, но не сжигает — ибо веществам подобного рода присуща спо собно сть устранять избыточную влажно сть, не создавая опасного тепла; кофе заключает в себе как бы огонь без пламени, очищающий, но не пережигающий; кофе уничтожает все нечистое: “Те, кто употребляет его, по долгому опыту чувствуют, что он налаживает работу желудка, вбирает в себя всю его избыточную влагу, изгоняет ветры, рассеивает мокроту и слизь в кишках и мягко прочищает их и, что о собенно важно, о станавливает испарения, поднимающиеся к голове, а следовательно, смягчает тупые и колющие боли, которые там обыкновенно ощущаются; наконец, он придает силу, мощь и чистоту животным духам, не о ставляя сколько-нибудь значительного впечатления жара даже у самых горячих людей, имеющих обыкновение употреблять его”36. Горьким и тонизирующим веществом является также хина, которую Уайтт весьма рекомендует людям “с чрезвычайно тонкой нервной системой”; она полезна при “слабо сти, со стоянии подавленно сти и безысходно сти”; для излечения женщины, страдавшей нервной болезнью, до статочно оказало сь двухлетнего, с “перерывами от времени до времени, самое большее на месяц”, курса, со стоящего в одной только хинной настойке37. Для людей изнеженных хину следует смешивать с “какой-либо приятной на вкус горькой настойкой”; если же организм спо собен сопротивляться сильнее, то для него не найти лучшего средства, чем смесь хины и купоро са. 20–30 капель купоро сного эликсира — прево сходное лекарство38.

Особая роль во всех этих очистительных процедурах принадлежит, естественно, мылу и мылоподобньм продуктам. “Мыло растворяет почти всякое загустение”39. Тиссо полагает, что мыло можно прямо принимать внутрь, и оно прекрасно помогает при нервных болезнях;

однако в большинстве случаев до статочно съедать утром, натощак, отдельно или с хлебом, “мылоподобные фрукты” — т. е. вишни, землянику, смородину, фиги, апельсины, виноград, сочные сливы и “прочие такого же рода фрукты”40. Случается, правда, что засорение настолько серьезно и непроходимо, что с ним не справится никакое мыло. Тогда приходится прибегать к растворимому винному камню. Мысль прописать винный камень против “безумия и меланхолии” впервые пришла Муццелю, которые провел множество соответствующих наблюдений и опубликовал множество победных отчетов41. Уайтт подтверждает их справедливо сть, уточняя в то же время, что винный камень действует как очищающее средство, по скольку эффект от его применения выше всего при болезнях, вызванных засорами; “насколько мог я заметить, растворимый винный камень прино сит большую пользу при маниакальных или меланхолических заболеваниях, происходящих от скопления в о сновных путях вредных гуморов, нежели при болезнях, происходящих от какого-либо изъяна в мозге”42. У Ролена среди растворителей упомянуты также мед, каминная сажа, во сточный шафран, мокрицы, порошок из ножек креветки и безоар, возникший под знаком Юпитера43.

Где-то по средине между внутренней, растворяющей терапией и терапией внешней, отвлекающей, расположена целая группа методов лечения, среди которых центральное место принадлежит применению уксуса. Уксус является кислотой, а потому прочищает засоры в организме и разрушает вещества, находящиеся в со стоянии брожения. Однако при наружном применении он может служить отвлекающим средством, оттягивая к поверхно сти тела вредные гуморы и жидко сти. Любопытно, но вместе с тем и весьма характерно для терапевтической мысли эпохи, что она не видит противоречия между двумя спо собами его действия. По скольку уксус от природы является очищающим и отвлекающим средством, он при любых условиях будет действовать именно так, двояким образом, — и не важно, что один из этих спо собов уже не поддается рациональному и дискурсивному анализу. В этом случае действие уксуса будет прямым, о существляемым через про стой и непо средственный контакт двух природных элементов. Так, лицо и череп, по возможно сти обритый, рекомендуется растирать уксусом44. “Медицинская газета” приводит в качестве примера одного знахаря, которому удало сь излечить “значительное число безумных спо собом весьма быстрым и про стым. Вот в чем его секрет. Сделав им промывание желудка верхним и нижним спо собом, он смачивает им ноги и руки уксусом и о ставляет в таком положении до тех пор, покуда они не заснут или, лучше сказать, пока они не про снутся, и большинство при пробуждении оказываются совсем здоровыми. Следует также класть на выбритую голову больного толченые листья ворсянки или ворсильные шишки”45.

3. Погружение в воду. Здесь пересекаются две темы: тема омовения, родственная ритуалам обретения чистоты и возрождения, и тема в значительной мере физиологическая — тема пропитывания влагой, изменяющего о сновные качественные характеристики жидко стей и твердых тканей. Несмотря на то что по происхождению и по уровню концептуальной разработки они различны, вплоть до XVIII в. их противоположно сть не во спринималась как таковая и они со ставляли до статочно однородное и внутренне связное единство. Связующим элементом для них служит идея Природы во всей ее двойственно сти. Вода, первичная и про стейшая жидко сть, принадлежит к числу наиболее чистых элементов Природы; ни одна из сомнительных модификаций, привнесенных человеком в изначально благую Природу, не затронула благотворного действия воды; когда под влиянием цивилизации, общественной жизни, воображаемых желаний, вызванных чтением романов либо театральными спектаклями, у человека развиваются нервные болезни, возврат к прозрачной ясно сти воды приобретает смысл очистительного ритуала; ее незамутненная свежесть возрождает человека к его собственной чистоте и непорочно сти. Но в то же время природа включила воду в со став всех тел, наделив ее свойством во сстанавливать утраченное равновесие каждого из них; вода — это универсальный физиологический регулятор. Тиссо, ученик Руссо, объединяет все эти темы в цело стную воображаемую картину, в равной мере принадлежащую как медицине, так и морали: “Природа указала всем народам воду в качестве единственного питья; она придала ей силу растворять пищу любого рода; ее приятно пить и во дворце; итак, выбирайте всегда воду хорошую, прохладную, пресную и легкую; она укрепляет и промывает внутренно сти; греки и римляне считали ее лекарством от всех болезней”46.

Погружение в воду как метод лечения безумия имеет давнюю историю: до статочно вспомнить хотя бы ванны, практиковавшиеся в Эпидавре; судя по всему, в антично сти всевозможные холодные примочки были в большом ходу, ибо, если верить Целию Аврелиану, Соран Эфесский уже протестовал против злоупотребления ими47.

