WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 13 ] --

Его место вполне мог бы занять человек высоко сознательный, обладающий непогрешимой добродетелью и при этом имеющий длительный опыт службы в лечебнице71. Ибо медицинский труд есть лишь часть той громадной нравственной задачи, которую необходимо решить в лечебнице, чтобы обеспечить излечение помешанного: “Незыблемым законом управления всяким общественным либо частным заведением для сумасшедших должно стать предо ставление маньяку самой широкой свободы, какую только допускает его личная безопасно сть либо безопасно сть других, точное соотнесение респрессивных мер с большей или меньшей серьезно стью либо опасно стью его отклонений от нормы… сбор всех возможных сведений, которые могут помочь врачу назначить правильное лечение, тщательное изучение частных разновидно стей в нравах и темпераментах и наконец, уместное применение мягкого либо сурового обращения, мирных его форм либо внушительного и властного тона и неумолимой строго сти”72. Если верить Сэмюэлю Тьюку, первый врач, принятый на работу в Убежище, отличался “неутомимо стью и упорством”; судя по всему, он не имел никаких специальных познаний в области душевных болезней, когда начинал свою деятельно сть, однако обладал “чувствительным умом и прекрасно понимал, что от его умения зависят драгоценнейшие интересы его ближних”. Он попробовал применять различные лекарства, опираясь на собственный здравый смысл и опыт предшественников, но его по стигло скорое разочарование: дело было даже не в том, что результаты его трудов оказались плохи или что число вылеченных им больных было минимальным: “Сами медицинские средства были настолько плохо согласованы с ходом выздоровления, что он поневоле стал подозревать, а не являются ли они скорее сопутствующими излечению моментами, чем его причиной”73.

Тогда он понял, что действовать с помощью известных до селе методов медицины было почти бесполезно. В нем возобладала человечно сть, и он решил не применять лекарственных средств, если они были слишком неприятны больному.

Но не нужно думать, что врач не играл в Убежище почти никакой роли:

благодаря регулярным визитам, которые он нано сит больным, благодаря авторитету, которым он пользуется в учреждении и который возвышает его над всеми надзирателями и смотрителями, “врач оказывает на ум больных влияние более значительное, нежели все о стальные люди, коим поручен уход за ними”74.

Считается, что Тьюк и Пинель открыли медицинской науке до ступ в психиатрическую лечебницу. Однако они ввели в лечебницу не науку как таковую, а определенного персонажа — но сителя сил, заимствующих у науки всего лишь ее внешнюю оболочку либо, самое большее, свое оправдание. По своей природе силы эти — социально-нравственного порядка;

источником их служит то положение младшего в семье, которое занимает безумец:

отчуждение его лично сти, но не его ума. Врач спо собен очертить границы безумия не потому, что обладает знанием о нем, а потому, что может его обуздать; позитивизм будет во спринимать как объективно сть всего лишь другую сторону, противоположный скат этого прево сходства медика над больным. “Чрезвычайно важно завоевать доверие этих убогих и пробудить в них чувство почтения и по слушания, что может во спо следовать лишь благодаря преимуществу рассудительно сти, утонченного во спитания и глубокого до стоинства в голо се и манере держаться. Глупо сть, невежество и беспринципно сть, подкрепленные тиранической жестоко стью, могут вызвать страх, но всегда внушают к себе презрение.





Смотритель приюта для сумасшедших, сумевший приобрести влияние на них, направляет их поведение и распоряжается им по своему усмотрению; он должен обладать сильным характером и уметь при случае выказать свое могущество со всею внушительно стью.

Угрожать должен он не часто, но обязательно исполняя угрозы, и если его о слушаются, наказание должно по следовать немедленно”75. Врач мог пользоваться абсолютной властью над больничным миром лишь по стольку, по скольку он изначально был Отцом и Судьей, Семьей и Законом, а его медицинская практика с давних пор служила лишь комментарием к старинным ритуалам Порядка, Власти и Наказания. И Пинель прекрасно сознает, что врач исцеляет лишь тогда, когда помимо современных терапевтических средств использует эти во сходящие к незапамятным временам образы и фигуры.

Он приводит случай, когда семнадцатилетняя девушка, во спитанная родителями “в крайнем попустительстве”, впала в какой-то “веселый, беззаботный бред, причину которого никак не удавало сь установить”; в го спитале с ней обращались чрезвычайно ласково; однако она неизменно сохраняла несколько “надменное выражение лица”, недопустимое в лечебнице; о своих родителях она говорила “только с до садой”. Ее решают подвергнуть режиму неуко снительного по слушания; “смотритель, дабы усмирить сей неподатливый характер, пользуется моментом, когда больная принимает ванну, и весьма решительно высказывается против некоторых людей, чья извращенная природа позволяет им дерзко во сставать против воли родителей и не признавать их авторитета. Он предупреждает, что отныне с ней будут обращаться так строго, как она того заслуживает, ибо она сама противится излечению и с неодолимым упорством скрывает первопричину своей болезни”.

Столкнувшись с этой необычной сурово стью и угрозой, больная “чувствует глубокое волнение… в конце концов она раскаивается в своих ошибках и про стодушно сознается, что впала в помрачение рассудка вследствие сердечной склонно сти, которой во спротивились родители, и называет предмет этой склонно сти”. Вылечить ее по сле этого первого признания не со ставляет труда: “В ней произошла самая благоприятная перемена… отныне она испытывает умиротворение и не находит слов, чтобы выразить свою признательно сть смотрителю, который положил конец по стоянно терзавшему ее возбуждению и вернул в ее сердце мир и покой”. В этом рассказе нет ни одной детали, которую нельзя было бы изложить в понятиях психоанализа: лишнее подтверждение тому, что врач, согласно Пинелю, должен действовать, исходя не из объективного определения болезни или из конкретного классифицирующего ее диагноза, но опираясь на те чары и тот престиж, которыми окружены тайны Семьи, Власти, Наказания и Любви; играя на этом престиже, надевая маску Отца и Судьи, врач как бы внезапно сокращает дистанцию, о ставляет в стороне свою компетентно сть в медицине и производит исцеление едва ли не по волшебству, превращается в чудотворца; от одного его взгляда и слова выходят на свет тайные провинно сти, исчезают бессмысленные притязания, и безумие в конце концов подчиняется порядку, установленному разумом. Присутствие врача и его речь обладают спо собно стью преодолевать отчуждение, т. е. одновременно и обнаруживать про ступок, и во сстанавливать нравственные устои.

Любопытный парадокс: как раз в тот момент, когда познание душевной болезни стремится обрести позитивный смысл, медицинская практика, как мы видим, вступает в зыбкую область квазичуда. С одной стороны, безумие дистанцируется в некоем про странстве объективно сти, где все угрозы, которые несло в себе неразумие, исчезают;

но в то же время безумец и врач по степенно образуют некое единство, со ставляют неразделимую пару; это союзники, связанные между собой древнейшими формами причастно сти друг другу. Больничный образ жизни, созданный Тьюком и Пинелем, был предпо сылкой этой тонкой структуры, которая станет главной клеточкой безумия — структуры, образующей как бы символический микроко см, где находят отражение мощные структуры буржуазного общества и его ценно стей: отношения Семья-Дети, строящиеся вокруг темы отцовской власти и авторитета; отношения Про ступок-Наказание, строящиеся вокруг темы немедленного, сиюминутного право судия; отношения Безумие-Беспорядок, строящиеся вокруг темы социально-нравственного порядка. Именно отсюда черпает врач свою целительную силу; и именно в той мере, в какой больной через множество древних уз оказывается заранее отчужден в фигуре врача, внутри пары врач-больной, врач и обладает почти чудесной спо собно стью возвращать здоровье.

Во времена Пинеля и Тьюка в этой спо собно сти не было ничего необычайного; она объяснялась и обо сновывалась единственно действенно стью нравственных норм поведения;

она была не более загадочной, чем спо собно сть врача XVIII в. излечивать, разжижая флюиды или расслабляя фибры. Но очень скоро и по стольку, по скольку врач замыкал свое знание о болезни в пределах норм позитивизма, смысл этой нравственной практики ускользнул от него: уже в начале XIX в. психиатр не вполне понимал, какова природа той исцеляющей силы, которую он унаследовал от великих реформаторов и действие которой казало сь ему совершенно чуждым сложившемуся у него представлению о душевной болезни и не отвечающим практике всех о стальных врачей.

Плотная завеса тайны, сгустившаяся вокруг психиатрической практики и сделавшая ее непрозрачной даже для тех, кто ее применял, возникла во многом благодаря странному положению, которое занимал теперь безумец в мире медицины. Во-первых, медицина умственной и душевной деятельно сти впервые в истории западной науки получила почти полную автономию; со времен древних греков она была всего лишь одним из разделов медицины — Виллизий, как мы видели, рассматривал различные виды безумия под рубрикой “болезни головы”; по сле Пинеля и Тьюка психиатрия станет о собой отраслью медицины, обладающей совершенно о собой стилистикой: влияния этой стилистики не сумеют избежать даже те, кто наиболее рьяно искал природу безумия в органических причинах или в наследственной предрасположенно сти. Больше того, они тем сильнее будут испытывать влияние этого стиля, о снованного на игре все более и более неясных нравственных сил, что стиль этот превратится для них в источник своего рода нечистой совести; они тем упорнее будут замыкаться в позитивизме, чем явственнее будут ощущать, что на практике все дальше уходят от него.

По мере того как позитивизм подчиняет себе медицину и в о собенно сти психиатрию, практика эта становится все более непонятной, целительная сила психиатра — все более таинственной и чудесной, а пара врач-больной все глубже погружается в странный мир. В глазах больного врач делается чудотворцем; кажется, что власть и авторитет, которые прежде он заимствовал у порядка, морали, семьи, теперь со средоточены в нем самом;

считается, что он облечен этой властью именно по стольку, по скольку он — врач, и если Пинель, наряду с Тьюком, не раз подчеркивал, что оказываемое им нравственное воздействие совсем не обязательно связано с научной компетентно стью, то теперь все, и прежде всего больной, будут полагать, что свою спо собно сть исцелять от сумасшествия он почерпнул только в своем эзотерическом знании, в какой-то едва ли не сатанинской тайне науки.

Больной будет изъявлять все большую готовно сть целиком отдать себя в руки врача, божественного и демонического, во всяком случае, прево сходящего обычную человеческую меру; он все больше будет отчуждаться в нем, принимая заранее и сразу все его властные чары, изначально подчиняясь чужой воле, которая в его во сприятии становится магической, и науке, которую он полагает предшественницей знания, божественным откровением, — и тем самым превратится в конце концов в идеальный и совершенный коррелят тех сил, что он проецирует на врача, в чистый объект, неспо собный к иному сопротивлению, кроме сопротивления собственной инертно сти, и совершенно готовый предстать в облике той самой истерички, на примере которой Шарко славил чудесное могущество врача. Если бы мы захотели проанализировать глубинные структуры объективно сти в научном познании и в практике психиатрии XIX в. от Пинеля до Фрейда76, нам как раз и нужно было бы показать, что эта объективно сть изначально является овеществлением, магическим по своему характеру и происходящим только при участии самого больного и на о снове определенной нравственной практики, у истоков своих прозрачной и ясной, но по степенно — по мере того как позитивизм подчинял все сферы науки своей мифологии научной объективно сти — преданной забвению; забыты были истоки и смысл этой практики, но сама она по-прежнему существовала и использовалась в лечении больных. То, что мы называем практикой психиатрии, есть определенная тактика нравственного воздействия, возникшая в конце XVIII в., сохранившаяся в ритуалах и образе жизни психиатрической лечебницы и скрытая под наложившимися на нее мифами позитивизма.

