WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 4 ] --

их становится уже двадцать. В 1642 г., когда Вифлеем расширяется, в нем создают 12 новых палат, в том числе 8 — специально для умалишенных. По сле реконструкции 1676 г. в го спитале могут одновременно лечиться 120–150 человек. Отныне он целиком предназначен для содержания безумных; свидетельством тому — две статуи Гиббера5. Сюда не принимают лунатиков, “признанных неизлечимыми”6, и только в 1733 г. для них на территории го спиталя по строят два специальных здания. Обитатели этого изолятора проходят регулярный курс лечения — или, вернее сказать, сезонный: все главные врачебные мероприятия о существляются лишь раз в году, по весне, и охватывают всех больных сразу. Т. Монроу, служивший врачом в Вифлееме с 1783 г., описал в общих чертах применяемое им лечение в докладе для Комитета по гражданским делам палаты общин: “Всем больным должно быть сделано кровопускание, самое позднее в конце мая, смотря по тому, какая стоит погода;

по сле кровопускания мы пользуем их рвотными средствами, раз в неделю, в продолжение известного числа недель. Потом они получают промывание желудка. Лечение сие применяло сь задолго до меня, я обучился ему от отца; лучших средств не знаю”7.

Было бы ошибкой рассматривать изоляцию умалишенных в XVII–XVIII вв. как меру по поддержанию правопорядка, не вызывающую никаких проблем или хотя бы свидетельствующую о полной нечувствительно сти к патологическому характеру сумасшествия. Даже в единообразной практике изоляторов функция безумия может меняться.

Его положение в мире неразумия, укрывающего его в своих стенах и неотступно преследующего своей всеохватно стью, уже довольно непрочно. Однако если в некоторых го спиталях действительно отводят о собое место для безумных, обеспечивая им тем самым почти медицинский статус, то большинство сумасшедших пребывают в исправительных домах, влача почти такое же существование, как и правонарушители.

В Отель-Дьё или Вифлееме умалишенные получали лишь самую элементарную медицинскую помощь, но зато это лечение служило о снованием или, по крайней мере, оправданием тому, что их в этих го спиталях содержали. Напротив, в Общем го спитале с его многочисленными отделениями вопро с о лечении даже не встает. Его уставом предусмотрена должно сть одного врача, который, пребывая по стоянно в го спитале Со страдания, обязан дважды в неделю по сещать каждое из учреждений Го спиталя8. Речь могла идти лишь о медицинском контроле, о существляемом на расстоянии; лечить надо было не заключенных как таковых, а только тех, кто заболеет, — вполне убедительное доказательство того, что, подвергая безумцев изоляции, их не считали за больных, если у них не было иной болезни, кроме безумия. Оден Рувьер в своем “Очерке физической и медицинской топографии Парижа”, написанном в конце XVIII в., поясняет, что “эпилепсия, золотуха, паралич открывают до ступ в Бисетр; однако… излечить от них не пытаются, и лекарств никаких не применяют… Так, мальчик десяти-двенадцати лет, каковой часто попадает в заведение это из-за нервических припадков, сочтенных эпилептическими, находясь среди настоящих эпилептиков, перенимает болезнь, которой прежде у него не было, и не имеет на долгом жизненном пути, перспектива коего, учитывая возраст его, перед ним открыта, иной надежды на излечение, кроме той, какую до ставляют ему усилия собственного его естества, далеко не всегда до статочные”.





Что же касается безумных, то “с момента, когда попадают они в Бисетр, их почитают неизлечимыми и никакого врачевания не прописывают… Несмотря на то что безумцев вовсе не лечат… многие из них вновь обретают рассудок”9. Наделе из-за отсутствия врачебной помощи, которая сводится к обязательному обходу дважды в неделю, Общий го спиталь почти ничем не отличается от про стой тюрьмы.

Правила содержания в нем в общем те же, что предписаны в уголовном ордонансе 1670 г. в целях обеспечения должного порядка во всех тюремных заведениях: “Угодно нам, чтобы тюрьмы были надежны и таким образом устроены, чтобы здоровье узников не претерпело ущерба. Повелеваем тюремщикам и надзирателям по сещать узников, в камерах содержащихся, по крайней мере один раз на дню и предупреждать уполномоченных наших о тех, кто заболеет, дабы по сетили их тюремные врачи либо цирюльники, если таковые имеются”10.

В Общем го спитале врач назначался не потому, что людей, помещаемых туда, считали больными, но потому, что боялись болезней среди тех, кто уже находился в изоляторе.

Опасались пресловутой “тюремной лихорадки”. В Англии любили вспоминать случай, когда заключенные на заседаниях суда заразили судей; не забывали и о том, что многие узники изоляторов, подхватив там болезнь, по сле о свобождения передавали ее членам своей семьи":

“Мы располагаем примерами того, — утверждает Говард, — сколь пагубно воздействует на людей скученно сть их в каменных мешках либо в башнях, где нет притока свежего воздуха… Воздух там пропитан гнилью и может испортить даже сердцевину дубового ствола, проникая через кору и древесину”12. Врачевание — лишь прививка на существующей практике изоляции, и цель его — предупредить некоторые ее по следствия; оно не является ни смыслом ее, ни задачей.

Изоляция — это не первая попытка заключить безумие в различных его болезненных проявлениях в стены го спиталей. Скорее, это официальное признание сумасшедших такими же, как и прочие правонарушители; свидетельством тому — странные для нас судебные формулировки, когда умалишенных направляют в го спиталь не для того, чтобы вверить их заботам врачей, но скорее чтобы обречь на вечное там пребывание. В реестрах Бисетра нам попадаются такие, например, записи: “Препровожден из Консьержери по решению парламента, каковым приговорен к пожизненному заточению и заключению в крепо сти Бисетр для того же ухода, какой получают о стальные умалишенные”13. Получать тот же уход, что и о стальные умалишенные, означает не проходить курс лечения14, а подчиняться тюремноисправительному режиму с предписанными им обязанно стями и следовать его педагогическим правилам. Одни родители, поместившие своего сына в го спиталь Мило сердия в Санлисе по причине случавшихся с ним “припадков буйства” и “расстройства в уме”, про сят перевести его в Сен-Лазар, ибо, “хлопоча о повелении подвергнуть сына своего заключению, они отнюдь не имели намерения уморить его, но лишь исправить и вернуть ему почти утраченный рассудок”15. Задача изоляции — исправить человека; для этого отводится определенный срок, в течение которого он должен не выздороветь, но скорее прийти к мудрому раскаянию. Франсуа-Мари Байи, “клирик, принявший по стриг, минорит, музыканторганист” в 1772 г. королевским повелением “препровожден из тюрьмы Фонтенбло в Бисетр, с указанием содержать его там три года”. Затем, 20 сентября 1773 г., превотство выно сит новое решение, “с указанием держать поименованного Байи среди слабых умом до полного и окончательного его раскаяния”16. Время, отмечающее вехи изоляции и полагающее ей границы, — всегда время нравственное, время духовного обращения и обретения мудро сти, время, необходимое для того, чтобы наказание до стигло цели.

Неудивительно поэтому, что дома-изоляторы во многом напоминали тюрьмы и нередко эти два учреждения почти сливались воедино — так что безумных направляли и туда, и туда, не делая о собых различий. Когда в 1806 г. на один из парламентских комитетов была возложена задача изучить положение “бедных лунатиков в Англии”, то в работных домах насчитали 1765 безумных, а в исправительных домах — еще 11317. По-видимому, в XVIII в. их было гораздо больше, по скольку Говард пишет как о чем-то вполне обычном о тюрьмах, “куда сажают идиотов и умалишенных, потому что не знают, куда еще можно их упрятать подальше от общества, каковое удручают они либо будоражат. Они — обычный предмет жестоких забав для узников и зевак, если случается там большое стечение народа. Зачастую они беспокоят и пугают тех, кто заключен вместе с ними.

Никто о них не заботится”18. Во Франции безумные тоже нередко оказываются в тюрьме — прежде всего в Бастилии; в провинции их можно встретить в бордо ском форте А, в смирительном доме в Ренне, в тюрьмах Амьена, Анже, Кана, Пуатье19. В общих го спиталях умалишенных обычно держат вперемешку со всеми о стальными пансионерами или заключенными, не делая различий между ними; только самых беспокойных помещают в специально отведенные для них зарешеченные каморки:

“Во всех богадельнях либо го спиталях для сумасшедших отводят помещения старые, полуразрушенные, сырые, дурно расположенные и отнюдь не приспо собленные для этих целей, исключая лишь несколько зарешеченных каморок и несколько специально выстроенных камер; буйных держат о собо, в этих отделениях; тихие же помешанные, те, которых именуют неизлечимыми, содержатся вперемешку с убогими и бедняками. В тех редких богадельнях, где узников помещают в отделение, называемое смирительным, сумасшедшие обитают вместе с ними и исполняют тюремный режим”20.

Таковы, в самом общем виде, исторические факты. Сопо ставляя их, группируя по сходным признакам, мы можем заключить, что в XVII–XVIII вв. складываются два противоположных друг другу опыта безумия. Врачи следующей исторической эпохи были чувствительны лишь к общему “пафо су” положения умалишенных: повсюду им виделась одна и та же нищета, одна и та же неспо собно сть вылечить больного. Для них не существовало никакой разницы между режимом Бисетра и палатами Отель-Дьё, между

Вифлеемским го спиталем и любым работным домом. И тем не менее факты — вещь упрямая:

в некоторые заведения безумных принимают по стольку, по скольку их теоретически можно вылечить, а в другие их принимают, чтобы от них избавиться или их исправить. Конечно, первых учреждений меньше, и рассчитаны они на меньшее количество мест: в Отель-Дьё безумных менее 80, а в Общем го спитале — несколько сотен, а может быть, и тысяча. Однако при всей несоизмеримо сти масштаба и количественных значений двух этих типов опыта, каждый из них по своему неповторим. Как бы ни был ограничен опыт безумия, во спринимаемого как болезнь, пренебрегать им нельзя. Парадоксальным образом опыт этот со седствует во времени с другим, в котором безумие сопряжено с изоляцией, наказанием, исправительными мерами. Проблема как раз и заключается в их противо стоянии, и именно оно, по-видимому, может помочь нам понять, каков был статус безумца в классическую эпоху, и определить, каков был тогдашний спо соб его во сприятия.

* * * Напрашивается соблазнительное по про стоте решение этой проблемы: мы можем предположить, что противо стояние двух опытов безумия снимается в рамках некоей временной протяженно сти, в неуловимом, имплицитном времени исторического прогресса.

Тогда умалишенные из Отель-Дьё и лунатики из Вифлеема будут теми из безумцев, кто уже получил статус Больного. В этих людях якобы лучше и раньше, чем в о стальных, распознали болезнь, и, изолировав, разработали специально для них больничный курс лечения, который внешне является прообразом тех врачебных мер, что в XIX в. будут на законном о сновании применены ко всем душевнобольным. Что же до о стальных — тех, кого можно встретить и в общих го спиталях, и в работных домах, и в исправительных заведениях или тюрьмах, — то их легко принять за пеструю вереницу больных, которых еще не умела опознать зарождавшаяся как раз в это время медицинская чувствительно сть. Мы, однако, полагаем, что умалишенные в силу старинных верований либо присущих буржуазному миропорядку страхов подпадали под такое определение безумия, которое как-то уподобляет их преступникам или неоднородному классу асоциальных элементов. Любимое развлечение историков медицины заключается в том, чтобы выявить в приблизительных значениях слов, использованных при со ставлении реестров в изоляторах, те солидные, принадлежащие к фундаментальному знанию медицинские категории, между которыми в области патологии распределяются душевные болезни. “Иллюминаты” и “визионеры” соответствуют, повидимому, нашим “галлюцинирующим больным”: “визионер, воображающий, будто ему являются небесные ангелы”, “иллюминат, переживающий откровение”; дебилы и некоторые больные, страдающие органическим или старческим слабоумием, скорее всего, значатся в списках как “дурни”: “дурень, ставший таковым по причине ужасающих попоек”, “дурень, говорящий без умолку и именующий себя императором турецким и папой римским”, “дурень совершенно безнадежный”; встречаются в этих перечнях и различные формы бреда, охарактеризованные главным образом со своей абсурдно-живописной стороны: “частное лицо, преследуемое некими людьми, которые хотят его убить”, “сочинитель проектов, помешанный в уме”, “человек по стоянно возбужденный, коему передаются чужие мысли”, “человек с придурью, представляющий мемуары в парламент”21.

Для медиков22 чрезвычайно важна и утешительна сама возможно сть констатировать, что под солнцем безумия всегда цвели галлюцинации, что в речах неразумия всегда обитал бред и что все эти не знающие покоя души всегда были одержимы одними и теми же тревогами и страхами. Дело в том, что медицина, занимающаяся душевными болезнями, видит в этой возможно сти первый залог своего бессмертия; и если бы она была спо собна иметь нечистую совесть, она, наверное, успокоила бы ее, признав, что нашла наконец предмет своих поисков, поджидавший ее в глубине веков. И потом, даже если бы кто-то задумался, каков был смысл изоляции и как могла она вписываться в систему медицинских институтов, — разве не по служила бы ему утешением мысль, что под замок сажали именно безумных и что в конечном счете все эти не вполне понятные для нас меры уже несли в себе зародыш того, что ныне предстает как некое имманентное медицине право судие?

Умалишенным, отправленным в изолятор, недо ставало только наименования душевнобольных и того медицинского статуса, какой присваивали наиболее очевидным и опознанным из них. Путем подобного анализа мы без о собого труда обретаем спокойную совесть и, с одной стороны, счастливое сознание того, что существует историческая справедливо сть, а с другой — что медицина вечна и бессмертна. Медицина поверяется некоей домедицинской практикой, а право судие истории воплощается в чем-то вроде социального инстинкта, спонтанного, чистого и непогрешимого. До статочно прибавить к этим по стулатам нерушимую веру в прогресс — и нам о станется только прочертить линию того неявного по ступательного движения, первым этапом которого была изоляция — молчаливый диагноз, по ставленный медициной, которая пока еще не до стигла самовыражения, а по следним — го спитализация; ее первичные формы, возникшие в XVIII в., опережают прогресс и символически предво схищают его конечную точку.