В Средние века традиция предписывала для обуздания одержимого много раз подряд окунать его в воду, “покуда не лишится он своей силы и не о ставит бесноваться”. Сильвий рекомендует применять пропитывание водой при бешенстве и меланхолии48. Таким образом, принятая в XVIII в. версия, согласно которой польза ванн была неожиданно открыта только Ван Гельмонтом, — это лишь перетолкование старинных представлений на новый лад. Как пишет Менюре, открытие это было сделано в середине XVII в. по счастливой случайно сти;

однажды везли на телеге слабоумного, крепко связанного по рукам и ногам; ему все же удало сь о свободиться от пут, он прыгнул в озеро, попытался плыть, потерял сознание; когда его вытащили на берег, то поначалу сочли мертвым, однако он быстро пришел в себя, и внезапно все его духи возвратились к естественному порядку, так что он “прожил еще долго, и ни разу больше не случало сь с ним приступа безумия”. История эта будто бы стала настоящим озарением для Ван Гельмонта, который принялся погружать сумасшедших равно и в морскую, и в пресную воду; “единственное, на что следует обращать внимание, — это чтобы больных погружали в воду быстро и неожиданно для них и держали там очень долго;

жизни их ничто не угрожает”49.

Не важно, правдив этот рассказ или нет; важно, что в нем в анекдотической форме отражен совершенно до стоверный факт: с конца XVII в. лечение с помощью ванн (вновь) занимает место в ряду о сновных методов терапии безумия. Дубле в своей “Инструкции”, написанное незадолго до революции, прописывает регулярные ванны при всех четырех о сновных формах патологии, которые он признает (бешенстве, мании, меланхолии, тупоумии), в первых двух случаях сочетая их с холодными душами50. Но еще задолго до него Чейни рекомендовал “всем, кому необходимо укрепить свой темперамент”, устроить у себя дома ванны и принимать их каждые два, три или четыре дня; либо, “если нет к тому средств, погружаться любым возможным спо собом в озеро либо в проточную воду всякий раз, как представится удобный случай”51.

Для медицинской практики, главная цель которой — приведение в равновесие жидко стей и твердых элементов, преимущества воды очевидны. Ибо вода не только обладает пропитывающей спо собно стью, занимая первое место среди увлажняющих веществ; по стольку, по скольку она может приобретать дополнительные свойства, такие, как холод и жар, она спо собна сжимать тело, о свежать его либо согревать и даже оказывать то укрепляющее действие, какое присуще веществам типа железа. В самом деле, в текучей субстанции воды качества могут меняться очень быстро; она с одинаковой легко стью и проникает в переплетение любых тканей, и проникается всеми свойствами, воздействию которых подвергается. Парадоксальным образом в XVIII в. ее используют как универсальное лечебное средство не потому, что ее эффективно сть и спо соб действия являются общепризнанными, а потому, что ее эффективному воздействию чрезвычайно легко подвергаются даже самые противоречивые формы и разновидно сти болезни. Вода — средоточие всех возможных терапевтических тем и неиссякаемый источник рабочих метафор. В этом текучем элементе происходит всеобщий качественный обмен.

Холодная вода, безусловно, о свежает. В противном случае ей бы не нашло сь применения при бешенстве или мании — болезнях, связанных с жаром, когда духи начинают бурлить, твердые ткани напрягаются, а жидко сти разогреваются настолько, что, испаряясь из мозга больного, делают его “сухим и рассыпчатым”, как это по стоянно констатируют анатомы.

Буасьё резонно указывает, что холодная вода — одно из о сновных средств для лечения охлаждением; в виде ванны это первейшее из “антифлогистонных” снадобий, ибо она исторгает из тела горящие, во спаленные частицы, которых в нем преизбыток; в виде питья это “замедляющее разжижающее”, она снижает сопротивление флюидов воздействию твердых элементов и тем самым ко свенно о слабляет жар во всем теле52.

Но с тем же о снованием можно сказать, что холодная вода согревает, а горячая охлаждает. Именно эту мысль по следовательно проводит Дарю. Холодные ванны гонят кровь, находящуюся на периферии тела, и “с большей силой выталкивают ее к сердцу”. Но по скольку сердце есть средоточие естественного тепла, кровь в нем разгорячается, и тем сильнее, что “сердце, которое в одиночку противо стоит всем прочим частям тела, прилагает все новые усилия, чтобы разогнать кровь и преодолеть сопротивление капилляров. От этого возникает интенсивная ее циркуляция, кровь разделяется, гуморы разжижаются, засоры размываются, а силы естественного тепла, аппетит, зависящий от пищеварительных сил, активно сть тела и ума возрастают”. Горячая ванна оказывает столь же парадоксальное действие: она оттягивает кровь, а с ней и гуморы, и пот, и все жидко сти, полезные или вредные, к периферии тела. Вследствие этого жизненные центры пустеют; работа сердца замедляется, и организм охлаждается. Подтверждением тому служат “обмороки, потеря чувств… та слабо сть, медлительно сть, устало сть и немощь”, какими всегда сопровождается чрезмерное увлечение горячими ваннами53.

И это еще не все. Вода настолько поливалентна, ее спо собно сть перенимать те качества, какими ее наделяют, столь велика, что она, случается, даже утрачивает свойства жидко сти и действует как подсушивающее лекарство. Вода может устранить излишнюю сыро сть. Ее эффект о снован на старинном принципе similla similibus, который, однако, приобретает иной смысл и получает дополнительный наглядный опо средующий механизм. Некоторые считают, что сушит только холодная вода, а горячая, напротив, сохраняет всю свою увлажняющую спо собно сть. В самом деле: тепло расширяет поры организма, расслабляет оболочки и, как результат, позволяет влаге их пропитать. Жар прокладывает путь жидко сти. Именно поэтому горячее питье разного рода, которое былю в большом — и даже слишком большом — ходу в XVII в., может принести вред; тех, кто злоупотребляет подобными настоями, ожидает расслабленно сть, сыро сть, вяло сть всего организма. А по скольку все эти черты присущи женскому телу — в противоположно сть мужскому, с его сухо стью и твердо стью54, пристрастие к горячим напиткам грозит феминизацией рода человеческого: “Многих мужчин не без причины упрекают в том, что они выродились, переняв привычки и наклонно сти женщин, их вяло сть и изнеженно сть; о стается лишь уподобиться им телесной конституцией.