Но если для больного врач быстро превратится в чудотворца, а в своих собственных глазах — в позитивиста, то в действительно сти он не может быть ни тем, ни другим.

Он больше не ведает источника своей таинственной власти, не может распознать в ней соучастия больного, никогда не согласился бы признать те древние силы, из которых она слагается, и потому ему приходится придать ей новый статус; а по скольку позитивная наука не может никак обо сновать подобную передачу своей воли больному, подобное воздействие на него на расстоянии, то очень скоро наступает момент, когда ответственно сть за эти аномальные явления будет возложена на само безумие. Все эти ни на чем не о снованные исцеления, которые при всем желании нельзя представить как исцеления ложные, превратятся в подлинные исцеления ложных болезней. Безумие было вовсе не тем, чем его считали и чем оно мнило себя само; оно было чем-то бесконечно меньшим — сочетанием внушения и мистификации. Перед нами уже про ступают контуры идей, которые оформятся в пифийстве Бабинского. Мысль, описав какой-то странный круг, возвращается почти на два столетия назад, к эпохе, когда граница между безумием, ложным безумием и симуляцией безумия была весьма зыбкой, ибо, не обладая настоящим единством, они были едины в своей неявной причастно сти к вине; в конечном итоге медицинская мысль идет еще дальше и производит наконец уподобление, перед которым о станавливалась в сомнении западная мысль, начиная еще с древнегреческой медицины: уподобление безумия и безумия — иными словами, медицинского концепта безумия и его критического понятия. В размышлениях современников Бабинского, в конце XIX в., мы встречаем поразительный по стулат, который прежде не о смеливало сь сформулировать ни одно направление в медицине: что безумие — это, в конце концов, всего лишь безумие.

Итак, в то время как душевнобольной целиком и полно стью отчужден в реальной лично сти своего врача, врач развеивает реально сть душевной болезни в критическом понятии безумия. Таким образом, за пределами пустых форм позитивистской мысли о стается одна-единственная конкретная реально сть: пара врач-больной, к которой сводятся и в которой возникает и преодолеваются все виды отчуждения в сумасшествии. И по скольку это так, по стольку все развитие психиатрии XIX в. реально замыкается на фигуре Фрейда. Именно он впервые принял пару врач-больной во всей ее реально сти и серьезно сти, впервые согласился обратить на нее свои наблюдения и исследования, не пытаясь завуалировать ее в какой-либо психиатрической теории, мало-мальски укладывающейся в рамки о стальной медицинской науки; именно он впервые про следил со всей строго стью все ее по следствия.

Фрейд демистифицировал все о стальные структуры психиатрической лечебницы: уничтожил молчание и взгляд, отказался от узнавания безумием самого себя в зеркале как зрелища, заставил умолкнуть обвинительные инстанции. Зато он развил и использовал ту структуру, что включает в себя врача, — умножил и распро странил еще дальше его спо собно сти чудотворца, придал его всемогуществу едва ли не божественный статус. На него, на одно лишь его присутствие, скрытое за фигурой больного и возвышающееся над ней — так что самое его отсутствие также превращается в тотальное присутствие, — он перенес все те силы, какие прежде были распределены в коллективном существовании в лечебнице; он сделал это присутствие абсолютным Взглядом, чистым, неизменно присутствующим в сознании Молчанием, карающим и вознаграждающим Судьей, чей суд не снисходит даже до языковых форм; он сделал его зеркалом, в котором безумие, пребывая в почти полной неподвижно сти, страстно очаровывается — и разочаровывается в самом себе.

Фрейд привязал к фигуре врача все структуры изоляции, использованные Пинелем и Тьюком для своих целей. Он, безусловно, избавил больного от того существования в лечебнице, по средством которого “о свободители” подвергли его отчуждению; но он не избавил его от главного, на чем о сновывало сь это существование; он свел воедино все таящиеся в нем силы, довел их до предельного напряжения, вложив их в руки врачу; он создал ситуацию психоанализа, где само отчуждение-сумасшествие, подвергнувшись как бы гениальному короткому замыканию, становится силой, преодолевающей отчуждение, — ибо в фигуре врача оно превращается в субъект.

Врач как средство отчуждения о стается ключевой фигурой психоанализа. Быть может, именно потому, что психоанализ не уничтожил этой по следней структуры, именно потому, что он свел к ней и все о стальные, он не может, и никогда не сможет расслышать голо с неразумия, разгадать признаки помешательства как таковые. Психоанализ спо собен избавить лишь от некоторых форм безумия; самодовлеющие процессы неразумия ему неподвластны и чужды. Он не может ни раскрыть, ни изложить, ни тем более объяснить сущно сть его кропотливого труда.

С конца XVIII в. неразумие как живое начало будет являть себя лишь проблесками, зарницами — в произведениях Гёльдерлина, Нерваля, Ницше, Арто, бесконечно непохожих на все эти целительные отчуждения, несущих в себе ту силу сопротивления, которая спасает их от гигантской нравственной тюрьмы, от заточения, именуемого обычно — по-видимому, через антифразис — о свобождением сумасшедших Пинелем и Тьюком.

Глава пятая. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ КРУГ Эта глава — не заключение. Деятельно сть Пинеля и Тьюка не является конечным пунктом нашего анализа. В ней лишь обнаруживает себя новая, внезапно возникшая фигура — реструктуризация классического опыта безумия, источником которой было присущее этому опыту отсутствие внутреннего равновесия.

Свобода безумца — та самая свобода, которую, как полагали Пинель и Тьюк, именно они даровали безумцу, — издавна была атрибутом его существования. Конечно, она не была задана, не была вручена ему каким-либо позитивным жестом. Но она смутно витала вокруг любых связанных с ним практик и понятий — как проблеск истины, как невнятное требование, сопутствующее всем словам, мыслям и по ступкам отно сительно безумца, как упорное, но не уловимое полно стью и до конца присутствие.

И все же: разве само понятие безумия, если довести его до логического конца, не включало в себя непременной идеи свободы? Разве не была она неотделима от той великой структуры, которая развивалась от излишеств страсти, вечной сообщницы самой себя, к строгой логике бреда? Можно ли отрицать, что в утверждении, которым, через трансформацию образа грезы в небытие заблуждения, создавалось безумие, было нечто от свободы? В сущно сти, безумие было возможно лишь в той мере, в какой непо средственно вокруг него существовало про странство свободы, зазор, позволявший субъекту самому говорить на языке собственного безумия и конституировать себя как безумца. Именно эту о сновополагающую свободу безумца Соваж, прибегая к про стодушной и на удивление плодотворной тавтологии, называл “небрежением нашим к разысканию истины и развитию нашей спо собно сти суждения”1.

А та свобода, на которую прямо указывала изоляция — в самый момент ее подавления? В изоляторе лично сть была свободна от бесконечных обязанно стей, от по следствий своей ответственно сти, однако существовала она отнюдь не в нейтральной среде, где все различия стираются и нивелируются в единообразии детерминизма. Конечно, часто изоляции подвергают, чтобы человек не попал под суд; но изолируют его в мире, который строится на понятиях зла и наказания, вольнодумства и аморализма, покаяния и исправления. В мире, где под покровом этих теней бродит свобода.

Свой опыт этой свободы имели и врачи: впервые установив связь с помешательством в неоднородном мире телесных образов и органических мифов, они обнаружили вовлеченное во все это множество механизмов глухое присутствие провинно сти: страсть, неупорядоченная жизнь, праздно сть, распущенно сть и изнеженно сть, царящие в городах, жадное чтение, по собничество воображения, чувствительно сть, ненасытная в возбуждении и в то же время слишком озабоченная собой, — все это опасные игры свободы, в которых разум, словно бы сам по себе, рискует ступить на стезю безумия.

Такая свобода по стоянная, неотлучна и одновременно непрочна. Она всегда присутствует где-то на горизонте безумия, но при малейшей попытке выделить ее исчезает.

Присутствие ее возможно лишь в форме незамедлительного и неумолимого уничтожения.

Она проглядывает в тех предельных сферах, где безумие могло бы говорить само и о себе, но едва только взгляд наблюдателя задержится на ней, как она предстает перед ним ангажированной, стесненной и ограниченной. Свобода безумца существует лишь в то мгновение и в том неуловимом промежутке, в которые он свободен о ставить свободу и приковать себя к своему безумию; она — лишь в той точке виртуального выбора, где мы решаемся “стать неспо собными пользоваться собственной свободой и исправлять свои ошибки”2. По сле этого она уже не более чем телесный механизм, сцепление фантазмов, потребно сти бреда. И св. Винцент де Поль, смутно предполагавший наличие этой свободы в самом жесте изоляции, не преминул все же четко обозначить различие межу ответственными, вменяемыми вольнодумцами-либертинами, “детищами горя… позором и разорением для семьи”, и безумцами, “заслуживающими величайшего со страдания… ибо они не властны над желаниями своими и не имеют ни спо собно сти к суждению, ни свободы”3. Свобода, со ставляющая возможно сть безумия в классическую эпоху, задыхается в самом этом безумии и самым жестоким образом обнажает собственную противоречиво сть.

Именно в этом и со стоит парадокс такой о сновополагающей свободы: через нее безумец становится безумцем, иными словами, через нее он может сообщаться с не-безумием, когда безумие его еще не существует как данно сть. Безумец изначально не совпадает с самим собой и со своей истиной как безумца, обретаясь в сфере, где нет места ни истине, ни невиновно сти, а есть лишь риск совершить про ступок, впасть в преступление или же в комедию. Та самая свобода, которая побудила его в некий изначальный, тонущий во мраке, почти недо ступный определению момент отречься от истины вообще, не позволяет ему стать пленником собственной истины. Он является безумцем лишь по стольку, по скольку его безумие не исчерпывается его истиной как безумца.

Вот почему в рамках классического опыта безумия оно может быть одновременно и слегка преступным, и слегка мнимым, и слегка аморальным — и даже слегка разумным. Это не нечетко сть мысли и не слабая разработанно сть понятий, а всего лишь логическое следствие единой и внутренне однородной структуры: для того чтобы безумие стало возможным, надо, чтобы в какой-то крайне отдаленный, но необходимый момент оно оторвало сь от самого себя, оказавшись в про странстве своей не-истины, и тем самым конституировало себя как истину.