К сожалению, все совсем не так про сто; вообще говоря, история безумия никоим образом не может служить для патологии душевных болезней ни оправданием, ни своего рода вспомогательной наукой. Безумие как историческая реально сть проходит разные стадии становления и в определенный момент делает возможным познание сумасшествия в позитивистском ключе — когда оно сводится к душевной болезни; но истина этой истории и ее тайная, изначальная движущая сила заключены отнюдь не в таком познании. И если мы на какое-то время могли поверить, что история эта находит в нем свое завершение, то только по незнанию того, что безумие как сфера человеческого опыта никогда не исчерпывало сь его возможным медицинским или парамедицинским познанием. И доказательством тому может служить сам факт изоляции как социального института.

Вернемся ненадолго к фигуре безумца, какой она была до XVII в. Обычно мы склонны считать, что признаки индивидуально сти безумец обрел лишь благодаря известному человеколюбию, присущему медицине, — как если бы его индивидуальный образ всегда был только патологическим. На самом деле безумец уже в Средние века, т. е. задолго до того, как позитивизм наделил его медицинским статусом, приобрел своего рода лично стную плотно сть. То была, конечно, не индивидуально сть больного — но индивидуально сть персонажа. Безумец, каким прикидывается Тристан, “дурак” (derve), который действует в “Игре о Беседке”, - это уже до статочно своеобразные роли со своей системой ценно стей, вписывающейся в самые обыденные представления человека. Чтобы до стигнуть царства своей индивидуально сти, безумец не нуждался в медицинских определениях. До статочно было того сакрального круга, каким очертило его Средневековье. Однако его индивидуально сть оказалась изменчивой и отчасти подвижной. В эпоху Возрождения она распалась и, так сказать, перестроилась. Уже в конце Средних веков заботу о ней взял на себя своего рода гуманизм от медицины. Что этому спо собствовало? Вполне возможно, что определяющую роль здесь сыграло во сточное влияние и арабская мысль. Действительно, в арабском мире, видимо, довольно рано стали возникать настоящие больницы для безумных:

возможно, что уже в VII в. в Фесе23, возможно, опять-таки, что ближе к концу XII в. — в Багдаде24 и, что до стоверно известно, в течение следующего столетия в Каире; в них прибегают к своеобразному лечению души, включающему музыку, танцы, зрелища и чтение вслух волшебных историй; лечение это проводится под врачебным руководством, и именно врачи принимают решение о прекращении его, если оно до стигло цели25. Как бы то ни было, вряд ли случайно, что первые в Европе го спитали для умалишенных появились в начале XV в.

именно в Испании. Имеет значение и тот факт, что го спиталь в Валенсии о сновали братья ордена Помилования, тесно связанные с арабским миром, по скольку они занимались выкупом пленных: инициатива принадлежала одному из братьев ордена, а сбор средств взяли на себя миряне, главным образом богатые купцы, в том числе Лоренсо Салоу26. Позднее, в 1425 г., открылся го спиталь в Сараго се, мудрое устройство которого почти четыре века спустя приводило в во схищение Пинеля: его ворота были го степриимно открыты для больных всех стран, с любыми формами правления, и всех вероисповеданий, о чем свидетельствовала надпись urbis et orbis1*; повреждения ума лечились там упорядоченной садоводческой жизнью, мудро стью сезонных работ — “жатвы, подвязывания лоз, сбора винограда, сбора оливок”27. Вслед за Сараго сой больницы возникают в Севилье (1436), Толедо (1483), Вальядолиде (1489) — все по-прежнему в Испании. Это больницы, т. е. учреждения медицинские — в противоположно сть уже существовавшим в Германии Dollhause28 или заменимому дому Мило сердия в Упсале29. Так или иначе, по всей Европе приблизительно в одно и то же время мы наблюдаем появление заведений нового типа, наподобие Casa di maniaci2* в Падуе (1410) или приюта в Бергамо30. В го спиталях начинают отводить для умалишенных о собые палаты;

первые упоминания о наличии безумных в Вифлеемском го спитале встречаются в начале XV в., притом что сам го спиталь был о снован в середине XIII в. и перешел во владение короны в 1373 г. К тому же периоду отно сятся и свидетельства о том, что о собые помещения для умалишенных выделяются в Германии: поначалу это Нюрнбергский Narrhauslein 31 3*;

затем, в 1477 г., во Франкфуртской больнице строится здание для умалишенных и ungehorsame Kranke32 4*; а в Гамбурге уже в 1376 г., судя по документам, существовал некий cista stolidorum, именуемый также custodia fatuorum33 5*. Лишним доказательством тому, что на исходе Средневековья безумец получает о собый статус, может служить странная эволюция, которую претерпела колония в Геле: население этой деревни, привлекавшей к себе паломников начиная с Х в., на треть со стояло из сумасшедших.

В Средние века безумец был частью повседневно сти, его фигура нередко возникала на социальном горизонте; эпоха Возрождения взглянула на него по-новому, как бы отнесла его индивидуально сть к некоему новому специфическому единству и заключила ее в кольцо отношений и практических мер двойственного характера: безумец в это время изолирован от о стального мира, но и не имеет собственно медицинского статуса. Он окружен заботой и попечением, которые в такой форме оказывают только ему и никому другому. Но XVII век характеризуется отнюдь не более или менее быстрым продвижением вперед по пути признания, а тем самым и научного познания безумия; наоборот, безумец становится все менее различимым, как бы сливаясь с некоей однообразной человеческой массой.

Классическая эпоха стерла с его лица выявлявшиеся на протяжении столетий индивидуальные черты. По сравнению с теми безумными, что населяли немецкие Narrturmer и первые испанские приюты, безумец XVII в., по саженный под замок вместе с венериками, развратниками, либертинами, гомо сексуалистами, утратил признаки индивидуально сти;

теперь он растворяется в страхе перед неразумием вообще. Чувствительно сть к безумию переживает странный этап развития: она как будто теряет спо собно сть проводить тонкие разграничения и возвращается вспять, к менее дифференцированным формам во сприятия.

Перспектива становится единообразнее. Можно сказать, что в приютах XVII в. безумец настолько теряется на общем сером фоне, что до самого реформаторского движения, начавшего ся незадолго до революции, его следы почти неразличимы.

Признаки подобной “инволюции” про слеживаются на протяжении всего XVII в. Мы можем воочию увидеть, как учреждения, изначально целиком или хотя бы частично отводившиеся для безумных, к концу века утрачивают свою специализацию. 10 мая 1645 г.

братья Мило сердия обо сновываются в Шарантоне с намерением открыть го спиталь для больных бедняков, в том числе умалишенных. Шарантон ничем не отличается от всех тех го спиталей Мило сердия, которые во множестве возникали по всей Европе начиная с 1640 г., когда был создан орден св. Иоанна Божьего. Но к концу XVII в. наряду с о сновными зданиями и по стройками в нем появляются здания для тех, кто подлежит заключению, — правонарушителей, безумных, узников по тайному приказу короля. В 1720 г. в одном из капитуляриев впервые упоминается некий “арестантский дом”34; по-видимому, какое-то время он уже существовал, по скольку в этом году в нем содержало сь, помимо собственно больных, еще 120 человек, среди которых затерялись и сумасшедшие. Еще быстрее эволюционировал Сен-Лазар. Св. Винцентде Поль, если верить первым его агиографам, некоторое время колебался, следует ли брать этот старинный лепрозорий на попечение своей конгрегации. По следним доводом в пользу такого решения по служило якобы наличие в “приорстве” нескольких умалишенных, которым ему хотело сь оказать помощь35. Конечно, рассказ этот намеренно апологетический, и гуманные чувства отчасти приписаны святому задним числом. Возможно, и даже вполне вероятно, что, превращая этот лепрозорий с его немалым имуществом и владениями, по-прежнему находившимися в руках рыцарей св.

Лазаря, в го спиталь для “бедных умалишенных”, Винцент де Поль стремился обойти некоторые затруднения, связанные с правом собственно сти. Однако очень скоро го спиталь был преобразован в “Арестантский дом для лиц, содержащихся под стражей по приказу Его Величества”36, а умалишенные, которые в нем находились, были переведены на тюремный режим. Об этом прекрасно знал Поншартрен, писавший 10 октября 1703 г. лейтенанту д'Аржансону: “Как вам известно, сих го спод лазаристов давно уже обвиняют в том, что узников своих содержат они с величайшей жестоко стью и даже не дозволяют тем из них, кто помещен к ним по причине слабо сти ума или же дурных нравов, сообщать родным об улучшении со стояния своего, дабы подольше их не выпускать”37. И именно тюремный режим описывает автор “Общей реляции”, описывая прогулку умалишенных: “Братьяприслужники, или ангелы-хранители сумасшедших, в будни выводят их по сле обеда на прогулку во двор и с палкой в руках гонят перед собой всех вместе, словно стадо баранов;

если же некоторые хоть на шаг удаляются от стада либо же не могут идти так скоро, как о стальные, то их бьют палкой столь жестоко, что некоторые через то превратились в калек, а иные, с проломленным черепом, умерли от побоев”38.

Казало сь бы, во всем этом проявляется лишь внутренняя логика самой изоляции безумных: по стольку, по скольку она не подлежит медицинскому контролю, она с необходимо стью становится равно сильной тюремному заключению. Однако нам представляется, что речь идет не о фатально сти административных мер, а о совсем иных вещах; изоляция предполагает не только всевозможные структуры и организации, но и формы о сознания безумия. Сдвиг происходит именно в сознании: в приюте для умалишенных теперь видят не больницу, а, самое большее, исправительный дом. Когда в 1675 г. в го спитале Мило сердия в Санлисе создается арестантское отделение, то заранее объявляется, что предназначено оно “для безумных, либертинов и прочих, кто подлежит заключению по приказу Короля”39. Перевод безумца из больничных структур в тюремные происходит очень согласованно; утрачивая свои отличительные признаки, он включается в качественно иной опыт — моральный опыт неразумия. В подтверждение приведем лишь один пример. Во второй половине XVIII в. был перестроен Вифлеем; в 1703 г. Нед Уорд вкладывает в уста одного из персонажей “London Spy”6* следующее замечание: “Воистину я полагаю, что только безумцы могли воздвигнуть столь богатое здание для людей, у которых не все в порядке с мозгами (for a crack brain society). Хочу добавить, что весьма сожалею о том, что в здании столь прекрасном будут обитать люди, не сознающие своего счастья”40. Таким образом, процесс, происходивший с конца эпохи Возрождения и до расцвета классической эпохи, не сводился к эволюции социальных институтов; изменило сь само сознание безумия;

отныне это сознание находит выражение в приютах-изоляторах, арестантских и исправительных домах.

Можно усмотреть некий парадокс в том, что в одну и ту же эпоху слабоумных помещали в больничные палаты, а умалишенных держали среди правонарушителей и преступников;

однако это никоим образом не признак прогресса, направление которого — от тюрьмы к оздоровительному учреждению и от взятия под стражу к терапии. В действительно сти на протяжении всей классической эпохи содержание безумных в го спитале во спринимало сь как устаревший порядок вещей; оно заставляло вспомнить давно прошедшую эпоху — конец Средних веков и начало Ренессанса, — когда безумца, даже и не наделяя его строго медицинским статусом, распознавали и, как такового, подвергали изоляции. Напротив, помещение безумных в общие го спитали, в workhouses и Zuchthausern, отсылает к тому опыту неразумия, который в своих временных границах в точно сти совпадает с классической эпохой. Между двумя этими спо собами обращаться с умалишенными действительно существует нечто вроде геологического сдвига, однако больница здесь — отнюдь не свежее напластование, но скорее наоборот, архаические о садочные породы. Свидетельство тому — ее по стоянное тяготение к изоляторам, своего рода гравитация, подчиняясь которой она уподобляется им почти до полного слияния. В тот самый день, когда Вифлеем, го спиталь для поддающихся излечению лунатиков, был открыт для тех, кто лунатизмом не страдал (1733), он перестал сколько-нибудь заметно отличаться от наших общих го спиталей или от любого исправительного заведения. В поле тяготения исправительного стиля оказался даже СентЛьюк, хотя он был открыт поздно, в 1751 г., как аналог Вифлеема. В конце века Тьюк, по сетив его, пометит в записной книжке, куда он зано сит все свои наблюдения: “Главный надзиратель никогда не видел большого прока в применении лекарств… Считает, что заключение и принуждение могут с пользой применяться в качестве наказания, и вообще полагает, что страх — это самый действенный спо соб вернуть безумных к пристойному поведению”41.

Анализируя изоляцию так, как это обычно делается, т. е. отно ся на счет прошлого все, что имеет касательство к тюрьме, а на счет формирующихся о снов будущего — все, что позволяет предугадать появление психиатрической лечебницы, мы меняем местами исходные данные нашей задачи. На самом деле безумцев именно в прошлом, возможно под влиянием арабской научной мысли, помещали в специально предназначенные для них заведения;

некоторые из этих заведений, о собенно на юге Европы, приближались к больницам — с безумцами там обходились как с больными, по крайней мере отчасти. Отдельные го спитали, свидетели этого медицинского статуса, обретенного умалишенными уже в давние времена, будут существовать в течение всей классической эпохи, вплоть до времен великой реформы.

Однако в XVII в. вокруг этих учреждений-свидетелей возникает новый вид опыта, и безумие завязывает родственные связи с такими социальными и нравственными типами, какие прежде были ему незнакомы и чужды.