Чрезмерное употребление увлажняющих средств весьма быстро завершило бы эту метаморфозу, сделав два пола схожими как в физическом, так и в нравственном отношении.

Если же предрассудок этот распро странится и на про стонародье, то горе роду человеческому; не о станется на земле ни землепашцев, ни ремесленников, ни солдат, ибо вскоро сти лишатся они той силы и мощи, какая необходима для их занятий”55. В холодной воде холод берет верх над увлажняющей спо собно стью, ибо он, сжимая ткани, лишает их возможно сти пропитаться влагой: “Разве не наблюдаем мы всякий раз, как обмываемся холодной водой, либо когда нас пронизывает холод, сколь сужаются со суды наши и ткани нашей плоти?”56 Таким образом, холодные ванны имеют то парадоксальное свойство, что они укрепляют организм, защищают его от сыро сти и свойственной ей вяло сти, или, как писал Хофман, “задают тон различным частям тела” и “увеличивают систолическую силу сердца и со судов”57.

Однако в других случаях интуитивное по стижение качеств приводит к обратным представлениям; считается, что именно жар лишает воду ее увлажняющих свойств, тогда как холод сохраняет их и бесконечно обновляет. Помм не рекомендует применять при нервных болезнях, вызванных “ссыханием нервной системы” и “сухо стью оболочек”58, горячие ванны, по скольку они лишь поддерживают жар, охвативший тело; напротив, ванны теплые или холодные спо собны напоить ткани организма и вернуть им гибко сть и податливо сть. Тот же метод спонтанно применяется даже в Америке59. А его результаты и сам механизм его действия видны в ходе лечения невооруженным глазом, ибо при обо стрении и кризисе больные плавают в ванне на поверхно сти воды, — настолько воздух и жидко сти в их теле сделались разреженными из-за внутреннего жара; но если они о стаются в воде подолгу, “три, четыре и даже шесть часов вдень”, тогда наступает расслабление, вода по степенно пропитывает оболочки и фибры, тело тяжелеет и естественным образом погружается в воду60.

В конце XVIII в. целебные свойства воды по степенно иссякают в силу самого избытка ее качественных богатств: холодная вода спо собна разогревать, а горячая — охлаждать; вода может не только увлажнять, но и, наоборот, холодом своим вызывать отвердение, окаменение, а теплом поддерживать жар в теле. В ней сходятся равно и все благотворные, и все тлетворные значения. Она — всему сообщник. Для медицинской мысли вода — это такая терапевтическая тема, которую можно притянуть к чему угодно; ее действие можно истолковать в рамках самых разнообразных физиологических и патологических теорий. У нее столько значений, столько различных спо собов действия, что с ее помощью можно все доказать и все опровергнуть. Видимо, в конечном счете именно эта поливалентно сть воды, породившая многочисленные споры, и привела к тому, что она стала элементом нейтральным. В эпоху Пинеля практика водных процедур по-прежнему существовала, однако сама вода стала вновь совершенно прозрачной, избавилась от всех дополнительных качественных нагрузок; отныне спо соб ее действия будет чисто механическим.

До сих пор души применялись реже, чем ванны и напитки; теперь именно душ занимает в терапии центральное место. Отказ от всех физиологических интерпретаций минувшей эпохи парадоксальным образом возвращает воде ее про стую очистительную функцию.

Теперь ее наделяют одним-единственньш качеством: она должна быть бурной, неистовой, ее неодолимое течение должно уно сить с собой все то нечистое, из чего складывается безумие;

ее целебная сила призвана свести индивидуума к наипро стейшему выражению, к наитончайшей и чистейшей форме существования и тем самым уготовить ему второе рождение; как объясняет Пинель, цель употребления воды — “разрушить все бредовые идеи умалишенных, так чтобы от них не о стало сь и следа; а для этого необходимо, так сказать, стирать эти идеи в со стоянии, со седствующем со смертью”61. Отсюда возникают и знаменитые методы лечения, применявшиеся в конце XVIII — начале XIX в. в таких лечебницах, как Шарантон: собственно душ (“умалишенного привязывают к креслу и помещают под емко стью, заполненной холодной водой, которая широкой струёй льется прямо ему на голову”) и ванны-сюрпризы (“больной спускается по коридорам на первый этаж и попадает в квадратный сводчатый зал, где устроен бассейн; его толкают сзади и сбрасывают в воду”)62. Насилие это становило сь крещением, обетованным вторым рождением больного.

4. Регулирование движения. Верно, что безумие — это хаотичное волнение духов, беспорядочное движение фибр и идей; но верно и то, что это закупорка тела и души, застой гуморов, неподвижно сть затвердевшей фибры, со средоточение идей и внимания на одномединственном предмете, по степенно вытесняющем все о стальные. Следовательно, задача лечения — вернуть уму и духам, телу и душе ту подвижно сть, в которой и заключается их жизнь. Однако эта подвижно сть подлежит измерению и контролю; нужно следить, чтобы она не превратилась в пустое возбуждение фибр, никак не откликающееся на импульсы, исходящие из внешнего мира. Эта терапевтическая тема проникнута идеей возврата к такому движению, которое приспо сабливается к мудрой подвижно сти внешнего мира. И по скольку безумие с одинаковым успехом может принимать обличье как глухой неподвижно сти, упрямой со средоточенно сти, так и беспорядочного волнения, лечение его со стоит в том, чтобы вызвать в организме больного движение одновременно правильное и реальное, в смысле его подчинения правилам движения реального мира.