Именно в этом отношении операция, произведенная Тьюком и Пинелем, вписывается в рамки классического опыта безумия. Именно эта свобода — по стоянно окружавшая, словно далекий горизонт, любые понятия и практические меры, необходимо сть, скрывавшаяся в самой себе и уничтожавшаяся как будто сама собою, та самая неоднозначная свобода, которая была сердцевиной существования безумца, — теперь заявлена фактически, как обрамление реальной жизни безумца и как элемент, обязательный для обнаружения его истины. Ее стремятся уловить и заключить в некую объективную структуру. Но в тот самый миг, когда она, казало сь бы, наконец выделена и утверждена как ценно сть, от нее не о стается ничего, кроме иронии противоречий:

— безумец получает свободу, но в пределах про странства гораздо более замкнутого, более строго очерченного, менее свободного, чем довольно расплывчатое про странство изоляции;

— он свободен от родства с преступлением и злом, но зато заключен в строгие механизмы детерминизма. Совершенно невинным он становится лишь в границах абсолютной несвободы;

— с него снимают оковы, не позволявшие ему о существлять свою свободную волю, но только затем, чтобы лишить его самой этой воли, перенесенной на желание врача и отчужденной в нем.

Отныне безумец совершенно свободен — и полно стью исключен из сферы свободы.

Прежде он был свободен хотя бы в тот напряженный миг, когда начинал утрачивать свободу;

теперь он свободен в широком про странстве, где свобода его уже утрачена.

То, что произошло в конце XVIII в., было не освобождением безумцев, а объективизацией понятия их свободы. Из этой объективизации вытекают троякие по следствия.

Во-первых, теперь применительно к безумию речь будет идти именно о свободе. Не о той свободе, которую можно заметить где-то у границы возможного, но о свободе, которую будут стремиться захватить на уровне вещей, через механизмы их взаимодействия. В суждениях о безумии и даже при медицинском его анализе будут затрагиваться не категории заблуждения или небытия, а проблемы свободы в ее реальной обусловленно сти: проблемы желания и намерения, детерминированно сти и ответственно сти, автоматизма и стихийно сти.

Благодаря Эскиролю и Жане, Райлю и Фрейду, Тьюку и Джексону, безумие в XIX в. будет неустанно повествовать о перипетиях собственной свободы. Ночь, в которой пребывает безумец нашего времени, — это не сновидческая ночь, в которой во сходит, пылая, ложная истина образов; это ночь, несущая с собой невозможные желания и дико сть самого несвободного в природе волеизъявления.

На уровне фактов и наблюдений такая объективная свобода четко распределяется между детерминизмом, отрицающим ее целиком, и строго очерченной виновно стью, в которой она предстает в ореоле славы. Двойственно сть, отличавшая в классическую эпоху все представления о соотношении провинно сти и безумия, теперь распадается; психиатрия XIX в.

будет одновременно и стремиться к всеобъемлющему детерминизму, и пытаться определить ту точку, где в безумии укореняется виновно сть; дискуссии о преступлениях, совершенных безумцами, значение, придававшееся общему параличу, обширная тема дегенерации в различных ее видах, критический анализ явлений истерии, — все, что стало движущей силой медицинских исследований от Эскироля до Фрейда, свидетельствовало об этом раздвоении научной мысли. Безумец в XIX в. станет фигурой детерминированной и виновной одновременно; его не-свобода в большей мере проникнута идеей про ступка, чем свобода безумца классической эпохи, нетождественного себе самому.

Теперь безумец свободен и равен самому себе; иначе говоря, он уже не может ускользнуть от своей истины; он низвергнут в нее, и она поглощает его целиком.

Классическая свобода устанавливала отношение между безумцем и его безумием — отношение двойственное, зыбкое, по стоянно прерываемое и, однако, не позволявшее безумцу слиться воедино и без о статка со своим безумием. Свобода, навязанная безумцу Пинелем и Тьюком, заключает его в пределы некоей истины безумия, откуда он может выйти лишь пассивно, о свободившись от самого безумия. Отныне безумие обозначает не известное соотношение человека с истиной вообще, соотношение, всегда предполагающее наличие свободы, хотя бы и молчаливо; оно обозначает лишь соотношение человека с его истиной.

Впадая в безумие, человек впадает в свою истину, — что является спо собом быть целиком этой истиной, но равным образом и утратить ее. Безумие станет вести речь не о небытии, но о бытии человека, о содержании этого бытия и о забвении этого содержания. И если прежде безумец был Чужим отно сительно Бытия — человеком-ничто, иллюзией, Fatuus (пустотой небытия и парадоксальным проявлением этой пустоты), — то теперь он прочно заключен в своей истине и тем самым далек от нее. Теперь он Чужой отно сительно себя самого, Отчужденный, Сумасшедший.

Отныне безумие говорит на языке антропологии, стремящемся выразить одновременно — и в этой неоднозначно сти кроются тревожные силы безумия в современном мире — и истину человека, и утрату этой истины, и, как следствие, истину этой истины.

Говорить на этом языке трудно: он богат на обещания и ироничен в выводах. Таков язык безумия, обретенный им впервые со времен Возрождения.

Вслушаемся же в первые произнесенные на нем слова.

* * * В классическую эпоху безумие пребывало в сфере молчания. Язык, на котором оно говорило само и о себе самом, на котором произно сило себе похвальное слово, давно смолк.

Конечно, и в XVII, и в XVIII веках было создано много текстов, по священных безумию;

но в них оно упоминало сь как пример, рассматривало сь как разновидно сть заболевания либо служило иллюстрацией неявной истины заблуждения; к нему подходят как бы окольным путем, берут его как бы в негативном измерении, ибо оно служит доказательством от противного позитивной сущно сти разума. Смысл его может открыться лишь врачу или фило софу, т. е. тем, кто спо собен познать его глубинную природу, обуздать его небытие и опередить его на пути к истине. Само по себе оно немо: в классическую эпоху не существует литературы безумия — в том смысле, что для безумия не существует его собственного, автономного языка, т. е. возможно сти говорить о себе на языке истины. В это время признавали тайный язык бреда; о безумии вели речи, которые были истиной. Однако само оно было неспо собно о существить синтез своего языка и истины: у него изначально не было для этого ни права, ни внутренней возможно сти. Его истина могла быть облечена лишь внеположным ей дискурсом. Что ж, “это всего лишь сумасшедшие”… Декартовское продвижение к истине делает невозможным неразумие как лирическое начало.

Но уже “Племянник Рамо”, а затем и возникшая благодаря ему литературная мода стали признаком того, что безумие вновь проникло в область языка — языка, на котором ему позволено говорить от первого лица, высказывая в потоке пустой болтовни, по правилам своей бессмысленной и парадоксальной грамматики, нечто такое, что имеет важнейшее, сущно стное отношение к истине. Теперь это отношение начинает проясняться, разворачиваться в своем дискурсивном развитии. В фило софской мысли и в поэзии начала XIX в. безумие говорит о самом себе то же, что и сновидение с его беспорядочным нагромождением образов, — оно высказывает некую истину человека, древнейшую и совсем близкую, очень молчаливую и очень грозную, истину, лежащую глубже любой истины, ближе всего подступающую к зарождению субъекта, самую распро страненную в подпочве вещей;

истину, которая есть глубочайшее убежище для человеческой индивидуально сти, начинательная форма ко смо са: “Что грезит? Грезит Дух в момент нисхождения своего в Материю, грезит Материя в момент во схождения своего к Духу… Греза есть сама раскрывшаяся сущно сть человека, самый частный, самый личный процесс его жизни”4. Так смыкаются в общем дискурсе бреда и сновидения возможно сть лирического в желании и возможно сть поэзии в мире; здесь нет никакого противоречия, по скольку и безумие и греза суть одновременно момент и предельной субъективно сти, и иронической объективно сти:

поэзия сердца в конечном, отчаянном одиночестве своего лиризма немедленно оборачивается исконной песнью вещей; а мир, долго хранивший молчание перед смятенным сердцем, обретает в нем свои голо са: “Я вопрошаю звезды — но они молчат, я вопрошаю день и ночь — они не отвечают. Когда я вопрошаю себя, то слышу, как во мне звучат… сны без значения”5.

Отличительное свойство языка безумия в романтической поэзии — в том, что это язык конца всех концов и язык абсолютного начала; конца человека, погружающего ся в ночь, и света, открывшего ся на краю этой ночи, света вещей у их первоистока; “смутное подземелье мало-помалу о свещается, и из тени и ночи выступают бледные, неподвижные существа, обитающие в загробных странах. Затем картина определяется, загорается новый свет…”6.

Безумие говорит на языке великого возвращения: не эпического возвращения из долгой одиссеи, из бесконечных странствий по тысяче дорог реально сти, — но возвращения лирического, которое, словно вспышка молнии, о свещает внезапно назревшую бурю развязки и заставляет ее утихнуть во вновь обретенном начале. “Вот возвращается тринадцатая, это снова первая”. Такова сила безумия: в его власти высказать бессмысленную, сумасшедшую тайну человека — что конечная точка его падения есть для него утренняя заря, что вечер его завершается в младенчески юном свете, что конец всегда означает для него новое начало.

Итак, долгая классическая эпоха с ее безмолвием завершена, безумие снова обретает язык. Но этот язык несет в себе совершенно иные значения; в нем позабыты давние трагические дискурсы, вещавшие в эпоху Возрождения о разорванном мире, о конце времен, о человеке, от которого не о стало сь ничего, кроме зверя. Язык безумия рождается снова — но уже как лирическая вспышка, как открытие того, что все внутреннее в человеке есть одновременно и внешнее, что субъективно сть в крайнем своем пределе отождествляется с непо средственным очарованием объекта, что всякий конец есть упрямое обетование возврата. Язык, в котором про свечивают уже не скрытые фигуры мира, но тайные истины человека.

Тому же, о чем говорит лирика, настойчиво учит дискурсивная мысль; все, что известно о безумце (независимо от любых объективных до стижений научного знания), приобретает совершенно иное значение. Взгляд, обращенный на безумца — и являющийся тем конкретным опытом, на о снове которого будет выработан медицинский или фило софский опыт безумия, — не может о статься прежним. В те времена, когда люди ходили в Бисетр или в Бедлам, они, глядя на безумца, извне оценивали расстояние, отделяющее истину о человеке от его животного начала. Теперь на безумца смотрят одновременно и более безразлично, и более пристрастно. Более безразлично, ибо в нем открываются глубинные истины о человеке, те дремлющие формы, в которых рождается то, из чего и складывается человек. Но и более пристрастно, ибо теперь, узнавая его, невозможно не узнать себя, нельзя не услышать, как поднимаются в тебе самом те же голо са и те же силы, те же странные огни. Взгляд, ожидая увидеть зрелище наконец-то обнаженной истины человека (именно о таком взгляде писал уже Кабанис в связи с идеальной психиатрической лечебницей), отныне неизбежно созерцает бесстыдство — свое собственное бесстыдство. Он может видеть, лишь видя себя самого. И потому безумец становится вдвойне притягательным, вдвойне завораживающим; истина, которую он в себе несет, больше, чем его собственные истины.

“Мне всегда казало сь, — говорит Киприан, герой Гофмана, — мне всегда казало сь, что в тех случаях, где природа уклоняется от правильного пути, мы легче можем проникнуть в ее страшные тайны, и я нередко замечал, что несмотря на ужас, который овладевал мною иной раз при таком занятии, я выно сил из него взгляды и выводы, ободрявшие и побуждавшие мой дух к высшей деятельно сти”7. В одном и том же процессе безумец дан и как объект познания, явленный ему в самых внешних своих определениях, и как тема узнавания — так что человек, во спринимающий его, сам ощущает в себе всю коварную близо сть истины, общей для них обоих.