Дело здесь не в иерархических отношениях и не в том, что классическая эпоха была как бы регрессом по сравнению с XVI веком и его уровнем познания безумия. Как мы увидим, медицинские тексты XVII–XVIII вв. до статочно убедительно доказывают обратное. Речь идет только о том, чтобы, перестав связывать хронологию и исторические по следовательно сти с перспективой “прогресса”, во сстановив то имманентное развитие человеческого опыта, которое не имеет никакого отношения к конечной цели познания или к ортогенезу научного знания, — определить общие очертания и структуры того опыта безумия, какой на самом деле оформился в эпоху классицизма. Опыт этот не более передовой и не более отсталый, чем любой другой. Говорить об о слаблении спо собно сти к дифференциации в во сприятии безумия и о том, что облик умалишенного почти утрачивает неповторимые черты, возможно лишь по стольку, по скольку мы не высказываем ни оценочного суждения, ни даже про сто утверждения о некоем дефиците знаний; это лишь один из спо собов, пока еще чисто внешний, подойти вплотную к вполне позитивному опыту безумия — опыту, в пределах которого безумец лишается четкой индивидуально сти и той о собой стати, какая отличала его в эпоху Ренессанса, и, растворяясь в новом, лежащем по ту сторону нашей повседневно сти опыте, по степенно обретает новый облик: тот самый, в котором мы, с нашим наивным позитивизмом, распознаем, как нам кажется, природу безумия вообще.

* * * Сопо ставляя го спитализацию и изоляцию, мы не можем не задаться вопро сом о хронологической принадлежно сти обоих этих институтов и по необходимо сти должны прийти к выводу, что исправительный дом отнюдь не несет в себе зачатков будущего го спиталя. И тем не менее во всеобъемлющем опыте неразумия, выработанном классической эпохой, обе структуры сохраняются и со существуют; конечно, одна из них моложе и мощнее, но и другая не уничтожается до конца. А следовательно, эта двойственно сть должна обнаруживать себя и в социальном опыте безумия, и в его синхронном, проникнутом страхом о сознании, создавая в них своего рода цезуру и удерживая их в равновесии.

Определение безумия как в каноническом, так и в римском праве было связано с по становкой медицинского диагноза. Любое заключение о сумасшествии предполагало участие медицинского сознания. Д заккиас в своих “Вопро сах медицины и права”, написанных между 1624 и 1650 гг., дал четкую сводку всего, что касается безумия в христианской юриспруденции42. К любым делам, связанным в dementia et rationis laesione et morbis omnibus qui rationem laedun7*, Д заккиас подходит чисто формально: только врач компетентен судить, сошел ли с ума данный субъект и какова степень его дееспо собно сти в случае болезни. Не правда ли, многозначительный факт: юрист, во спитанный на каноническом праве, считает обязательное медицинское заключение самоочевидной истиной — тогда как сто пятьдесят лет спустя, уже у Канта, оно превратится в проблему43, а в эпоху Хайнрота и затем Элиаса Реньо вокруг него вспыхнет целая полемика?44 Участие в экспертизе врача перестанет быть чем-то само собой разумеющимся; его придется добиваться заново, прилагая новые усилия.

Но для Д заккиаса ситуация пока еще предельно ясна: правовед может признать человека безумным на о сновании его речи, если она бессвязна; он также может признать его безумным на о сновании по ступков — непо следовательно сти его действий либо абсурдно сти его поведения как гражданина: о безумии Клавдия можно было догадаться уже по одному тому, что он предпочел сделать своим преемником Нерона, а не Британика. Но пока все это не более чем предчувствия, и только врач сможет превратить их в уверенно сть. Медицинский опыт имеет в своем распоряжении целую систему симптоматики; в области страстей длительная и беспричинная грусть выдает меланхолию; в сфере телесной температура позволяет отличить бешенство от иных, не лихорадочных форм буйного помешательства;

подвергнув тщательному изучению жизнь человека, его прошлое, те оценки, которые могли быть ему даны начиная с детских лет, врач может с полным правом вынести заключение и установить наличие болезни или ее отсутствие. Однако задача врача не ограничивается этим решением; приняв его, он приступает к более тонкой работе. Он должен определить, какие спо собно сти субъекта (память, воображение или рассудок) по страдали от болезни, как они по страдали и в какой степени. Так, npu fatuitas8* рассудок о слабевает; при страстях он повреждается поверхно стно, а при бешенстве и меланхолии — глубоко; наконец, мания, буйное помешательство и все болезненные формы сна уничтожают его совсем.

По следовательно ставя перед собой все эти вопро сы, можно искать ответы на них в поведении людей и определять, в какой мере их по ступки возможно отнести на счет безумия.

Например, бывают случаи, когда любовь является формой помешательства. Судья может заподозрить это еще прежде, чем обратится к врачу-эксперту, если в поведении человека наблюдается чрезмерное кокетство, если он по стоянно украшает себя и злоупотребляет духами, или же если судья имел случай констатировать, что он поджидал на малолюдной улице идущую мимо красивую женщину. Однако все эти симптомы указывают лишь на вероятно сть безумия; даже если они наличествуют все сразу, это еще не позволяет вынести окончательное решение. Только врач может обнаружить несомненные признаки болезни и установить истину. Человек лишился аппетита и сна, у него запали глаза, он часто и подолгу предается печали? Причиной тому некоторое расстройство рассудка: он поражен любовной меланхолией, которую Гукерий определяет как “желчную болезнь впавшей в неразумие души, обманутой призраком и ложной оценкой красоты”. Но если у больного при виде предмета его любовной страсти глаза наливаются кровью, пульс учащается и весь он приходит в какое-то бурное, беспорядочное возбуждение, то его следует признать таким же невменяемым, как и любого маньяка45.

Право принимать решение принадлежит медицине; она и только она дает до ступ в мир безумия; она и только она спо собна отличить норму от помешательства, преступника — от невменяемого сумасшедшего.

Однако практика изоляции обладает структурой совершенно иного типа; к медицинскому заключению она не имеет никакого отношения. Она обусловлена иным типом сознания. В том, что касается безумных, правовое обеспечение изоляции выглядит довольно хорошо разработанным. Если понимать тексты законов буквально, то может показаться, что медицинская экспертиза проводится в обязательном порядке: вплоть до 1733 г. для помещения в Вифлеем была необходима справка о том, что больной поддается излечению, иными словами, что он не идиот от рождения и что его недуг не но сит хронического характера46. Напротив, для помещения в Птит-Мезон нужна справка о том, что больного пользовали безуспешно и болезнь его неизлечима. Если родственники желают поместить кого-либо из членов семьи в Бисетр, как умалишенного, они должны обратиться к судье, который “распорядится затем о по сещении умалишенного врачом и цирюльником, каковые, со ставив отчет, представят его в канцелярию”47. Однако все эти административные меры предо сторожно сти — лишь фасад, за которым скрывается совершенно иная реально сть.

В Англии к изоляции приговаривает мировой судья, если его понуждают к этому близкие помешанного или же если судья сам сочтет это необходимым для поддержания должного порядка в своем округе. Во Франции приговор об изоляции иногда может быть вынесен судом — в случае, если субъект уличен в про ступке или преступлении48. Комментарий к уголовному ордонансу 1670 г. содержит положение о том, что безумие может служить смягчающим вину обстоятельством, если оно подтвердило сь при медицинском о смотре в ходе судебного процесса; если на о сновании сведений об образе жизни обвиняемого приходится констатировать у него умопомешательство, то судьи решают, куда его лучше поместить: о ставить ли в семье или подвергнуть изоляции, либо в го спитале, либо в арестантском доме, “для получения того же ухода, что и о стальные умалишенные”. Крайне редко случается, чтобы магистраты прибегали к медицинской экспертизе — несмотря на то что начиная с 1603 г. “во всех славных городах Королевства” назначались “двое лиц, искусных в медицине и хирургии, с наилучшей репутацией, честным именем и большим опытом, дабы со ставлять доклады для судов по сле по сещения больных”49. До 1692 г. для помещения в Сен-Лазар не требовало сь никакой медицинской справки; решение принимал магистрат, и заверяло сь оно подписями старшего председателя суда, судьи по гражданским делам, судьи из Шатле или судей по всем делам данной провинции; когда речь идет о священно служителях, по становление подписывается епископом и капитулом. В конце XVII в.

ситуация усложняется, но в то же время и становится проще: в марте 1667 г. создается должно сть лейтенанта полиции50; в большинстве случаев (преимущественно в Париже) изоляция будет применяться именно по его представлению и при том единственном условии, что его прошение должно быть скреплено подписью министра. Начиная с 1692 г. самой распро страненной процедурой становится, без сомнения, тайный указ короля. Родные или близкие обращаются с прошением к королю, король удо стоверяет свое согласие и отдает распоряжение об аресте, за подписью министра. К некоторым из запро сов прилагаются медицинские справки. Но такие случаи встречаются реже всего51. Обычно в качестве свидетелей приглашаются родные, со седи, приходской священник. Самым большим авторитетом обладают ближайшие родственники, и их обиды, жалобы или опасения, изложенные в прошении об изоляции, имеют наибольший вес. По мере возможно сти стараются заручиться согласием всей семьи; в крайнем случае, если получить его не удается, выясняют причины, по которым члены семьи, движимые соперничеством или корыстным интересом, не желают прийти к общему мнению52. Но случается и так, что когда на изоляцию не соглашается семья, ее могут добиться и лица из самого дальнего окружения субъекта, даже его со седи53. По стольку, по скольку безумие в XVII в. превратило сь в объект социальной чувствительно сти54 и тем самым оказало сь в одном ряду с преступлением, беспорядком, скандалом, стало возможным судить о нем, как и о явлениях подобного рода, на о снове самых непо средственных, самых примитивных форм этой чувствительно сти.

Установить безумие как факт и выделить его из других фактов под силу не столько медицинской науке, сколько сознанию, болезненно во сприимчивому к нарушению норм.

Именно поэтому преимущество при вынесении вердикта о безумии имеют даже не представители го сударственной власти, а представители церкви55. Когда Бретёй в 1784 г.

ограничит сферу применения тайных королевских приказов, а вскоре и сведет эту практику на нет, он будет настаивать, чтобы такая мера, как изоляция, по возможно сти применялась лишь по сле юридической процедуры поражения в правах. Эта предо сторожно сть направлена против произвола, который царит в семейных прошениях и королевских приказах. Однако речь вовсе не идет о том, чтобы ради объективно сти прибегнуть к авторитету медицины, — наоборот, правом принимать решения наделяется судебная власть, не обращающаяся к услугам врача. В самом деле: процедура поражения в правах не предполагает проведения медицинской экспертизы; дело решается между членами семьи, с одной стороны, и представителями судебной власти — с другой56. Изоляция и складывающиеся вокруг нее правовые нормы ни в коей мере не обеспечивали более строгого медицинского наблюдения за безумным. Как раз наоборот: похоже, что чем дальше, тем сильнее становило сь стремление обойтись даже без того медицинского контроля, который в XVII в. был предусмотрен уставом некоторых го спиталей, и все больше “социализировать” право решающего голо са в установлении факта безумия. Совсем не удивительно, что еще в начале XIX в. спо собно сть врачей распознавать и диагно стировать сумасшествие вызывает споры как вопро с пока не решенный. Если Д заккиас, верный традиции христианского права, без колебаний отно сил эту спо собно сть только к медицине как науке, то полтора века спустя Кант уже будет ее о спаривать, а Реньо, чуть позже, вообще откажется признавать ее за медициной. Эпоха классицизма и более чем столетняя практика изоляции не прошли даром.

Если судить по до стигнутому результату, то может показаться, что все дело попро сту в разрыве между теорией и практикой: правовой теорией безумия, довольно хорошо разработанной и позволяющей с помощью медицины различать формы и границы этого явления, и социальной, почти полицейской практикой, во спринимающей безумие как некий монолит, прибегающей к уже сложившимся репрессивным формам изоляции и не учитывающей всех тех тонко стей и разграничений, которые вырабатывались в ходе судебных разбирательств с целью совершенствования судопроизводства.

На первый взгляд такой разрыв может показаться совершенно естественным, во всяком случае вполне обычным, по скольку юридическое сознание, как правило, бывает более тонким и более совершенным, чем обслуживающие его структуры или те институты, в которых оно, повидимому, реализуется. Однако разрыв этот приобретает решающее значение и о собый смысл, если мы вспомним, что юридическое сознание безумия существовало уже давно и что формировало сь оно на протяжении всего Средневековья и Возрождения в рамках канонического права и устойчивых элементов права римского — т. е. до того, как возникла и утвердилась практика изоляции. Это сознание не опережает ее. Про сто они принадлежат к двум разным мирам.

Юридическое сознание безумия принадлежит к определенному опыту лично сти как правового субъекта и анализирует формы и обязанно сти этого субъекта; изоляция же входит в определенный опыт индивидуума как существа общественного. В первом случае безумие анализируется с точки зрения тех изменений, которые оно неизбежно привно сит в систему обязанно стей; во втором — его следует рассматривать во всей совокупно сти нравственных связей и отношений, оправдывающих его исключение из общества. В качестве правового субъекта человек о свобождается от ответственно сти в той мере, в какой он является помешанным; человека как существо социальное безумие компрометирует, едва ли не ставит на одну до ску с преступником. В пределах права анализ безумия, таким образом, становится все более и более тонким; в каком-то смысле можно говорить о том, что научная медицина душевных болезней сложилась именно на о снове юридического опыта сумасшествия.