В эту эпоху часто вспоминают твердую веру древних в оздоровительное действие различных форм ходьбы и бега — от про стой ходьбы, делающей тело одновременно и податливее, и крепче, до бега по прямой с ускорением, в результате которого равномернее распределяются по всему про странству тела соки и гуморы и уменьшается весомо сть органов, а также бега в одежде, который разогревает и смягчает ткани и расслабляет излишне жесткие фибры63. Сиденхем о собенно рекомендует при меланхолии и ипохондрии прогулки верхом: “Однако наилучший из до селе известных мне спо собов укрепить и оживить кровь и духи — это почти каждодневно ездить верхом, совершая долгие прогулки и дыша свежим воздухом. Упражнение сие, вызывая равномерно повторяющиеся толчки в легких и о собенно во внутренно стях пахового отдела, избавляет кровь от находящихся в ней экскрементальных гуморов, придает упруго сть фибрам, во сстанавливает функции органов, оживляет естественное тепло, по средством выделения пота либо иначе выводит из тела выродившиеся соки либо во сстанавливает их первоначальное со стояние, устраняет засорения и закупорки, открывает все проходы и, наконец, вызывая в крови по стоянное движение, так сказать, обновляет ее и наделяет чрезвычайной силой”64. Центральное место среди регуляторов органической подвижно сти отводится в XVIII в. морской качке — тому самому движению, которое де Ланкр считал крайне пагубным для человеческого сердца, до ставляющим ему множество опасных искушений, невозможных, несбыточных грез и воплотившим в себе самую дурную бесконечно сть; теперь оно представляется самым правильным, самым естественным, самым согласным с ко смическим порядком движением в мире. Оно повторяет ритм самой природы. Гилкрист пишет целый трактат “on the use of sea voyages in Medecine”5*;

Уайтг полагает, что это лекарство не совсем удобно для назначения меланхоликам:

“подобных больных трудно бывает убедить предпринять долгое морское путешествие;

однако следует упомянуть случай одного юноши, который сразу же избавился от ипохондрических паров, будучи принужден совершить путешествие в течение четырех или пяти недель на корабле”.

Путешествие полезно еще и потому, что оно оказывает на течение идей прямое воздействие, или, по крайней мере, более прямое, ибо это воздействие затрагивает только область ощущений человека. Разнообразие пейзажа рассеивает упорную со средоточенно сть меланхолика: это лекарство старинное, известное еще со времен антично сти, но в XVIII в. его прописывают с неведомой прежде настойчиво стью65, причем в самых разных вариантах — от реального перемещения в про странстве до воображаемых путешествий, описываемых в литературе или представляемых на театре. Ле Камю рекомендует “для расслабления мозга” при всех видах истерических недугов “прогулки, путешествия, верховую езду, физические упражнения на свежем воздухе, танцы, зрелища, увлекательное чтение, любые занятия, помогающие забыть лелеемую идею”66. Сельская местно сть, ее сладо стные и разнообразные пейзажи отвлекают меланхоликов от поглощающей их единственной мысли, “удаляя от тех мест, каковые могли бы пробудить в них во споминания об их горестях”67.

Но благотворное действие регулярного движения может сказываться и при болезни прямо противоположной — маниакальном возбуждении. Здесь проблема уже не в том, чтобы привести организм в движение, но в том, чтобы упорядочить возбуждение, на миг прио становить его, заставить человека со средоточить свое внимание. Целебная сила путешествия будет заключаться не в бесконечных перебоях движения, а в новых предметах, которые предстают взору больного и к которым влечется его любопытство. Цель путешествия — уловить извне ум, бегущий всяких правил, бегущий сам себя в своем внутреннем вибрирующем движении. “Если мы замечаем, что некоторые предметы или лица могут отвлечь внимание маньяков от их беспорядочных идей и хотя ненадолго со средоточить его на других, такие предметы и таких людей следует показывать им как можно чаще; именно по этой причине зачастую возможно извлечь пользу из путешествия, ибо тогда по следовательно сть старых идей прерывается и взору являются предметы, со средоточивающие на себе внимание”68.

Двигательная терапия, применяемая ради перемен, которые она привно сит в меланхолию, или ради порядка и правильно сти, которым она подчиняет манию, таит в себе идею изъятия отчужденного, сумасшедшего ума и его поглощения внешним миром. Ум больного начинает “двигаться в такт” миру и в то же время как бы обращается в новую веру:

с одной стороны, движение предписывает ему свой ритм, а с другой — служит, благодаря своей новизне и разнообразию, настойчивым призывом к уму выйти за пределы самого себя и вернуться в мир. Если в методах лечения водой неизменно присутствовала скрытая память о нравственном, почти религиозном очищении, о втором рождении, то в курсах лечения движением нетрудно распознать еще одну моральную тему, симметричную первой, но ей противоположную: больной должен вернуться обратно в мир, положиться на его мудро сть, вновь подчиниться всеобщему порядку, забыв тем самым безумие, момент предельной, чистейшей субъективно сти. Повсюду, вплоть до знахарских лечебных средств, мы сталкиваемся все с теми же о сновными структурами, организующими опыт безумия в классическую эпоху. Безумие есть одновременно и заблуждение и провинно сть, и нечистота и одиночество; оно удалило сь от мира и от истины и тем самым оказало сь в темнице зла.

Оно вдвойне ничто, ибо является видимой формой небытия зла и в то же время проговаривает в своем бреду, внешне расцвеченном и внутренне пустом, небытие заблуждения. Оно — абсолютная чистота, ибо оно есть ничто, разве только мимолетная, точечная субъективно сть, лишенная какого бы то ни было присутствия истины; и абсолютная нечистота, ибо ничто, каковым оно является, есть небытие зла. Методы и спо собы врачевания целиком, вплоть до физических своих символов, наиболее насыщенных воображаемым — укрепления и приведения в движение, с одной стороны, очищения и погружения в воду, с другой, — подчинены этим двум о сновополагающим темам; дело идет о том, чтобы вернуть субъекта к его изначальной чистоте и в то же время вырвать его из чистой субъективно сти и приобщить миру; уничтожить небытие, отчуждающее его от самого себя, и снова сделать его открытым для полноты внешнего мира, для неколебимой истины бытия.

Приемы врачевания будут жить дольше, чем их изначальный смысл. Когда опыт неразумия отойдет в прошлое и безумие получит статус чисто психологический и моральный, когда заблуждение и провинно сть, понятия, через которые определяло сь безумие в классическую эпоху, сольются воедино, образуя новое понятие виновно сти, методы лечения о станутся прежними, однако значение их будет гораздо более ограниченным; отныне в них будут искать только одного — механического действия либо нравственной кары.

Именно так методы регулирования движения вырождаются в знаменитую “вращательную машину”; в начале XIX в. Мейсон Кокс объясняет ее устройство и обо сновывает принцип действия69: берется столб и укрепляется вертикально, на полу и на потолке; больного привязывают к стулу или кровати, подвешенной на горизонтальном рыгаче, который может вращаться вокруг столба; благодаря “несложной системе колес” можно задать “машине желаемую степень скоро сти”. Кокс приводит случай, который он наблюдал своими глазами;

мужчина, страдающий меланхолией, впал в своего рода ступор; “цвет лица его был свинцово-черным, глаза — желтыми; взгляд его был по стоянно прикован к земле, члены казались неподвижными, язык был сухим и плохо слушался, пульс — замедленным”. Его сажают на вращательную машину и задают ей нарастающую скоро сть. Результат этого ускорения прево сходит ожидания: встряска была слишком сильной, и меланхолическая жесткая неподвижно сть сменилась маниакальным возбуждением. Однако эффект оказался временным; когда действие машины прошло, больной впал в первоначальное со стояние.