Но, в противоположно сть лирическому опыту, фило софская и научная мысль отказывается принимать это узнавание себя в безумце. Она ограждает себя от него и чем дальше, тем настойчивее утверждает, что безумец есть всего лишь предмет, предмет медицины. Тем самым непо средственное содержание этого узнавания, преломляясь на поверхно сти объективно сти, рассеивается во множестве антиномий. Но они не должны вводить нас в заблуждение; за их серьезно стью и научно стью скрывается все то же отношение человека и безумца, все тот же странный и долго о стававшийся чуждым всему человеческому лик, который отныне приобретает для него свойства зеркала.

1. Безумец срывает покров с элементарной, первичной истины человека: той истины, которая сводит его к примитивным желаниям, про стейшим механизмам, к его самой насущной телесной детерминированно сти. Безумие есть разновидно сть детства — временного и социального, психологического и органического. “Насколько искусство направлять сумасшедших сродни искусству во спитывать молодежь!” — во склицал Пинель8.

— Но безумец срывает покров и с конечной истины человека: он показывает, до чего могут довести страсти, жизнь в обществе, все то, что удаляет людей от первобытной природы, не ведающей безумия. Безумие всегда связано с цивилизацией и ее неуютно стью.

“По свидетельству путешественников, дикари не подвержены расстройствам умственных функций”9. Безумие приходит, когда мир начинает стареть; и каждый из ликов безумия, сменявших друг друга с течением времени, являет собой форму и истину этой порчи, настигающей мир.

2. Безумие есть как бы вневременной срез человека; оно рассекает не время, а про странство; оно не движется ни по течению, ни против течения человеческой свободы — оно показывает, где эта свобода обрывается, поглощается телесной детерминированно стью.

Оно есть торжество органического — единственной истины человека, поддающейся объективизации и научному во сприятию. Безумие “есть расстройство функций мозга… Мозговые отделы суть местопребывание безумия, подобно тому как легкие суть местопребывание одышки, а кишечник — поно са”10.

— Но безумие, в отличие от телесных болезней, являет собой некую истину: оно выводит на поверхно сть внутренний мир дурных наклонно стей, извращений, страданий и насилия, прежде погруженный в дремоту. Оно обнажает ту бездонную пропасть, которая и придает свободе человека весь ее смысл; эта пропасть, высвеченная безумием, есть злоба в своем диком со стоянии. “В себе это зло всегда находится налицо в сердце, потому что по следнее в качестве непо средственного является природным и эгоистичным. То, что в помешательстве становится го сподствующим, есть злой гений человека”11. Хайнрот имел в виду то же самое, когда говорил, что безумие — это das Bose uberhaupt1*.

3. Невиновно сть безумца обеспечивается насыщенно стью и силой этого психологического содержания. Он окован своими мощными страстями, влеком бурными желаниями и образами и потому превращается в невменяемого, в лицо, неспо собное нести за себя ответственно сть; и по стольку, по скольку эта его безответственно сть есть результат объективной детерминированно сти, он подлежит медицинской оценке. Безумие того или иного по ступка измеряется количеством обусловивших этот по ступок причин.

— Но о безумии того или иного по ступка можно судить именно по тому факту, что он не исчерпывается до конца никакими причинами. Истина безумия со стоит в автоматизме, чуждом всякой по следовательно сти; и чем более беспричинен по ступок, тем больше вероятно сти, что он порожден самим безумием с его детерминизмом, — по скольку истина безумия в человеке есть истина беспричинного, того, что, по словам Пинеля, происходит лишь “в силу нео сознанной, бескорыстной и немотивированной детерминации”.

4. По скольку в безумии человека обнаруживается его истина, излечение от безумия возможно, если исходить из этой истины человека, из самых глубин его безумия. В не-разуме безумия существует некий возвратный разум; и та загадка, которая еще о стается в несчастной объективно сти, где затерян безумец, как раз и делает возможным его исцеление. Подобно тому как болезнь не является совершенной потерей здоровья, безумие “не есть абстрактная потеря рассудка”, но “только противоречие в еще имеющемся налицо разуме”, а следовательно, “гуманное, т. е. столь же благожелательное, сколь и разумное, обращение с больным… предполагает, что больной есть разумное существо, и в этом предположении имеет твердую опору, руководясь которой можно понять больного именно с этой стороны”12.

— Но та истина человека, которая обнаруживается в безумии, вступает в непо средственное противоречие с его нравственной и социальной истиной. Таким образом, лечение безумца всегда будет начинаться с подавления этой неприемлемой истины, искоренения го сподствующего в ней зла, забвения всех этих вспышек насилия и желаний.

Исцеление безумца заложено в разуме другого — ибо собственный его разум есть лишь истина безумия: “Пусть ваш разум диктует им правила поведения. В них вибрирует однаединственная струна — струна страдания; имейте мужество затронуть ее”13. Таким образом, человек сумеет высказать истинную свою истину лишь при выздоровлении, в ходе которого он перейдет от своей отчужденной, сумасшедшей истины к истине всякого человека:

“Умалишенный самый буйный, самый страшный сделался благодаря кроткому и примирительному обращению самым податливым и по слушным человеком, в высшей степени до стойным внимания из-за своей трогательной чувствительно сти”14.

Любое рассуждение о безумии в течение всего XIX в. будет непременно включать в себя эти антиномии.

Они изначально присутствовали в непо средственной тотально сти поэтического опыта и в лирическом узнавании безумия, в форме неделимой, искони примиренной с самой собой двойственно сти; они были уже обозначены — но на тот короткий счастливый миг, когда язык не был еще разделен, когда он был как бы ядром мира и желания, смысла и бессмыслицы, ночи всеобщего конца и первых лучей зари. Напротив, для научной мысли эти антиномии будут даны как предельно зао стренные противоречия; здесь они приобретут четкие измерения и отойдут на расстояние; они будут ощущаться в неспешном языке противоположно стей. Все то, что со ставляло неоднозначный, основополагающий и конститутивный опыт безумия, скоро будет утрачено в сплетении теоретических конфликтов, связанных с проблемами истолкования различных феноменов безумия.

В конфликте между исторической, социологической, релятивистской концепцией безумия (Эскироль, Мишеа) и анализом структурального типа, рассматривающим душевную болезнь как инволюцию, дегенерацию, по степенное сползание к нулевой отметке человеческой природы (Морель); в конфликте между спиритуалистской теорией безумия, в которой оно определяется как искаженное отношение духа к самому себе (Лангерманн, Хайнрот) и материализмом, пытающимся закрепить безумие в дифференцированном про странстве органики (Шпурцхайм, Бруссе); в конфликте между обязательной медицинской оценкой безумия, при которой невменяемо сть безумца измеряется степенью детерминированно сти действовавших в нем механизмов, и непо средственным суждением о бессмысленно сти и сумасбродстве его поведения (полемика между Элиасом Реньо и Марком); в конфликте между концепцией гуманной терапии в духе Эскироля и применением знаменитых “нравственных лекарств”, превращающих пребывание в психиатрической больнице в главный спо соб подчинения и подавления больного (Гислен и Лёре).

* * * Подробное рассмотрение данных антиномий мы отложим для дальнейших исследований; оно невозможно без тщательно со ставленного перечня всех элементов, образующих опыт безумия XIX в. в его полноте и цело стно сти, т. е. в совокупно сти его научно эксплицированных форм и внеязыковых, безмолвных аспектов. По-видимому, с помощью подобного анализа можно до статочно легко продемонстрировать, что система противоречий этого опыта указывает на его скрытую когерентно сть; что когерентно сть эта — когерентно сть антропологической мысли, развивающейся и присутствующей во всем многообразии научных определений; что именно она является конститутивным, но исторически подвижным о снованием, определявшим эволюцию теоретических понятий, начиная от Эскироля и Бруссе и до Жане, Блейлера и Фрейда; и что именно эта трехчленная — человек, его безумие и его истина — антропологическая структура вытеснила бинарную структуру неразумия классической эпохи (истина и заблуждение, мир и фантазм, бытие и небытие, День и Ночь).

Пока же мы можем только по стоянно иметь в виду эту структуру, возникающую на размытом, еще недо статочно дифференцированном горизонте знания, по стараться уловить ее на примере ряда болезней, в которых раскрывается перед нами опыт безумия в том его виде, в каком он существовал в первые годы XIX столетия. Легко понять, почему в это время о собое и необычайно важное значение приобрел общий паралич, отчего на протяжении всего XIX в.

он служил моделью любого помешательства и к нему, придавая ему расширительный, всеобъемлющий смысл, прибегали для наилучшего истолкования психопатологической симптоматики; в общем параличе была чрезвычайно четко обозначена виновно сть больного, принявшая форму сексуального про ступка, и следы, о ставленные ею, не позволяли полно стью отказаться от обвинительного приговора, начертанного в самом организме. С другой стороны, оттого, что сам этот про ступок обладал смутной притягательно стью, прорастал чем-то близким и привычным в душах тех, кто ставил диагноз, само его познание становило сь неоднозначным, превращало сь в смутное узнавание себя; в глубинах сердец про ступок этот, еще неспо собный влиять на других и нести заражение и порчу, разделялся больным со своей семьей и окружением, а больными в целом — с их врачами; в силу великого сообщничества полов зло становило сь до странного близким, наделяло сь древней поэзией виновно сти и страха. И в то же время это подспудное сообщение между безумцем и человеком, его познающим, его обвинителем и судьей, утрачивало заключенную в нем реальную угрозу в той мере, в какой зло представало строго объективированным, очерченным в пределах про странства телесно сти и включенным в чисто органические процессы. Тем самым медицине удавало сь одновременно и порвать с лирическим узнаванием, и скрыть за объективной констатацией болезни вынесенное ею нравственное обвинение. И созерцая, как это зло, этот про ступок, это древнее, словно сам мир, сообщничество людей занимают во внешнем про странстве четко отведенное для них место, лишаются голо са, подобно неодушевленным предметам, и караются только в других, научное познание испытывало бесконечное удовлетворение: свершившееся право судие снимало вину с него самого, а безмятежное наблюдение на расстоянии ограждало его от обвинения в свой адрес. В XIX в. общий паралич — это “хорошее безумие” в том смысле, в каком мы говорим о “хорошей форме”. Главная структура, задающая во сприятие любого безумия, в точно сти во спроизводится при анализе психических симптомов нервного сифилиса". Про ступок, вынесенное ему обвинение и сопровождающее его узнавание, равно и явленные, и скрытые в объективно сти органического: таково наиболее удачное выражение того, что XIX век понимал и хотел понимать под безумием. Здесь в точно сти отражено все “филистерское”, что отличало его отношение к душевной болезни; “общий паралич” станет тем щитом, под прикрытием которого это филистерство от медицины будет почти до самого Фрейда отвергать все иные формы до ступа к истине безумия.

