WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 7 ] --

Безумие находится как раз в точке пересечения грезы и заблуждения; в различных своих вариациях оно покрывает всю поверхно сть их соприко сновения, все поле, на котором они смыкаются и разделяются одновременно. С заблуждением его объединяет не-истинно сть и произвольно сть в утверждении и отрицании; у грезы оно заимствует наплыв образов и яркие краски фантазмов. Но если заблуждение — это всего лишь не-истина, если сновидение ничего не утверждает и ни о чем не судит, то безумие, со своей стороны, заполняет пустоту заблуждения образами, а фантазмы связует воедино утверждением всего ложного. В известном смысле оно, следовательно, являет собой полноту бытия: ночные образы сопрягаются в нем с силами дня, а рожденные фантазией формы — с деятельно стью бодрствующего разума; содержание, погруженное во тьму, соединяется со светозарной ясно стью форм. Но разве такая полнота не есть воистину предел пустоты? Наплывающие образы — это в действительно сти лишь фантазмы, окруженные мраком, фигуры, обрисовавшиеся где-то в закоулках сна, а значит, оторванные от какой бы то ни было чувственно во спринимаемой реально сти; какими бы живыми ни были эти образы, как бы ни были они укоренены в телесно сти человека, они — ничто, ибо ничего не отражают; что касается ошибочного суждения, то это лишь видимо сть суждения: оно не утверждает ничего истинного, ничего реального, оно вообще ничего не утверждает и целиком заключено в небытии заблуждения.

По существу, безумие, сопрягающее видение и о слепление, образ и суждение, фантазм и язык, сон и явь, день и ночь, есть ничто, ибо соединяет все их негативные элементы. Но парадокс безумия заключается в том, что оно являет это ничто, заставляет его взрываться знаками, словами, жестами. Порядок и беспорядок, разумное бытие вещей и это небытие безумия существуют в неразрывной связи. Ведь если безумие — это ничто, то проявляться оно может, лишь преступая собственные пределы, принимая видимо сть разумного порядка и тем самым превращаясь в собственную противоположно сть. Тем самым находят объяснение парадоксы классического опыта безумия: с одной стороны, оно всегда отсутствует, всегда недо стижимо в вечной своей отлучке, не выражает себя ни в одном феномене или позитивном элементе; но с другой стороны, его присутствие, несомненно, явлено в каждой отдельной разновидно сти безумцев. Безумие есть бессмысленный беспорядок, но взору наблюдателя оно предстает как упорядоченно сть видов, как четкая работа душевных и телесных механизмов, как зримая логика языка. Все, что безумие, это отрицание разума, может сказать о самом себе, — все это принадлежит разуму. Короче, в той мере, в какой безумие есть не-разум, рациональный подход к нему всегда возможен и необходим.

Опыт этот нельзя обозначить и описать иначе, как одним-единственным словом — Неразумие. Именно оно ближе всего к разуму и всего дальше от него; именно оно несет в себе наибольшую полноту и наибольшую пустоту бытия; именно оно предстает разуму в привычных ему структурах — спо собствуя своему познанию, а вскоре и зарождению науки, позитивной по замыслу, — и оно же, применительно к разуму, всегда отсутствует, укрывшись в недо ступных хранилищах небытия.

* * * Если же теперь мы намерены оценить значение неразумия как такового, вне его родства со сновидением и заблуждением, то мы должны понимать его не как больной, или утраченный, или отчужденный разум, но попро сту как разум помраченный.





Помрачение" — это ночь при свете дня, это тьма, царящая в самом центре чрезмерно яркой вспышки. Помраченный разум обращает свои глаза к солнцу — и не видит ничего, т. е.

не видит вообще74; при помрачении исчезновение всех предметов в глубинах ночи непо средственно соотно сится с утратой самого зрения; в тот самый миг, когда взор видит предметы, скрывающиеся в тайной ночи света, он видит, как исчезает и он сам.

Назвать безумие помрачением — значит сказать, что безумец видит свет дня, тот же свет, что и человек разумный (оба они живут под одним ярким солнцем); но, видя тот же дневной свет, и ничего кроме него, ничего в нем, он видит его словно бы пустым, как ночь, как ничто;

ночной мрак — вот его спо соб во спринимать день, несущий свет. И это означает, что он, видя ночь, видя ночное ничто, не видит вообще. И, не зная, что не видит, допускает к себе рожденные его собственным воображением фантазмы и все, чем населена ночь, и принимает это за реально сть. Вот почему соотношение бреда и помрачения заключает в себе сущно сть безумия — точно так же, как о сновополагающее соотношение истины и яркого света определяет сущно сть разума в классическую эпоху.

В этом смысле декартовский принцип сомнения — это конечно же великое заклятие ума.

Декарт закрывает глаза и затыкает уши, чтобы ничто не мешало ему видеть истинный свет главного дня; тем самым он застрахован от помрачения безумца, который, открыв глаза, видит перед собой одну только ночь и, лишенный зрения, полагает, будто видит, когда ему являются образы, рожденные его воображением. Декарт, чьи чувства одинаково ясны, потому что одинаково закрыты для внешнего мира, исключил всякую возможно сть впасть в о слепление: когда он что-то видит, он уверен, что видит именно то, что видит. Напротив, перед взором безумца, опьяненного тем светом, который есть ночь, всплывают и множатся образы, неспо собные отнестись критически к самим себе (по скольку безумец их видит), но безнадежно отторгнутые от бытия (по скольку безумец не видит ничего).

Неразумие так же соотно сится с разумом, как помрачение — с сиянием дня. И это не метафора. Мы добрались до самой сердцевины той великой ко смологии, которой была проникнута вся культура классической эпохи. Возрожденческий “ко смо с”, столь богатый внутренними взаимо связями и символическими отношениями, целиком подчиненный пересекающимся и накладывающимся друг на друга влияниям планет, ушел в прошлое;

“природа” при этом еще не стала универсальным, всеобъемлющим началом, не приняла пока лирической благодарно сти человека и не увлекла его ритмом времен года. Люди классической эпохи сохраняют от прежнего “мироздания” и уже предчувствуют в грядущей “природе” только один, крайне абстрактный закон, который тем не менее лежит в о сновании самой живой и конкретной противоположно сти — противоположно сти дня и ночи. Их время — это уже не роковое, судьбоно сное время небесных светил и еще не лирическое время сезонных циклов; это время вообще, время всеобъемлющее, но непреложно поделенное пополам — время света и тьмы. Это форма, целиком подвластная математической научной мысли — декартовская физика есть своего рода матесис света, — но в то же время намечающая в человеческом существовании великую трагическую цезуру: ту самую цезуру, которая властно подчиняет себе как время в театре Расина, так и про странство на полотнах Жоржа де Латура. Цикл дня и ночи — закон классического мира; это самая скромная, но и самая настоятельная из необходимо стей мироздания, самая неизбежная, но и самая про стая из закономерно стей природы.

Закон этот исключает всякую диалектику и всякую возможно сть примирения;

следовательно, он лежит в о снове и цело стного, непрерывного познания, и бесповоротно распавшего ся пополам трагического существования; он царит над миром, не ведающим сумерек, не знакомым с излияниями и приглушенными полутонами лирики; все в нем должно быть явью или сном, истиной или ночью, светом бытия или небытием тени. Закон этот предписывает непреложную власть порядка, четкую границу между светом и тьмой, благодаря которой истина становится возможной и запечатлевается раз и навсегда.

И все же на двух полюсах этого порядка обретаются две противоположные, две симметричные фигуры — свидетельства того, что где-то на крайних пределах можно его преступить, и одновременно наглядные иллюстрации того, насколько важно его не преступать. На одном полюсе находится трагедия. Правило театрального единства времени имеет положительное содержание; оно предписывает трагедии ограничить свою длительно сть, уравновесив ее сменой дня и ночи — единичной, но и всеохватывающей;

трагедия как целое должна свершиться в пределах этого единства времени, ибо сама она, по существу, есть не что иное, как столкновение двух царств, связанных в непримиримом самим временем. Над любым днем в театре Расина тяготеет ночь, которую он, так сказать, производит на свет: ночь Трои и резни, ночь желаний Нерона, римская ночь Тита, ночь Гофолии. Все эти огромные клочья ночи, обрывки тьмы неотступно преследуют день, не позволяя избавиться от них и исчезая сами лишь в новой, смертной ночи. И, в свой черед, все эти фантастические ночи неотступно преследует свет, какой-то адский отблеск дневного света: горящая Троя, факелы преторианцев, бледный луч сновидения. День и ночь в классической трагедии зеркально повторяют друг друга, и смена их бесконечных отражений придает их про стой противоположно сти неожиданную глубину, когда она единым движением обнимает всю жизнь человека и его смерть. Точно так же в картине “Мадлен перед зеркалом” свет и тень, расположенные друг против друга, одновременно и разделяют, и объединяют лицо с его отражением, череп с его образом, явь с молчанием; а в “Образе св.

Алексея” паж с факелом в руках высвечивает перед нами в темноте свода того, кто был его повелителем; серьезный мальчик, озаренный светом, соприкасается со всем человеческим ничтожеством; ребенок выводит на свет смерть.

Прямо напротив трагедии с ее возвышенным языком расположило сь невнятно бормочущее безумие. Великий закон границы между днем и ночью нарушен и здесь; свет и тень смешались в буйстве умопомрачения, как в беспорядке трагедии. Но все-таки иначе.

Трагический персонаж обретал в ночи как бы мрачную истину дня; ночь Трои всегда о стается истиной Андромахи, а ночь Гофолии предвещала истину занимающего ся дня;

парадоксальным образом ночь была разоблачением, глубочайшим днем бытия. Напротив, безумец встречает при свете дня лишь по-ночному бессодержательные фигуры; свет для него затемняется всеми возможными иллюзиями сновидения;

его день — это лишь самая внешняя, поверхностная ночь видимости. Именно поэтому человек трагический более, чем кто-либо, вовлечен в бытие и несет в себе его истину: ведь он, подобно Федре, бро сает в лицо безжало стному солнцу все тайны ночи; человек же безумный полно стью исключен из бытия. Иначе и быть не может: ведь именно благодаря ему на небытие ночи ложится иллюзорный отблеск дня.

Теперь нам понятно, почему трагический герой — в отличие от персонажа эпохи барокко — ни при каких условиях не может быть безумным и почему безумие, со своей стороны, не может содержать в себе те трагические значения, которые нам открыли Ницше и Арто. В классическую эпоху человек трагический и человек безумный стоят лицом к лицу, не имея ни общего языка, ни возможно сти вступить в Диалог; ибо один из них спо собен произно сить лишь решительные, окончательные речи бытия, в которых мгновенная вспышка, истина света и глубины ночи сливаются воедино, — а другой издает лишь однообразное бормотанье, в котором пусто словие дня и обманчивая тень, соединяясь, уничтожают друг друга.

* * * Безумие — это свидетельство равноденствия, наступившего в отношениях между тщетой ночных фантазмов и небытием суждении дневного света.

Мы по стигали это шаг за шагом, с помощью археологии знания; но все это уже было однажды сказано — про сто в приступе трагического озарения, в по следних словах Андромахи.

Дело обстоит так, как если бы в момент, когда безумие полно стью утрачивает связь с трагическим деянием, в момент, когда человек трагический более чем на два столетия расходится с человеком неразумным, — именно в этот момент безумию потребовало сь по следний раз воплотиться на сцене. Занавес, падающий в финале “Андромахи”, погружает в небытие по следнее из трагических воплощений безумия. Но безумие, стоя на пороге собственного исчезновения, готовое удалиться навсегда, своими устами гласит, чем оно является и чем пребудет на протяжении всей классической эпохи. Разве можно найти более подходящий момент для того, чтобы высказать свою истину, истину отсутствия, истину дня, граничащего с ночью, нежели миг исчезновения? Не случайно, что это произошло в последней сцене первой великой трагедии классицизма — или, если угодно, впервые истина безумия классической эпохи была высказана в последнем произведении, принадлежащем к протоклассицистическому этапу в развитии трагедии. В любом случае истина эта сиюминутна, ее явление означает исчезновение навсегда; молнию возможно увидеть только в уже наступившей тьме.

Орест в своем неистовстве проходит три круга ночи, — три концентрических изображения помрачения. Над дворцом Пирра занимается день; ночь еще не ушла, ее тьма обрамляет рождающийся свет, резко обозначает его предел. В это утро, праздничное утро, свершило сь преступление, Пирр сомкнул вежды и не увидит разгорающего ся дня: пятно тени брошено на ступени алтаря, на границе сияния и мрака. Итак, перед нами обе великие, ко смические темы безумия в различных своих формах: они — предвестие, декорация и сопровождение неистовства Ореста75. И вот начало ему положено: в безжало стно-ярком свете, открывающем убийство Пирра и предательство Гермионы, в той утренней ясно сти, в которой наконец является во всем блеске такая юная и одновременно такая старая истина, возникает первый круг тьмы — мрачное облако образуется вокруг Ореста, и мир по степенно скрывается в его пелене; истина растворяется в этих парадоксальных сумерках; в этот утренний вечер жестоко сть правды легко может превратиться в бешенство фантазмов:

Зачем ночная мгла сгустилась предо мною?

Наступила ночная пустота заблуждения; но скоро вспышка света, ложного света, зарождается на фоне первоначальной темноты — это вспыхивают образы. Кошмар растет — уже не в чистом утреннем свете, но в сумрачном мерцании, при свете бури и убийства.

О боги! отчего вокруг струится кровь?

И вот настает царство сновидения. Ночь выпускает на свободу фан-тазмы; являются Эриннии, и нет от них спасения. Они всевластны именно потому, что мимолетны; ничто не мешает их торжеству, когда они одиноко проходят перед взором, сменяя друг друга; образы и язык сливаются в выкриках-призывах, принимая и отталкивая Эринний, обращая к ним мольбу и замирая в страхе перед ними. Но все эти образы сходятся к одному — к ночи, к той вторичной ночи, когда вершится кара и вечная месть, когда приходит смерть по сле смерти.