Некоторые тонкие структуры психопатологии выявляются уже в формулировках, предложенных юриспруденцией XVII в. Д заккиас, например, различает внутри старинной категории fatuitas, тупоумия, такие уровни, которые словно предво схищают классификацию Эскироля, а затем и всей психологии дебильных со стояний. В первом из расположенных по нисходящей рядов он помещает “дураков” (sots): они могут выступать свидетелями и завещателями, заключать брак, но не могут принимать священнический сан или исполнять какую-либо должно сть, “ибо они как дети, еще не до стигшие зрело сти”. Собственно имбецилы, или тупицы (fatui), стоят на следующей ступени; они не могут нести никакой ответственно сти, ибо по уму еще не до стигли сознательного возраста, подобно детям до семи лет. Что же касается stolidi, “бессмысленных”, то это про сто камни; им нельзя доверить совершение каких-либо юридических актов, кроме разве что завещания, если их понятия хватает хотя бы на то, чтобы узнавать своих родных57. Анализ сумасшествия под влиянием правовых понятий и под давлением необходимо сти дать четкое определение юридической лично сти становится все изощреннее; он словно предво схищает те медицинские теории, которые возникнут в далеком будущем.

Если мы сравним с этими аналитическими по строениями концепты, используемые в практике изоляции, то между ними обнаружится громадная разница. Такой, например, термин, как “тупоумие”, имбецильно сть, получает свой смысл лишь в системе приблизительных соответствий, исключающих сколько-нибудь точную его дефиницию. В го спитале Мило сердия в Санлисе мы найдем “безумца, ставшего тупоумным”, “человека прежде безумного, а ныне слабого умом и тупоумного”58; лейтенант д'Аржансон отправляет в изолятор “человека, к редко стному виду принадлежащего, в коем соединяются вещи вовсе противоположные: во многом походит он на здравомыслящего, а во многом другом — на животное”59. Но еще интереснее сравнить юридические нормы, какими они предстают, например, у Д заккиаса, с теми весьма немногочисленными медицинскими справками, которые попадаются в делах об изоляции. От правового анализа в них не о стается, можно сказать, ничего. Мы можем встретить такую, например, справку, выданную врачом как раз в подтверждение тупоумия пациента: “Мы о смотрели и по сетили поименованного Шарля Дормона и, изучив со всем вниманием его манеру держаться и подвижно сть его глаз, пощупав пульс и про следив все его повадки, задав ему различные вопро сы и получив ответы на них, пришли к единодушному мнению, что сказанный Дормон повредился в уме, что он человек со странно стями, впавший в полную и совершенную деменцию и тупоумие”60. При чтении подобного текста складывается впечатление, что существуют два применения медицины, едва ли не два уровня ее разработки, в соответствии с тем, включается ли она в правовой контекст или же вынуждена сообразоваться с социальной практикой изоляции. В первом случае она изучает дееспо собно сть субъекта права и тем самым служит о сновой для формирования психологии лично сти — того неопределенного единства, в котором будут сочетаться фило софский анализ человеческих спо собно стей и юридический анализ спо собно сти заключать сделки и нести обязательства. Включенная в правовой контекст, медицина обращена к тонким структурам гражданской свободы. Во втором случае она изучает спо собы поведения человека в обществе и тем самым служит о сновой своего рода дуалистической патологии, которой ведомы лишь понятия нормального и ненормального, здорового и болезненного; за этими понятиями стоят две совершенно несовместимые области, разграниченные про стой формулой: “Подлежит изоляции”. Здесь перед нами грубая структура свободы социальной.

В XVIII в. предпринимались по стоянные попытки согласовать древнее юридическое понятие “правового субъекта” с современным опытом общественного бытия человека.

Политическая мысль Про свещения по стулировала существование между ними глубинного единства и одновременно возможно сть снять возникающие между ними фактические противоречия на каком-то более высоком уровне обобщения. Вся эта тематика неявно определяла разработку понятия безумия и организацию практических мер, имеющих к нему отношение. Позитивистская медицина XIX в. продолжила попытки, предпринятые Aufklarung9*. Для нее будет фактом, установленным и доказанным, что сумасшествие правового субъекта может и должно совпадать с безумием общественного человека, что вместе они образуют единую патологическую реально сть, поддающуюся анализу в понятиях права и в то же время до ступную во сприятию для самых непо средственных, поверхно стных форм социальной чувствительно сти. Душевная болезнь, будущий предмет медицины, будет по степенно конституироваться как мифическое единство субъекта, недееспо собного с юридической точки зрения, и человека, считающего ся возмутителем спокойствия в данной социальной группе, — и произойдет это под влиянием политической и моральной мысли XVIII в. Результаты подобного сближения юриспруденции и социального опыта сказываются уже незадолго до революции: в 1784 г. Бретёй предлагает помещать безумных в изолятор только по сле более тщательной судебной процедуры, предполагающей поражение в правах и установление степени дееспо собно сти субъекта как юридического лица: “В отношении лиц, задержания коих будут требовать по причине их помешательства в рассудке, — пишет министр управляющим, — следует соблюдать справедливо сть и предусмотрительно сть и применять к ним приказы [Короля] лишь по сле того, как недееспо собно сть их будет признана в судебном порядке”61. Гражданский кодекс закрепит это усилие либерализма времен по следней абсолютной монархии, сделав признание человека недееспо собным необходимым условием для его помещения в изолятор.

Именно в этот момент, т. е. когда юридическая оценка сумасшествия становится предварительным условием изоляции, и зарождается психиатрия с ее заявкой на обращение с безумным как с человеческим существом; родоначальником ее стал Пинель. Но то, что он и его современники будут ощущать как открытие, сделанное филантропией и наукой, по существу, является лишь примирением раздвоенного сознания XVIII века. Упорядочить систему изоляции общественного человека путем поражения в правах правового субъекта — значит впервые признать сумасшедшего человека одновременно и недееспо собным, и безумным; его странно сти, непо средственно во спринимаемые обществом, ограничивают, но не уничтожают полно стью его юридическое существование. Тем самым примиряются и два применения медицины — то, при котором она стремится определить тонкие структуры ответственно сти и дееспо собно сти, и то, что всего лишь помогает привести в действие вынесенный обществом приговор — изоляцию.

Все это имеет перво степенное значение для по следующего развития медицины душевных болезней. По сути, принятая ею “позитивная” форма представляет собой не что иное, как взаимоналожение двух типов опыта, которые эпоха классицизма располагала рядом, но никогда не объединяла окончательно: того социального, нормативного и дихотомического опыта безумия, который вращается исключительно вокруг императива изоляции и находит выражение в про стых формулах типа “да — нет”, “безобидный — опасный”, “подлежит изоляции — не подлежит изоляции”; и того юридического, качественного, тонко дифференцированного опыта, который о собо во сприимчив к проблематике границ и степеней сумасшествия и стремится отыскать его многообразные лики во всех сферах деятельно сти субъекта. Психопатология XIX в. (да и наша, наверное, тоже) полагает, будто ее место и те меры, которые она принимает, обусловлены соотношением с homo naturae, иными словами, с нормальным человеком, который предшествует как данно сть любому опыту болезни. На самом деле такой “нормальный человек” — мыслительный конструкт; если и есть у него какое-то место, то искать его следует отнюдь не в про странстве природы, но внутри той системы, которая строится на отождествлении socius, человека общественного, с правовым субъектом; а следовательно, безумец признается таковым не в силу болезни, переместившей его на периферию нормы, но потому, что наша культура отвела ему место в точке пересечения общественного приговора об изоляции и юридического знания, определяющего дееспо собно сть правовых субъектов.

Только тогда, когда прочно утвердился синтез этих начал, стала возможной “позитивная” наука о душевных болезнях и все те гуманные чувства, благодаря которым безумец был поднят до уровня человеческого существа. Синтез этот — в некотором смысле априорная конкретная о снова всей нашей психопатологии с ее претензией на научно сть.

* * * Все те явления, что со времен Пинеля, Тьюка и Вагница возмущали человека XIX столетия с его спокойной совестью, надолго заслонили от нас опыт безумия в эпоху классицизма, его полиморфизм и изменчиво сть. Все были словно заворожены зрелищем непознанной болезни, закованных в цепи сумасшедших и толпы заключенных, оказавшихся в темнице по тайному повелению короля или по ходатайству лейтенанта полиции. И никто не замечал, сколько разнообразных типов опыта пересекало сь во всех этих массовых мерах, на первый взгляд кажущихся слабо разработанными. Действительно, безумие в классическую эпоху подлежало призрению, которое принимало две формы: с одной стороны, это были больницы и го спитали в собственном смысле, с другой — изоляторы; оно подлежало диагно стике, также принимавшей две формы: одна была заимствована из области права и использовала его понятия, другая принадлежала к непо средственным формам социального во сприятия. Медицинское сознание среди всех этих разнообразных аспектов чувствительно сти к безумию не то чтобы не существовало — но не являло сь автономным; и уж тем более не следует полагать, что именно оно определяет, хотя бы неявно, все о стальные формы опыта, со ставляет их о снову. Оно попро сту локализовано в практике го спитализации, проявляясь в отдельных мероприятиях; присутствует оно и в юридическом анализе сумасшествия, но отнюдь не играет в нем главной роли. Однако медицинское сознание имеет важнейшее значение для системы всех этих типов опыта и для их соединения между собой. В самом деле, именно оно служит связующим звеном между принципами юридического анализа и практикой помещения безумных в медицинские учреждения. Напротив, в область изоляции и воплотившейся в ней социальной чувствительно сти медицинское сознание проникает с трудом.

Таким образом, перед нами вырисовываются две чуждые друг другу сферы. На протяжении всей классической эпохи опыт безумия переживается как бы двояко. Правовой субъект словно окружен ореолом неразумия; ореол этот очерчен юридическим заключением о невменяемо сти и недееспо собно сти, вердиктом о поражении в правах и определением болезни. Однако существует и другой ореол неразумия — тот, что образуется вокруг человека общественного и очерчен одновременно сознанием возмутительного нарушения нормы и практикой изоляции. Конечно, бывало и так, что две эти сферы частично пересекались; но центры окружно стей не совпадали никогда, и это обусловило существование двух принципиально различных форм отчуждения лично сти, или сумасшествия.

Первая из них во спринимается как ограничение право спо собно сти субъекта: за ограничительной линией про стирается область его невменяемо сти. Такое отчуждение указывает на процесс, вследствие которого субъект лишается свободы; процесс этот имеет две стороны: естественное течение его безумия и юридическое поражение в правах, целиком отдающее его во власть Другого — другого вообще, пред ставляемого в данном случае опекуном. Вторая форма отчуждения, напротив, указывает на процесс о смысления безумца обществом, к которому он принадлежит и которое во спринимает его как чужого среди соотечественников; безумец не о свобождается от ответственно сти, на него возлагают некую моральную вину — хотя бы потому, что безумие сродни преступлению и порой граничит с ним; в сумасшедшем видят Другого, Чужого, Изгоя. Странное понятие “психологического отчуждения”, о снование которого будут усматривать в психопатологии — привно ся в него, впрочем, и ту двусмысленно сть, какую оно приобретет в других областях научной мысли, — понятие это, по существу, представляет собой антропологическое смешение двух этих опытов отчуждения: того, что отно сится к человеческому существу, попавшему во власть Другого и ставшему узником его свободы, и того, что отно сится к индивидууму, превратившемуся в Другого и чуждому братского сходства, объединяющего людей. Первый опыт приближается к детерминизму болезни, второй приобретает, скорее, черты этического о суждения. XIX век решит перевести “человека неразумного” в больницу и одновременно превратит изоляцию в терапевтическую меру, целью которой будет излечение больного;

совершив этот переворот, он сведет воедино, в некую неясную для нас, с трудом поддающуюся дифференциации цело стно сть, все тематическое многообразие отчуждения и все то множество ликов безумия, которое никогда не заслонял собой рационализм классической эпохи.

Глава пятая. УМАЛИШЕННЫЕ Каждая из двух о сновных форм опыта безумия, со существующих на протяжении классической эпохи, имеет свой временной признак. Не в том смысле, что одна представляет собой развитый опыт, а другая — грубое, почти не оформленное сознание; каждая из них явно связана со своей, внутренне однородной системой практик; но первая до сталась в наследство от прошлого и, по-видимому, являлась одной из главных и по стоянных со ставляющих понятия неразумия в западном мире; другая же — порождение именно классической эпохи; к ее рассмотрению мы сейчас и перейдем.

Несмотря на то что историки медицины испытывают радо сть и удовлетворение, обнаруживая на страницах великой книги изоляции привычные и, по их мнению, вечные лики галлюцинаторных психозов, умственной отстало сти, органических изменений либо параноидальных со стояний, — несмотря на это, формулировки, на о сновании которых умалишенные подвергались изоляции, абсолютно невозможно распределить на едином и однородном нозографическом про странстве. В действительно сти эти формулировки отнюдь не предваряют наше понимание болезней; они указывают на опыт безумия, с которым наши исследования патологии могут пересечься лишь по чистой случайно сти: о смыслить его во всей полноте нам не под силу. Возьмем наугад несколько человек, подвергшихся изоляции изза “повреждения в уме” и упомянутых в регистрационных книгах: это “закоренелый жалобщик”, “величайший из сутяг”, “человек весьма злобный и сварливый”, “человек, днем и ночью докучающий прочим людям своими песнями и изрыгающий ужаснейшие богохульства”, “расклейщик пасквилей”, “большой лжец”, “человек, умом беспокойный, угрюмый и нелюдимый”. Бесполезно задаваться вопро сом, действительно ли это больные и насколько они больны. Пусть психиатры докапываются, был ли “человек нелюдимый” параноиком, или диагно стируют тяжелый навязчивый невроз у “помешанного в рассудке, каковой молится на собственный лад”. Формулами этими обозначены не болезни, а различные виды безумия, во спринимаемые как крайняя степень недостатков. Создается впечатление, что чувствительно сть к безумию в рамках института изоляции существовала не автономно, но в тесной связи с определенным нравственным порядком, проявляясь лишь через его нарушение. Читая все эти определения, следующие в списках сразу по сле имени умалишенных, мы словно возвращаемся в мир Бранта или Эразма, в мир Глупо сти — корифея в хороводе человеческих изъянов, в сумасшедшей пляске порочных жизней.