С научной точки зрения открытие общего паралича не было подготовлено развитием антропологии, сложившейся примерно двумя десятилетиями ранее; однако крайне напряженное и насыщенное значение, которое придается этому открытию, его завораживающее действие, продолжавшееся более полувека, бесспорно коренятся именно в ней.

Но общий паралич важен и еще в одном отношении: каким бы внутренним, лично стным и тайным ни был про ступок, он немедленно находит свою кару и объективное измерение в организме. Тема эта — безумие, заключающее человека в рамки объективного, — чрезвычайно важна для психиатрии XIX в. На протяжении всего классического периода трансцендентно сть бреда всегда удерживала безумие, каким бы явным оно ни было, как бы внутри человека, не позволяла ему распро страниться вовне, обеспечивала его прочное и совершенно о собое соотношение с самим собой. Теперь все безумие и все в безумии должно получить свой внешний эквивалент; или, точнее, сама сущно сть безумия будет со стоять в объективизации человека, в изгнании его за пределы самого себя и в конечном счете — в низведении его до уровня чистой природы, до уровня предмета. Представление о том, что безумие может быть таким — т. е. всецело объективированным, никак не соотнесенным с центральной для него и потаенной деятельно стью бреда, — настолько противоречило духу XVIII века, что существование “безумия без бреда” или “нравственных видов безумия” стало своего рода теоретическим скандалом.

Пинелю часто приходило сь наблюдать в Сальпетриере сумасшедших женщин, которые “ни в один из периодов своей болезни не обнаруживали ни малейшего искажения спо собно сти к пониманию и одержимы были лишь своего рода инстинктом буйства, как если бы поражены у них были одни только эмоциональные спо собно сти”16.

Эскироль, рассматривая “виды частичного безумия”, отводит о собое место таким, для которых “не характерно искажение спо собно сти к пониманию” и при которых наблюдается только “неупорядоченно сть по ступков”17. Согласно Дюбюиссону, субъекты, пораженные этой разновидно стью безумия, “судят о вещах, рассуждают и ведут себя правильно, но от любой мелочи, зачастую без всякого повода, лишь в силу неодолимого влечения, какого-то извращения нравственных чувств, они впадают в маниакальное возбуждение и выказывают склонно сть к неистовым по ступкам и вспышкам буйства”18. Именно такое со стояние англичане, вслед за Причардом, будут с 1835 г. обозначать понятием moral insanity19. Уже само имя, под которым суждено было окончательно утвердиться этому понятию, до статочно ясно свидетельствует о странной двойственно сти его структуры: с одной стороны, речь идет о таком безумии, ни один из признаков которого не лежит в сфере разума; в этом смысле оно полно стью скрыто — это безумие почти незаметное, ибо в нем совершенно отсутствует неразумие, безумие прозрачное и бесцветное, неуловимо существующее и циркулирующее в душе безумца; это внутреннее во внутреннем: “Поверхно стному наблюдателю они отнюдь не кажутся сумасшедшими… но тем более они опасны, тем более пагубны”19; но с другой стороны, это тайное безумие существует лишь по стольку, по скольку бурно вырывается в сферу объективного, проявляясь в буйстве, насилии, необузданных по ступках, иногда даже в убийстве. По сути, оно заключается лишь в неуловимой вероятно сти впасть в наиболее зримую и наихудшую из объективно стей, в механическое сцепление безответственных деяний; оно есть неизменно сохраняющаяся внутри человека возможно сть быть выброшенным вовне себя самого и существовать, по крайней мере в течение некоторого времени, при полном отсутствии внутреннего содержания.

Moral insanity, как и общий паралич, важно для нас как показательный пример. Его жизнестойко сть на протяжении всего XIX в., дискуссии, разгоравшиеся вновь и вновь вокруг о сновных его проблем, тем и объясняются, что оно близко соприкасало сь с главными структурами безумия как такового. Именно в нем в большей мере, чем в любой другой душевной болезни, обнаруживала себя любопытная двойственно сть безумия, превращавшая его в элемент внутреннего, облеченный в форму внешнего. В этом смысле оно задает своего рода образец для любого психологического исследования: на чувственно во спринимаемом уровне тела, поведения, механизмов органики и объекта оно демонстрирует недо ступный во сприятию момент субъективного, и точно так же как этот субъективный момент обладает для познания конкретным существованием лишь в объективном, объективно сть, в свою очередь, допустима и обладает смыслом по стольку, по скольку выражает собой нечто субъективное. Сама совершенно бессмысленная, сумасшедшая неожиданно сть перехода от субъективного к объективному в моральном безумии есть о существление всех надежд, какие только могла питать психология, и даже более того. Благодаря ей человек как бы стихийно психологизируется. Но тем самым она обнажает одну из тайных истин, которыми были проникнуты в XIX в. любые научные и фило софские размышления о человеке: центральный момент объективизации человека есть именно момент его перехода к безумию. Безумие — это самая чистая, самая главная и первичная форма процесса, благодаря которому истина человека переходит на уровень объекта и становится до ступной научному во сприятию.

Человек становится природой для самого себя лишь в той мере, в какой он спо собен к безумию. Безумие как стихийный переход к объективно сти — конститутивный момент становления человека как объекта.

Мы находимся на другом полюсе классического опыта безумия. Прежде безумие было лишь мгновенным соприко сновением небытия заблуждения с тем ничто, которым был образ, и неизменно в каком-то своем измерении ускользало от объективного рассмотрения; если нужно было до стичь самой отдаленной сущно сти безумия, выделить конечную его структуру, то, чтобы сформулировать ее, приходило сь по-прежнему прибегать к языку разума, подчиненному в своем развертывании безупречной логике бреда, — но в силу этого оно, становясь до ступным для во сприятия, ускользало от него как собственно безумие. Теперь же, напротив, именно через безумие человек, даже в своей разумно сти, может стать в собственных глазах конкретной и объективной истиной. Путь от просто человека к человеку истинному лежит через человека безумного. Мысль XIX в. не сделает попытки начертить точную карту этого пути как такового, однако следовать по нему будут все — от Кабаниса до Рибо и Жане. Парадокс “позитивной” психологии XIX в. со стоит в том, что сама возможно сть ее заложена в моменте чисто негативном: психология лично сти будет отталкиваться от ее раздвоения, психология памяти — от амнезии, психология языка — от афазии, психология ума и понимания — от умственной отстало сти. Истина человека высказывает себя лишь в момент своего исчезновения; она проявляется лишь тогда, когда становится иной, отличной от самой себя.

Именно поэтому столь важное значение приобретает еще одно, третье понятие, также возникшее в самом начале XIX в. Представление о том, что безумие может быть сконцентрировано в одной-единственной точке и бред его может получить развитие лишь в связи с одной-единственной темой, присутствовало уже в классическом анализе меланхолии20: медицина видела в этом одну из о собенно стей бреда, но отнюдь не противоречие. Напротив, понятие мономании целиком организовано вокруг идеи скандала, который являет собой индивидуум, безумный лишь в каком-то одном отношении, а во всем другом о стающийся вполне разумным. Скандал этот во много раз возрастает, будучи помножен на преступления, совершенные мономаньяками, и на проблему их вменяемо сти и ответственно сти. Человек, нормальный во всех прочих отношениях, вдруг совершает дикое, зверское преступление; его по ступку нельзя подыскать ни причины, ни повода; он не может быть объяснен ни корыстью, ни выгодой, ни страстью: совершив преступление, преступник снова становится точно таким же, каким был до него21. Можно ли считать, что перед нами безумец? Позволяет ли полное отсутствие зримых детерминирующих факторов, отсутствие разумных причин сделать вывод, что человек, совершивший данный по ступок, не-разумен?

Ведь невменяемо сть, безответственно сть отождествляется с неспо собно стью действовать по собственной воле, т. е. с детерминизмом. Но если по ступок ничем не детерминирован, он не может не повлечь за собой ответственно сти. А с другой стороны, нормально ли, чтобы по ступок совершался без всякой причины, был ничем не мотивирован, бесполезен с точки зрения корысти, ненужен с точки зрения страсти? Акт, не обусловленный никакими факторами, — бессмысленный, сумасшедший.

Все эти вопро сы, поднимавшиеся в ходе громких судебных процессов начала XIX в. и получившие глубокий отклик в юридическом и медицинском сознании22, затрагивают, быть может, самую суть того опыта безумия, который возникает в этот период. Юриспруденции предшествующей эпохи были знакомы лишь кризисы и интервалы, т.

е. по следовательно сменяющие друг друга во времени фазы ответственно сти, существующие внутри данной болезни. Здесь же проблема становится гораздо более сложной: может ли существовать хроническая болезнь, обнаруживающая себя в одном-единственном деянии? Или, иначе, можем ли мы допустить, что данный индивидуум неожиданно стал другим, утратил ту свободу, через которую определялась его индивидуально сть, и на какой-то момент оказался отчужденным от самого себя? Определение этой незримой болезни, спо собной снять вину с чудовищного преступления, попытался дать Эскироль; он свел воедино все ее симптомы;

субъект действует в одиночку, без сообщников, и беспричинно; преступление его не обязательно обращено против знакомых людей; и совершив его, “он чувствует, что все кончено, цель его до стигнута; по сле убийства он абсолютно спокоен и уже не помышляет о том, чтобы спрятаться”23. Такова “мономания убийства”. Однако все эти симптомы являются признаками безумия лишь по стольку, по скольку они указывают на изолированно сть данного деяния, на его одиночно сть и неправдоподобие; может существовать такая разновидно сть безумия, которая будет разумом во всем, кроме одного-единственного по ступка и которая именно этот по ступок призвана объяснить24. Но если мы не признаем существования этой болезни, этой внезапной инаково сти субъекта, если его следует признать вменяемым и ответственным, значит, между ним и его деянием существует некая преемственно сть, целый мир смутных причин, лежащих в о снове этого деяния, объясняющих его и в конечном счете полно стью снимающих с него вину.

Короче, либо мы хотим, чтобы субъект был виновен — и тогда он должен о ставаться одним и тем же и в своем по ступке, и вне его, так, чтобы сам он служил системой детерминант для своего преступления;

но тем самым мы подразумеваем, что он не был свободен, а значит, отличался от самого себя, был иным. Либо мы хотим, чтобы субъект был невиновен — и тогда преступление должно быть иным по отношению к субъекту, несводимым к нему элементом; а значит, мы тем самым предполагаем изначально отчужденное со стояние субъекта, которое само по себе является до статочной детерминантой; следовательно, субъект определяет собой по ступок, следовательно, он тождествен самому себе25.

Итак, безумец предстает теперь в свете бесконечно возобновляющейся диалектики Того же самого и Иного. Если прежде, в рамках классического опыта, он сразу же указывал на себя — не нуждаясь в словах, одним лишь своим присутствием, наглядным разделением на день и ночь, бытие и небытие, то теперь он несет в себе некий язык, облечен в язык, неисчерпаемый, неиссякающий, вечно отсылающий к самому себе в игре своих противоположно стей, — язык, в котором человек безумный предстает иным, отличным от себя самого;

но в этой своей инаково сти он, самим болтливым развитием своего отчуждениясумасшествия, неустанно раскрывает истину того, что он о стается тем же, собой. Отныне безумец — не помешанный, обретающийся в поделенном надвое про странстве классического неразумия;

он — отчужденный, сумасшедший в современной форме этой болезни. Такое безумие уже не позволяет рассматривать себя как своего рода абсолютное убежище для человека применительно к истине;

в безумии человек является своей истиной и противоположно стью своей истины; он является собой самим и чем-то иным, нежели он сам; он заключен в объективно сти истинного, но сам есть истинная субъективно сть; он погружен в потерянно сть себя самого, но выдает о себе лишь то, что сам хочет показать; он невиновен, ибо не является тем, что он есть, и виновен, ибо он есть то, чем он не является.