Звучит напоминание Эринниям о той тьме, которая принадлежит им по праву — по праву рождения и праву их истины, т. е. их небытия.

За мной ли вы пришли из вечной тьмы ночной?

Именно в этот момент открывается, что образы безумия суть лишь греза и заблуждение, и несчастный, в о слеплении взывающий к ним, обречен тому же небытию, какое навеки уготовано им.

Таким образом, круг ночи пересечен вторично. Но тем самым не происходит возврата к светлой реально сти мира. Мы до стигаем чего-то потустороннего для внешних проявлений безумия; здесь царство бреда — главной, о сновополагающей структуры безумия, которая с самого начала служила его тайной опорой. У бреда есть имя, и имя это — Гермиона;

Гермиона, возникающая вновь уже не как видение-галлюцинация, но как по следняя истина безумия. Характерно, что Гермиона появляется именно в этот момент, на этой ступени безумия:

ее нет среди Эвменид, и она не возглавляет их вереницу; она идет позади них, и между ними и ею пролегает та ночь, в которую они увлекли за собой Ореста и в которой растворились сами. Ибо Гермиона является как центральная фигура бреда, как истина, с самого начала втайне царившая над всем происходящим; Эвмениды были, по существу, лишь ее прислужницами. В этом трагедия Расина прямо противоположна трагедии греческой, где Эриннии выступали роком и истиной, из тьмы веков поджидавшей героя; страсть его служила лишь орудием их кары. Здесь же Эвмениды — всего лишь мерцающие видения, подчиненные бреду, первой и по следней истине безумия, про ступавшей уже в самой страсти и теперь торжествующей во всей своей наготе. Для этой царственной истины не нужны образы: Ступайте прочь; верши свой суд, о Гермиона!

Гермиона, чье присутствие ощущало сь по стоянно, с самого начала, Гермиона, каждый миг терзавшая Ореста и кромсавшая на куски его разум, Гермиона, ради которой он стал “клятвопреступником, убийцею отца”, в результате предстает истиной и свершением его безумия. И бреду с его жесткой упорядоченно стью нечего больше сказать, он может только повторить давно всем известную, жалкую истину, выдав ее за невесть какое знаменательное решение:

И вот я сердце ей несу на растерзанье.

Долгие дни, долгие годы Орест совершал это страшное приношение. То был принцип его безумия, но теперь он высказан как конечный его предел. Ибо дальше безумию пути нет.

Произнеся истину о себе, дискурс бреда обрывается, и безумие может лишь целиком погрузиться в третью ночь, откуда нет возврата, в ночь бесконечного и непрерывного растерзания. Неразумию дано явить себя лишь на миг, на тот миг, когда язык умолкает, когда даже бред обречен на немоту, когда сердце наконец растерзано.

В трагедиях начала XVII в. безумие тоже могло выступать развязкой драмы — но такой развязкой, благодаря которой высвобождается истина; оно еще сохраняло выход на язык, язык обновленный, язык объясняющий, язык вновь обретенной реально сти. Оно могло быть, самое большее, предпо следним моментом трагедии. Но не по следним, как в “Андромахе”, где не высказывает себя ни одна истина, кроме истины страсти, говорящей на языке Бреда и находящей в безумии свое предельное совершенство.

То развитие неразумия, за которым следовала и которое преследовала научная мысль классической эпохи, уже описало свою траекторию в лаконичном и насыщенном слове трагедии. По сле этого могла наступить тишина; безумие исчезло, скрывшись в неизменно отдаленном присутствии неразумия.

* * * Теперь, когда мы знаем, что такое неразумие, нам легче будет понять, что представляла собой изоляция.

Жест этот, исключающий безумие из мира и тем обрекающий его исчезнуть в безразличном, единообразном мире изгнания, знаменовал собой нечто иное, нежели временную задержку в развитии средств медицинской помощи или в прогрессе гуманитарных идей. Точный его смысл определялся тем фактом, что безумие в классическую эпоху перестало быть знаком потустороннего мира и превратило сь в парадоксальное проявление небытия. По сути, уничтожить безумие, выключить из общественного порядка фигуру безумца, которому в нем нет места, — не главная задача изоляции; сущно сть ее со стоит не в заклятии угрозы. Изоляция только обнаруживает саму сущно сть безумия, иначе говоря, выводит на свет небытие; проявляя это его проявление, она тем самым и уничтожает его, ибо возвращает к его истине — к ничто. Практика изоляции лучше всего отвечает такому во сприятию безумия, когда оно ощущается как неразумие, т. е. как пустая негативно сть разума; тем самым безумие признается пустотой, ничем. Иначе говоря, оно, с одной стороны, непо средственно во спринимается как отклонение от нормы: отсюда все формы спонтанного и коллективного суждения о нем, которого испрашивают не у врачей, но у людей здравомыслящих, прежде чем вынести решение об изоляции безумца76; но с другой стороны, единственная цель изоляции может со стоять только в исправлении безумца (т. е. в уничтожении его отличия от других, или же в свершении “ничто” безумия в окончательном “ничто” смерти); отсюда те пожелания смерти, которые нередко встречаются в учетных списках изоляторов; эти записи надзирателей — вовсе не признак дико сти, бесчеловечно сти или извращенно сти изоляции как социального института, но словесное выражение ее точного смысла — процесса уничтожения ничто77. Изоляция — это рисунок тайной и ясно различимой структуры безумия, возникший на поверхно сти феноменов в рамках по спешных морально-этических по строений. Сама ли изоляция, с присущими ей методами и средствами, коренится в этом глубоком интуитивном прозрении? Или же безумие потому и было взято в кольцо как небытие, что в результате практики изоляции оно действительно исчезло с горизонта классической культуры? Ответы на эти вопро сы без конца отсылают друг к другу, образуя заколдованный круг. По-видимому, бесполезно будет двигаться по этому кругу, переходя от одной формы вопро са к другой. Лучше дать культуре классической эпохи возможно сть сформулировать общую структуру того опыта безумия, который, соответственно своей внутренней логике, распределяет в одном и том же порядке одни и те же значения и там, и тут, и в сфере спекулятивного знания, и в сфере социальных институтов, и в дискурсе и в королевском декрете, и в описании, и в предписании — везде, где отдельный элемент становится знаком и приобретает для нас значение и ценно сть языка.

Глава третья. ЛИКИ БЕЗУМИЯ Итак, безумие есть негативно сть. Но негативно сть о собого рода, наделенная всей полнотой зримых феноменов, чье богатство выстраивается в мудрую систему, подобно растениям в ботаническом саду.

В про странстве, заданном и ограниченном этим противоречием, развертывается дискурсивное познание безумия. Спокойные, упорядоченные фигуры, рожденные медицинским его анализом, таят в себе то непро стое соотношение, в пределах которого и через которое происходит историческое развитие: соотношение неразумия как конечного смысла безумия и рациональности как формы его истины. Как сделать так, чтобы безумие, всегда укорененное в заблуждении и родственное ему, всегда дистанцированное от разума, могло тем не менее открыться перед ним, доверить ему свои тайны, все до единой, — вот главная проблема, которую выявляет и одновременно скрывает познание безумия.

Цель этой главы не в том, чтобы провести исторический анализ различных понятий психиатрии, связав их со всей совокупно стью научного знания, с современными им теориями и врачебными наблюдениями; речь пойдет не о присутствии элементов психиатрии в медицине животных духов или в физиологии твердых элементов тела. Мы будем рассматривать поочередно каждую из великих фигур безумия, сохранявшихся на протяжении всей классической эпохи, и попытаемся показать, каким образом они встраивались в структуру опыта неразумия; каким образом каждая из них обрела в нем свою собственную внутреннюю логику и каким образом все они смогли позитивно выявить негативный характер безумия.

Эта позитивно сть присуща всем формам безумия, однако в каждом отдельном случае она имеет разный уровень, разную природу и разную силу: в понятии слабоумия позитивное начало едва намечено, — хрупкое, прозрачное, совсем еще близкое к негативно сти неразумия;

в мании и меланхолии оно сгущается, воплощается в целой системе образов; самая же полновесная, содержательная, самая удаленная от неразумия и самая опасная для него позитивно сть — та, что возникает на стыке морали и медицины, образует своего рода телесное про странство, в равной мере причастное и этике, и органике, и придает содержание терминам истерия, ипохондрия, всему, что вскоре получит наименование нервных заболеваний; такая позитивно сть настолько далека от средоточия неразумия и настолько плохо вписывается в его структуры, что именно она заставит в конечном счете усомниться в самом неразумии и окончательно развенчает и свергнет его в конце классической эпохи.

I. Группа слабоумия

Слабоумие в XVII и XVIII вв. имеет разные, но охватывающие примерно одну и ту же сферу болезни названия — dementia, amentia, fatuitas, stupiditas, morosis — и признается большинством врачей. Оно до статочно легко узнается и выделяется среди прочих видов заболеваний; однако его позитивное, конкретное содержание о стается неопределенным. На протяжении двух столетий в нем преобладает элемент негативно сти; что-то упорно не дает ему утвердиться в своем характерном облике. В каком-то смысле ни одна болезнь ума не стоит так близко к сущно сти безумия, как слабоумие. Но — к сущно сти безумия вообще, безумия, переживаемого во всей своей негативно сти, — как беспорядок, бессвязно сть мысли, заблуждение, иллюзия, не-разум и не-истина. Именно такое безумие — про стая изнанка разума, чистая случайно сть ума, не исчерпываемая и не ограниченная никакой позитивной формой, — прекрасно описано у одного автора XVIII в.: “Симптомы безумия бесконечно разнообразны. В со став его входит все, что человек видел и слышал, все, о чем он думал и размышлял. Оно сближает самые далекие с виду вещи. Оно вызывает в памяти то, что, казало сь бы, давно забыто. Давнишние образы оживают перед взором; отвращение, которое считали угасшим, разгорается вновь; склонно сти становятся выраженное и живее; и однако все это приходит в полное расстройство. Идеи мешаются, подобно типографским литерам, собранным в кучу без всякого смысла и понимания. Ничего о смысленного, по следовательного из этого выйти не может”. Именно с таким пониманием безумия как всецело негативного беспорядка более всего сближается слабоумие.

Таким образом, при слабоумии ум целиком пребывает во власти случайно сти и одновременно ничем не ограниченного детерминизма; оно влечет за собой любые по следствия, ибо вызвать его могут любые причины. Нет такого расстройства мыслительных органов, которое не могло бы вызвать слабоумие в каком-либо из его аспектов. У него нет симптомов в собственном смысле слова; скорее оно само — безграничная, всегда открытая возможно сть любых возможных симптомов безумия. Виллизий, правда, рассматривает в качестве его признака и главной отличительной черты тупоумие, stupiditas 2. Однако через несколько страниц stupiditas становится у него синонимом слабоумия: stupiditas sive morosis… В таком случае тупоумие — это попро сту “отсутствие разумения и спо собно сти суждения” в чистом виде, наивысшее поражение разума в его наивысших функциях. Однако изъян этот сам по себе не является первичным. Дело в том, что душа разумная (расстройство которой и выражается в слабоумии), помещаясь в теле, образует между ним и собою некий смешанный, промежуточный элемент; в этом смешанном, одновременно протяженном и точечном, телесном и уже мыслящем про странстве, соединяющем душу разумную и тело, разлита anima sensitiva sive corporea 1* — но сительница промежуточных, опо средующих спо собно стей человека: воображения и памяти; именно воображение и память до ставляют уму все его идеи или, во всяком случае, элементы, позволяющие эти идеи сформировать; и когда телесное функционирование их нарушено, тогда intel-lectus acies2*, “как если бы взор его затянула пелена, чаще всего тупеет или по крайней мере помрачается”3. В том органическом и функциональном про странстве, по которому распро страняется телесная душа и живое единство которого она обеспечивает, у нее есть свое средоточие, а также органы — орудия ее непо средственного действия; средоточием телесной души является мозг (конкретнее:

воображение помещается в мозолистом теле, а память — в белом веществе), ее непо средственными органами — животные духи. В случае слабоумия всегда следует предполагать наличие поражения самого мозга, или же возмущения духов, или же какоголибо комбинированного расстройства и средоточия телесной души, и ее органов, т. е. и мозга и духов. Если причина болезни кроется только в мозге, то прежде всего ее следует искать в количестве самой мозговой материи: либо ее слишком мало, чтобы обеспечивать надлежащее функционирование мозга, либо же, наоборот, слишком много, и потому она мягче необходимого и как бы низшего качества, mentis acumini minus accomodum3*. Иногда повинна бывает также и форма мозга; как только он утрачивает ту forma globosa4*, которая обеспечивает равномерное распределение духов, как только в нем образуется какая-нибудь впадина или ненормальное утолщение, духи, отражаясь от него, распро страняются в неверных направлениях; поэтому они уже не могут по ходу своего движения передавать разумной душе правдивый и верный образ вещей и сообщать ей чувственные подобия истины: наступает слабоумие. Бывают и причины более тонкие: мозг для правильного своего функционирования должен поддерживать определенный уровень теплоты и влажно сти, определенную консистенцию, так сказать, ощутимое качество своей текстуры и зернистой ткани; как только он становится слишком влажным или слишком холодным — что часто случается с детьми и стариками, не правда ли? — мы сразу обнаруживаем все признаки stupiditas; они наблюдаются и в том случае, когда зернистая ткань мозга становится слишком грубой и словно пропитывается тяжелым влиянием земли; нельзя ли предположить, что подобная весомо сть мозговой субстанции возникает из-за тяжелого воздуха и грубой почвы?

Тогда получила бы объяснение всем известная тупо сть беотийцев4.

При morosis расстройство может затронуть одни только животные духи; при этом они тоже становятся более весомыми, наливаются такой же тяжестью, приобретают грубую форму и неправильные пропорции, словно какая-то воображаемая сила притяжения влечет их к медлительной земле. В других случаях они становятся водянистыми, разжиженными и неспо собными к само стоятельному движению5.