Тогда ритм вращения меняют: скоро сть его очень высока, но через равные промежутки времени машину о станавливают, причем очень резко. Меланхолия изгоняется, а вращение при этом не успевает спровоцировать маниакальное возбуждение70. Это “центрифугирование” меланхолии — весьма показательный пример нового о смысления старинных терапевтических тем. Движение уже не призвано возродить больного к истине внешнего мира, оно должно лишь произвести ряд внутренних воздействий, сугубо механического и сугубо психологического свойства. Курс лечения обусловлен теперь не присутствием истины, а определенной нормой функционирования организма. При таком перетолковании старинного метода лечения организм соотно сят лишь с ним самим, его собственной природой, тогда как изначально речь шла о том, чтобы во сстановить его связь с миром, центральное для него соотношение с бытием и истиной; если к этому добавить, что очень скоро вращательная машина превратилась в средство запугивания и в орудие наказания71, то станет ясно, насколько истончились те полновесные значения, которые служили опорой терапии на протяжении всей классической эпохи. Теми же средствами, какими некогда заклинали прегрешение, развеивали заблуждение и возвращали безумца к сияющей истине мира, теперь всего лишь карают человека и отлаживают его механизм.

* * * В 1771 г. Бьенвиль в своем труде о нимфомании писал, что при известных обстоятельствах ее можно излечить, “ограничиваясь врачеванием одного лишь воображения;

но нет или почти нет таких случаев, когда окончательного выздоровления можно было бы добиться с помощью только физических лекарств”72. Чуть позже ту же мысль высказывал и Бошен: “Тщетно желали бы мы вылечить человека, страдающего безумием, если бы применяли для этого одни только физические средства… Никогда лекарства материальные не могли бы привести к полному успеху, если бы не помогал уму слабому и больному ум здравый и правильный”73.

Подобные тексты не содержат в себе открытия и не указывают на необходимо сть психологического лечения безумия; они скорее примета конца эпохи: той эпохи, когда различие между физическими медикаментами и нравственным врачеванием еще не было очевидным для медицинской мысли. Единство символов начинает распадаться, и врачебные приемы о свобождаются от бремени своих глобальных значений. Отныне они наделяются только локальным действием — либо на тело, либо на душу. Понятие курса лечения вновь изменяет свой смысл; оно больше не опирается на болезнь как на значимое единство, образуемое ее о сновными качественными характеристиками; теперь лечение направлено поэтапно на различные элементы, со ставляющие болезнь; оно складывается из целого ряда частичных разрушении заболевания, и психологическая атака и физическое вторжение, дополняя и усиливая друг друга, никогда друг в друга не проникают.

То, что в наших глазах выглядит как наметки нового, психологического метода лечения, врачи-практики классической эпохи во спринимали на самом деле совсем иначе. Например, музыка начиная с Возрождения вновь обрела все те терапевтические свойства, которыми наделяла ее еще эпоха антично сти. Особенно велико было ее воздействие на безумие. Шенк вылечил человека, “впавшего в глубокую меланхолию”, тем, что давал ему слушать “концерты музыкальных инструментов, каковые о собенно ему нравились”74; Альбрехт также излечил одного больного от бредового со стояния, когда, перепробовав все возможные лекарства, велел во время очередного приступа спеть ему “одну песенку, которая пробудила больного, понравилась ему и, насмешив, навсегда развеяла его пароксизм”75. Упоминаются даже случаи бешенства, которое проходило по сле лечения музыкой76. Однако подобные наблюдения отнюдь не предполагают их психологической интерпретации. Музыка целебна потому, что воздействует на человека в целом, проникает его тело и оказывает на него такое же непо средственное и сильное влияние, как и на душу:

Димерброк, например, видел, как музыка лечит больных чумой77. Конечно, теперь уже никто не считает, как Порта, что музыка, вещественная реально сть ее звуков, перено сит на тело тайные свойства, скрытые в самой субстанции инструментов; конечно, никто уже не верит, как он, что болезни лимфы излечиваются “живой и быстрой мелодией, сыгранной на флейте из тирра”, а страдания меланхоликов можно облегчить “нежной мелодией, сыгранной на флейте из чемерицы”, или что для “мужчин бессильных и холодных” следует применять “флейту, изготовленную из дикой горчицы либо кокушника”78. Однако если музыка и не служит больше передатчиком свойств, заложенных в субстанциях, она все равно оказывает на тело мощное воздействие, ибо наделяет его определенными качествами. Больше того, из всех качественных механизмов музыка является наиболее строгим, по скольку по своему происхождению она есть не что иное, как движение, но до стигая слуха, сразу же превращается в качественное воздействие. Терапевтическое значение музыки обусловлено тем, что в теле происходит уже обратная трансформация: качество распадается на отдельные движения, и приятное ощущение становится тем, чем оно было всегда, т. е. правильными вибрациями и уравновешивающими друг друга натяжениями. Человек в его телеснодушевном единстве проходит весь круг гармонии в обратном направлении, возвращаясь от гармонии звуков к гармонии организма. Музыка, до стигая человека, распадается, однако здоровье его во сстанавливается. Но существует и другой, более прямой и эффективный путь воздействия; в этом случае человек перестает играть роль негативную, роль антиинструмента, и реагирует на музыку так, словно он и есть сам инструмент: “Если мы будем рассматривать человеческое тело только как соединение более или менее напряженных фибр, отвлекаясь от их чувствительно сти, от их жизни, от их движения, нам нетрудно будет представить себе, что музыка должна производить на фибры то же действие, какое производит она на струны находящихся рядом инструментов”; эффект резонанса до стигается, минуя долгие и сложные пути слухового ощущения. Нервная система вибрирует вместе с музыкой, которой наполнен воздух; фибры, подобно “глухим танцовщицам”, движутся в унисон с неслышной для них музыкой. На сей раз музыка во ссоздается внутри тела, начинаясь с нервной фибры и заканчиваясь в душе: гармоничная структура созвучий влечет за собой гармоническое функционирование страстей79.