Великое критическое разделение неразумия уступает отныне место близкому, вечно утрачиваемому и вечно обретаемому, со седству человека и его истины.

* * * Конечно, общий паралич, моральное безумие и мономания не покрывали всего поля психиатрического опыта первой половины XIX в. И все же именно на них приходилась весьма значительная его часть26.

Возрастание их удельного веса означает не только перестройку нозографического про странства, но и наличие и воздействие какой-то новой структуры опыта, лежащей уровнем ниже медицинских концептов. Та институциональная форма, которая в общих своих очертаниях была намечена Пинелем и Тьюком, то сложившееся вокруг безумца больничное про странство, в котором он должен признать свою виновно сть и избавиться от нее, явить истину своей болезни и ее уничтожить, вновь обрести свободу, отчуждая ее в воле врача, — все это отныне становится аксиомой медицинского во сприятия. На протяжении всего XIX в.

познание и узнавание безумца будет происходить не иначе, как на фоне имплицитной антропологии, ведущей речь о той же неизменной виновно сти, о той же истине, о том же отчуждении.

Но безумец, обретя отныне свое место в проблематике истины человека, неизбежно должен был вовлечь в нее и человека истинного, соотнести его с его новым уделом.

По скольку безумие имеет в современном мире иной смысл и не является больше ночью, предстоящей дневному лику истины, по скольку в тайных своих глубинах язык, на котором оно говорит, гласит об истине человека, об истине, которая предшествует ему, служит ему о снованием, но спо собна его уничтожить, — по стольку истина эта открывается человеку лишь в катастрофе безумия и ускользает от него при первых же проблесках примирения.

Только в ночи безумия возможен свет, тот свет, что исчезает сам, рассеивая тьму. Человек и безумец связаны между собой в современном мире, быть может, прочнее, чем в мощных звериных метаморфозах, некогда о свещавших пылающие мельницы Бо сха: они связаны неощутимыми узами присущей им обоим и несовместимой истины;

они вещают друг другу о себе, об истине собственной сущно сти, которая, будучи высказана ими друг другу, сразу исчезает. Свет гаснет в свете дня, зажженного ими самими, и ввергается в ночь, которую сам же он прорывал, которая, однако, взывала к нему и которую он столь жестоко являл в себе. В наши дни человек обладает истиной лишь в загадке безумца, каким он является и каким не является; каждый безумец несет и не несет в себе эту истину человека, которую он обнажает самим упадком своей человечно сти.

Психиатрическая лечебница, возведенная стараниями Пинеля, оказалась негодной: она не защитила современный мир от нового великого подъема безумия. Или, вернее, годной, и даже очень годной. Освободив безумца от негуманных оков, она приковала к безумцу человека и его истину. С этого дня человек стал до ступен самому себе как истинное бытие; но это истинное бытие дано ему лишь в форме отчуждения, сумасшествия.

Быть может, по наивно сти своей, мы могли бы вообразить, что, во ссоздав историю безумца на протяжении полутора веков, описали тем самым определенный психологический тип. Однако приходится констатировать, что, про слеживая историю безумца, мы на самом деле — конечно, не на уровне хронологической по следовательно сти научных открытий и не на уровне истории идей, но рассматривая о сновополагающие структуры опыта в их взаимо связи, — про следили историю того, каким образом стало возможным само возникновение психологии. Под психологией мы понимаем определенное явление культуры, присущее западному миру начиная с XIX в., - тот монолитный по стулат, который был определен современным человеком, но который определяет и его самого: человеческое бытие не характеризуется через некоторое отношение к истине, но наделено присущей ему и только ему, открытой вовне и одновременно потаенной, собственной истиной.

По следуем же за языком в его свободном течении: homo psycho-logicus — это прямой потомок homo mente captus2*.

По скольку психология спо собна говорить лишь на языке отчуждения, она возможна лишь в рамках критики человека либо самокритики. Она всегда, по самой своей природе, находится на перепутье. Она может либо углубиться в негативно сть человека, до стигая той предельной точки, где безраздельно принадлежат друг другу любовь и смерть, день и ночь, вневременной круговорот вещей и торопящиеся сменить друг друга времена года, — и прийти в конце концов к фило софствованию молотом. Либо же, упражняясь в бесконечных повторах, она будет пытаться согласовать друг с другом субъект и объект, внутреннее и внешнее, элементы пережитого и элементы научного знания.

Уже по происхождению своему психология не могла не принять скорее второе направление, целиком отрекаясь от вопро сов бытия. Она неумолимо присутствует в диалектике современного человека, неспо собного примириться со своей истиной; иными словами, она вечно пребудет неисчерпаемой на уровне истинного знания.

Однако неразумие, вовлеченное в эту болтливую диалектику, о стается немым, а из великих безмолвных разломов в человеке поднимается забвение.

* * * И все же есть и другие — те, что, “сбиваясь с пути, надеются заблудиться навсегда”. В каком-то ином измерении конец неразумия есть всего лишь его преображение.

Есть такая сфера, где оно ускользает от почти полной немоты, от невнятицы имплицитного, в пределах которой его, во всей его очевидно сти, удерживала классическая эпоха, — и, перестроившись, превращается в молчание, прорезанное вскриками, в молчание запрета, бодрствования и отмщения.

Когда Гойя писал “Прогулку безумцев”, он, должно быть, испытывал перед этим мельтешением плоти в пустоте, перед этими голыми телами, расположившимися вдоль голых стен, нечто такое, что было сродни современному пафо су безумия: символические лохмотья, венчающие чело сумасшедших королей, не прикрывают молящих тел, и тела эти, ничем не защищенные от оков и плетей, противоречат бредовым лицам не столько своим откровенным ничтожеством, сколько человеческой истиной, сиянием которой окружена вся эта нетронутая плоть. Человек в трехрогой тиаре безумен не потому, что водрузил на голову тряпье, о ставаясь совершенно нагим; в фигуре безумца в шляпе, в безъязыкой силе его мускулистого тела, в его дикой, чудесной, ничем не скованной юно сти проглядывает вдруг присутствие некоей уже о свобожденной человечно сти, вольной от века, по праву рождения.

“Прогулка безумцев” — рассказ не столько о безумии и его странных ликах — их мы находим в другом месте, в “Капричо с”, - сколько о великом однообразии этих новых, являющих всю свою мощь тел, чьи жесты хоть и взывают к их грезам, но во спевают прежде всего их мрачную свободу; язык их близок миру Пинеля.

Но в “Снах” и в “Доме глухого” Гойя обращается к иному безумию. Уже не к безумию безумцев, ввергнутых в тюрьму, а к безумию человека, ввергнутого в ночной мрак. Он вновь, не прибегая к памяти, вспоминает древние волшебные миры, фантастические кавалькады, ведьм, сидящих на ветвях сухих деревьев. Разве чудовище, что нашептывает свои тайны на ухо “Монаху”, не в родстве с гномом, что завораживал бо сховского “Святого Антония”? В каком-то смысле Гойя вновь открывает великие забытые образы безумия. Но для него они — иные, и чары их, подчиняющие себе все его творчество по следних лет, рождены какой-то иной силой. У Бо сха и Брейгеля формы эти возникали из самого мира; расщелинами странной поэзии прорастали они из камней и растений, всплывали из пасти зевающего зверя;

их хоровод слагался при соучастии всей природы. Формы Гойи возникают из ничего; у них нет ни фона, ни о сновы — выделяясь из однообразия ночи, они не несут никаких примет своего происхождения, конечного предела и природы. В “Снах” нет ни пейзажа, ни стен, ни декора — и в этом еще одно их отличие от “Капричо с”; в ночи, где парят громадные летучие мыши в “Полете”, не светит ни одна звезда. Где дерево, на ветке которого болтают ведьмы?

Быть может, эта ветка летит? На какой шабаш, на какую поляну? Ничто здесь не говорит о мире — ни о мире по сюстороннем, ни о мире потустороннем. Конечно, это все тот же “Сон Разума”, который Гойя еще в 1797 г. сделал первой фигурой “универсального языка”; эта ночь — по-видимому, та же ночь классического неразумия, тройная ночь, принявшая в себя Ореста. Но в этой ночи человек сообщается с потаеннейшими своими глубинами, со своим предельным одиночеством. Пустыня бо сховского “Святого Антония” населена множеством живых существ; и несмотря на то, что пейзаж, окружающий “безумную Марго”, рожден воображением Бо сха, он все равно всецело проникнут человеческим языком. “Монах” Гойи, с его жарким зверем за спиной, который, положив ему лапы на плечи, дышит в ухо горячей пастью, — совершенно одинок: все свои тайны он хранит в себе. Явлена лишь одна, самая скрытая и в то же время самая дикая, самая свободная из сил: сила, рвущая на части тела в “Великом сне”, сила, разнузданно бьющая в глаза в “Буйном помешательстве”. Потому и сами лица тронуты распадом: перед нами уже не безумие “Капричо с”, где маски были истиннее, чем истина человеческих фигур;

это безумие, таящееся под маской, безумие, вгрызающееся в лица, разъедающее их черты; здесь нет больше ни глаз, ни ртов — только взгляды, идущие ниоткуда и вперяющиеся в ничто (как в “Сборище ведьм”), либо вопли, рвущиеся из черных дыр (как в “Паломничестве св. Исидора”). Безумие в человеке сделало сь возможно стью уничтожить и человека и мир — и даже сами образы, отрицающие мир и искажающие человека. Оно лежит гораздо глубже, чем греза, гораздо глубже, чем кошмар звериного начала, — оно есть по следнее прибежище, конец и начало всего сущего. И не потому, что оно предвестье, как это было в немецкой поэзии; но потому, что оно есть неопределенно сть хао са и апокалипсиса: что такое “Идиот”, с воплем, вывихивая плечо, пытающийся вырваться из тюрьмы небытия, — рождение ли первого человека, первое ли его движение к свободе или же по следняя конвульсия по следнего из умирающих?

Быть может, безумие это, связующее и рвущее время, сворачивающее мир в кольцо ночи, безумие, столь чуждое современному ему опыту, передает тем, кто спо собен услышать и понять — Ницше и Арто, — едва различимые речи классического неразумия, речи небытия и ночного мрака, — но усиливая их, доводя до вопля и буйного неистовства? И быть может, именно оно впервые наделяет их неким выражением, дает им право гражданства и известную власть над западной культурой — власть, отправляясь от которой становятся возможны все опровержения ее, и тотальное опровержение? Быть может, оно возвращает им всю их дикую первобытно сть?