Изначально расстройства мозга и расстройства животных духов могут возникать изолированно; однако со временем они обязательно сочетаются друг с другом; нарушения неизменно комбинируются: либо качество духов ухудшается из-за пороков мозговой материи, либо, наоборот, сама эта материя изменяется, откликаясь на изъяны духов. Если духи тяжелеют, а движение их излишне замедляется либо если они слишком текучи, то поры мозга и каналы, по которым они движутся, по степенно забиваются или принимают неправильную форму; напротив, когда изъян наличествует в самом мозге, духи не могут двигаться по нему нормальным путем и, как следствие, становятся предрасположенными к дефектам.

Напрасно стали бы мы искать в этом анализе Виллизия четко обрисованный облик слабоумия, присущие ему признаки и его о собые причины. Приведенное описание отнюдь не лишено точно сти; однако понятие слабоумия для Виллизия включает, по-видимому, любые возможные нарушения в любом из отделов нервной системы: тут и духи и мозг, и размягчение и затвердение, и жар и охлаждение, и чрезмерная тяжесть и излишняя легко сть, и недо статок материи и ее избыток, — для объяснения феномена слабоумия приходится привлекать все возможные патологические метаморфозы. Слабоумие не упорядочивает свои причины, не локализует их, не специфицирует их свойства в зависимо сти от о собенно стей симптоматики. Оно — универсальный результат любого возможного нарушения. В известном смысле слабоумие — это безумие за вычетом симптомов, отличающих ту или иную конкретную форму безумия; это как бы безумие, в котором, если взглянуть на про свет, про ступает только сущно сть безумия во всей своей чистоте, его самая общая истина.

Слабоумие — это присутствие неразумного начала в любой его форме, нарушающее мудрый механизм работы мозга, фибр и духов.

Однако на таком уровне абстракции невозможно выработать полноценное медицинское понятие; его предмет слишком удален, оно находит выражение лишь в чисто логических дихотомиях: оно со скальзывает в область теоретических возможно стей и не работает на практике. Слабоумие не выкристаллизовывается как о собый медицинский опыт.

* * * В середине XVIII в. представление о слабоумии по-прежнему о стается негативным. Мир органики изменился, на смену медицине Виллизия пришла физиология твердых тканей; тем не менее тип анализа сохраняется: как и прежде, слабоумие вбирает в себя все формы “неразумия”, в которых проявляются нарушения нервной системы. В начале статьи “Слабоумие”, помещенной в “Энциклопедии”, Омон объясняет, что естественное бытие разума со стоит в трансформации чувственных впечатлений; через по средство фибр они до стигают мозга, где, продвигаясь по каналам духов, преобразуются в понятия. Мы можем говорить о неразумии или, скорее, безумии, когда эти трансформации перестают о существляться обычными путями, когда они ведут к преувеличениям или искажениям или когда отсутствуют вовсе. Отсутствие их — это безумие в чистом виде, безумие, до стигшее предельной степени и самого напряженного момента своей истины; иными словами, это и есть слабоумие. Каким образом оно возникает? Почему внезапно о станавливается и сводится на нет вся работа по трансформации впечатлений? Омон, как и Виллизий, включает в понятие слабоумия любые возможные расстройства нервной системы. Существуют возмущения, вызванные ее интоксикацией — опием, бо-лиголовом, мандрагорой; ведь Боне в своем “Sepulchretum” описывает случай, когда девушка сделалась слабоумной по сле того, как ее укусила летучая мышь. Некоторые неизлечимые заболевания, например эпилепсия, производят в точно сти такое же действие. Однако чаще причину слабоумия следует искать в мозге: это может быть либо случайное повреждение от удара, либо какая-либо врожденная деформация или малый объем, недо статочный для правильного функционирования фибр и правильной циркуляции духов. Сами духи тоже могут вызывать слабоумие в том случае, когда они истощены, бессильны и вялы или когда они уплотняются и становятся серозными и вязкими. Но чаще всего слабоумие коренится в со стоянии фибр, утративших спо собно сть испытывать впечатления и передавать их. Вибрация, которую должно вызывать ощущение, отсутствует; фибра о стается неподвижной — она или слишком расслаблена, или, наоборот, слишком напряжена и потому делается твердой, как камень; в отдельных случаях она неспо собна вибрировать в унисон из-за своей мозолисто сти. Так или иначе, “пружина” ее утрачена. Вызывать же подобную неспо собно сть к вибрации могут в равной степени и страсти, и врожденные причины, и разнообразные болезни, и истерические расстройства, и, наконец, старо сть. В поисках причин и объяснения слабоумия приходится обращаться ко всей сфере патологии, однако цельной симптоматической его фигуры так и не возникает;

накапливаются наблюдения, выстраиваются причинно-следственные цепочки — но всякая попытка во сстановить неповторимый облик болезни оказывается тщетной.

Когда Соваж приступит к статье “Amentia” для своей “Методической нозологии”, нить симптоматического анализа ускользнет от него и он отступится от того до сто славного “духа ботаники”, которым должно было быть проникнуто все его творение; различные формы слабоумия выделяются у него исключительно исходя из их причин: amentia senilis, старческое слабоумие, происходит от “твердо сти фибр, каковые становятся нечувствительными к впечатлениям от предметов”; amentia serosa, серозное, вызывается скоплением в мозге серозной жидко сти: по наблюдениям одного мясника, у обезумевших овец, которые “не едят и не пьют”, мозговая субстанция “вся без о статка превратилась в воду”; amentia a venenis, слабоумие от яда, возникает прежде всего от опия; amentia a tumore, от опухоли; amentia microcephalica, микроцефалическое: Соваж лично наблюдал “сей вид слабоумия у девицы, содержащейся в го спитале Монпелье и прозванной Обезьяной по причине того, что голова у нее слишком мала, а сама она имеет сходство с этим животным”; amentia a siccitate, от сухо сти: вообще говоря, ничто так не о слабляет разум, как пересохшие, переохлажденные или отвердевшие фибры; три девушки сделались слабоумными, совершив в самый разгар зимы путешествие в телеге; Бар-толин вернул им рассудок, “обматывая им голову шкурой только что о свежеванного барана”; amentia morosis: Соваж не уверен, что его возможно отличить от серозного слабоумия; amentia ab ictu, от ушиба; amentia rachialgica, от боли в позвоночнике; amentia a quartana, возникает вследствие четырехдневной лихорадки; amentia calculosa, от каменной болезни: ведь нашли же в мозге одного слабоумного “пико-образный камень, плавающий в серозной жидко сти желудочка”.

В известном смысле у слабоумия попро сту не существует собственной симптоматики: ни одна из форм бреда, галлюцинации или буйного помешательства не принадлежит ему на правах собственно сти или в силу природной необходимо сти. Его истина сводится к одному противопо ставлению: с одной стороны, скопление его вероятных причин — самого разного уровня, порядка и природы; с другой, череда следствий, имеющих единственную общую черту — все они являют отсутствие или не исправное функционирование разума, его неспо собно сть добраться до реально сти вещей и истины идей. Слабоумие — это эмпирически данная форма неразумия, и самая общая, и самая негативная одновременно; это не-разум, чье присутствие во спринимается во всей его конкретно сти, однако не поддается сколько-нибудь позитивному определению. Дюфур в своем “Трактате о мыслительной деятельно сти человека” стремится как можно ближе по-Дойти к этому по стоянно ускользающему от самого себя присутствию слабоумия. Он перебирает все множество возможных его причин и сводит воедино те частичные детерминанты, которые еще до него выделялись применительно к слабоумию: отвердение фибр и пересыхание мозга, о чем говорил Боне; размягченно сть и серозно сть головного мозга, на что указывал Гильданус;

употребление белены, дурмана, опия, шафрана (согласно наблюдениям Рея, Ботена, Барера);

наличие опухоли, церебральных червей, деформаций черепа. Все это причины позитивного характера, однако результат, к которому они приводят, неизменно негативен: ум утрачивает связь с внешним миром и с истиной: “Те, кто поражен слабоумием, весьма пренебрежительно и равнодушно отно сятся к любым вещам; они поют, смеются и веселятся безразлично и от добра и от зла; они прекрасно чувствуют… голод, холод и жажду, однако же нисколько от того не печалятся; они ощущают также, что предметы оказывают воздействие на их чувства, однако, судя по всему, это их нимало не волнует”6.

Фрагментарная позитивно сть природы и общая негативно сть неразумия накладываются друг на друга, но не образуют реального единства. Слабоумие как форму безумия возможно переживать и о смыслять лишь извне: это предел, до стигнув которого разум уничтожается, становится недо стижимо отсутствующим. Как понятие слабоумие не обладает спо собно стью к интеграции, несмотря на устойчивую повторяемо сть описаний; бытие природы и не-бытие неразумия не обретают в нем своего единства.

* * * И все же понятие слабоумия не теряется, не размывается до полной неразличимо сти. В действительно сти оно ограничено двумя со седними группами понятий, причем первая из них имеет давнюю историю, а вторая, наоборот, выделяется и получает свое первоначальное определение только в классическую эпоху.

Традиция разграничения слабоумия и бешенства до статочно стара. Разграничение это легко проводится на уровне признаков болезни: бешенство всегда сопровождается горячкой, тогда как слабоумие — заболевание апиретическое. Горячка как отличительная черта бешенства позволяет установить одновременно и его ближайшие причины, и его природу:

бешенство есть во спламенение, чрезмерный телесный жар, мучительное жжение в голове, неистовство в действиях и речах, как бы общее “закипание” всего индивидуума. Куллен в конце XVIII в. будет по-прежнему считать его характерной чертой эту однородно сть свойств:

“Самые до стоверные признаки бешенства суть о страя горячка, жестокая головная боль, покраснение и опухание головы и глаз, упорная бессонница; больной не перено сит света и малейшего шума; он предается стремительным и буйным телодвижениям”7. Что касается отдаленных причин бешенства, то по этому поводу было немало дискуссий. Но все они в конечном счете затрагивают тему жара, а два о сновных вопро са, по стоянно обсуждавшихся в ходе этих дискуссий, сводятся к тому, может ли этот жар зарождаться в самом мозге или же это свойство всегда передается ему извне; и чем, прежде всего, вызывается такой жар — слишком быстрым движением крови или же ее застоем.

В полемике, развернувшейся между Ла Менардьером и Дюнка-ном, первый упирал на то, что мозг — орган влажный и холодный, весь пропитанный серозными и иными жидко стями, а потому невозможно представить себе, чтобы он во спалился, т. е. во спламенился.

“Вообразить во спламенение сие возможно не более, чем увидеть, как на реке сам собой, без применения каких-либо хитрых уловок, зажигается огонь”. Апологист Дюнкана не отрицает, что изначально свойства мозга противоположны свойствам огня; однако вследствие своей локализации он предназначен и для таких целей, какие идут вразрез с его субстанциальной природой: “Будучи расположен над внутренно стями, он легко во спринимает испарения от пищи и выделения всего тела”; к тому же он окружен и пронизан “бесконечным количеством вен и артерий, которые обнимают его со всех сторон и с легко стью могут изливаться в его вещество”. Больше того: именно в силу своих качеств, мягко сти и холодно сти, мозг делается проницаемым для воздействия чуждых факторов, даже таких, которые более всего противоречат его первоприроде. Если теплые субстанции сопротивляются холоду, то холодные, наоборот, могут разогреваться; будучи “мягким и влажным”, мозг, “следственно, мало спо собен защищаться от избытка иных качеств”8. Таким образом, качества могут меняться местами именно благодаря их противоположно сти. Однако со временем мозг все чаще и чаще рассматривают как первичный очаг бешенства. В порядке исключения следует упомянуть идею Фема, полагающего, что бешенство происходит от засорения перегруженных внутренно стей, которые “через по средство нервов сообщают мозгу царящий в них беспорядок”9. По мнению подавляющего большинства авторов XVIII в., средоточием самого бешенства и его причин является мозг, ставший одним из очагов органического тепла:

в “Словаре” Джеймса в качестве его источника указаны “оболочки мозга”10; Куллен полагает даже, что во спаляться может сама мозговая материя: по его мнению, бешенство есть “во спламенение обездвиженных частей, и поражать оно может либо мозговые оболочки, либо саму субстанцию мозга”11.

Этот избыток тепла легко объясняется через патологию движения. Однако существует тепло физического типа и тепло химического типа. Первое возникает при избытке движений, когда они становятся чересчур многочисленными, чересчур частыми, чересчур быстрыми, вызывая тем самым разогревание по стоянно трущихся друг о друга частей тела: “В качестве отдаленных причин бешенства можно назвать все то, от чего непо средственно раздражаются оболочки либо субстанция мозга, в о собенно сти все, от чего ток крови в со судах становится быстрее, как-то: пребывание с непокрытой головой на жарком солнце, душевные страсти и некоторые яды”12. Напротив, тепло химического типа порождается застоем и неподвижно стью: накапливаясь, субстанции, вызвавшие засорение, начинают сначала плесневеть, а затем бродить; тем самым они как бы закипают на месте, распро страняя вокруг великий жар: “Бешенство, таким образом, есть о страя во спалительная горячка, вызываемая слишком обильным приливом крови и закупоркой тока сего флюида в мелких артериях, расположенных в оболочках мозга”13.

В то время как понятие слабоумия о стается абстрактным и негативным, понятие бешенства, напротив, выстраивается исходя из четкой и определенной тематики качественных свойств; его корни, его причины, средоточие, признаки и по следствия — все это соединяется, обретая в сфере воображаемого ту однородно сть, в о снове которой лежит едва ли не чувственно во спринимаемая логика телесного жара. Бешенство подчинено динамике во спаления-во спламенения; в нем живет огонь неразумия, и в конечном счете не так уж важно, что оно такое — пожар в фибрах или вскипание в со судах, пламя или бурление;

все споры вращаются вокруг одной и той же темы, и именно она служит объединяющим их началом; тема эта — неразумие как неистовое пламя тела и души.