Даже применение самой страсти в терапии безумия нельзя считать одной из форм психологического врачевания. Использовать страсть при различных видах слабоумия — значит адресоваться одновременно к душе и к телу в их строжайшем, нераздельном единстве, применять потрясение в соответствии с двойной системой его воздействий и в непо средственной соотнесенно сти их значений. Лечение безумия с помощью страсти предполагает, что мы обращаемся к символике взаимоотношений тела и души. В XVIII в.

о собенно рекомендуется вызывать у безумцев такую страсть, как страх. Его считают естественным дополнением принудительных мер, принимаемых в отношении маньяков и буйно помешанных; мечтают даже о чем-то вроде дрессировки, в результате которой каждый приступ гнева у маньяка немедленно бы сопровождался и компенсировался реакцией страха:

“Одолеть приступы буйства у маньяка можно только силой; гнев поддается усмирению, только если противопо ставить ему страх. Если сильный страх наказания и публичного стыда будет связан в уме его с приступами гнева, то проявляться они будут только вместе; яд неразрывно соединится с противоядием”80. Однако действие страха затрагивает не только по следствия болезни; с его помощью можно сломить и подавить и саму болезнь. Ведь он обладает спо собно стью препятствовать функционированию нервной системы, так сказать, парализовать излишне подвижные фибры, обуздывать их беспорядочные движения; “страх, будучи такой страстью, каковая уменьшает возбуждение мозга, может, следственно, успокоить избыток его, и прежде всего гневливое возбуждение маньяков”81.

Но антитеза страха и гнева действенна не только против приступов маниакальной яро сти; ее можно применять и в противоположных случаях, направляя против немотивированных опасений меланхоликов, ипохондриков и всех тех больных, которые обладают лимфатическим темпераментом. Тиссо, возвращаясь к традиционному представлению о гневе как о выбро се желчи, полагает, что он оказывает свое полезное действие, ибо рассасывает сгустки флегмы, скопившиеся в желудке и в крови. Гнев заставляет нервные фибры напрягаться сильнее и тем самым во сстанавливает их утраченную упруго сть и развеивает страхи82. В о снове лечения с помощью страсти лежат все те же по стоянные метафоры качеств и движении; оно всегда предполагает, что эти качества и движения могут непо средственно, не утрачивая собственной модально сти, передаваться от тела к душе и наоборот. Как пишет Шайденмантель в трактате, специально по священном этой форме лечения, его следует применять, “когда для выздоровления необходимо вызвать в теле изменения, тождественные тем, какие производит данная страсть”. И именно в этом смысле оно может замещать собой любую другую форму физической терапии; это лишь иной путь для до стижения той же по следовательно сти взаимо связанных результатов. По своей природе лечение страстями ничем не отличается от лечения по рецептам фармакопеи; это два разных спо соба воздействовать на механизмы, общие для души и тела. “Должно прибегать к страстям, когда невозможно с помощью разума побудить больного использовать то, что необходимо для во сстановления его здоровья”83.

Таким образом, различение физических и психологических, или моральных, средств лечения, вполне очевидное для нас, в классическую эпоху неприменимо в его строгом смысле и даже не обладает каким-либо значением. Различие это, во всей его глубине, возникнет не раньше, чем страх перестанет служить методом о становки движения и будет использоваться как наказание; когда радо сть будет означать уже не органическое расширение, а вознаграждение; когда гнев перестанет быть чем-либо иным, кроме ответной реакции на заранее спланированное унижение; короче, когда XIX век благодаря своему изобретению — знаменитым “моральным методам” включит безумие и его терапию в представление о виновно сти и каре84. Разграничение физических и моральных методов стало для медицины душевных болезней практическим концептом лишь тогда, когда вся проблематика безумия сместилась в направлении вменяемого субъекта и обращаемых к нему вопро сов. Именно тогда получило свое определение то чисто моральное про странство, которое задает четкие параметры внутреннему, психологическому миру, где современный человек стремится найти собственную глубину и в то же время собственную истину. В первой половине XIX в.

физическая терапия тяготеет к тому, чтобы стать врачеванием невинного детерминизма, а терапия моральная — к тому, чтобы стать лечением провинившейся свободы. Отныне психология как спо соб лечения строится на идее наказания. Прежде чем попытаться облегчить страдание, она соотно сит его со строгой нравственной необходимо стью. “Не прибегайте к утешениям, они бесполезны; не пытайтесь действовать увещеваниями, они никого не убедят. Не будьте грустны с меланхоликами, ваша грусть только укрепит их собственную; не принимайте в их присутствии веселый вид, вы их обидите. Побольше хладнокровия, а в случае нужды — и сурово сти. Пусть ваш разум диктует им правила поведения. В них вибрирует одна-единственная струна — струна боли и страдания; имейте мужество затронуть ее”85.

Для медицинской мысли гетерогенно сть физического и морального отнюдь не вытекала из декартовского определения субстанции протяженной и субстанции мыслящей; за полтора века по сткартезианская медицина так и не сумела перевести это разграничение на уровень своих проблем и методов и о смыслить различие этих субстанций как противоположно сть органики и психологии. Медицина классической эпохи, как картезианская, так и антикартезианская, никогда не про стирала дуалистическую метафизику Декарта на область антропологии. Когда же наконец это размежевание произойдет, то в о снове его будет лежать не возродившаяся вдруг верно сть идеям “Метафизических размышлений”, а преимущество, которое отдается отныне понятию вины. Врачевание тела безумца отделило сь от врачевания его души только благодаря практике карательных мер. Чисто психологическая медицина стала возможной только тогда, когда безумие оказало сь отчужденным в виновно сти субъекта.