И все же это совершенно иной опыт безумия. В 1704 г. в Сен-Лазар помещен некий аббат Баржеде; ему семьдесят лет, и изоляции он подвергнут “для получения того же ухода, что и о стальные умалишенные”; “главным его занятием было ссужать деньги в ро ст и наживаться на самом отвратительном, самом позорном для его священнического сана и для всей церкви ро стовщичестве. До сих пор не удало сь убедить его покаяться в своих злоупотреблениях и привести его к мысли, что ро стовщичество — грех. Он почитает скупо сть за до стоинство”1.

Оказало сь, что в нем невозможно “обнаружить какое-либо чувство мило сердия”. Баржеде — умалишенный; но умалишенный иного типа, нежели персонажи, находящиеся на борту “Корабля дураков” и увлекаемые живой силой безумия-Глупо сти. Баржеде умалишенный не потому, что лишился рассудка, а потому, что он, служитель церкви, дает деньги в ро ст, не проявляет никаких признаков мило сердия и не испытывает угрызений совести, — т. е. потому, что он выпал из установленного для него морального порядка. В таком рассуждении обнаруживается не неспо собно сть окончательно признать человека больным и тем более не тенденция о суждать безумие с нравственной точки зрения, — но тот весьма важный для понимания классической эпохи факт, что во сприятие безумия возможно для нее лишь в этических формах.

В пределе рационализм мог бы помыслить и такое безумие, которое парадоксальным образом разрушает не рассудок, а мораль: оно проявляется в искаженной нравственной жизни человека и в его злой воле. В конечном счете секрет безумия заключен не в цело стно сти разума, а в качестве воли. Любопытно, что еще за столетие до того, как медицинское сознание Руайе-Коллара подвергнется испытанию в связи с делом Сада2, лейтенант д'Аржансон тоже стал в тупик перед во многом аналогичным — за исключением гениально сти — случаем:

“Женщина шестнадцати лет, чей муж но сит имя Бодуэн… объявляет во всеуслышание, что никогда не полюбит своего мужа, что нет такого закона, который бы это предписывал, что каждый волен распоряжаться сердцем своим и телом по собственному усмотрению и что отдавать одно без другого сродни преступлению”. От себя лейтенант полиции добавляет: “Я беседовал с нею дважды, и хотя привык за долгие годы к речам бесстыдным и нелепым, все же не мог не подивиться тем рассуждениям, на о сновании коих женщина эта возводит свою систему. Брак, по мысли ее, есть не что иное, как проба…”3 В начале XIX в. Сад так и скончается в Шарантоне; в первое десятилетие XVIII в. еще нет полной уверенно сти, что женщину, страдающую разве что избытком ума, следует подвергнуть изоляции. Министр Поншартрен не позволяет д'Аржансону даже поместить ее на несколько месяцев в богадельню: “Строгого внушения более чем довольно”, - помечает он. И все же д'Аржансон недалек от того, чтобы обеспечить ей “такой же уход, как и о стальным умалишенным”:

“Ввиду подобной нагло сти и бесстыдства мне ничего не о ставало сь, как только счесть ее безумной”. Мы на пути к тому, что XIX век назовет “моральным безумием”; но, что всего важнее, здесь возникает тема безумия, целиком о снованного на злой воле человека, на его этической ошибке. Безумие связывало сь со Злом в продолжение всего Средневековья и большей части Возрождения, однако эти связи были трансцендентными и воображаемыми;

отныне оно сообщается со Злом более тайно — через личный выбор человека и его дурное намерение.

Нет ничего удивительного в том, что классическая эпоха не стремилась установить строгие границы между безумием и заблуждением, между сумасшествием и злонамеренно стью. Это ее безразличие происходит не от недо статочно сти знания, а от по следовательно проводимого и о сновываемого на причинно-следственных связях уподобления безумия преступлению. Они не исключают друг друга, но и не сливаются в одном расплывчатом понятии; они предполагают друг друга в пределах того сознания, которое с равным о снованием, в зависимо сти от обстоятельств, будут либо исправлять в тюрьме, либо врачевать в больнице. Во время войны за испанское наследство в Бастилию по садили некоего графа д'Альбютера, которого в действительно сти звали Дуслен. Он объявил себя наследником Кастильской короны, “однако, сколь бы ни было непомерно безумие этого человека, ловко сть его и злонравие заходят еще дальше; он клятвенно уверяет, что всякую неделю является ему Пресвятая Дева и что нередко беседует он с Богом с глазу на глаз… Полагаю, что узника сего должно заключить в го спиталь пожизненно как опаснейшего из сумасшедших, либо же забыть о нем и о ставить в Бастилии как перво статейного негодяя;

думаю даже, что второе надежнее, а следственно, и правильнее”4. Безумие не исключает преступления, и наоборот; они предполагают друг друга и тем связаны. Данный субъект может быть скорее умалишенным или скорее преступником, но безумие как таковое в крайних своих проявлениях неизменно одержимо злобой. По поводу все того же Дуслена д'Аржансон позже сделает такую запись:

“Чем покорнее он с виду, тем больше о снований полагать, что в странно стях его много было притворства или же хитро сти”. В 1709 г. он уже “далеко не столь упорно держится за свои химеры и несколько более тупоумен”. Та же взаимная дополнительно сть зла и безумия наглядно выражена в другом донесении лейтенанта д'Аржансона; Фаддей Кузини, “дурной монах”, был помещен в Шарантон, и в 1715 г. “по-прежнему о стается безбожником, когда пускается в рассуждения, и превращается в полнейшего тупицу, когда рассуждать перестает.

А потому, невзирая на всеобщий мир, позволяющий выпустить его, как бывшего шпиона, на свободу, со стояние его рассудка и честь религии сего не допускают”5. По отношению к о сновополагающей правовой норме “настоящее безумие оправдывает все”6 мы сейчас занимаем прямо противоположную позицию. В мире изоляции безумие ничего не объясняет и не оправдывает; оно вступает в сговор со злом, умножая его, делая еще упорнее и опаснее, придавая ему новые обличья.

Про клеветника, потерявшего рассудок, мы бы сказали, что его клевета — это бред: мы привыкли рассматривать безумие как по следнюю и в то же время невинную истину о человеке; в XVII в. расстройство ума добавляется к клевете, не выводя ее за пределы зла, единого и неделимого; в Санлисе в го спиталь Мило сердия попадает “за клевету и слабо сть рассудка” человек, отличающийся “характером буйным, беспокойным и суеверным, к тому же большой лжец и клеветник”7. При буйном помешательстве, которое столь часто упоминается в учетных списках изоляторов, приступы буйства образуют как бы некую цело стно сть зла, безудержно свободного и предо ставленного самому себе: все, что отно сится к безумию, не вычитается из злобы, а плюсуется к ней. Д'Аржансон ходатайствует о помещении в богадельню женщины, “не только по причине распущенных ее нравов, но и в силу безумия ее, каковое нередко доходит до буйства и, по всему судя, понудит ее при первом удобном случае либо избавиться от мужа, либо покончить с собой”8.

Психологическое объяснение как будто усугубляет моральное обвинение, тогда как мы с давних пор привыкли считать его смягчающим фактором.

Но если невольное безумие, завладевающее человеком словно бы помимо него, стихийно вступает в сговор со злобой, то по тайной сущно сти своей оно ничем не отличается от безумия, которое намеренно разыгрывают вполне здравомыслящие субъекты. В любом случае между ними существует глубинное родство. Юриспруденция же, наоборот, стремится как можно строже разграничить сумасшествие притворное и сумасшествие настоящее, ибо человека, “по-настоящему пораженного безумием”9, не приговаривают к той мере наказания, какой заслуживает его преступление. В рамках изоляции таких различий не проводят:

реальное безумие не имеет никаких преимуществ перед безумием притворным. В 1710 г. в Шарантоне оказался юноша двадцати пяти лет, называвший себя доном Педро де Хесус и утверждавший, будто он сын короля Марокко. До тех пор его считали про сто безумным. Но вскоре его стали подозревать в том, что он, вероятнее всего, разыгрывает из себя безумца; не провел он в Шарантоне и месяца, как “стало ясно, что он в здравом уме; он согласен, что не является сыном короля Марокко, однако настаивает, что отец его — губернатор провинции, и не может решительно отказаться от всех своих химер”. Безумие настоящее и безумие притворное стоят в одном ряду, как если бы корыстная ложь дополняла собой химеры неразумия. Во всяком случае, д'Аржансон пишет Поншартрену: “Дабы наказать его за обман и притворное безумие, думаю, лучше всего будет препроводить его в Бастилию”. В конце концов мнимого безумца отправляют в Венсен; пять лет спустя химер, судя по всему, становится больше, чем лжи; но умереть ему суждено в Венсенской тюрьме, среди ее узников: “Рассудок его сильно расстроен; речь бессвязна; и нередко случаются с ним припадки буйства, из которых по следний едва не стоил жизни одному из его товарищей; так что все говорит в пользу того, что выпускать его на свободу нельзя”10. Безумие без намерения казаться безумцем или же про сто одно намерение без настоящего безумия подлежат одному и тому же уходу и лечению, — быть может потому, что подспудно прорастают из одного корня: зла или, по крайней мере, злой человеческой воли.

Следовательно, перейти из одного со стояния в другое нетрудно, и все с легко стью признают, что человек становится безумным уже по одной той причине, что захотел им стать. По поводу одного заключенного, “до такой степени безумного, что желал он говорить с Королем, но не соглашался открыть кому-либо из министров, что же он хочет сказать Королю”, д'Аржансон пишет следующее: “Он так долго притворялся умалишенным, то в Бастилии, то в Бисетре, что стал им на самом деле; он по-прежнему желает приватно говорить с Королем, а когда его настоятельно про сят объясниться, изъясняется речами, в коих нет ни малейшего признака рассудка”11.

Очевидно, что опыт безумия, воплощающийся в практике изоляции и, вероятно, через нее и формирующийся, совершенно чужд тому опыту, который нашел выражение в юридическом сознании начиная с римского права и юристов XIII в. С точки зрения представителя закона, безумие поражает прежде всего разум, извращая тем самым волю человека и одновременно делая ее невинной: “Безумие, или сумасбродство, есть помешательство ума и расстройство рассудка, каковое не позволяет нам различать правду от лжи и, заставляя ум пребывать в по стоянном возбуждении, лишает человека, впавшего в подобное со стояние, всякой право спо собно сти давать на что-либо свое согласие”12. Таким образом, главное — знать, является ли безумие настоящим и какова его степень; чем она выше, тем более невинной будет считаться воля субъекта. Буше упоминает множество приговоров, “в коих по становляло сь, что люди, убившие в припадке буйного помешательства даже и ближайших своих родственников, не должны нести никакого наказания”13. Наоборот, для мира изоляции совершенно неважно, действительно ли человек повредился в рассудке или нет; если разум в самом деле поврежден и пользоваться им можно ограниченно, то объясняется это прежде всего каким-то отклонением воли, а воля не может быть вполне невинной, по скольку принадлежит к разряду причин, а не следствий. Разумеется, в текстах, сохранившихся до наших дней, вовлечение воли в тот опыт безумия, который обнаруживает себя в изоляции, эксплицитно не выражено — но оно сказывается в мотивировках и спо собах изоляции. Речь идет о некоей смутной связи между безумием и злом; однако связь эта теперь поддерживается не через темные мировые силы, как в эпоху Возрождения, а через такую индивидуальную спо собно сть человека, как воля. Безумие тем самым укореняется в мире нравственно сти.

* * * Но безумие — это вовсе не адская смесь всех человеческих недо статков и всех о скорблений морали. Когда эпоха классицизма приобретает собственный опыт безумия, когда она говорит безумию свое “нет”, она опирается не только на нормы морали, но и на этическое сознание в целом. Именно оно, а не щепетильная чувствительно сть, неотступно следит за безумием. И, наблюдая за его бессмысленной возней, человек классической эпохи сам стоит не на пло ском берегу чисто рационального сознания, а, так сказать, на вершине того акта разума, который кладет начало этическому выбору.

Если мы будем рассматривать изоляцию в ее про стейших, самых поверхно стных проявлениях, она может показаться свидетельством того, что разуму классической эпохи удало сь заклясть все властные силы безумия и раз и навсегда отмежеваться от него уже на уровне социальных институтов. В каком-то смысле изоляция выглядит как удачная попытка экзорцизма. И все же моральное во сприятие безумия, ощутимое даже в конкретных формах изоляции, явно выдает неустойчиво сть проверенных разграничений. Оно свидетельствует о том, что неразумие в классическую эпоху не вытесняется за пределы рационального сознания, замкнувшего ся в себе самом; что противо стояние его и разума по-прежнему о существляется на открытом про странстве индивидуального выбора и индивидуальной свободы. И если классическое сознание безразлично к любым формам строгого разграничения провинно сти и безумия, то это указывает на существование в нем некоей глубинной сферы, где проблема разума и неразумия решается как проблема о сновополагающего выбора, в котором участвует самая главная и, быть может, самая ответственная воля субъекта. Естественно, что это сознание не выражает себя эксплицитно и его не обнаружить в практических мерах изоляции или в их обо сновании. Но оно и не безмолвствовало в XVII в. То выражение, какое оно получило в фило софской мысли эпохи, помогает найти к нему иной подход.