* * * Вторая группа родственных слабоумию понятий включает в себя “тупо сть”, “тупоумие”, “идиотию”, “про стовато сть”. На практике слабоумие и тупоумие, деменция и имбецильно сть понимаются как синонимы14. Виллизий обозначает словом “Morosis” в равной мере и приобретенное слабоумие, и тупо сть, которая обнаруживается уже в первые месяцы жизни ребенка: в обоих случаях речь идет о таком расстройстве, когда страдают одновременно и память, и воображение, и спо собно сть суждения15. Однако на протяжении XVIII в. между ними мало-помалу устанавливается возрастная граница, которая становится все более четкой и стабильной: “Слабоумие есть разновидно сть неспо собно сти к здравым суждениям и рассуждениям; названия его разнятся в зависимо сти от возраста, когда оно проявляется;

в детстве его обыкновенно именуют глупостью, простоватостью; тупоумием оно называется, когда не проходит либо только начинается в зрелом, разумном возрасте; когда же оно настигает человека в старо сти, то говорят, что он заговаривается, или же впал в детство”16. Разграничение это имеет лишь хронологический смысл, по скольку ни симптомы болезни, ни ее природа никак не связаны с возрастом, когда она начинает проявляться. Разве что “те, кто впал в слабоумие, от времени до времени выказывают некоторые прежние свои познания, чего тупые делать не могут”17.

Но по степенно различие между слабо- и тупоумием становится все более глубоким: они разграничиваются уже не только по возрастам, но и по действию болезни на человека.

Тупоумие поражает сами его ощущения: имбецил нечувствителен к свету и шуму — слабоумный же к ним безразличен; первый не принимает того, что ему дано, — второй этим пренебрегает. Один не в со стоянии во спринимать реально сть внешнего мира, другой безразличен к его истине. Примерно то же разграничение проводит и Соваж в своей “Нозологии”; он полагает, что деменция “тем отличается от тупо сти, что люди в со стоянии слабоумия прекрасно чувствуют впечатления от внешних предметов, тогда как тупоумные к этому не спо собны; однако первые не придают значения этим впечатлениям, нимало о них не заботятся и взирают на них с полнейшим равнодушием; они небрегут по следствиями их и нисколько о них не тревожатся”18. Но чем же тогда тупоумие отличается от врожденного порока чувств? Если деменция — это расстройство спо собно сти суждения, а тупоумие — дефект чувственной сферы, то не рискуем ли мы принять слепца или глухонемого за имбецила?19 Эта проблема рассматривается в “Медицинской газете” за 1762 г., в статье, о снованной на наблюдениях за животными. Вот описание молодой собаки: “Всякий скажет вам, что собака слепа, глуха, нема и лишена обоняния, либо от рождения, либо в результате какого-то несчастного случая, имевшего место вскоре по сле ее рождения; так что жизнь она ведет сугубо растительную, и я рассматриваю ее как существо, промежуточное между растением и животным”. Нельзя, конечно, говорить о слабоумии применительно к существу, которому не дано обладать разумом в полном смысле слова. Но действительно ли перед нами расстройство чувственной сферы? Ответить на этот вопро с нелегко: “глаза у нее довольно красивые и, как представляется, чувствительны к свету; однако же ходит она, натыкаясь на мебель, и нередко больно ушибается; она слышит шум, а резкий звук, как, например, звук свистка, пугает ее и приводит в трепет; но приучить ее к ее кличке оказало сь невозможно”.

Таким образом, повреждены у нее не зрение и слух, но тот орган или та спо собно сть, которая упорядочивает ощущение, превращая его в во сприятие, преобразуя цвет в некий предмет, а звук — в имя. “Сей общий порок всех ее чувств не проистекает, по-видимому, ни от одного из их внешних органов, но единственно от того внутреннего органа, который современные ученые именуют sensorium commune5* и который древние называли душой чувствительной:

она призвана принимать и сопрягать между собою образы, до ставленные ей чувствами; так что животное это, не спо собное к во сприятию, видит, не видя, и слышит, не слыша”20. В душе и в деятельно сти ума вследствие тупоумия словно бы парализуется все то, что более всего приближено к сфере ощущения, — тогда как при слабоумии нарушается действие разума в его самых свободных, наиболее отстоящих от ощущения функциях.

К концу XVIII в. различие между имбецильно стью и деменцией будет уже не столько возрастным и даже не столько различием по нарушенной спо собно сти; различаться будут уже их собственные качества и свойства, присущие каждой из этих форм безумия в отдельно сти и подспудно определяющие всю совокупно сть их проявлений. Согласно Пинелю, разница между тупо- и слабоумием сводится в целом к противоположно сти неподвижно сти и движения. У идиота “все функции рассудка и нравственные чувства” как будто парализованы, погружены в спячку; ум его пребывает в оцепенении, в каком-то ступоре. Напротив, при слабоумии важнейшие функции ума обеспечивают работу мысли, но мысль эта — о пустоте и в пустоте и, как следствие, крайне подвижна.

Слабоумие — это как бы чистое движение ума, лишенное содержательно сти и по стоянства, какое-то вечное бегство, в тот же миг стирающееся из памяти: “Быстрая и непрерывная смена или, вернее, чередование отдельных бессвязных идей и по ступков, поверхно стных и беспорядочных эмоций, сопровождающееся полным забвением предшествующего со стояния”21. Благодаря всей этой образно сти понятия тупо сти и имбецильно сти складываются окончательно и обретают четкие формы, — а как следствие, складывается и понятие слабоумия, которое по степенно утрачивает свой чисто негативный характер и начинает соотно ситься с определенным интуитивным ощущением времени и движения.

Однако если мы отвлечемся от концептов бешенства и имбецильно сти, связанных с тематикой качеств и примыкающих к понятию деменции, то мы с полным о снованием можем сказать, что это по следнее понятие по-прежнему лежит на поверхно сти опыта безумия, в непо средственной близо сти к общему представлению о неразумии и на большом удалении от действительного его центра, где рождаются конкретные фигуры безумия. Слабоумие — это про стейший из медицинских концептов сумасшествия; оно менее всего подвержено мифологизации, менее всего соотнесено с моральными ценно стями и с грезами воображения.

И все же его скрытая от глаз неоднородно сть больше, чем у любого другого концепта, — именно по стольку, по скольку оно ускользает от всех этих зависимо стей; в слабоумии природа и неразумие явлены в своей поверхно стной, абстрактной всеобщно сти; им не дано слиться воедино в тех глубинах воображаемого, где, в частно сти, берут начало понятия мании и меланхолии.

II. Мания и меланхолия В XVI в. понятие меланхолии возникало как бы в зазоре между описанием ее симптоматики и принципом объяснения, заложенным в самом наименовании этой болезни.

Что касается симптомов, то к ним принадлежат любые бредовые идеи, которые могут возникать у индивидуума отно сительно самого себя: “Некоторые из них думают, что они животные, и подражают голо сам их и повадкам. Некоторые полагают, будто они стеклянные со суды, и по причине сей пятятся назад от всякого прохожего, опасаясь, как бы их не разбили; иные страшатся смерти и при этом чаще всего кончают жизнь самоубийством. Иные воображают, будто совершили какое-то преступление, и стоит кому-либо приблизиться к ним, как их охватывает дрожь и страх, ибо они боятся, что их схватят за шиворот, отведут в тюрьму, и суд приговорит их к смертной казни”22. Все это отдельные, само стоятельно существующие темы бреда, они не затрагивают разума в целом и не компрометируют его.

Еще Сиденхем будет указывать на то, что меланхолики — “люди во всем, кроме своей болезни, весьма мудрые и здравомыслящие, наделенные необыкновенно проницательным и прозорливым умом. Таким образом, справедливо замечание Аристотеля, что меланхолики умнее всех о стальных людей”23.

Но вся эта совокупно сть ясных и однородных симптомов обозначается словом, предполагающим наличие целой причинно-следственной системы: меланхолия.

“Присмотритесь внимательно к мыслям меланхоликов, к словам их, видениям и по ступкам, и вы поймете, насколько все их чувства искажены разлитым в мозге меланхолическим гумором”24. На данном этапе частичный бред и действие черной желчи сопрягаются в понятии меланхолии, создавая лишь оппозицию — но не единство — известного множества признаков и значимого наименования болезни. Однако в XVIII в. их единство будет до стигнуто — вернее, между ними совершится обмен: качества этого гумора, холодного и черного, обусловят о сновную окраску бреда, придадут ему само стоятельное значение, отличающее его от мании, слабоумия, бешенства, лягут в о снову его внутренней связно сти. И если Бургаве пока еще определяет меланхолию лишь как “длительный, упорный и не сопровождающийся горячкой бред, в ходе коего больной одержим одной и той же, единственной, мыслью”25, то несколько лет спустя Дюфур перенесет всю тяжесть в ее определении на “страх и грусть”, которые отныне будут служить объяснением частичного характера бреда: “Отсюда происходит, что меланхолики любят уединение и бегут общества людей; от этого привязанно сть их к предмету бреда либо к преобладающей страсти, какова бы она ни была, еще возрастает, в то время как все о стальное, по-видимому, о ставляет их вполне безучастными”26. Понятие складывается окончательно не в силу новых, более точных наблюдений, не в силу открытия каких-то новых причин, но только благодаря перено су качеств из области причины, подразумеваемой уже в самом обозначении болезни, в область следствий и их значимого во сприятия.

На протяжении долгого времени — вплоть до начала XVII в. — все споры вокруг меланхолии не выходили за рамки традиционного представления о четырех различных гуморах и их о сновных свойствах;

свойства были неотъемлемы от субстанции, которая только и могла рассматриваться в качестве причины болезни. Согласно Фернелю, меланхолический гумор родствен Земле и Осени и представляет собой сок, “плотный по консистенции, по со ставу же своему холодный и сухой”27. Однако в первой половине века отно сительно происхождения меланхолии разгорается целая дискуссия28: обязательно ли иметь меланхолический темперамент, чтобы заболеть меланхолией? Всегда ли меланхолический гумор холодный и сухой, не бывает ли он теплым и влажным? Возникает ли болезнь в силу действия субстанции или же вследствие сообщения качеств? Результаты этого долгого спора можно свести к следующим положениям:

1. Субстанция как причина болезни все чаще вытесняется переходом качеств, которые без какой-либо поддержки и опоры передаются непо средственно от тела к душе, от гумора к идеям, от органов к поведению человека. Так, для апологиста Дюнкана лучшее доказательство того, что меланхолию вызывает именно меланхолический сок, — тождество его качеств со свойствами самой болезни: “Меланхолический сок в гораздо большей мере создает условия, необходимые, чтобы вызвать меланхолию, нежели вся ваша жгучая желчь;

ибо холодно стью своей он сокращает количество духов; своей сухо стью он придает им спо собно сть долго сохранять сильное, упорное воображение; а своей чернотой он лишает их природной светозарно сти и тонко сти”29.

2. Помимо этого механизма передачи качеств, существует также некая динамика их соотношения, результатом которой становится анализ сил, заключенных в каждом из них.

Например, холодно сть и сухо сть могут вступить в конфликт с темпераментом, и тогда из их столкновения рождаются признаки меланхолии, тем более о стрые, чем о стрее сама борьба;

сила, одерживающая верх, увлекает за собой и те силы, которые оказывают ей сопротивление.

Так, женщины, от природы мало предрасположенные к меланхолии, страдают ею в более тяжелой форме: “Терзания их тем более жестоки, а возбуждение тем более неистово, что меланхолия, будучи противна их темпераменту, тем сильнее отклоняет их от природной конституции”30.

3. Но бывает и так, что конфликт зарождается в пределах одного и того же качества.

Всякое свойство может в ходе своего развития исказиться и стать собственной противоположно стью. Так, если “внутренно сти разогреваются и все в теле как бы спекается… если все соки вскипают”, то все это пламя может внезапно смениться холодной меланхолией: произойдет “почти то же самое, что происходит от наплыва во ска в перевернутой свече… Подобное охлаждение тела — обычное следствие неумеренного жара, когда тот уже извергнул и истощил свою силу”31. Перед нами своего рода диалектика качеств, свободная от всякого давления субстанции, от всякой изначальной заданно сти и прокладывающая себе путь через перестановки, перевороты и противоречия.

4. Наконец, качества могут изменяться в результате несчастного случая, силой обстоятельств, благодаря условиям жизни; так, существо сухое и холодное может стать теплым и влажным, если его к тому склоняет образ жизни; так случается с женщинами: они “пребывают в праздно сти, тело их выделяет меньше испарений [чем тело мужчин], и тело, духи и гуморы о стаются внутри него”32.

Таким образом, качества, о свобожденные от субстанциальной опоры, в плену которой они до сих пор пребывали, спо собны играть применительно к понятию меланхолии организующую и интегрирующую роль. С одной стороны, все симптомы и проявления болезни приобретут некоторый общий рисунок: грусть, мрачное настроение, замедленно сть, неподвижно сть. С другой, благодаря качествам вырисовывается новая каузальная о снова меланхолии — уже не физиология одного из гуморов, а патология какой-то определенной идеи, страха, ужаса. Болезнь как единство не определяется на о сновании ее наблюдаемых признаков либо предполагаемых причин; она воспринимается где-то в промежутке между первыми и вторыми, через голову тех и других — как нечто качественно однородное, обладающее собственными законами сообщения, развития и трансформации. Формирование понятия меланхолии происходило под знаком не медицинской теории, но именно этой тайной логики качества. Этот процесс становится очевидным начиная с текстов Виллизия.

На первый взгляд, внутренняя логика и связно сть анализа обеспечивается у него спекулятивным характером рассуждений. Виллизий все объясняет животными духами и присущими им механическими свойствами. Меланхолия — это “безумие, протекающее без горячки и приступов буйства и сопровождаемое страхом и грустью”. По стольку, по скольку она представляет собой бред — т. е. порывает необходимую связь с истиной, — источником ее служит беспорядочное движение духов и какой-либо изъян мозга; однако возможно ли объяснить одним только движением тот страх и тревогу, из-за которых меланхолики делаются “грустными и робкими”? Может ли вообще существовать механика страха и свойственная грусти циркуляция духов? Для Декарта это очевидно; для Виллизия — уже нет.