* * * Однако в медицинской практике классической эпохи на первый взгляд есть один аспект, опровергающий все сказанное выше. В приемах и методах лечения безумия психологический элемент, казало сь бы, присутствует, причем в чистом виде. Иначе как объяснить то значение, какое придается увещеванию, убеждению, рассуждению, тому диалогу, который завязывается между врачом классической эпохи и его больным независимо от пользования телесными лекарствами? Как объяснить слова Соважа, под которыми подписались бы все его современники: “Надобно быть фило софом, чтобы уметь излечивать душевные болезни. Ибо сии болезни коренятся не в чем ином, как в страстном желании некоей вещи, каковую больной полагает благом, а потому долг врача — убедить его вескими доводами в том, что предмет пылких его желаний есть благо лишь кажущееся, а зло реальное, и вывести его из этого заблуждения”?86 В действительно сти такой подход к безумию не более и не менее психологичен, нежели все те, о которых мы уже упоминали. Язык, словесные формулы истины или морали имеют непо средственное воздействие на тело; опять-таки Бьенвиль в своем трактате о нимфомании показывает, каким образом приятие того или иного этического принципа либо отказ от него может прямо влиять на ход органических процессов87. И тем не менее врачебные приемы, призванные изменять качества, одинаково присущие и телу и душе, по своей природе отличаются от тех, цель которых — привнести в безумие дискурсивный элемент. В первом случае речь идет о методах метафорических, находящихся на уровне самой болезни как искажения природы; во втором — о методах языковых, находящихся на уровне безумия, понимаемого как спор разума с самим собой. Врачебное искусство в этой второй своей форме применяется в той сфере, где безумие подлежит о смыслению и “пользованию” в понятиях истины и заблуждения. Короче говоря, на протяжении всей классической эпохи в терапии безумия существовали две рядоположенных системы технических приемов. Первая из них о сновывается на имплицитном механизме передачи свойств — такая терапия воздействует на безумие по стольку, по скольку оно по сути представляет собой страсть, т. е. определенную смесь движения и качества, принадлежащую одновременно и телу и душе; вторая зиждется на дискурсивном движении разума, рассуждающего с самим собой; и эта терапия действует на безумие по стольку, по скольку оно является заблуждением, двойным ничтожеством — и языка, и образа, по скольку оно есть бред. Структурный цикл страсти и бреда, образующий опыт безумия в классическую эпоху, возникает перед нами и здесь, в мире приемов и методов врачевания, — но в усеченном виде. Здесь его единство про сматривается лишь смутно, в отдаленной перспективе. Первое же, что сразу бро сается в глаза в медицине безумия, — это ее прописанная крупными буквами двойственно сть, почти противоположно сть между методами подавления болезни и формами изгнания неразумия. Эти по следние можно свести к трем о сновным фигурам.

1. Пробуждение. По скольку бред есть сновидение бодрствующих людей, тех, кто пребывает в со стоянии бреда, следует вывести из этого квазисна, вернуть их от яви, исполненной видений и находящейся во власти образов, к яви подлинной, где греза уступает место перцепции. Именно такого абсолютного пробуждения, при котором исчезают одна за другой все формы иллюзии, стремился до стичь Декарт в начале своих “Размышлений” и, парадоксальным образом, обретал его в самом сознании сновидения, в сознании заблуждающего ся сознания. Но применительно к безумцам пробуждение должно до стигаться средствами медицины, которая превращает одинокое мужество картезианца в авторитарное вторжение: человек бодрствующий и уверенный в своем бодрствовании вторгается в иллюзию человека, спящего наяву; долгий путь Декарта внезапно обрывается, пересекаясь с дорогой догматики. То, что открывается Декарту вследствие его собственной решимо сти, через удвоение сознания, всегда неразрывно связанного с самим собой и не ведающего раздвоенности, — все это в медицине навязывается извне, через разведение двух сознании, врача и больного. Врач во спроизводит момент Cogito по отношению к безумцу, т. е. по отношению к времени грезы, иллюзии и безумия; это Cogito целиком овнешненное, чуждое самому мыслительному процессу и неспо собное подчинить его себе иначе, чем в форме прямого вторжения.

Вторжение яви — одна из наиболее устойчивых структур в терапии безумия. Иногда она выступает в формах самых про стых, несущих наибольшую образную нагрузку и обладающих наибольшей спо собно стью к непо средственному воздействию. Вполне допускается, что девушка, которая страдала конвульсиями по сле перенесенного тяжелого горя, могла быть излечена ружейным выстрелом, прозвучавшим в непо средственной близо сти от нее88. Но не обязательно до стигать столь буквальной реализации в воображаемом методов пробуждения;

внезапные и бурные переживания могут оказывать на больного аналогичное действие.

Именно таким образом Бургаве о существил в Гарлеме свое знаменитое исцеление пациентов, страдающих конвульсиями. В городском го спитале распро странилась эпидемия конвульсий.

Сильные дозы антиспастических средств не прино сили никакого результата. Тогда Бургаве велел, “чтобы принесли жаровни с пылающими углями и на них раскалили железные крючья определенной формы; по сле чего произнес громким голо сом, что, по скольку все средства, применяемые до сих пор для излечения конвульсий, оказались бесполезны, ему о стало сь пустить в ход единственное и по следнее из известных ему лекарств, а именно прожечь раскаленным железом до ко сти определенное место на руке того юноши либо той девушки, у кого случится приступ конвульсивной болезни”89.

Более медленным, но и более надежным в отношении открывшейся истины будет пробуждение, вызванное самой мудро стью, ее настойчивым и неуклонным продвижением по про сторам безумия. Именно мудро сть, в различных ее формах, призвана, согласно Виллизию, излечивать различные виды безумия. Для слабоумных требуется мудро сть педагогическая;

“учитель прилежный и преданный должен дать им законченное во спитание”; их следует понемногу, очень медленно обучить всему, чему учат детей в школе. Для меланхоликов нужна мудро сть, берущая за образец самые строгие и очевидные формы истины; поэтому им настоятельно рекомендуются “занятия математикой и химией”: все то воображаемое, что содержится в их бреде, непременно рассеется в лучах неопровержимой истины. Что же касается всех о стальных, то их бред исчезнет, столкнувшись с мудро стью правильной и упорядоченной жизни; нет нужды навязывать им какую-либо истину, кроме истины их повседневного существования; они должны о ставаться дома и “продолжать вести свои дела, быть главой семьи, обустраивать свои владения и возделывать свои сады и поля”. Напротив, ум маньяков может по степенно обратиться к свету истины только под действием четкого общественного порядка, навязанного извне и, в случае необходимо сти, принудительным путем: “Для этой цели помешанный помещается в специальное заведение, где со стороны врача и предусмотрительных помощников его он получит то пользование, какое необходимо, чтобы в манере поведения и в нравах его всегда возможно было удержать в границах должного, по средством предупреждений, увещеваний и наказаний, незамедлительно применяемых”90.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«Муниципальное общеобразовательное учреждение Верхнепокровская средняя общеобразовательная школа Урок физики по теме: "Направление тока и направление линий его магнитн...»