Мы видели, сколь решительно обходило декартовское сомнение саму возможно сть лишиться разума; если все прочие формы заблуждения и иллюзии, обступая со всех сторон область твердой уверенно сти, все же позволяли проявиться определенной форме истины, то безумие оказало сь попро сту изгнанным с поверхно сти мысли, на которой оно не о ставило ни единого следа, ни единой отметины. Для сомнения и его движения к истине безумие обладало нулевой степенью эффективно сти. Теперь самое время задаться вопро сом, почему это было так: обошел ли Декарт проблему безумия по причине ее неразрешимо сти, или же неприятие безумия в качестве инструмента сомнения не имеет смысла на уровне истории культуры и тем самым свидетельствует о новом статусе безумия в классическом мире. Судя по всему, безумие не входит в структуру сомнения по той причине, что намерение во всем сомневаться и изначально одушевляющая его воля одновременно и предполагают его, и исключают. Путь, пролегающий между начальным замыслом разума и первоо сновами науки, — это путь по берегам реки безумия; не со скользнуть в эту реку удается лишь благодаря этическому выбору, а он есть не что иное, как воля к неустанному бдению, намерение заниматься “исключительно разысканием истины”14. От по стоянно подстерегающего разум искушения уснуть, отдаться во власть химер спасает только вновь и вновь подтверждаемая решимо сть не смыкать глаз, не отводить взора от истины: “…какая-то лено сть вовлекает меня незаметно в ход моей привычной жизни. И подобно тому, как раб, наслаждавшийся во сне воображаемой свободой, боится пробудиться, когда начинает подозревать, что его свобода — только сон, и содействует этим приятным иллюзиям, чтобы быть подольше обольщенным ими, так точно и я… страшусь пробудиться…”15 Следуя по пути сомнения, безумия можно избегнуть сразу, по скольку сомнение, в той мере, в какой оно является методом, целиком подчинено воле к бодрствованию, которая есть ежесекундное добровольное отречение от соблазнов безумия. Точно так же как сомневающаяся мысль предполагает наличие мысли и того, кто мыслит, воля к сомнению заранее исключает невольную подверженно сть чарам неразумия и ницшеанскую возможно сть существования безумного фило софа. Задолго до того, как прозвучало Cog/to, взаимоотношение разума и неразумия строило сь на о снове воли и свободного выбора. Классический разум соприкасается с этикой не как с истиной в по следней инстанции, принявшей форму моральных норм; этика, понимаемая как выбор в пользу разума, как отрицание неразумия, изначально присутствует в любой по следовательной мысли, и поверхно сть ее, бесконечно растяжимая, равновеликая размышлению, намечает траекторию такой свободы, которая коренится в самом разуме.

В классическую эпоху разум рождается в про странстве этики. По-видимому, именно это обстоятельство придает распознанию — или, если угодно, не-распознанию — безумия в данную эпоху его неповторимый стиль. Всякое безумие таит в себе выбор, равно как всякому разуму присуща спо собно сть свободно выбирать. Это угадывается в настоятельном императиве сомнения у Декарта; но сам выбор как конститутивное движение разума, свободно исключающее всякое неразумие, по следовательно развертывается в рассуждениях Спинозы, в его незаконченном “Трактате об усовершенствовании разума”. Здесь разум утверждает себя через решительное противо стояние неразумию мира в целом, через отчетливое сознание того, что “все встречающееся обычно в повседневной жизни суетно и пусто”; отсюда следует, что надо заняться поисками такого блага, “найдя и приобретя ‹которое я вечно наслаждался бы по стоянной и высшей радо стью”,- это своего рода этическое пари, которое человек выиграет, лишь о сознав, что свобода находит о существление в конкретной полноте разума, вступившего в союз с природой во всей ее цело стно сти и потому открывающего до ступ к некоей природе высшего порядка. “Что такое эта природа, мы покажем в своем месте, а именно, что она есть знание единства, которым дух связан со всей природой”16. Тем самым свобода, которую предполагает пари, до стигает предела в некоем единстве, где она перестает быть свободой выбора и о существляется как необходимо сть разума. Но о существление это становится возможным лишь на фоне отвергнутого безумия, свидетельствуя о его неотступной угрозе. В XIX в. попытки разума соотнести себя с неразумием будут предприниматься на почве позитивной необходимо сти, а не в про странстве свободного выбора. С этого момента отрицание безумия перестанет быть этическим жестом исключения и превратится в данную как факт дистанцированно сть;

разуму не придется больше отграничивать себя от безумия: теперь он неизменно предшествует безумию, даже если иногда отчуждается в нем. Но до тех пор пока эпоха классицизма придерживается о сновополагающего выбора между ними в качестве условия деятельно сти разума, проблеск свободы выхватывает из мрака безумие.

Когда в XVIII в. считают умалишенной и подвергают изоляции женщину, которая “молится на свой лад”, или священника, не проявляющего ни малейших признаков мило сердия, то обвинение, выно симое подобным формам безумия, не таит в себе никаких моральных предпо сылок; в нем проявляется лишь этическое разграничение разума и безумия.

Только “нравственное” сознание, в том смысле, какой придаст ему XIX век, может возмущаться негуманно стью, с которой в предшествующую эпоху обращались с сумасшедшими, — или же удивляться тому, что во времена, когда множество врачей писали ученые труды о природе и спо собах лечить буйное помешательство, меланхолию и истерию, безумных не помещали в больницы. В действительно сти медицина как позитивная наука не могла оказать никакого влияния на то этическое разделение, из которого рождались все формы разума. Для классической мысли угроза безумия никогда не означает трепета и гуманного пафо са разума, заключенного в телесную оболочку; она отсылает к той сфере, где с прорывом свободы должен родиться разум, а с ним и само лицо человека. В эпоху Пи-неля, когда о сновополагающее отношение этики к разуму превратится во вторичное отношение разума к морали, а безумие предстанет лишь невольным, случайно по стигшим разум несчастьем, люди ужаснутся тому, как содержали безумных в камерах приютов и богаделен.

Тот факт, что с “невинными” обращались как с “виновными”, вызовет всеобщее негодование.

Это отнюдь не значит, что безумие получило наконец человеческий статус или что психопатология выходит из периода первобытной дико сти; это означает, что человек изменил свое изначальное отношение к безумию и отныне во спринимает его лишь как отражение самого себя, как человеческую акциденцию — болезнь. Теперь он сочтет бесчеловечным гноить безумцев заживо в исправительных домах и арестантских отделениях;

он перестанет понимать, что для человека классической эпохи возможно сть безумия одновременна с о сновополагающим выбором, совершаемым разумом, а значит, самим человеком. В XVII–XVIII вв. с безумием невозможно было обращаться гуманно, “почеловечески” — ибо оно в прямом и полном смысле нечеловечно: это, так сказать, изнанка того выбора, благодаря которому перед человеком открывается свобода распоряжаться своей разумной природой. В том, что безумные находятся среди правонарушителей, нет ни слепоты, ни заблуждения, ни предрассудка: безумию сознательно предлагается говорить на присущем ему языке.

* * * Благодаря этому опыту выбора и личной свободы, возникающих одновременно с разумом, для человека классической эпохи со всей очевидно стью и наглядно стью открывается некий континуум, заполняющий все про странство неразумия: повреждение нравов и расстройство рассудка, безумие настоящее и безумие притворное, бред и ложь по сути своей происходят от одного корня и заслуживают одинакового обращения.

И все же не следует забывать, что “умалишенные” занимали о собое, только им принадлежащее место в мире изоляции. Их статус не сводился лишь к тому факту, что с ними обходились как с преступниками. В рамках общей чувствительно сти к неразумию существует нечто вроде о собой модуляции, которая отно сится к безумию в собственном смысле слова и обращена к тем, кого, не проводя четких семантических границ, называют умалишенными, сошедшими с ума, повредившимися в рассудке, людьми со странно стями или впавшими в слабоумие.

Неповторимый облик безумия в мире неразумия обрисован этой о собой формой чувствительно сти. В первую очередь она связана с понятием скандала или соблазна. Изоляция в самом общем своем виде объясняется — или, во всяком случае, находит оправдание — в намерении избегнуть скандала. И это свидетельствует, что в сознании зла произошла важная перемена. Ренессанс позволял неразумию в любых его формах свободно разгуливать при свете дня; огласка наделяла зло силой примера и искупления. Жиль де Ре, которому в XV в. было предъявлено обвинение в том, что он был и о стается “еретиком, вероотступником, колдуном, содомитом, вызывателем злых духов, чародеем, убийцей невинных младенцев, хулителем веры, идолопоклонником, не понимающим истинной религии”17, в конечном счете сам сознался в своих преступлениях, “коих до стало бы для предания смерти 10 000 человек”, на внесудебной исповеди; перед церковным судом он повторяет свои признания на латыни, а затем сам обращается с про сьбой, “чтобы исповедь сия всем и каждому из присутствующих, коих большая часть не сведуща в латинском наречии, была оглашена и изложена на народном языке и чтобы, к стыду его, оглашение и исповедь в поименованных преступлениях повторялись еще, дабы легче ему было получить отпущение грехов и дабы по мило сти Божией избавился он от грехов, им совершенных”18. На гражданском процессе от него требуют повторить ту же исповедь перед собравшимся народом: “Ведено ему было Монсеньором Председателем, чтобы рассказал он о деле своем от начала и до конца, а стыд, каковой он от того испытывает, частично зачтется ему в облегчение кары, что суждено ему принять на том свете”. До XVII в. зло даже в самых буйных, самых бесчеловечных своих проявлениях может получить по заслугам и подвергнуться наказанию, лишь будучи извлечено на свет. Только свет, при котором совершается признание и наказание, может стать противовесом ночи, породившей зло. Существует как бы цикл свершения зла, внутри которого оно, прежде чем до стигнуть предела и быть уничтоженным, обязательно проходит стадию публичных признаний и заявлений.

Напротив, изоляция обнаруживает такую форму сознания, для которой все нечеловеческое вызывает лишь чувство стыда. У зла есть заразительные стороны, представляющие сильнейший соблазн, а потому любая огласка может умножить их до бесконечно сти. Уничтожить их под силу только забвению. По одному из дел об отравлении Поншартрен дает указание не проводить публичных судебных слушаний, а тайно препроводить обвиняемых в тюрьму: “По причине того что произведенные допро сы вызвали интерес у части парижских жителей, Король не счел необходимым предавать суду столь многих людей, из коих многие впали в преступление по неведению, а прочие вовлечены были в него легко стью совершения оного; Его Величество принял решение сие тем более охотно, что, по Его убеждению, преступления известного рода следовало бы вовсе предавать забвению”19. Для того чтобы поместить человека в изолятор, до статочно не только опасения, что он подаст дурной пример, но и заботы о соблюдении чести семьи или религии.

Об одном священнике, которого помещают в Сен-Лазар, говорится: “А по сему такой служитель церкви, как имярек, дабы не о скорблять честь религии и сана его, должен быть скрыт от глаз со всей возможной тщательно стью”20. Еще в конце XVIII в. Мальзерб встанет на защиту изоляции как права семьи, желающей избежать бесчестья: “То, что мы именуем низо стью, принадлежит к разряду деяний, к каковым правила общественного порядка не дозволяют отно ситься с терпимо стью… Думается, что честь семьи требует удалять из общества того, кто подлыми и гнусными своими нравами заставляет краснеть родных”21.

Напротив, когда опасно сти скандала удается избежать и чести семьи либо церкви ничто не угрожает, по ступает приказ о свободить заключенного. Аббата Баржеде держат в Сен-Лазаре уже долго; он не раз про сил об о свобождении, но ему отказывали; но вот он со старился и стал калекой, а значит, скандал разразиться не может. “В конце концов, паралич его не проходит, — пишет д'Аржансон. — Он не спо собен ни писать, ни даже по ставить свою подпись; думаю, что будет справедливо и мило сердно выпустить его на свободу”22. Все формы зла, примыкающие к неразумию, должны держаться в тайне. Классицизм питает в отношении нечеловеческого начала какое-то чувство стыдливо сти, неведомое Возрождению.

Однако есть одно исключение из правила — и делается оно для безумных23. Повидимому, обычай выставлять напоказ умалишенных был очень древним, еще средневековым. В некоторых немецких Narr-turmer проделывали зарешеченные окошки, через которые снаружи можно было наблюдать за привязанными там безумцами. Такое зрелище любой мог созерцать у городских ворот. Но странное дело: когда ворота приютов оказались крепко запертыми, этот обычай не только не исчез, но, наоборот, получил дальнейшее развитие, а в Париже и Лондоне превратился едва ли не в социальный институт. Судя по докладу, представленному в Палату общин еще в 1815 г., в Вифлеемском го спитале по во скресеньям показывали за один пенни буйно помешанных. Годовой доход от этих по сещений до стигал 400 фунтов стерлингов, а это значит, что число по сетителей было на удивление велико: 96 тысяч в год24. Во Франции горожане с левого берега Сены до самой революции совершали по во скресеньям развлекательную прогулку в Бисетр, чтобы поглазеть на знаменитых сумасшедших. В своих “Наблюдениях английского путешественника” Мирабо сообщает, что безумных в Бисетре выставляли напоказ, “словно диковинных зверей, на потеху первой попавшейся деревенщине, которая согласится заплатить лиард”. Сторож показывает безумных, словно фигляр на ярмарке в Сен-Жермене — дрессированных обезьян25. Некоторые тюремщики славились своим умением заставлять умалишенных проделывать множество танцевальных па и акробатических трюков — для этого до статочно было нескольких ударов хлыста. Единственное по слабление было сделано в конце XVIII в.;

оно со стояло в том, что демонстрировать безумных должны были отныне сами умалишенные: безумию дано было самому свидетельствовать о себе. “Не будем возводить клевету на природу человеческую. Английский путешественник прав, усматривая в обязанно сти показывать безумных нечто прево сходящее силы человека, даже и самого закаленного. Об этом мы уже говорили. Но всему можно помочь. Отныне задача показывать безумных возложена на их же сотоварищей, пребывающих в про светленном со стоянии, которым те в свою очередь оказывают такую же услугу. А потому сторожа этих несчастных извлекают доход, до ставляемый подобным зрелищем, и не обладая подобной мерой бесчувственно сти, какой им, конечно же, никогда не до стигнуть”26. Безумие, преодолевая молчание приютов, выходит на подмо стки и превращается, ко всеобщей радо сти, в публичный скандал. Неразумие скромно прятало сь по изоляторам — но безумие продолжает выступать на театре мира. И заявляет о себе громче, чем прежде. Средневековью и Возрождению была еще неведома та роль, какой наделила безумие эпоха Империи; некогда странное братство Синего корабля давало спектакли, в которых оно изображало сь мимикой27; теперь настоящее безумие, безумие во плоти, дает представление, изображая самого себя. В первые годы XIX в. Кумье, директор Шарантона, организовал свои знаменитые спектакли, в которых безумные играли то роль актеров, то роль зрителей на сцене.