К меланхолии следует подходить иначе, чем к параличу, апоплексии, головокружению или конвульсии. По сути, ее нельзя даже подвергнуть анализу, как про стое слабоумие, несмотря на то что бред меланхолика предполагает такое же беспорядочное движение духов; через механические расстройства можно объяснить бред как таковой — т. е. заблуждение, общее для всех видов безумия, в том числе и для слабоумия и меланхолии, — но не присущее бреду качество, не тот оттенок грусти и страха, который придает ему неповторимо сть. Здесь уже необходимо углубиться в тайны предрасположенно стей организма33. К тому же именно эти важнейшие качества, таящиеся в самой зернистой структуре тонкой материи, позволяют объяснить парадоксальные движения духов.

Духи при меланхолии охвачены непрерывным возбуждением, но возбуждением слабым, лишенным силы и неистовства; создавая бессмысленную толчею, они не устремляются по предначертанным для них путям и по открытым, проторенным дорогам (aperta opercula), a проникают материю мозга насквозь, отворяя все новые и новые поры; но, прокладывая себе пути, духи неспо собны зайти слишком далеко; возбуждение их скоро утихает, сила истощается и движение о станавливается: “поп longe perveniunt”34 6*. Поэтому подобное нарушение, общее для всех видов безумия, не может вызывать ни тех неистовых телодвижений, ни тех воплей, которые можно наблюдать в случае мании и бешенства;

меланхолия никогда не до стигает уровня буйного припадка; это безумие, заключенное в пределах собственной немощи. Столь парадоксальная ситуация объясняется скрытыми искажениями природы духов. Обычно быстрота их почти мгновенна и они наделены абсолютной прозрачно стью световых лучей; но при меланхолии они облекаются ночной мглой; они становятся “темными, мрачными, непроницаемыми”; и образы вещей, которые они несут к мозгу и уму, окутаны “тенью и мраком”35. Они тяжелеют и уподобляются не столько чистому свету, сколько темному химическому пару. Причем природа этого пара будет скорее кислотной, нежели сернистой или спиртовой, ибо в кислотных парах частицы подвижны и не о станавливаются никогда, но движение их слабо и ничтожно; по сле дистилляции их в колбе о стается лишь безвкусная флегма. Можно сказать, что кислотные пары обладают теми же свойствами, что и меланхолия, тогда как всегда готовые вспыхнуть пары спирта наводят скорее на мысль о бешенстве, а пары сернистые — о мании: и те и другие по стоянно пребывают в неистовом движении. Таким образом, если мы хотим найти “формальное о снование и причины” меланхолии, то нам следует искать их в парах, поднимающихся из крови в мозг и выродившихся в кислотный, едкий пар36. Внешне анализ Виллизия целиком направлен на меланхолию духов и на химический со став гуморов; но в действительно сти путеводной нитью для него служат прежде всего непо средственные свойства меланхолии как болезни: бессильный беспорядок и, кроме того, затемненно сть духа и его кислотная едко сть, разрушающая сердце и мысль. Химия кислот — это отнюдь не объяснение симптомов; это определенный и заданный наперед выбор качеств. Перед нами целая феноменология опыта меланхолии.

Спустя примерно семьдесят лет понятие животных духов утратило свое научное значение. Отныне тайны болезней выпытывают у жидких и твердых элементов тела. Во “Всеобщем медицинском словаре”, выпущенном Джеймсом в Англии, в статье “Мания” предлагается сравнительная этиология этой болезни и меланхолии: “Не подлежит сомнению, что мозг есть средоточие всех болезней подобного рода… Именно его сделал Творец — хоть и непо стижимым для нас образом — вместилищем души, ума, гения, воображения, памяти и всех ощущений… Все эти благородные функции претерпят изменения, нарушения, будут о слаблены или полно стью уничтожены, если кровь и гуморы, испорченные качественно и количественно, будут перено симы к мозгу не единообразно и умеренно, если они станут циркулировать в нем стремительно и бурно либо же будут двигаться медленно, затрудненно и вяло”37. Именно этот вялый ток крови, закупоренные со суды, тяжелая, густая кровь, которую сердце с трудом разгоняет по всему организму и которой трудно проникнуть в тончайшие артерии мозга, где циркуляция ее для нео слабного движения мысли должна быть очень быстрой, — все это нагромождение до садных помех и служит объяснением меланхолии.

Весомо сть, тяжесть, закупорка — вот те первичные качества, которые лежат в о снове анализа. В процессе объяснения свойства, ощутимые в манере держаться, в поведении и речах больного, перено сятся на его организм. Мысль движется от перцепции качества к предполагаемому объяснению. Однако главенствующую роль продолжает играть именно во сприятие, неизменно одерживающее верх над логикой и связно стью теории. Лорри прибегает к обеим главным формам медицинского объяснения — через твердые элементы и через жидкие элементы; он ставит их в один ряд и в конце концов соединяет, различая тем самым два вида меланхолии. Меланхолия, источник которой лежит в тканях, — это меланхолия нервная: когда какое-то о собенно сильное ощущение колеблет принимающие его фибры, то, как следствие, возрастает напряженно сть и других фибр, которые становятся одновременно и более твердыми, и спо собными к более мощной вибрации. Но стоит ощущению сделаться еще сильнее — и напряжение в других фибрах настолько возрастет, что они станут неспо собны к вибрации; они до стигнут такой жестко сти, что ток крови о становится, а животные духи застынут в неподвижно сти. Возникает меланхолия. При другой, “жидко стной” форме болезни гуморы пропитываются черной желчью; они становятся гуще; кровь, перегруженная этими гуморами, тяжелеет и, застаиваясь в мозговых оболочках, сдавливает о сновные органы нервной системы. Снова все возвращается к жестко сти фибры, но на сей раз она — всего лишь следствие одного из гуморальных феноменов. Лорри различает две разновидно сти меланхолии; однако на деле речь идет об одной и той же совокупно сти качеств, обусловливающей реальную цело стно сть меланхолии, по следовательно включаемую у него в две экспликативные системы. Разделило сь пополам лишь здание возведенной теории. Качественная о снова опыта о стается прежней.

Меланхолия — это символическое единство, складывающееся из вяло сти флюидов, затемненно сти животных духов, отбрасывающих на образы вещей сумеречную тень, вязко сти крови, с трудом проталкивающейся по со судам, сгущения паров, становящихся черноватыми, тлетворными и едкими, заторможенно сти функций внутренних органов, словно обмазанных клеем; единство это не столько концептуальное, или теоретическое, сколько чувственно во спринимаемое, и именно оно придает меланхолии ее своеобразие.

Не пристальное наблюдение, но прежде всего эта работа символов приводит в конечном итоге к перестройке всей совокупно сти признаков и проявлений меланхолии. Тема частичного бреда как о сновного симптома меланхолии встречается все реже и реже, уступая место качественным данным, таким, как грусть, горечь, стремление к одиночеству, неподвижно сть. В конце XVIII в. к меланхолии легко причисляются любые виды безумия, не сопровождающиеся бредом, зато характеризующиеся апатией, чувством безнадежно сти, каким-то угрюмым ступором38. И уже в “Словаре” Джеймса упоминается апоплексическая меланхолия, при которой бредовая идея отсутствует, но больные “вовсе не желают ходить, если только не понуждаемы к тому друзьями либо теми, кто за ними ухаживает; они отнюдь не избегают людей; однако не придают, по-видимому, никакого значения тому, что им говорят, и ни на какие вопро сы не отвечают”39. В данном случае диагноз “меланхолия” обусловлен прежде всего преимущественной неподвижно стью и молчанием больного; но у некоторых людей наблюдается только подавленно сть, вяло сть и тяга к уединению; даже если они находятся в возбужденном со стоянии, предполагать у них манию было бы преждевременно и ошибочно; безусловно, такие больные поражены меланхолией, ибо “они избегают общества людей, любят уединенные места и бродят без цели, сами не ведая, куда идут; цвет лица у них желтоватый, язык сухой, как у человека, страдающего сильной жаждой, глаза сухие, запавшие, никогда не увлажняемые слезами; все тело их сухое и поджарое, а лицо мрачно и отмечено ужасом и печалью”40.

* * * Все исследования мании, а также их эволюция в классическую эпоху подчиняются единому логическому принципу.

Виллизий по следовательно противопо ставляет манию и меланхолию. Ум меланхолика целиком погружен в размышление, так что воображение его пребывает в отдохновении и праздно сти; напротив, у маньяка фантазия и воображение трудятся непрерывно, благодаря стремительному наплыву мыслей. Если ум меланхолика со средоточен на одномединственном предмете, придавая ему — но только ему — непомерно большое значение, то мания искажает любые концепты и понятия; либо они перестают соответствовать друг другу, либо искажается их репрезентативное значение; в любом случае нарушается важнейшее соотношение истины и мысли во всей ее совокупно сти. Наконец, меланхолия всегда сопровождается грустью и страхом; маньяка же, напротив, отличает дерзо сть и буйство. И при мании и при меланхолии причиной болезни является движение животных духов. Однако при мании это движение совершенно о собенное: непрерывное, бурное, всегда спо собное отворять в материи мозга все новые и новые поры и служащее как бы материальным о снованием бессвязных мыслей, порывистых жестов, беспрерывного словоизвержения — в чем и выражается мания. Можно предположить, что подобная пагубная подвижно сть есть подвижно сть адской воды, со стоящей из сернистой жидко сти, — всех этих aquae stygiae, ex nitro, vitriolo, anti-monio, arsenico, et simillbus exstillatae 7*; частицы этих вод находятся в по стоянном движении; они спо собны проникать в любую материю, создавая в ней новые поры и каналы; и они обладают до статочной силой, чтобы распро страняться на большое расстояние, — точно так же, как маниакальные духи, спо собные привести в возбуждение все части тела. Тайна движений адской воды со средоточивает в себе все образы, в которых мания обретает свою конкретную форму. Это некая сила, неотделимая от мании, — ее химический миф и, так сказать, истина ее динамики.

На протяжении XVIII в. образ животных духов, движущихся по нервным каналам, образ механистический и метафизический, нередко вытеснялся другим, более строгим с физической точки зрения, но при этом несущим еще большую символическую нагрузку, — образом натяжения, напряжения нервов, со судов и всей системы органических фибр. В этом смысле мания есть натяжение фибр, до стигшее крайней степени, а маньяк представляет собой своеобразный инструмент, струны которого натянуты слишком сильно и потому начинают вибрировать даже при самом отдаленном и самом легком раздражении. Сущно сть маниакального бреда со стоит в непрерывно вибрирующей чувствительно сти. Через этот образ отличия мании от меланхолии, уточняясь, выстраиваются в строгую антитезу:

меланхолик лишился спо собно сти звучать в унисон с внешним миром, потому что его фибры расслаблены или же неподвижны из-за чрезмерного натяжения (механизм натяжения, как мы видим, с одинаковым успехом объясняет и неподвижно сть, присущую меланхолии, и маниакальное возбуждение); резонируют у меланхолика всего лишь несколько фибр — те самые, что соответствуют его бредовому пунктику. Маньяк, напротив, вибрирует при любом воздействии, его бред всеобъемлющ; внешние раздражения не гаснут у него, как у меланхолика, в толще неподвижно сти, но, во спроизведенные его организмом, умножаются, как если бы маньяки накапливали благодаря натяжению своих фибр некую дополнительную энергию. Впрочем, именно поэтому они, в свою очередь, нечувствительны к внешним воздействиям, но не той сонной нечувствительно стью, какая отличает меланхолика, а нечувствительно стью, исполненной напряжения и внутренних вибраций; судя по всему, как раз по этой причине “они не боятся ни холода, ни жара, рвут в клочья свою одежду и в разгар зимы ложатся спать нагишом и не мерзнут”. По той же причине реальный мир для них не существует, хоть и до ставляет им по стоянные источники раздражения; они подменяют его ирреальным, химерическим миром собственного бреда: “Важнейшие симптомы мании происходят от того, что предметы представляются больным не такими, каковы они в действительно сти”41. Бред у маньяков обусловлен не каким-либо отдельным изъяном в спо собно сти суждения, но порочно стью самой системы передачи чувственных впечатлений в мозг, своего рода информационной помехой. Древнее представление об истине как о “соответствии мысли о вещах самим вещам”, будучи перенесено в психологию безумия, превращается в метафору резонанса, так сказать, музыкального согласия фибры с теми ощущениями, которые заставляют ее вибрировать.

Вне пределов медицины тканей эта тема маниакального натяжения находит свое развитие в интуитивных догадках, еще сильнее тяготеющих к области качественных характеристик. Жестко сть фибр у маньяка всегда сопровождается картиной засухи, охватившей организм; мания всегда сопровождается истощением гуморов, какой-то всеобщей жаждой тела. Сущно сть мании сродни песчаной пустыне. Боне в своем “Sepulchretum” утверждает, что всякий раз, когда ему приходило сь наблюдать мозг маньяка, мозг этот отличался сухо стью, твердо стью и рассыпчато стью42. Позднее то же самое обнаружит Альбрехт фон Халлер: мозг маньяка, полагает он, твердый, сухой и ломкий43.

Менюре приводит одно наблюдение Форестье, ясно показывающее, что излишняя потеря жидко сти, иссушая со суды и фибры, может вызвать манию: речь идет о молодом человеке, “женившемся летом и сделавшемся маньяком из-за чрезмерно частых сношений с женой”.

Заслуга научного описания измерения, перечисления всех этих качеств, которые у других о ставались плодом воображения или квазичувственного во сприятия либо же про сто предположениями, принадлежит Дюфуру. В ходе вскрытия он изъял частицу медуллярного вещества мозга у мужчины, скончавшего ся в маниакальном со стоянии; из этого вещества он вырезал “кубик со стороной в шесть линий”, вес которого со ставил 3 драхмы 3 грана, тогда как такой же объем ткани, изъятый из мозга обычного человека, имеет вес 3 драхмы 5 гранов:

“Неравенство сие в весе, на первый взгляд малозначительное, довольно велико, если принять во внимание, что специфическое отличие массы мозга безумца от массы мозга человека здорового со ставляет, тем самым, приблизительно 7 драхм в меньшую сторону для взро слого, у которого вес общей массы мозга со ставляет обыкновенно три фунта”44.