Спокойный, терпеливый язык Сада также подхватывает по следние слова неразумия, также несет их в будущее, также наделяет отдаленным во времени смыслом. Между ломаным рисунком Гойи и прямой линией слов, непрерывно длящейся от первого тома “Жюстины” вплоть до десятого тома “Жюльетты”, безусловно, нет ничего общего, — кроме какого-то неопределенного течения, которое направлено против хода современной ему поэзии, к своим истокам, и которое, иссушая их, вновь обнажает тайну небытия неразумия.

На первый взгляд кажется, что в замке, где запирается герой Сада, в монастырях, лесах и подземельях, где длится бесконечная агония его жертв, природа может развернуться во всей своей полноте и нестесненной свободе. Здесь человек обретает забытую, хоть и вполне очевидную истину: нет желаний противоестественных, ибо все они заложены в человеке самой природой и она же внушила их ему на великом уроке жизни и смерти, который без устали твердит мир. Безумное желание, бессмысленные убийства, самые неразумные страсти — все это мудро сть и разум, по скольку все они принадлежат природе. В замке убийств оживает все то, что было подавлено в человеке моралью и религией, дурным устройством общества. Здесь человек наконец-то предо ставлен своей природе; или, вернее, человек здесь, следуя этическим нормам этой странной изоляции, должен неуко снительно хранить верно сть природе: перед ним стоит четкая и неисчерпаемая задача — объять ее всю: “Не познав все, ты не познаешь ничего; и если робо сть помешает тебе идти до конца, природа ускользнет от тебя навеки”27. И наоборот: если человек уязвит или извратит природу, то именно человеку дано поправить зло в расчетливой, всепобеждающей мести: “Природа повелела, чтобы все мы рождались равными; и если судьбе угодно расстроить план общих ее законов, то именно мы должны исправить прихотливые ее ошибки и умело покончить с узурпацией прав сильнейшими”28. Неспешное отмщение также принадлежит природе, как и бесстыдное желание. Все, что изобретает людское безумие, есть природа: природа явленная или во сстановленная в своих правах.

Но для мысли Сада это всего лишь начальный момент, отправная точка: ироническое, рациональное и поэтическое самооправдание, грандиозная пародия на Руссо. Показывая несо стоятельно сть современной фило софии со всей ее болтовней о человеке и природе, доводя ее до абсурда, Сад приходит к истинным решениям: решениям, каждое из которых будет разрывом с природой, уничтожением связи человека с его природным бытием29. Если рассматривать знаменитое “Общество друзей преступления” и проект конституции для Швеции сами по себе, не учитывая их хлестких аналогий с “Общественным договором” и с конституциями, разработанными для Польши и Корсики, от них о станется лишь одно:

жесткая, самодовлеющая субъективно сть, отрицающая всякую естественную свободу и всякое естественное равенство, — возможно сть бесконтрольного распоряжения человека человеком, не знающее меры насилие, неограниченное применение права на смерть;

единственное, что связует все это общество, — это отказ от каких бы то ни было связей, оно — своего рода отпуск, предо ставленный природе; от лично стей, входящих в группу, требуется одно — чтобы они были едины не в смысле защиты некоего естественного спо соба существования, но в свободном о существлении своего всевластия над природой, направленного против природы30. Отношение здесь прямо противоположно тому, которое было установлено Руссо: верховная власть не является больше ипо стасью естественного существования; оно само есть лишь объект для властелина, то, что позволяет ему измерить свою тотальную свободу. Желание, доведенное до своего логического предела, лишь по видимо сти влечет за собой свое открытие природы. На самом деле у Сада нет возвращения к родной земле, нет надежды на то, что начальный отказ от всего социального незаметно, в силу диалектики природы, утверждающей себя через собственное отрицание, обернется благоустроенным порядком счастья. Еще у Гегеля, как и у фило софов XVIII в., одинокое безумие желания в конечном счете погружает человека в природный мир и тем самым немедленно переводит его в мир социальный; но у Сада оно лишь бро сает его в пустоту, что стоит намного выше природы и го сподствует над нею, в абсолютное отсутствие соразмерно сти и общно сти, в не-существование вечно повторяющего ся утоления. В этом случае ночь безумия безгранична; все то, что можно было принять за неистовую природу человека, было лишь бесконечно стью не-природы.

Отсюда и проистекает великое однообразие Сада; по мере продвижения вперед декорации у него исчезают; устраняются любые неожиданно сти, случайно сти, обрываются патетические и драматические связи между отдельными сценами. В “Жюстине” еще существовала перипетия — переживаемое, а значит, новое событие; “Жюльетта” же целиком превращается в игру, самодо статочную, неизменно торжествующую, не ведающую негативного начала, совершенную настолько, что в своей новизне она может быть лишь подобием себя самой. Как и у Гойи, в этих тщательно выписанных “Снах” отсутствует фон. И все же, продвигаясь по этому пустому, лишенному каких-либо декораций ландшафту, который в равной степени может быть и кромешным ночным мраком, и абсолютным светом дня (у Сада нет тени), мы медленно приближаемся к концу: к смерти Жюстины. Ее невинно сть сделалась настолько утомительной, что вызывает желание поиздеваться. Нельзя сказать, что преступление не сумело истощить ее добродетель; дело обстоит как раз наоборот: природная добродетель довела ее до той точки, в которой оказались исчерпаны все возможные для нее спо собы быть объектом для преступления. И именно в этот момент, когда преступлению о стается только одно — изгнать Жюстину из сферы своего всевластия (Жюльетта прогоняет сестру из замка Нуарсёя), именно тогда природа, которую столь долго подавляли, о смеивали, о скверняли31, в свою очередь целиком подчиняется тому, что вступало с нею в противоречие: в свою очередь она становится безумной и на миг, но только на миг, предстает в прежнем своем всесилии. Разразившаяся буря, молния, поразившая и испепелившая Жюстину, — это природа, сделавшаяся преступной субъективно стью. Смерть Жюстины, по видимо сти ускользнувшая от безумного царствования Жюльетты, принадлежит ему в большей мере, чем любая другая; ночная буря, молния и гром ясно указывают на то, что природа разрывается надвое, что она до стигает предела в разладе с самой собой и являет в золотой вспышке, прочертившей небо, то самовластие, которое есть она сама и нечто совсем иное, — самовластие сердца, впавшего в безумие и в одиночестве своем до стигшего пределов мира, сердца, разорвавшего этот мир, обратившего его против самого себя и уничтожившего в тот самый момент, когда, во сторжествовав над ним, получило право с ним отождествиться. Мгновенная вспышка огня, который природа добыла из самой себя, чтобы поразить Жюстину, есть то же, что и долгая жизнь Жюльетты — которая также исчезнет сама собой, не о ставив ни следов, ни трупа: ничего, что позволило бы природе вновь вступить в свои права. Ничто неразумия, где навсегда умолк язык природы, превратило сь в неистовство природы, обращенное против самой природы — вплоть до самовластного самоуничтожения32.

И у Сада, и у Гойи неразумие по-прежнему неусыпно бдит в ночи; но в бдении своем оно соотно сится с новыми, нарождающимися силами. Оно было небытием, ничто, теперь же становится силой у-ничто-жения. Благодаря Саду и Гойе западный мир вновь обрел возможно сть перейти черту разума в неистовстве насилия и, минуя все обетования диалектики, вернуться к трагическому опыту безумия.

* * * Неразумие в современном мире, по сле Сада и Гони, принадлежит к решающим моментам любого творчества, — иначе говоря, к тем смертоно сным, властным стихиям, которые заложены в творчестве как таковом.

Безумие Тассо, меланхолия Свифта, бред Руссо принадлежали их произведениям, точно так же как их произведения принадлежали им самим. Одно и то же неистовство, одна и та же то ска говорили и в текстах, и в жизни людей; те же видения переходили из творчества в жизнь и обратно; язык и бред сплетались воедино. Больше того: в классическом опыте творчество и безумие были связаны на ином, более глубоком уровне: они парадоксальным образом ограничивали друг друга. Ибо существовала некая область, в которой безумие опровергало творчество, уничтожало его своей иронией, превращало его воображаемые ландшафты в патологический мир фантазмов; язык бреда не мог быть творческим. И наоборот: если бред считался творчеством, он тем самым отделялся от жалкой истины собственного безумия. Однако, опровергая, они не уничтожали друг друга: скорее (вспомним Монтеня) в их столкновении раскрывался тот центральный для творчества момент неуверенно сти, в который рождается произведение, момент, когда оно уже появило сь на свет и по-настоящему становится произведением. Сходясь лицом к лицу, безумие и творчество в своем противо стоянии — свидетелями которого были Лукреций, а позднее Тассо и Свифт и которое безуспешно пытались поделить на кризисы и периоды про светления — обозначали тот промежуток между ними, в котором оказывалась под сомнением сама истина произведения: что оно есть — безумие или творение? полет вдохновения или фантазм?

стихийное словоизвержение или чистый первоисточник языка? Следует ли еще до его рождения изъять его истину из убогой истины людей, — или же ее нужно отыскать где-то вне ее источника, по ту сторону его, в полагаемом ею бытии? Безумие писателя было для всех о стальных возможно стью увидеть, как рождается, как возрождается вновь и вновь в отчаянии самоповторения и болезни истина произведения и творчества в целом.

Безумие Ницше, безумие Ван Гога или Арто также принадлежит их творениям, связано с ними, быть может, не более и не менее глубоко, — и однако его принадлежно сть творчеству совсем иного порядка. Распро странение в современном мире произведений, взрывающихся безумием, по-видимому, ничего не говорит отно сительно разумно сти этого мира, смысла таких произведений и даже складывающихся и вновь обрывающихся связей между реальным миром и художниками — создателями этих произведений. И все же к распро странению их следует отнестись всерьез, ибо в нем заложен какой-то настоятельный вопро с; со времен Гёльдерлина и Нерваля число писателей, художников, музыкантов, “впавших” во мрак безумия, по стоянно множило сь; но это не должно ввести нас с заблуждение;

безумие и творчество не приспо собились друг к другу, не наладили взаимо связь, не нашли общего языка; их противо стояние гораздо более опасно, чем прежде; их взаимное опровержение не знает пощады;

игра идет не на жизнь, а на смерть. Безумие Арто не проникает в зазоры творчества; оно есть именно отсутствие творчества, повторенное снова и снова присутствие этого отсутствия, его срединная пустота, пережитая и отмеренная во всех своих нескончаемых измерениях. По следний вопль Ницше, провозгласившего себя одновременно Христом и Дионисом, звучит вовсе не там, где смыкаются разум и неразумие; он не стремится вслед ускользающему произведению, вслед их общей, на миг о существившейся и тут же сгинувшей грезе о примирении “аркадских пастухов и грешников Тибериады”;

вопль этот — уничтожение самого произведения, по сле него оно становится невозможным и вынуждено умолкнуть; молот выпадает из рук фило софа. И Ван Гогу — ему, не желавшему про сить “разрешения писать картины у врачей”, - было прекрасно известно, что его творчество несовместимо с его безумием.