“Сумасшедшие, участвовавшие в таких театральных представлениях, становились объектом внимания и любопытства со стороны публики, легкомысленной, беспечной, а иногда и злой.

Странное поведение этих несчастных, их манера держаться вызывала насмешки и о скорбительную жало сть у присутствующих”28. В том мире, над которым про стирает свое го сподство Сад29, безумие становится спектаклем в чистом виде, его преподно сят как развлечение уверенному в себе разуму с его спокойной совестью. До самого начала XIX в., вплоть до того момента, когда пришел в негодование Руайе-Коллар, безумцы о ставались чудовищами (monstres) — т. е. существами или вещами, которые стоит показывать (montrer), чтобы на них дивились, как на чудо.

Изоляция прячет неразумие и тем обнаруживает чувство стыда за него; однако она открыто демонстрирует безумие, указывает на него пальцем. В первом случае хотят прежде всего избежать скандала, во втором скандал устраивают намеренно. Странное противоречие:

классическая эпоха включает безумие во всеобъемлющий опыт неразумия; она растворяет его неповторимые формы, которые обрели индивидуально сть в Средние века и в эпоху Ренессанса, в опасливом отношении к неразумию вообще, ставит их в один ряд со всеми формами неразумия, не делая между ними различий. И одновременно то же самое безумие наделяется о собой приметой: это не болезнь, это громкий скандал. И все же между той свободой проявления, какая была предо ставлена безумию в эпоху Ренессанса, и его публичной демонстрацией в XVIII в. нет ничего общего. Тогда безумие скрывало сь повсюду, его образы, его угрозы примешивались ко всякому опыту. На протяжении классического периода его выставляют напоказ — но по другую сторону решетки; оно являет себя лишь на расстоянии, под присмотром разума, который больше не связан с ним родственными узами и, утратив сходство с безумием, избавился и от чувства собственной ущербно сти. Безумие превратило сь в вещь, вещь зримую и зрелищную: это уже не чудовище, таящееся в глубинах человеческого “я”, а непонятно устроенное животное, чисто звериное начало, в котором уничтожено все человеческое. “Я могу представить себе человека без рук, без ног, без головы — ведь нас только опыт учит, что голова человеку более необходима, чем ноги. Но я не могу вообразить человека без мысли. Это был бы камень или животное”30.

* * * Депорт в своем “Докладе о службе вспомоществования умалишенным” описывает одиночные камеры Бисетра, какими они были в конце XVIII в.: “Несчастный, коему обстановкой служил один лишь покрытый соломой топчан, был тесно прижат к стене головою, ногами и всем телом и мог вкушать сон лишь под струями воды, стекавшими по этой груде камней”. Что касается одиночек Сальпетриера, то “жить в них было еще страшнее, а зачастую и смертельно опасно, ибо зимою, когда случался на Сене паводок, камеры эти, расположенные на уровне водо стоков, становились не только гораздо более нездоровыми, но к тому же превращались в прибежище для множества громадных крыс, каковые по ночам набрасывались на несчастных узников и грызли их везде, куда могли добраться; мы обнаружили безумных женщин, у которых ноги, руки и лица покрыты были ранами от их зубов, часто опасными; многие умерли от укусов”. Но здесь находятся камеры, издавна предназначавшиеся для самых опасных и самых буйных умалишенных. Тех же, кто по спокойнее и не внушает опасений, набивают во множестве в более или менее вместительные камеры. Один из самых деятельных учеников Тьюка, Годфри Хиг-гинс, заплатив 20 фунтов стерлингов, получил право по сетить в качестве добровольного инспектора приют в Йорке. В ходе по сещения он обнаруживает тщательно замаскированную дверь, а за ней — комнату не более 8 футов в длину и ширину (около 6 квадратных метров), в которой обычно располагались на ночь 13 женщин; днем их держали в комнатке чуть больших размеров31.

Напротив, в том случае, когда умалишенные представляют о собую опасно сть, к ним применяют систему принудительных мер, которая, по-видимому, не но сит карательного характера, но призвана по ставить жесткие физические границы безумию, впавшему в бешенство и яро сть. Обычно таких больных приковывают цепями к стене и к кровати. В Вифлееме буйно помешанных женщин приковывали за щиколотку к стене длинной галереи;

единственной их одеждой было грубое шерстяное платье. Одна из пациенток другого го спиталя, в Бетнэл Грине, страдала припадками крайнего возбуждения: на это время ее сажали в свинарник, связав по рукам и ногам; когда припадок кончался, женщину привязывали к кровати, прикрыв только одеялом; когда же ей позволяли сделать несколько шагов, между ногами ей прилаживали железный стержень, закрепленный кольцами у щиколоток и соединенный короткой цепью с наручниками. В своем “Докладе о положении умалишенных-бедняков” Сэмюэл Тьюк подробно описывает хитроумную систему, которую использовали в Вифлееме для содержания безумца, считавшего ся буйным: он был прикован к длинной цепи, продернутой через отверстие в стене и тем самым позволяющей надзирателю управлять им и, так сказать, держать его извне на привязи; на шею ему надели железный ошейник, соединенный короткой цепью с другим кольцом, которое, в свою очередь, скользило вдоль толстого железного прута, закрепленного вертикально, на полу и на потолке камеры. Когда в Вифлееме начались реформы, там обнаружили человека, прожившего в такой камере и при такой смирительной системе двенадцать лет32.

Именно тогда, когда практика содержания безумных до стигает пароксизма насилия, становится ясно: прибегать ко всем этим мерам побуждает отнюдь не сознание того, что безумца следует наказать, и не долг, повелевающий его исправить. Идея “раскаяния” этому режиму совершенно чужда. Но звериный лик безумия неотступно преследует в это время все го спитали и богадельни. Облик безумия — это облик, позаимствованный у животного. Те, кого приковывают цепями к стенам камер, — не столько помешанные в рассудке люди, сколько звери, которыми овладело присущее им от природы бешенство; безумие как будто до стигает своей крайней точки и, о свободившись от морального неразумия, заключавшего в себе его наиболее смягченные формы, внезапно, скачком, отождествляется с прямым, неопо средованным буйством животного. Идея животного начала, утвердившись в приютах, придает им сходство со зверинцем и его клетками. Когель так описывает Сальпетриер конца XVIII в.: “Безумные женщины в припадке буйства по сажены на цепь, словно собаки, у дверей своих камер; от надзирательниц и по сетителей их отделяет длинный коридор, огороженный железной решеткой; через решетку им про совывают пищу и солому, на которой они спят;

окружающие их нечистоты частично удаляют граблями”33. В Нантском го спитале зверинец выглядел как ряды одиночных клеток для хищных животных. Эски-ролю нигде не встречало сь “столь ро скошных замков, засовов, железных брусьев для укрепления дверей узилищ… Рядом с дверями были проделаны маленькие отверстия, зарешеченные и снабженные ставнем. Вблизи такого отверстия спускалась вниз цепь, укрепленная в стене одним концом, а на другом конце имеющая литой со суд, весьма похожий на башмак; в него клали пищу и опускали ее сквозь решетчатое отверстие”34. В 1814 г. Фодере прибывает в Страсбургский го спиталь; здесь он обнаруживает нечто вроде хлева для людей, устроенного с большой заботой и хитроумием: “Для безумцев докучных и пачкающих белье” додумались соорудить по бокам больших палат “нечто вроде дощатых клеток либо шкафов, в каковых может поместиться, самое большее, один человек среднего ро ста”. Пол у этих клеток сделан так, что он находится не прямо на земле, а чуть приподнят над нею, образуя про свет сантиметров в пятнадцать. На до ски бро сают немного соломы, “на которой умалишенный спит, обнаженным или полуобнаженным, на которой он ест и на которой оправляется…”35 Конечно же, речь здесь идет о системе безопасно сти, о мерах, предпринятых на случай буйства сумасшедших, для защиты от их безудержного бешенства. Безудержно сть эта о смысляется прежде всего как социальная опасно сть. Но для нас о собенно важно то, что в сфере воображаемого она предстает как разновидно сть свободы, какой пользуются животные. Тот негативный факт, что “с безумным обращаются не как с человеческим существом”, имеет вполне позитивное содержание; бесчеловечное равнодушие к умалишенному в действительно сти означает своего рода навязчивую идею, уходящую корнями в далекое прошлое, в те страхи, из-за которых животный мир со времен Антично сти и о собенно Средневековья предстает привычно-загадочным, чудесным и угрожающим, несет в себе какое-то неясное беспокойство. Однако этот страх перед животным, который сопровождал во сприятие безумия, привно ся в него все разнообразие картин своего воображаемого, был уже не тем, что двумя или тремя веками ранее: превращение человека в животное перестало быть зримым признаком присутствия дьявольских сил или плодом адской алхимии неразумия. Явление зверя в человеке не означает больше его принадлежно сти к потустороннему миру; зверь — про сто его безумие, не указывающее ни на что, кроме себя самого: его безумие в природном со стоянии. Буйствующее звериное начало безумия лишает человека всего человеческого — но при этом не отдает его во власть иных сил, а лишь низводит на нулевой уровень его собственной природы. Для эпохи классицизма безумие в крайних своих формах — это человек в непо средственной связи с собственной животно стью, безотно сительно к чему-либо иному, по стороннему36.

1. Настанет день, когда присутствие в безумии звериного начала будет рассматриваться, в свете эволюционного учения, как симптом и, более того, как сущно сть болезни. В классическую же эпоху оно, наоборот, с о собой ясно стью указывает именно на то, что безумный человек — не больной. В самом деле: животное начало оберегает безумца от той хрупко сти, неустойчиво сти, болезненно сти, какая свойственна человеку. Звериная крепо сть безумия, его толстокожесть, позаимствованная из бессознательного животного мира, делает безумного человека устойчивым к голоду, жаре, холоду, боли. До конца XVIII в. было общепризнанной истиной, что безумцы могут перено сить тяготы жизни сколь угодно долго.

О них нет надобно сти заботиться; их не нужно ни укрывать от холода, ни обогревать.

Сэмюэл Тьюк, по сетив в 1811 г. один workhouse в Южных графствах, обнаруживает там камеры, куда свет проникает лишь через проделанные в дверях зарешеченные окошки. Все женщины, находящиеся там, раздеты догола. Однако же “температура была чрезвычайно низкой, накануне вечером термометр показывал 18° мороза. Одна из этих страдалиц лежала на жалкой охапке соломы, одеяла у нее не было”. Еще для Пинеля эта спо собно сть сумасшедших перено сить, подобно животным, любую непогоду была медицинским догматом; он по-прежнему будет во схищаться той “стойко стью и легко стью, с какой некоторые умалишенные обоего пола перено сят даже самый жестокий и продолжительный мороз. В месяце нивозе III года в продолжение нескольких дней термометр падал до 10, 11 и даже 16° ниже нуля, но один из умалишенных из го спиталя Бисетр никак не хотел лежать под шерстяным одеялом и все время сидел на ледяном дощатом полу своей камеры. По утрам, едва открывали ему дверь, как он уже бежал в одной рубахе во внутренний двор, хватал горстями лед и снег, прикладывал к груди и ждал, пока он растает, испытывая своеобразное наслаждение”37. Безумие с его звериной свирепо стью предохраняет человека от грозящих ему болезней; благодаря безумию он до стигает неуязвимо сти, схожей с той, какой природа со свойственной ей предусмотрительно стью наделила животных. Любопытно, что помешательство в рассудке, возвращая безумца к животному со стоянию, тем самым непо средственно вверяет его доброте природы38.

2. Именно поэтому безумие в крайних своих проявлениях менее всего отно сится к медицине; равным образом оно не подлежит воздействию исправительных мер. Разнузданное звериное начало можно обуздать только дрессурой и отуплением. Тема безумца-животного получила весьма наглядное воплощение в тех педагогических приемах, которые в XVIII в.

иногда применялись по отношению к сумасшедшим. Пинель ссылается на пример одного “весьма знаменитого монастыря в южных областях Франции”; здесь умалишенному со странно стями в поведении было отдано “строгое приказание измениться”; если он отказывался ложиться спать или есть, его “предупреждали, что в наказание за упорствование свое в заблуждениях назавтра он получит десять ударов воловьей жилой”. Напротив, если он был по слушным и хорошо себя вел, ему разрешали “принимать пищу в столовой, подле своего наставника”, но стоило ему совершить хотя бы малейшую провинно сть, как он получал предупреждение: “на пальцы ему обрушивался жестокий удар палочкой”39.

Возникала, таким образом, любопытная диалектика, объясняющая все “бесчеловечные” приемы, которые использовались в практике изоляции: высвободившееся в безумии животное начало подчиняется лишь дрессировке, чей смысл со стоит вовсе не в том, чтобы возвысить зверя до человека, а в том, чтобы во сстановить в человеке все чисто животное.

Безумие разоблачает тайну звериного начала, в которой со стоит его истина и в которой оно до известной степени растворяется и уничтожается. Примерно в середине XVIII в. у всех на устах было имя одного фермера с севера Шотландии; про славился он искусством излечивать маниакальные со стояния. Пинель мимоходом упоминает, что сложения этот Грегори был геркулесового; “метод его со стоял в том, что на умалишенных он взваливал самые тяжкие сельскохозяйственные работы, одних использовал как вьючных животных, других — в качестве слуг и в конце концов, обрушивая на них целый град ударов за малейшую попытку о слушания, приводил к полному повиновению”40. Безумие, возвращаясь к звериному началу, обретает свою истину — и одновременно исцеление: превращение безумца в животное стирает то проявление зверя в человеке, которое и со ставляло соблазн безумия; голо с зверя не умолкает — про сто сам человек перестает существовать. Отсутствие разума в человеческом существе, превращенном во вьючное животное, равно сильно мудро сти и соответствует ее порядку: безумие излечивается тогда, когда оно отчуждено в чем-то ином, и не в чем ином, как в собственной истине.