Иссушенно сть и легко сть мозга маньяка обнаруживается прямо на весах.

А разве не служит ко свенным подтверждением внутренней сухо сти и внутреннего жара маньяков та безболезненно сть, с какой они перено сят даже самые сильные морозы?

Установлено, что они могут разгуливать нагишом по снегу45, что, когда их помещают в больницу, они не нуждаются в обогреве46, что холодом их можно даже излечить. Со времен Ван Гельмонта в лечении маньяков охотно использовали погружение их в ледяную воду; как утверждает Менюре, он знал одну женщину, одержимую манией, которая, совершив побег из тюрьмы, где ее содержали, “прошла несколько лье пешком под проливным дождем, без шляпы и почти без всякой одежды и через это вернула себе совершенное здоровье”47.

Моншо, излечивший одного маньяка обливаниями — на него “лили сверху, с такой высоты, с какой только было возможно, воду со льдом”, - отнюдь не удивлен столь благополучным результатом; чтобы дать ему объяснение, он сводит воедино все темы органического во спаления-во спламенения, какие сменяли друг друга и пересекались одна с другой начиная с XVII в.: “Надо ли удивляться, что вода и лед произвели столь скорое и столь совершенное излечение, если кипящая его кровь, беснующаяся желчь и все пришедшие в возмущение жидко сти разно сили по всему телу расстройство и раздражение”; ведь благодаря ощущению холода “произошло более резкое сокращение со судов, и они прочистились от жидко стей, их закупоривавших; раздражение твердых элементов, вызванное чрезмерной раскаленно стью содержащихся в теле жидко стей, прекратило сь, нервы расслабились, и течение духов, беспорядочно метавшихся из стороны в сторону, во сстановило сь в своем естественном со стоянии”48.

Мир меланхолии был влажным, тяжелым и холодным; мир мании сух, во спламенен, он со стоит из неистовства и слабо сти одновременно; это мир недо ступного чувствам, но всюду проявляющего ся жара, и потому он безводен, хрупок и всегда готов смягчиться под действием влаги и свежести. Именно через развитие всех этих упрощенных качественных характеристик понятие мании получает и свой размах, и свою цело стно сть. Конечно, мания о сталась тем же, чем была в начале XVII в., т. е. “буйным помешательством, не сопровождающимся горячкой”; однако по ту сторону этих двух примет, выполнявших лишь сигнальную функцию, сложилась определенная перцептивная тема — реальная организующая сила в клинической картине болезни. Придет время, и все объясняющие мифы развеются, гуморы, духи, твердые элементы тела и флюиды исчезнут из научного обихода, и от них о станется одна лишь схема однородных качеств — они даже утратят свои названия; и все то, что динамика жара и движения по степенно объединила в созвездие отличительных свойств мании, станет теперь рассматриваться как естественный комплекс, как непо средственная истина психологического наблюдения. То, что прежде во спринимали как жар, воображали как возбуждение духов, представляли себе как натяжение фибры, — все это узнается в прозрачно-нейтральных психологических понятиях: чрезмерной живо сти внутренних ощущений, слишком быстрого сопряжения идей, невнимания к внешнему миру. Эта светлая ясно сть присутствует уже в описании Де Ларива: “Предметы внешнего мира не производят на ум больного того же впечатления, какое производят они на ум человека здорового;

впечатления его слабы, и он редко обращает на них внимание; ум его почти целиком поглощен живыми идеями, которые порождает расстроенный его мозг. Идеи эти настолько живы, что больной полагает, будто они суть отражение реальных предметов, и рассуждает соответственно”49. Однако не нужно забывать, что психологическая структура мании в том ее виде, в каком она обнаруживает себя и окончательно утверждается в конце XVIII в., - это всего лишь внешний рисунок той глубинной структуры, которая, в свою очередь, готова распасться и развитие которой происходило по законам полуво спринимаемого, полувоображаемого мира качеств.

Конечно, весь этот универсум холода и жара, влажно сти и иссушенно сти напоминает медицинской мысли, стоящей на пороге позитивизма, под каким небом она появилась на свет.

Но время образов для нее — не только память, но и часть ее работы. Для формирования позитивного опыта мании или меланхолии на горизонте образов должна была существовать эта гравитация качеств, притягивающихся друг к другу вследствие целой системы чувственных и аффективных сопричастно стей. Мания или меланхолия обрели отныне облик, признанный в нашей науке, вовсе не потому, что с течением времени у нас наконец “раскрылись глаза”, и мы увидели их подлинные признаки; и не потому, что наше во сприятие стало совершенно чистым и прозрачным; но потому, что концепты эти в пределах опыта безумия группировались вокруг определенной тематики качеств, которая и обусловливала их единство, придавала им значимо сть и внутреннюю связно сть и в конечном счете сделала их до ступными во сприятию. От про стого понятийного сигнала (буйное помешательство без горячки, бредовая навязчивая идея) мы перешли к некоему качественному про странству, которое, при всей своей внешней неупорядоченно сти, про стоте и нечетких границах, только и могло спо собствовать возникновению чувственно во спринимаемых, узнаваемых, реально присутствующих во всеобъемлющем опыте безумия единиц. Поле наблюдения этих болезней обозначило сь на тех ландшафтах, которые тайно определяли их стилистику и структуру. По одну сторону лежит мир всепроникающей влаги, едва ли не всемирного потопа; человек здесь глух и слеп, он охвачен спячкой и не замечает ничего, кроме собственного ужаса; мир этот — до крайно сти упрощенный и неимоверно разро сшийся в одной-единственной своей частно сти. По другую сторону находится мир пылающий и пустынный, мир паники, где все — бегство, беспорядок, мгновенно изглаживающийся след. Неуко снительная строго сть этой тематики, принявшей ко смическую форму — а не приблизительные формулировки о сторожного, о смотрительного наблюдения, — вот организующее начало опыта (почти нашего опыта) мании и меланхолии.

* * * Честь “открытия” маниакально-депрессивного цикла — назовем его лучше чередованием мании и меланхолии, — обычно приписывают Виллизию, отмечая присущий ему дух научного наблюдения и чистоту медицинского во сприятия. Действительно, подход Виллизия представляет значительный интерес. Однако заключается этот интерес прежде всего в том, что переход от одного аффекта к другому во спринимается Виллизием не как факт, устанавливаемый по средством наблюдения и подлежащий затем научному объяснению, а скорее как следствие их глубинного сродства, обусловленного тайным сходством их природы. Виллизий не приводит ни одного случая чередования мании и меланхолии, который бы довело сь наблюдать ему самому; самым первым его шагом была догадка об их внутренней близо сти, влекущей за собой странные метаморфозы: “Закончив с меланхолией, следует нам обратиться к мании, каковая имеет с нею столько родственных черт, что аффекты эти нередко, изменяясь, переходят один в другой”: в самом деле, случается, что предрасположенно сть к меланхолии, усугубляясь, оборачивается буйным помешательством;

напротив, буйное помешательство, о слабевая, теряя свою силу и обретая покой, преобразуется в черножелчную предрасположенно сть50. Для строгого и по следовательного эмпирика речь здесь могла бы идти о двух сопряженных друг с другом болезнях либо о двух сменяющих друг друга симптомах одной и той же болезни. Однако Виллизий не рассматривает этот вопро с ни в терминах симптоматики, ни в терминах болезни; он ищет одного — связи между двумя со стояниями в динамике животных духов. У меланхолика, как мы помним, духи были мрачными и темными; темнота их окутывала образы вещей, создавая как бы пятно тени, заслоняющее свет души; напротив, при мании вечно возбужденные духи словно рассыпаются искрами; они влекомы беспорядочным, безо становочным движением, движением разрушительным и разъедающим и даже при отсутствии горячки излучающим жар. Таким образом, родство мании и меланхолии очевидно; это не родство их симптомов, складывающихся в единую цепь опыта; их родственные узы не менее крепки и гораздо более явны в области воображения — это узы, связующие в пламени ко стра дым и огонь. “Можно сказать, что если при меланхолии мозг и животные духи затемнены как бы дымом и плотным паром, то мания — это своего рода разожженный духами пожар”51. Быстро бегущий огонь рассеивает дым; однако же дым, вновь сгущаясь, заглушает пламя и гасит его яркий свет. Для Виллизия единство мании и меланхолии не является болезнью: это как бы потаенный ко стер, в котором борются пламя и дым, это элемент, несущий в себе и дымную тень, и огненный свет.

О том, что мания и меланхолия — болезни близкие, было в XVIII в. известно всем или почти всем врачам. И все же многие отказывались видеть в них проявления одной и той же болезни52. Большинство врачей констатируют их по следовательную смену, но не считают единой их симптоматику. Сиденхем предпочитает разграничить самую область мании: с одной стороны, существует мания обыкновенная — следствие “чрезмерно кипучей и живой крови”, а с другой — мания, как правило, “вырождающаяся в тупоумие”. Эта по следняя “происходит от слабо сти крови, которая по причине длительного брожения утрачивает свои наиболее спирто содержащие со ставляющие”53. Еще чаще встречается допущение, что чередование мании и меланхолии есть феномен, либо вызванный метаморфозой, либо принадлежащий к разряду отдаленных причин. Для Льёто очевидно, что затяжная меланхолия, принимая обо стренную форму с усилением бреда, лишается своих традиционных симптомов и приобретает странное сходство с манией: “По следняя стадия меланхолии имеет много общего с манией”54. Однако статус этой аналогии у Льёто не разработан. У Дю-фура их взаимо связь оказывается еще более о слабленной; это лишь звенья в цепи отдаленных причин: меланхолия может точно так же вызвать манию, как и “черви в лобных пазухах либо расширенные, или варикозные, со суды”55. Наблюдение бессильно превратить про стую констатацию чередования болезней в отчетливую и о сновополагающую симптоматическую структуру, если оно не опирается на образ.

У по следователей Виллизия образ дыма и пламени, конечно, исчезает; однако понятийная система у них по-прежнему выстраивается в про странстве образов — образов все более функциональных, все лучше вписывающихся в центральную для физиологии тематику циркуляции и жара, все дальше отстоящих от тех ко смических фигур, которые использовал Виллизий. У Бургаве и его комментатора Ван Свитена мания вполне закономерно становится высшей степенью меланхолии — не только вследствие часто наблюдаемой метаморфозы, но и в результате непреложной динамической зависимо сти: церебральная жидко сть у меланхолика застаивается и потому по истечении некоторого времени приходит в волнение, — ибо закупорившая внутренно сти черная желчь единственно по причине своей неподвижно сти становится “более едкой и зловредной”, в ней образуются более кислотные и более тонкие элементы, и когда кровь до ставляет их в мозг, они вызывают сильнейшее маниакальное возбуждение. Таким образом, различие между манией и меланхолией со стоит лишь в степени, стадии заболевания: первая представляет собой естественное следствие второй, обе они возникают от одних и тех же причин и обычно поддаются излечению одними и теми же средствами56. По Хофману, единство мании и меланхолии — это естественный результат действия законов механического движения и соударения; но то, что на уровне принципов является чистой механикой, в живом развитии болезни претворяется в диалектику. Действительно, меланхолия характеризуется неподвижно стью, застоем;

уплотнившаяся кровь приливает к мозгу и забивает его протоки; вместо того чтобы течь, она из-за своей тяжести стремится до стичь неподвижного со стояния. Тяжесть не только замедляет движение, но и увеличивает силу удара, когда он происходит; по скольку давление крови на мозг возрастает, со суды, которыми он пронизан, и сама его субстанция сопротивляются сильнее, а значит, отвердевают и по этой причине более мощно гонят вперед отяжелевшую кровь; скоро сть ее движения нарастает, и вскоре она приходит в то со стояние возбуждения, какое характерно для мании57. Мы совершили вполне естественный переход от образов засорения и застоя к образам сухо сти, твердо сти, быстрого, живого движения, причем логика этого перехода вела к по стоянному уклонению, отходу от принципов классической механики, к искажению их в угоду воображаемым темам — которые и служат подлинной организующей силой этого функционального единства.

В дальнейшем к ним добавятся новые образы; но они уже не будут играть о сновополагающей роли; единство будет до стигнуто, и отныне функция их сведется к различным интерпретациям этой темы. Свидетельство тому можно найти, например, у Шпенглера; его объяснение чередования мании и меланхолии строится по принципу вольтова столба. Сначала, полагает Шпенглер, нервная сила и ее флюид концентрируются в каком-либо одном секторе нервной системы; сектор этот — единственный, где царит возбуждение, все о стальное пребывает в спячке: такова фаза меланхолическая. Однако этот локальный заряд, до стигнув определенной степени интенсивно сти, внезапно распро страняется по всей системе, приводя ее на некоторое время в неистовое возбуждение, которое длится до тех пор, пока он не разрядится полно стью: такова стадия маниакальная57a. Образ такого уровня разработки слишком сложен и слишком самодо статочен; он заимствуется у слишком далекого образца и потому не может служить сколько-нибудь организующей силой для во сприятия патологического единства. Наоборот, он сам вызван к жизни этим во сприятием, которое, со своей стороны, строится на гораздо более элементарных унифицирующих образах.

Именно такие образы неявно присутствуют в “Словаре” Джеймса — одном из первых текстов, где маниакально-депрессивный цикл представлен как истина наблюдения, как единство, легко до ступное непредвзятому во сприятию. “Представляется абсолютно необходимым свести манию и мелахолию в единую разновидно сть болезни и, следовательно, рассматривать их под единым углом зрения, ибо через наши каждодневные опыты и наблюдения обнаруживается, что обе они имеют один и тот же источник и одну и ту же причину… Подтверждением тому — и наиточнейшие научные наблюдения, и повседневный опыт, ибо мы видим, как меланхолики, в о собенно сти те, в ком есть застарелая предрасположенно сть к этой болезни, легко становятся маньяками, а когда мания прекращается, у них снова начинается меланхолия, так что в известные периоды одна переходит в другую и обратно”58. Итак, на протяжении XVII–XVIII вв. под воздействием образно сти сложилась не система понятий и даже не совокупно сть симптомов болезни, но определенная структура ее во сприятия. Доказательством этого может служить тот факт, что здесь, так же как и при во сприятии, качественные сдвиги могут происходить без искажения облика целого. Так, Куллен обнаружит, что у маньяков, как и у меланхоликов, всегда есть “один главный объект бреда”59, - и, наоборот, причиной меланхолии будет считать “более сухую и более крепкую ткань медуллярной субстанции мозга”60.