«Даниэль Дефо Робинзон Крузо Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4970546 Аннотация Одна из самых известных приключенческих книг в мире – "Робинзон Крузо", рассказывает об удивительных приключениях моряка, потерпевшего кораблекрушение. Волею судьбы одинокий челов...»

«"Только бы не было войны!" Начальник юридического отдела ОАО "Газэнергосервис" Галина Жукова – о дедушке Станиславе Ивановиче Селиванове и бабушке Галине Федоровне Селивановой О Великой Отечественной войне я узнала, в первую очередь, со слов бабушки и дедушки, которые родились и жили в Беларуси. Мы, вн...»

«Акт № 1 о результатах проведения мероприятия ведомственного контроля соблюдения законодательства Российской Федерации и иных нормативных правовых актов о контрактной системе в сфере закупок товаров,...»

«Программа подготовки специалистов среднего звена образовательного учреждения среднего профессионального образования Государственное автономное профессиональное образовательное учреждение Саратовской области "Вольский педагогический колледж им.Ф.И.Панферова" составлена на основе федерального государственного образовательного стандар...»

«Все ЕТКС в одном месте! Документ скачен с сайта ALLETKS.RU. Навещайте наш сайт почаще! Единый тарифно-квалификационный справочник работ и профессий рабочих Выпуск 61 Разделы: Общие професси...»

«ДОГОВОР N на оказание юридических услуг г. Сочи 05 апреля 2017 г. Общество с ограниченной ответственностью "Юридическое бюро "Прав!", именуемое далее Исполнитель, в лице Управляющего партнера Галуцких Тимофея Геннадьевича, действующего на основан...»

«А.В. Бабич, главный специалист К вопросу об открытии и деятельности Ставропольского юнкерского казачьего училища (1870-1898) В середине 60-х гг. XIX в. кадетские корпуса, действовавшие в Российской империи, были преобразованы в военные гимназии, близкие по...»

«Б. М. Бим-Бад "Думы мои, думы мои, горе, думы, с вами." (Тарас Шевченко) Продолжение. Часть 2 *** Детский коллектив должен испытывать сильнейшее отвращение к какому бы то ни было террору, господству сильного над слабым, вообще отвращение к праву силы. Дети должны четко и ясно знать, что сообщество любое, и их в частности, терпящ...»

«Екатерина Валерьевна Мириманова Вызов Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6893753 Мириманова Е. В. Вызов: Эксмо; Москва; 2011 ISBN 978-5-699-49689-1 Ан...»

«Наталья Поваляева Снежный ком Серия "Викторианские народные сказки" Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6242148 ADVENTURE PRESS; ISBN 978-1-300-59689-9 Аннотация Можно ли назвать "жемчужиной" отель, перестроенный из бывш...»

«Первая встреча. Государство и право Объявления и представления в студии. Пролог Конкурс русского языка Написано: абстракция, анархия, гипотеза, дедукция, диктатура, культура, педагоги...»

«Десять налоговых поправок, которые изменят жизнь бухгалтера этой осенью Отдел новостей ИА Клерк.Ру. Что произошло? В связи с истечением срока годности, Государственная Дума распустилась окончательно. И последни...»

«от 21 марта 2017 года № 121 г. Джанкой Об утверждении конкурсной документации на право заключения договора на размещение нестационарного торгового объекта – автомойки на территории муниципального образования городской округ Джанкой Республики Крым В целях улучшения организации торгового...»

«СБОРНИК НОРМАТИВНОПРАВОВЫХ АКТОВ АВТОНОМНОЙ РЕСПУБЛИКИ КРЫМ № 12 2008 г. ИЗДАНИЕ ВЕРХОВНОЙ РАДЫ АВТОНОМНОЙ РЕСПУБЛИКИ КРЫМ СИМФЕРОПОЛЬ "СБОРНИК НОРМАТИВНО-ПРАВОВЫХ АКТОВ А...»

«Оператор электронной площадки – лицо, которое владеет электронной площадкой, необходимыми для ее функционирования программно-аппаратными средствами и обеспечивает проведение закупок в электронной форме в соответствии с законодательством Российской Федерации. Электронная площадка – программно-ап...»

«ФАКТ-ЛИСТ данные на 22 марта 2017 года 1. Технопарк Санкт-Петербурга Полное наименование — Акционерное общество "Технопарк Санкт-Петербурга". Сокращенное наименование — АО "Технопарк Санкт-Петербурга" (далее — Технопарк). Юридический и фактический адрес: РФ, 197022, г. Санкт-Петербург, проспект Меди...»

«Методические рекомендации для образовательных организаций Краснодарского края о преподавании предмета "Математика" в 2015– 2016 учебном году 1. Нормативно-правовые документы Преподавание матема...»

«22 ИМЕНА БЕСКОНЕЧНОСТИ 2. КРИЗИС В МАТЕМАТИКЕ.я представляю себе теорию множеств, Mengenlehre,* где существуют и действуют бесконечные величины, исчерпать которые не в силах даже бессмертный, трать он на их исчисление...»

«Ацканов Тимур Аниуарович СТИМУЛЫ ВЫСОКОЭФФЕКТИВНОГО ТРУДА: ТРУДОПРАВОВОЙ АСПЕКТ 12.00.05 – трудовое право; право социального обеспечения АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук Москва — 2009 PDF created with FinePrint pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com Диссертация выполнена на кафедре...»

«Научно-информационный материал "Актуальные проблемы гражданского процессуального права: обзор" Составитель: стажр Студенческого Центра “PRO BONO” Дегтева Мария Куратор: Самсонова Мария Витимовна, кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры гражданского процесса МГЮА имени О.Е....»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА и ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ" Дзержинский филиал Факультет среднего профессионального образования РАБОЧАЯ ПРОГРАММА У...»

«ФОНД РАЗВИТИЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ НАУКИ СБОРНИК НАУЧНЫХ ПУБЛИКАЦИЙ ІІІ МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ "ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ" (13.06.2015г.) г. Санкт-Петербург 2015г. © Фонд развития юридической науки УДК 34 ББК Х67(Рус) ISSN: 0869-1243 Сборник публикаций фонда развития юрид...»

«Закон Краснодарского края от 23 апреля 1996 г. N 28-КЗ О библиотечном деле в Краснодарском крае (с изменениями от 28 декабря 2004 г. и 15 июля 2005 г.) Принят Законодательным Собранием Краснодарского края апреля 1996 года Настоящий Закон является правовой базой сохранения,...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.