3. Настанет момент, когда заключенное в безумии звериное начало наведет на мысль о создании механистической психологии, а также о возможном сведении всех форм безумия к о сновным структурам животного мира. Но в XVII–XVIII вв. наличие животных черт в облике безумных ни в коей мере не предполагало, что явления безумия как-то детерминированы животно стью. Напротив, в эту эпоху безумие располагало сь в пространстве непредсказуемой свободы, в котором бешенство не знает узды; власть детерминизма над ним может проявляться лишь в форме принуждения, наказания и дрессировки. Благодаря животному началу безумие не возвращается к великим законам природы и жизни, а, скорее, обретает тысячелико сть Бестиария. Однако этот Бестиарий отличен от Бестиария средневекового, повествующего о метаморфозах зла через его многочисленные символические обличья: он абстрактен, зло в нем лишено своей фантастической телесно сти и наводит страх только предельной своей формой, лишенной содержания истиной зверя. Оно очищено от богатства и разнообразия воображаемой фауны и сохраняет в себе лишь общую для всех ее представителей угрожающую силу, ту смутную опасно сть, которую несет животное начало, неустанно подстерегающее человека и внезапно ввергающее его разум в буйство, а истину его растворяющее в бешенстве умалишенного. Несмотря на предпринятые в тот же период шаги по созданию позитивной зоологии, маниакальная одержимо сть животно стью, во спринимаемой как естественное, природное про странство безумия, продолжает порождать все новых и новых обитателей преисподней классической эпохи. Именно звериное начало — тот элемент воображаемого, в котором коренится вся практика изоляции, все самые причудливые аспекты ее жестокой дико сти.

В Средние века — и в период, предшествующий францисканскому движению, и, повидимому, еще долгое время по сле его возникновения, вопреки ему, — соотношение человеческого существа с животным миром было соотношением (воображаемым) человека с подземными силами зла. В наше время человек о смысляет это соотношение в форме позитивно сти, присущей самой природе, — как иерархию, упорядоченно сть и эволюцию одновременно. Но переход от первого типа соотношения ко второму произошел как раз в классическую эпоху, когда животное начало во спринимало сь еще как негативное, но уже как естественное, — иными словами, когда человек переживал свою связь со зверем только через безусловную угрозу безумия, которое уничтожает человеческую природу, растворяя ее в не знающей внутренних разграничений стихии природы. Такой спо соб о смысления безумия — свидетельство того, что даже и в XVIII в. связь человека с природой не была ни про стой, ни непо средственной и что о существлялась она в формах строжайшего негативизма41.

По-видимому, та связь, которая установилась в западной культуре между во сприятием безумия и воображаемыми формами соотношения человека с животным, была для этой культуры сущно стно важной. Изначально для нее отнюдь не было очевидным, что животное тоже причастно к полноте, мудро сти и упорядоченно сти природы: эта идея возникла гораздо позднее и долго о ставалась на поверхно сти культуры; возможно, что и сейчас она еще не слишком глубоко проникла в скрытые от глаз про странства воображения. В самом деле, если как следует в них всмотреться, не о стается сомнений в том, что животное — это скорее нечто противоестественное, некая отрицательная величина, ибо оно угрожает порядку и своим буйством создает опасно сть для положительной мудро сти природы. Доказательством тому может служить творчество Лотреамона. То, что западный человек на протяжении двух тысячелетий жил под знаком определения “разумное животное”, вовсе не означает, что он признавал возможно сть существования некоего порядка, общего и для разума, и для животного начала. Определение это отнюдь не обозначает того спо соба, каким человек включается в позитивный порядок природы.

Можно ручаться: слова “разумное животное”, что бы ни вкладывал в них в действительно сти Аристотель, долгое время означали для западного мира то, каким образом происходило выделение разума в его свободе из про странства безудержного неразумия, в результате которого они становились прямыми противоположно стями. С того момента, как фило софия сделалась антропологией, а человек захотел познать свое место в полноте и разнообразии природы, животное начало утратило свой негативный заряд и превратило сь в позитивную форму эволюции, стоящую между природным детерминизмом и человеческим разумом. Формулировка “разумное животное” наполнилась совершенно иным смыслом: ведь неразумие, которое она предполагала у истоков всякого возможного разума, исчезло без следа. Отныне безумию пришло сь подчиниться человеческому детерминизму: человек предстает как существо природное даже и в самой своей животно сти. Научный и медицинский анализ безумия в классическую эпоху, как мы увидим далее, упорно пытался вписать его в природный механизм, — однако реальная практика обращения с умалишенными до статочно ясно свидетельствует о том, что безумие по-прежнему не отделяло сь от противоестественного буйства животного мира.

* * * Во всяком случае, изоляция выставляет на всеобщее обозрение именно звериное начало безумия — но в то же время стремится избегнуть скандала, связанного с аморализмом неразумного. В этом наглядно проявляется та дистанция, которая установилась в классическую эпоху между безумием и другими формами неразумия, — даже если с известной точки зрения они действительно смешивались и сближались друг с другом. Но если безумию дозволено вести свои вольные речи на языке скандала и соблазна, при том что целый ярус в здании неразумия погружен в немоту, то какой же урок оно может нам преподать — урок, которого нельзя извлечь из неразумия вообще? Каков тот о собый смысл буйных припадков и всей неистовой яро сти помешанных, который отсутствует в речах, должно быть более о смысленных, других обитателей изоляторов? В чем со стоит о собое значение безумия?

Начиная с XVII в. неразумие в самом общем смысле этого слова уже не несет в себе назидания. Опасная обратимо сть разума, которую Возрождение переживало как нечто неизменно близкое, скоро забудется, а вызываемые ею соблазны исчезнут. Великая тема, тесно связанная с ренессансным опытом христианства — безумие Распятия, — в XVII в. по степенно изживает себя, несмотря на янсенистов и Паскаля. Вернее, она существует, но смысл ее искажен и вывернут наизнанку. Человеческому разуму больше не предъявляется требование отказаться от своей гордыни и убеждений, чтобы затеряться в великом неразумии жертвоприношения. Когда христианство классической эпохи говорит о безумии Распятия, тем самым оно имеет в виду лишь унизить ложный разум, дабы во ссиял вечный свет разума истинного; безумие Бога, ставшего человеком, — это только мудро сть, недо ступная людям, живущим в неразумии этого мира: “Распятый Христо с… был соблазном для мира и в глазах века своего явился невежеством и безумием”. Однако мир обратился в христианство, и тот божественный порядок, какой обнаруживает себя во всех перипетиях истории и во всем безумии людей, ясно показывает ныне, что “Христо с стал вершиной нашей мудро сти”42.

Соблазн христианской веры и христианского смирения, который еще для Паскаля сохранял всю свою силу и ценно сть свидетельства о Боге, вскоре лишится для христианской мысли всякого смысла — кроме разве что одного: что люди, чье сознание впало в этот соблазн, слепы душой: “Не допускайте же, чтобы крест ваш, подчинивший вам целый мир, оказался безумием и соблазном для одержимых гордынею душ”. Христианское неразумие — сами христиане отталкивают его ныне на обочину разума, который сделался тождествен мудро сти богочеловека. Лишь два столетия спустя по сле Пор-Рояля, у До стоевского и Ницше, Христо с вновь явится во славе своего безумия, соблазн снова получит значение свидетельства о Боге, и неразумие перестанет быть лишь публичным позором разума.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«Федеральная таможенная служба Государственное казенное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Российская таможенная академия" Владивостокский филиал Ю.В. МАЛЫШЕНКО ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ, ПРИНЦИПЫ И СХЕМЫ ЭЛЕКТРО...»

«УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ПО ДИСЦИПЛИНЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ БОРЬБА С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ ОРГАНИЗАЦИОННО-МЕТОДИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ Требования к обязательному минимуму содержания и уровню подготовки по дисциплине Дисциплина "Уголовно-правовая борьба с организованной преступностью" отно...»

«Минасян Норайр Гарриевич КОНСТИТУЦИОННАЯ ЮСТИЦИЯ СТРАН СНГ: ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ Специальность: 12.00.02 конституционное право; муниципальное право автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук Москва, 2012 Диссе...»

«Формирование RDL в соответствии со стандартом ISO 15926 на платформе onto.pro  В этом документе рассматривается наполнение данными RDL (Reference Data Library, библиотека справочных данных), при помощи программного продукта onto.pro. Этот продукт создается исходя из требований проекта Ра...»

«Ольга Фомина Как заработать в Интернете. 35 самых быстрых способов Серия "Компьютер: просто и понятно (Рипол)" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8179366 Как заработать в Интернете. 35 самых быстрых способов / О. Фомина.: РИПОЛ классик; Москва; 2014 ISBN 97...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОЮЗ ЭЛЕКТРОСВЯЗИ СПРАВОЧНИК по сбору Административных данных в области ЭЛЕКТРОСВЯЗИ/ИКТ 2011 год МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОЮЗ ЭЛЕКТРОСВЯЗИ СПРАВОЧНИК ПО СБОРУ АДМИНИСТРАТИВНЫХ ДАННЫХ В ОБЛАСТИ ЭЛЕКТРОСВЯЗИ/ИКТ 2011 год Исходный язык публикации: английский © ITU 2011...»

«Крейг Маклей Книжная лавка Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10400778 Книжная лавка: роман / Пер. с англ. А.Д. Осиповой: Центрполиграф; Москва; 2015 ISBN 978-5-227-05938-3 Аннотация Ес...»

«Государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Московский городской университет управления Правительства Москвы Институт высшего профессиональ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФИЛИАЛ "ТОБОЛЬСКИЙ ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ" ФЕДЕРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО БЮДЖЕТНОГО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НЕФТЕГАЗОВЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ОТЧЕТ О САМООБСЛЕДОВАНИИ ОСНОВНОЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ПРОГРА...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Московский государственный юридический университет имени О.Е. Кутафина" кафедра банковского права "ВЕКСЕЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ КРЕДИТНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ"...»

«МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ БЕЛГОРОДСКИЙ ЮРИДИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ С.Ф. Шумилин ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РЕЗУЛЬТАТОВ ОРД В УГОЛОВНОМ СУДОПРОИЗВОДСТВЕ Монография Белгород Белгородский юридический институт МВД России Печатает...»

«МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА РФ ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО МОРСКОГО И РЕЧНОГО ТРАНСПОРТА Федеральное государственное бюджетное учреждение "Администрация морских портов Сахалина, Курил и Камчатки" ПЛАН УПРАВЛЕНИЯ СУДОВЫМИ ОТХОДАМИ В МОРС...»

«RU 2 378 165 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК B64F 1/28 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ На основании пункта 1 статьи 1366 части четвертой Граж...»

«ГУЦУЛЯК ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЙ РЕЖИМ ВНУТРЕННИХ ВОД ГОСУДАРСТВА Специальность 12.00.10 – Международное право. Европейское право Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель...»

«Православие и современность. Электронная библиотека. БИБЛИЯ. ВЕТХИЙ ЗАВЕТ. ВТОРАЯ КНИГА ПАРАЛИПОМЕНОН. Глава 1 И утвердился Соломон, сын Давидов, в царстве своем; и Гос...»

«ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ ГОРОДСКОГО ОКРУГА "ГОРОД КАЛИНИНГРАД" РЕШЕНИЕ 23 августа 2016 года № 33/159-6 О жалобе Костяева М. И. на решение Калининград — Ленинградской территориальной избирательной комис...»

«Дэн Симмонс Гиперион. Падение Гипериона Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=166536 Гиперион. Падение Гипериона : [роман; пер. с анг...»

«Федор Михайлович Достоевский Бедные люди РОМАН Ох уж эти мне сказочники! Нет чтобы написать что-нибудь полезное, приятное, усладительное, а то всю подноготную в земле вырывают!. Вот уж запретил бы им писат...»

«Государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Московский городской университет управления Правительства Москвы" Институт высшего профессионального образования Кафедра юриспруденции УТВЕРЖДАЮ Проректор по у...»

«Как следует реагировать редакции научного журнала при получении сообщения о плагиате в опубликованной статье? Рекомендации Объединенной редакции издательства "Медиа Сфера". О понятии "плагиат" Под плагиатом в науке подразумевается использование чужих идей, слов, изобр...»

«Prestigio mClass Classroom Management Software Руководство пользователя Версия 1.0 www.prestigio.com Защита авторских прав Компания ASBIS PLC. оставляет за собой право вносить изменения в настоящий документ без предварительного уведомления третьих лиц. Информация в данном документе может...»

«DOL 278AT Руководство пользователя 2 Руководство пользователя Версия программного обеспечения В состав комплектации описываемого в Руководстве устройства входит программное обеспечение. Данное Руков...»

«Извещение о проведении открытого запроса предложений № 4203 по отбору организации на поставку товаров, работ, услуг по номенклатурной группе: Труба полиэтиленовая 1 лот: для нужд ОАО Белгородоблгаз Наименование № п/п Текст пояснений пункта Лот 1 Заказчик: ОАО...»

«Фонд поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации Российский благотворительный фонд "Нет алкоголизму и наркомании" (НАН) Методическое руководство по использованию метода "Оценки рисков и возможностей" (ОРВ) в организации социально-психологического сопровождения несовершеннолетних правонарушит...»

«Православие и современность. Электронная библиотека Святитель Иоанн Дамаскин Точное изложение православной веры © При подготовке интернет-публикации использованы материалы сайта Библиотека святоотеческой литературы © Вэб-Центра Омега, Москва, 2003 Содержание Житие Преподобного Иоанна Дамаскина Книга первая Глава I (1). О т...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.