Главная о собенно сть этой работы сознания со стоит в том, что развертывалась она не от наблюдения к по строению объясняющих его образов, а в прямо противоположном направлении: именно образы сыграли в ней роль начального синтеза, именно их организующая сила вызвала к жизни такую структуру во сприятия, в которой симптомы болезни смогут в конечном итоге обрести свою значимо сть и выразить наглядное присутствие истины.

III. Истерия и ипохондрия

Здесь возникают два вопро са.

1. Насколько правомерно рассматривать их как душевные болезни или, во всяком случае, как формы безумия?

2. Вправе ли мы рассматривать их вместе, как если бы они могли в принципе со ставить единую пару, подобную той, которую уже на раннем этапе образовали мания и меланхолия?

Беглого взгляда на классификации болезней до статочно, чтобы убедиться: ипохондрия далеко не всегда стоит в одном ряду со слабоумием и манией; истерия со седствует с ними очень редко; Платер не упоминает среди нарушений чувств ни ту ни другую; а Куллен, уже в конце классической эпохи, по-прежнему будет причислять их не к категории видов безумия, но к другим классам: ипохондрию — к классу “адинамии, или болезней, заключающихся в слабо сти либо в потере движения при отправлении жизненных или животных функций”;

истерию же-к классу “спастических нарушений естественных функций”61.

Больше того, в нозографических таблицах две эти болезни чрезвычайно редко оказываются в логическом со седстве и даже не сопрягаются как противоположно сти. Соваж отно сит ипохондрию к разряду галлюцинаций — “галлюцинаций, каковые имеют касательство только к здоровью”, - а истерию считает одной из форм конвульсий62. Так же распределяет их и Линней63. В этом оба они сохраняют верно сть завету Виллизия, который описывал истерию в своей книге “De Morbis convulsivis”, а ипохондрию — в той части “De Anima brutorum”, где говорится о болезнях головы (там она фигурирует под названием Passio соliса8*). В самом деле, речь идет о двух совершенно различных болезнях: в первом случае перегретые духи отталкиваются друг от друга с такой силой, что можно подумать, будто они взрываются, и вызывают все те беспорядочные и противоестественные движения, которые и создают картину помешательства, характерную для истерической конвульсии. Напротив, при passio colica раздражение духов вызывается какой-либо враждебной им и плохо перено симой материей (infesta et improportionata), и тогда духи производят расстройства, раздражения, corrugationes9* в чувствительных фибрах. Таким образом, Виллизий советует не обольщаться аналогично стью некоторых симптомов: конечно, бывали случаи, когда из-за конвульсий возникали боли, как если бы неистовство истерии могло провоцировать ипохондрические страдания. Но сходство между ними обманчиво. Non eadem sed nonnihil diversa materies est 64 10*.

Однако за фасадом всех этих внешних разграничении, предлагаемых создателями нозографий, присутствует то по степенное движение мысли, в результате которого истерия и ипохондрия все больше и больше сближаются и уподобляются друг другу, превращаясь в две формы одной и той же болезни. В 1725 г. Ричард Блэкмор выпускает в свет свой “Treatise of spleen and vapours, or hypochondriacal and hysterical affections”11*; здесь обе болезни определяются как разновидно сти одного и того же недуга: это либо “болезнетворная конституция духов”, либо “предрасположенно сть их покидать свои вместилища и взаимно поглощаться”. К середине XVIII в. Уайтт уже полагает, что они подобны во всем без исключения; отныне их симптоматика полно стью идентична: “Необычайно сильное ощущение холода и жара, боли в различных частях тела; обмороки и истерические конвульсии; каталепсия и столбняк; ветры в желудке и кишечнике; неутолимый аппетит;

рвота черными массами; внезапные и обильные мочеиспускания, моча светлая и прозрачная;

маразм, или атрофия нервов; нервическая либо спастическая астма; нервный кашель;

сердцебиения; перебои пульса, периодические головные боли и тошнота; головокружение и забытье, ухудшение и о слабление зрения; упадок духа и подавленное со стояние, меланхолия или даже безумие; кошмар или инкуб”65.

С другой стороны, на протяжении классической эпохи истерия и ипохондрия медленно проникают в область болезней ума. Еще Мид мог написать применительно к истерии: Morbus totius corporis est 12*. И следует вернуть истинный смысл и значение виллизиевскому тексту, отно сящемуся к истерии: “Истерический недуг пользуется среди женских болезней столь дурной славой, что на него, словно на semi-damnati13*, возлагают грехи многочисленных прочих недугов; коли случится у женщины по неизвестной врачу причине какая-нибудь болезнь, природа коей неведома, а происхождение загадочно, так что нельзя с уверенно стью назначить лечение, как мы тут же виним во всем дурное влияние матки, каковая в большинстве случаев нимало в том не повинна; а обнаружив какой-либо непривычный для нас симптом, мы объявляем, что в нем кроется нечто истерическое, и именно истерию, столько раз служившую спасительным прибежищем для невежд, делаем предметом наших забот и нашего лечения”". Да про стят меня авторы традиционных комментариев к этому тексту, без которого не обходится ни одно исследование, по священное истерии, но он отнюдь не означает, что Виллизий полагал, будто симптомы истерического недуга не имеют о снования в органике. Он только говорит, и говорит ясно и недвусмысленно, что понятие истерии вбирает в себя все фантазмы — не человека, который болен или считает себя больным, но невежественного врача, который притворяется всезнающим. И тот факт, что в своей классификации Виллизий отно сит истерию к разряду болезней головы, тем более не означает, что он рассматривает ее как расстройство рассудка; он говорит лишь о том, что происхождение истерии связывается с неким нарушением природы, источника и первоначального направления движения духов.

Однако к концу XVII в. ипохондрия и истерия займут почти законное место на гербе душевной болезни. В 1755 г. Альберта печатает в Халле свой трактат “De morbis imaginariis hypochondriacorum”14*; a Льёто, чье определение ипохондрии по-прежнему о сновывается на понятии спазма, тем не менее признает, что “ум в данном случае поврежден столько же, а быть может, и более, нежели тело; и по этой причине термин „ипохондрик" сделался едва ли не о скорбительным, и врачи, желающие нравиться больным, стараются его не употреблять”67. Что касается истерии, то Ролен отказывает ей в органической реально сти и сразу отно сит ее к патологии воображения, по крайней мере в первоначальном определении:

“Болезнь эта, при которой женщины выдумывают, раздувают и упорно твердят все возможные нелепицы, на какие только спо собно расстроенное воображение, делалась иногда заразной и принимала характер эпидемии”68.

Таким образом, истерия и ипохондрия эволюционируют в клас сическую эпоху в двух о сновных направлениях. Во-первых, они по степенно сближаются и в конце концов образуют единый концепт — понятие “нервной болезни”; во-вторых, смещается их значение и их традиционная опора на патологию — на которую до статочно ясно указывает само их название, — и они мало-помалу интегрируются в область душевных болезней, становясь в один ряд с манией и меланхолией. Однако, в отличие от мании и меланхолии, их интеграция происходила не на уровне про стейших качеств, воображаемые значения которых были до ступны перцепции и фантазии. Здесь мы наблюдаем совершенно иной тип интеграции.

* * * Врачи классической эпохи не раз пытались установить, какими о собыми качественными характеристиками обладают истерия и ипохондрия. Но им так и не удало сь выявить в каждой из этих болезней ту внутреннюю логику, ту связно сть и единообразие качеств, которые обусловили о собенный рисунок мании и меланхолии. На помощь призывались любые качества и свойства, но они вступали в противоречие и взаимно уничтожались, а вопро с, какова глубинная природа обеих этих болезней, о ставался неразрешенным.

Часто истерию во спринимали как результат некоего внутреннего жара, вследствие которого по всему телу распро страняется кипучее, бурлящее волнение, проявляющееся в бесконечных конвульсиях и спазмах. Нельзя ли предположить, что жар этот сродни любовному пылу, какой нередко вызывает истерию у девиц на выданье и у молодых вдов, лишившихся мужа? Истерия по своей природе огненна; признаки ее легче складываются в образ, чем в строгое понятие болезни; образ этот во всей его материально сти и отчетливо сти был обрисован в начале XVII в. Жаком Ферраном. В своем труде “Болезнь любви, или эротическая меланхолия” он утверждает, что женщины чаще мужчин впадают в любовное безумие; однако они умеют скрывать это с величайшим искусством. “В этом выражении лица их подобно тиглю, когда он изящно высится на конфорке и огня под ним не видно извне;

однако если заглянуть под тигель и ко снуться дамского сердца, и там и тут обнаружится огромный пылающий ко стер”69. Образ поразительный по своей символической нагрузке, эмоциональной перенасыщенно сти и причудливой игре воображаемых референций. Уже по сле Феррана, по прошествии многих лет, мы снова столкнемся с качественной тематикой — тема влажного жара будет присутствовать в характеристике скрытых дистилляционных процессов при истерии и ипохондрии; однако здесь образ стирается, уступая место более абстрактному мотиву. Уже у Никола Шено пламя женщины-тигля заметно блекнет: “Я утверждаю, что истерический недуг есть не про сто аффект, что под именем этим разумеются многие болезни, причиною коих является некое болезнетворное испарение, каким-то образом поднимающееся вверх, несущее порчу и пребывающее в со стоянии чрезвычайно сильного кипения”70. Другие полагают, напротив, что жар, поднимающийся от гипохондрия, совершенно сухой: ипохондрическая меланхолия — это болезнь “горячая и сухая”, и вызывают ее “гуморы, обладающие теми же качествами”71. Некоторые же вообще не усматривают никакого жара ни при истерии, ни при ипохондрии: по их мнению, качественная о собенно сть этих болезней заключается, напротив, в изнеможении, вяло сти, инертно сти и той холодной влажно сти, какая присуща застойным гуморам: “Я полагаю, что недуги эти [ипохондрические и истерические], если они сколько-нибудь продолжительны, обусловлены тем, что фибры мозга и нервы пребывают в расслабленно сти, немощи и бездействии и лишены эластично сти; и еще тем, что нервный флюид скуден и ни к чему не годен”72. Но, наверное, ни в одном тексте эта качественная нестабильно сть истерии не выражена лучше, чем в книге Джорджа Чейни “The English Malady”: единство болезни у него — чистая абстракция, ее симптомы отнесены к разным в качественном отношении областям и приписаны действию механизмов, характерных для каждой отдельной области. Все спастические, судорожные, конвульсивные явления принадлежат к патологии жара, символом которого служат “соляные частицы” и “зловредные пары, едкие и язвящие”. Напротив, любые психологические или органические признаки слабо сти — “подавленное со стояние, обмороки, бездействие ума, летаргическое оцепенение, меланхолия и грусть”, свидетельствуют о таком со стоянии фибр, когда они становятся слишком влажными и слабо натянутыми, что происходит, по-видимому, под воздействием холодных, вязких и густых гуморов, забивающих как серозные, так и кровено сные железы и со суды. Параличи, в свою очередь, означают одновременно и охлаждение, и неподвижно сть фибр, “затухание вибраций”, которые, так сказать, застывают в общей инертно сти твердых тканей.

Насколько легко было выстроить в качественном регистре понятия мании и меланхолии, настолько трудно оказало сь найти в нем место для феноменов истерии и ипохондрии.

Медицина движения также не может сказать о них ничего определенного; в своих исследованиях она столь же непо стоянна. Совершенно ясно — по крайней мере, ясно для любого во сприятия, не отвергающего собственных образов, — что мания сродни чрезмерной подвижно сти, а меланхолия, напротив, — замедленному движению. В случае же истерии, да и ипохондрии, выбор далеко не столь очевиден. Шталь склоняется скорее к идее замедления:

отяжелевшая кровь делается столь густой и одновременно столь обильной, что утрачивает спо собно сть правильно циркулировать в воротной вене; склонная застаиваться, она закупоривает эту вену; болезненный кризис обусловлен тем “усилием, какое производит она, чтобы найти выход либо через вышележащие, либо через нижележащие части тела”73.

Напротив, Бургаве и Ван Стивен полагают, что истерическое движение вызывается чрезмерной подвижно стью всех флюидов, которые становятся настолько легкими и бесплотными, что приходят в волнение от малейшего движения: “При слабой телесной конституции, — объясняет Ван Свитен, — кровь разжижается и свертывается с трудом;

следовательно, сыворотка не будет обладать ни до статочной густотой, ни надлежащим качеством; лимфа будет подобна сыворотке, а равно и другие флюиды, производимые этими двумя… Тем самым не исключено, что истерический недуг и ипохондрическая болезнь, именуемые нематериальными, зависят от предрасположенно сти либо о собого со стояния фибр”. Именно этой чувствительно стью, этой подвижно стью и можно объяснить приступы то ски, спазмы, странные боли, которым столь подвержены “девицы с бледным цветом лица, а также люди, излишне погруженные в ученые занятия и размышления”74. Истерия и подвижна и неподвижна, и текуча и весома; она вся во власти переменчивых вибраций — и вся налита тяжестью застойных гуморов. Ее собственной стилистики движений обнаружить не удало сь.

Та же неточно сть отличает и химические аналогии; согласно Ланжу, истерия есть продукт брожения, если точнее — “брожения солей, отложившихся в различных частях тела”75. Другие считают, что она имеет щелочную природу. В свою очередь, Этмюллер полагает, что подобного рода болезни суть звенья в цепи кислотных реакций; “их ближайшая причина — кислотное несварение желудка; если хилус кислотный, то качество крови ухудшается; из нее не выделяются больше духи; лимфа кислотная, а желчь ни к чему не пригодна; нервные ткани раздражены, пищеварительный фермент портится и становится менее летучим и чрезмерно кислотным”76. Вириде делает попытку применить к “случающимся с нами истерикам” диалектику кислотно-щелочных реакций: признаки истерии и ипохондрии, по его мнению, связаны с бурными движениями и столкновениями в мозге и в нервах щелочей и кислот. Некоторые о собенно летучие животные духи представляют собой щелочные соли, которые движутся с большой скоро стью и, до стигая крайней утонченно сти, преобразуются в пары; но есть и другие пары — летучие кислоты; благодаря эфиру они до статочно подвижны, чтобы до стигнуть мозга и нервов, и там, “сталкиваясь со щелочами, причиняют бесконечные боли и страдания”77.

Эти два недуга, истерический и ипохондрический, на удивление нестабильны в качественном отношении; свойства их динамики странным образом сопрягаются с загадкой их химического со става. Насколько легко и про сто вырисовывалась картина мании и меланхолии в свете качественных характеристик, настолько гадательным представляется истолкование этих болезней. По-видимому, для истории истерии и ипохондрии та воображаемая конфигурация качеств, которая сыграла решающую роль в конституировании пары мания-меланхолия, имела лишь второ степенное значение; возможно, она служила для нее лишь по стоянно обновляющейся декорацией. В отличие от мании, путь истерии не пролегал через смутные качества внешнего мира, отраженные медицинским воображением.

Про странство, где она обрела свои настоящие пропорции, имеет совершенно иную природу:

это про странство тела во всей совокупно сти и взаимо связи его органических значений и нравственных ценно стей.

* * * Обычно Лепуа и Виллизию ставят в заслугу то, что благодаря им понятие истерии о свободило сь от древних мифов о перемещении матки. Когда Льёбо в XVII в. переводил или, вернее, перелагал книгу Маринелло, он признавал, хоть и с некоторыми ограничениями, идею самопроизвольного движения матки; двигается она “для того, чтобы ей было удобнее;

делает она это не из о смотрительно сти и не по плотскому велению или побуждению, но по природному инстинкту, дабы сохранить здоровье и получать наслаждение от чего-либо приятного и сладо стного”. Конечно, за ней уже не признают спо собно сти менять свое местоположение и бродить по всему телу, вызывая в нем по ходу своего продвижения судорожные подергивания: она “прикреплена” к своему месту шейкой, связками, со судами, наконец, брюшинной оболочкой; и тем не менее она может перемещаться:

“Итак, хотя матка тесно связана с теми частями тела, каковые мы описали, и не может менять своего местонахождения, она все же может менять положение и чаще всего производит в теле женщины весьма стремительные и странные движения. Движения эти различны, как-то: подъем, опущение, конвульсии, блуждание, выпадение. Она поднимается к печени, селезенке, диафрагме, желудку, грудине, сердцу, легким, гортани и голове”78. Врачи классической эпохи почти единодушно отвергнут подобное объяснение.

Уже в самом начале XVII в. Лепуа, говоря об истерических конвульсиях, заметит: “Eorum omnium unum caput esse parentem, idque поп per sympathiam, sed per idiopathiam”15* Если точнее, то они вызываются скоплением флюидов в задней части черепа: “Подобно тому как река образуется благодаря слиянию множества мелких каналов, так и жидко сть, находящаяся в пазухах, каковые расположены на поверхно сти мозга и заканчиваются в задней части головы, скапливается сзади по причине наклонного положения головы. Тогда от жара твердых элементов тела жидко сть нагревается и повреждает о снование нервов…”79 В свою очередь, Виллизий подробно и обстоятельно критикует объяснение истерии через матку: “все наблюдаемые при этой болезни нарушения кровообращения”80 зависят прежде всего от заболеваний мозга и нервной системы. Однако тема связи между истерией и маткой отнюдь не уничтожается этими исследованиями и по-прежнему играет о сновополагающую роль. Но теперь эта связь о смысляется иначе: это уже не траектория действительного перемещения матки по всему телу, но ее, так сказать, невыраженное распро странение по путям организма и по прилегающим к ней функционально областям. Нельзя сказать, что мозг сделался средоточием болезни или что Виллизий открыл возможно сть психологического анализа истерии. Но отныне мозг выполняет функцию передатчика и распро странителя недуга, источник которого находится во внутренно стях: матка может вызывать его наравне со всеми о стальными внутренними органами81. Матка будет присутствовать в патологии истерии вплоть до конца XVI II в., вплоть до Пинеля82, но не в силу о собой предрасположенно сти своей природы, а благодаря тому, что она о собенно легко распро страняется через гуморы и нервы.

Довольно любопытное обо снование аналогии между истерией и ипохондрией предлагает Шталь: он сближает менструальные выделения с геморроидальными. Анализируя спастические движения, он объясняет, что истерическая болезнь выражается в довольно сильных болях, “каковые сопровождаются напряжением и сдавливани-ем, ощутимыми главным образом под гипохондрием”. Болезнью ипохондрической ее называют, когда она поражает мужчин, “у коих природа напрягается, дабы по средством рвоты либо геморроя избавиться от избытка крови”; болезнью истерической ее называют, когда она поражает женщин, у которых “месячные протекают иначе, нежели следует. Однако же никакого различия по существу между двумя этими недугами нет”83. Весьма близкого мнения придерживается Хоф-ман — несмотря на все отличия его теории. Причина истерии заключается в матке — в ее расслабленном и о слабленном со стоянии, — однако средоточие, очаг болезни, как и при ипохондрии, следует искать в желудке и кишечнике; кровь и жизнетворные гуморы начинают застаиваться в “мембранных и нервных оболочках внутренно стей”;

из этого проистекают желудочные расстройства, которые затем распро страняются по всему телу. Желудок, расположенный в самом центре организма, служит передатчиком, распро страняя недуги, коренящиеся во внутренних, потаенных поло стях тела: “Вне всякого сомнения, те спастические недомогания, какие испытывают истерики и ипохондрики, со средоточиваются в нервных частях тела, и прежде всего в оболочках желудка и кишечника, откуда они через межреберный нерв до стигают головы, груди, почек, печени и всех о сновных органов тела”84.

Роль, отведенная у Хофмана кишечнику, желудку, межреберному нерву, весьма показательна для того, как ставилась проблема истерии в классическую эпоху. Дело здесь не столько в отказе от давней локализации этой болезни в матке, сколько в намерении про следить принцип и пути распро странения многообразного, полиморфного и рассеянного по всему телу недуга. Описанию подлежит болезнь, которая может равно поразить как голову, так и ноги, найти свое выражение как в параличе, так и беспорядочных движениях, привести как к каталепсии, так и к бессоннице, — короче говоря, болезнь, столь быстро и столь хитроумно перемещающаяся по телесному про странству, что виртуально она присутствует во всем теле без исключения.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«-3ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ Актуальность темы исследования. Присущие правовому институту торгов начала состязательности, приводящие к формированию в ходе торгов наиболее приемлемых договорных условий и уменьшению возможностей для злоупотреблен...»

«а в г ус т а 2 0 1 4 3356-У О формах, сроках и порядке составления и представления в Банк России документов, содержащих отчет о деятельности и отчет о персональном составе органов кредитного потребительского кооператива, количество членов которого превышает 5 тысяч физических и (или) юридич...»

«СПРАВОЧНИК ВКЛАДЧИКА СРОЧНЫЕ ВКЛАДЫ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ ЗАО "Америабанк" RA, г. Ереван, ул. Гр. Лусаворича 9 Тел.: (374 10) 56 11 11; факс: (374 10) 51 31 33 эл. почта:office@ameriabank.am; www.ameriabank.am ВКЛАД "АМЕРИЯ" Минимальная сумма вклада: 200 евро Срок вкладо...»

«Пояснительная записка к годовому отчету Акционерного общества "Индустриальный Банк Казахстана" за 2005 год I. Общая информация об Акционерном обществе "Индустриальный Банк Казахстана"1. Акционерное общество "Индустриальный Банк Казахстана" на основании р...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра уголовного процесс, криминалистики...»

«Квасникова Татьяна Владимировна КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ И УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРЕСТУПЛЕНИЙ В СФЕРЕ ОБОРОТА ЖИЛЬЯ (ПО МАТЕРИАЛАМ ДАЛЬНЕВОСТОЧНОГО ФЕДЕРАЛЬНОГО ОКРУГА) 12.00.08 – уголовное право и кримин...»

«Бикмаметова Регина Расимовна СТАТЬЯ ХХ ГЕНЕРАЛЬНОГО СОГЛАШЕНИЯ ПО ТАРИФАМ И ТОРГОВЛЕ В ПРАКТИКЕ ОРГАНА ПО РАЗРЕШЕНИЮ СПОРОВ ВСЕМИРНОЙ ТОРГОВОЙ ОРГАНИЗАЦИИ 12.00.10 – Международное право; Европейское право. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель – кандидат...»

«1 ББК 81.2 Рус 5 УДК 811.161. Фонд оценочных средств по дисциплине "Русский язык и культура речи" для направления подготовки – "Юриспруденция", профилей "Уголовное право", "Гражданское право", 1 курс/ под общей редакцией Идрисовой М.М. –Махачкала: Типография ДГИНХ, 2011...»

«УДК 341.0 ИСПРАВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ КАК ВИД УГОЛОВНОГО НАКАЗАНИЯ © 2011 Мусалёва А.В., заместитель начальника кафедры Козлова М.Н., кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры Самарский юридческий институт ФСИН России, Самара (Россия) Ключевые слова: В современной практике судов при назначении наказаний за п...»

«В.В.Лунеев, доктор юридических наук, ИГП РАН, Московский исследовательский центр по проблемам организованной преступности и коррупции Особенности современной преступности в России 1. Представители социологической школы криминологии еще в позапрошлом веке пришли к выводу о формировании преступ...»

«Анализ результатов мониторинга вовлеченности в употребление ПАВ учащихся 6-11 классов образовательных организаций Ставропольского края в 2014 году С целью выполнения плана меропр...»

«Департамент консультирования по налогообложению и праву 24 мая 2017 года Legislative Tracking Be in the know "Делойт" объявляет о запуске Присоединение России к многосторонней Конвенции ОЭ...»

«ИТОГОВЫЙ ОТЧЁТ ИНТЕРНЕТ-ИССЛЕДОВАНИЯ "САЙТ БИБЛИОТЕКИ" I КВАРТАЛ 2015 г. Цель исследования – сбор информации о БИБЛИОТЕЧНОМ САЙТЕ в том виде, в каком она отражается в сознании пользователей. Так как эффективность справочно-инфо...»

«Муниципальное образование "Котлас" Собрание депутатов четвёртого созыва Сорок вторая сессия РЕШЕНИЕ от "17" мая 2012 г. № 282-586-р О бюджетном процессе в муниципальном образовании "Котлас" (в ред. решений Собрания депутатов МО "Котлас" от 28.06.2012 г. № 300-615-р, от 14.02.2013 г. № 3...»

«ОТРАСЛЕВОЕ СОГЛАШЕНИЕ между Департаментом образования города Москвы и Московской городской организацией Профсоюза работников народного образования и науки Российской Федерации на 2014-2016...»

«1 ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ ДИСЦИПЛИНЫ Цель изучения дисциплины "Международное частное право" – формирование у студентов теоретических знаний и практических навыков в области частноправовых отношений, осложненных иностранным элементом. В процессе изучения курса "Меж...»

«Journal of Siberian Federal University. Engineering & Technologies, 2016, 9(8), 1267-1278 ~~~ УДК 629.73.05 The Method of Syntheses of Hardware and Software Complexes for Unmanned Aerial Vehicles Flight Control Systems Development Andrey M. Ageeva and Ivan V. Makarovb Military Educatio...»

«АНАЛИТИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ АППАРАТА СОВЕТА ФЕДЕРАЦИИ Проблемы нормативно-правового регулирования кадастрового учета и налогообложения недвижимого имущества СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ ПО ИТОГАМ ЗАСЕДАНИЯ НАУЧ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФГБОУ ВО ИГУ кафедра консти...»

«В.Ф. Моргун, Полтавский национальный педагогический университет имени В.Г. Короленко, г. Полтава, Украина ПАРАДОКСЫ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ГУМАНИЗМА, или КАК ЛЮБИТЬ ДЕТЕЙ СОГЛАСНО АНТОНУ МАКАРЕНКО И ЯНУШУ КОРЧАКУ Аннотация: Часто неправомерно противопоставляют Василия Сухомлинского как педагога-гумани...»

«Московская государственная юридическая академия им. О. Е. Кутафина В. В. Лазарев, С. В. Липень ТЕОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА Учебник 4-е издание, переработанное и дополненное Рекомендовано УМО по юридическому образованию вузов Российск...»

«В диссертационный совет Д 212.123.04 Федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования "Московский государственный юридический университет имени О.Е. Кутафина (МГЮА)" Отзыв официального оппонента на диссертационное исследование Степанищевой Анны Михайловн...»

«Жакупов Р.Е., магистрант 2-го курса специальности "Юриспруденция" ЕНУ им. Л.Н. Гумилева КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВОВЫЕ АСПЕКТЫ НЕЗАВИСИМОСТИ КАЗАХСТАНА Реальным воплощением обретенной почти 20 лет назад Казахстаном независимости выступает действующа...»

«Рекомендации Минтруда России по заполнению справок о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера 1. Порядок заполнения раздела 1 справки "Сведения о доходах". Заполнение данного раздела предусматривает предоставлен...»

«Справочник Герои Великой Отечественной войны Пионеры-герои Образ пионера, верного идеалам коммунистической партии и беззаветно боровшегося за будущее своей страны, был очень востребован в советской...»

«Условия аукциона по предоставлению права пользования объектом недр Аючачинская площадь Организатор аукциона в соответствии с постановлением Правительства Кыргызской Республики от 14 декабря 2012 года N 834: Государственное агентство по геологии и минеральным ресур...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.