Безумие есть абсолютный обрыв творчества; оно образует конститутивный момент того уничтожения произведения, которое во времени служит о снованием его истины; оно очерчивает его внешнюю оконечно сть, линию низвержения в пропасть, черту, за которой начинается пустота. Творчество Арто испытывает в безумии собственное отсутствие, но испытание это, мужество бесконечного повтора этого испытания, все эти слова, исступленно летящие в сущно стное отсутствие языка, все это про странство физического страдания и ужаса, окружающее пустоту или, вернее, совпадающее с ней, — именно это и есть само творчество, само произведение: обрыв над пропастью отсутствия произведения. Безумие — это уже не про странство нерешимо сти, в котором дерзко про свечивала исконная истина произведения, а решение, по сле которого творчество прекращается окончательно и бесповоротно и навсегда уходит ввысь, недо ступное истории. Неважно, в какой точно день о сени 1888 г. Ницше полно стью утратил рассудок и его тексты стали принадлежно стью уже не фило софии, а психиатрии: все они, включая открытку, адресованную Стриндбергу, принадлежат Ницше, и во всех обнаруживается тесное родство с “Происхождением трагедии”. Но преемственно сть их нельзя помыслить на уровне единой системы, единой тематики, даже единства человеческого существования: безумие Ницше, иными словами, крах его мысли, и есть то, по средством чего эта мысль получает выход в современный мир.

Безумие делало ее невозможной — и оно же открывает нам ее присутствие; оно вырвало ее у Ницше — но вручило нам. Это не значит, что безумие является единственным языком, общим для творчества и для современного мира (опасно сти патетических проклятий — и обратная им, симметричная опасно сть психоаналитических сеансов); это значит, что благодаря безумию творчество, казало сь бы, без о статка растворенное в мире, обнаруживающее в нем свою бессмыслицу и принимающее сугубо патологические черты, по сути вовлекает в себя время этого мира, подчиняет его себе и ведет вперед; обрывая творчество, безумие обнажает пустоту, время безмолвия, безответный вопро с; оно вызывает тот непреодолимый разрыв, который заставляет мир задаться вопро сом о самом себе. На него обращается все непременное святотатство творческого акта, и время произведения, погрузившего ся в пучину слабоумия, понуждает его испытать чувство собственной вины. Отныне, впервые в истории западного мира, именно мир, через по средство безумия, становится виновным перед творчеством; он затребован произведением, обречен приноравливаться к его языку, принуждается им к исполнению задачи узнавания и исправления своих ошибок; перед ним стоит цель передать разум этого неразумия и вернуть разум этому неразумию. Безумие, в котором тонет произведение, — это про странство нашего труда, бесконечный путь, ведущий к его исполнению, это наше призвание — быть одновременно и апо столами, и экзегетами.

Вот почему не так важно, когда именно впервые зазвучал в гордыне Ницше или в униженно сти Ван Гога голо с безумия. Безумие существует лишь как конечный миг творчества — творчество неустанно вытесняет его за свои пределы; где есть творчество, там нет места безумию; и однако безумие современно творчеству и творению, ибо кладет начало времени его истины. Миг, когда вместе рождаются и до стигают свершения творчество и безумие, есть пролог того времени, в котором мир оказывается подсуден произведению и ответствен за то, чем он является перед его лицом. Хитро сть безумия торжествует вновь: мир, полагающий, будто знает меру безумию, будто находит ему оправдание в психологии, принужден именно перед безумием оправдывать сам себя, ибо в усилиях своих и спорах он соразмеряется с безмерно стью таких творений, как произведения Ницше, Ван Гога, Арто. И нигде — менее всего в своем познании безумия — он не находит уверенно сти, что эти творения безумия оправдывают его.

Примечания

Глава первая “STULTIFERA NAVIS”

1 Цит. по: Collet. Vie de saint Vincent de Paul, I. Paris, 1818, p. 293.

2 См.: J. Lebeuf. Histoire de la ville et de tout le diocese de Paris. Paris, 1754–1758.

3 Цит. по.: Н. М. Fay. Lepreux et cagots du Sud-Ouest. Paris, 1910, p. 285.

4 P.-A. Hildenfinger. La Leproserie de Reims du XII au XVII siecle. Reims, 1906, p. 233.

5 Delamare. Traite de Police. Paris, 1738, t. 1, p. 637–639.

6 Valvonnais. Histoire du Dauphine, 1. II, p. 171.

7 L. Cibrario. Precis historique des ordres religieux de Saint-Lazare et de Saint-Maurice.

Lyon,1860.

8 Rocher. Notice historique sur la maladrerie de Saint-Hilaire-Saint-Mesmin. Orleans, 1866.

9 J.-A. Ulysse Chevalier. Notice historique sur la maladrerie de Voley pres Romans. Romans, 1870, p. 61.

10 John Morrisson Hobson. Some early and later Houses of Pity, p. 12–13.

11 Ch. A. Mercier. Leper Houses and Medieval Hospitals, p. 19.

12 Virchow. Archiv zur Geschichte des Aussatzes, Bd. XIX, S. 71, 80; Bd. XX, S. 511.

13 Требник Вьеннского диоцеза, напечатан при архиепископе Ги де Пуассьё ок. 1478 г.

Цит. по: Charret. Histoire de 1'Eglise de Vienne, p. 752.

14 Pignot. Les Origines de 1'Hopital du Midi. Paris, 1885, p. 10, 48.

15 Цит. по рукописи из Архива органов го сударственного призрения (Archives de I'Assistance publique, dossier Petites-Maisons; liasse № 4).

16 Trithemius. Chronicon Hisangicnse; цитата приведена Поттоном в его переводе из Ульриха фон Гуттена: Potion. Sur la maladie francaise et sur les proprietes du bois de gaiac.

Lyon,1865, p.9.

17 Первое упоминание о венерической болезни во Франции встречается в одном из отчетов Отель-Дьё, приведенном Бриелем: Briele. Collection de Documents pour servir a I'histoire des hopitaux de Paris. Paris, 1881–1887, III, fasc. 2.

18 См. протокол одной из проверок Отель-Дьё в 1507 г., приведенный Пиньо: Pignot. Loc.

cit„p. 125.

19 Цит. по: R. Goldhahn. Spital und Arzt von Einst bis Jetzt, S. 110.

20 Бетанкур в своем “Новом по сте покаянном и чистилище искупительном” (Bethencourt.

Nouveau careme de penitence et puigatoire d'expiation, 1527) отдает ей предпочтение перед всеми о стальными лекарственными средствами.

21 Книга Бетанкура, несмотря на свое название, сочинение сугубо медицинское.

22 Т. Kirchhoff. Geschichte der Psychiatric. Leipzig, 1912.

23 См. Kriegk. Heilanstalten, Geistkranke ins mittelalteriiche Frankfurt am Main, 1863.

24 См.: Comptes de l'Hotel-Dieu, XIX, 190; XX, 346. Цит. по: Coyecque. L'Hotel-Dieu de Paris au Moyen Age. Paris, 1889–1891. Histoire et Documents, t. I, p. 109.

25 Archives hospitalieres de Melun. Fonds Saint-Jacques, E, 14, 67.

26 A. Joly. L'lntemement des fous sous 1'Ancien Regime dans la generalite de Basse-Normandie.

Caen, 1868.

27 См.: Eschenburg. Geschichte unserer Irrenanstalten. Lubeck, 1844; von Hess. Hamburg topographisch, historisch und politik beschreiben, Bd. 1, S. 344–345.

28 Например, некая женщина, которой поручено ходить за безумными, получает в 1461 г.

от Гамбурга 14 талеров 85 шиллингов (Gernet. Mitteilungen aus der altereren MedizineGeschichte Hamburgs, S. 79). В 1479 г. некий Герд Зунденберг из Любека завещает свое со стояние на то, чтобы “den armen dullen Luden” (цит. по: Laehr. Ge-denktage der Psychiatrie.

Berlin, 1887, S. 320).

29 Случается даже, что деньги выделяют людям, замещающим безумцев: “Уплачено и вручено человеку, отправленному в Сен-Матюрен-де-Ларшан для свершения девятин вышепомянутой сестры Робины, каковая пребывает в немощи и буйном помешательстве. VIII, s. p.” (Comptes de l'Hotel-Dieu, XXIII; Coyecque. Loc. cit., ibid.).

30 В 1377–1378 и в 1381–1397 гг. в Нюрнберге насчитывается 37 безумцев, по саженных в тюрьму; 17 из них — чужеземцы, прибывшие из Регенсбурга, Вайсенбурга, Бамберга, Байрейта, Вены, а также из Венгрии. Судя по всему, в дальнейшем Нюрнберг по неизвестной причине отказался от своей роли сборного пункта: напротив, безумцы родом из других городов из него усердно изгонялись (см. Kirchhoff, loc. cit.).

31 В 1420 г. один нюрнбергский мальчик попал на три дня в тюрьму за то, что привел в церковь безумца (см. Kirchhoff. Loc. cit.).

32 В 348 г. Карфагенский собор разрешил причащать безумного даже без отпущения грехов, при условии, что нет опасно сти профанации таинства. Того же мнения держится св.

Фома. См.: Portas. Dictionnaire des cas de conscience, 1741,t.I, p. 785.

33 Человека, укравшего у него плащ, приговорили к недельному тюремному заключению (см. Kirchhoff, loc. cit.).

34 См.: Kriegk. Loc. cit.

35 Весь этот круг мотивов до странно сти близок мотиву проклятого ребенка-изгоя, которого, погрузив в челнок, отдают на волю волн, а те несут его в мир иной; однако в конце концов справедливо сть всегда торжествует.

36 Tristan et Iseut. Ed. Bossuat, p. 219–222.

37 См., помимо прочего, Tauber. Predigter, XL1.

38 De Lancre. De 1'Inconstance des mauvais anges. Paris, 1612.

39 G. Cheyne. The English Malady. London, 1733.

4 °Cледует добавить, что все эти темы встречаются и в связи с “лунатизмом”. От века люди верили, что луна влияет на сумасшедших, а луна — светило, более других связанное с водой. С солнцем и огнем безумие породнило сь гораздо позже (у Нерваля, Ницше, Арто).

41 См., например, “Des six manieres de fols” (ms. Arsenal 2767).

42 В “Соти о Дурацких Весах” “дураками” представлены четыре персонажа: дворянин, купец, землепашец (т. е. общество в целом) и сами Дурацкие Весы.

43 Так обстоит дело и в “Новом моралите о теперешних детях” или в “Новом моралите о Мило сердии”, где Дурак — один из 12 персонажей.

44 Как в “Фарсе о Семейной жизни”, где дурак, прикинувшись врачом, излечивает больную от любви горничную.

45 В “Фарсе о криках парижских торговцев” Дурак, вмешавшись в спор двух молодых людей, объясняет им, что такое брак.

46 В “Фарсе о Балагуре” Дурак говорит правду всякий раз, как Балагур начинает свою похвальбу.

47 Heidelberg, 1480.

48 Strasbourg, 1489. В этих речах переводятся в серьезный план шутовские проповеди и речи, которые произно сились на театре, например, “Проповедь веселая и весьма полезная для всех дураков, дабы им показать, как стать мудрецами”.

49 “Moria Rediviva”, 1527; “Похвала Глупо сти”, 1509.

5 °Cм., например, изображение праздника дураков, помещенное у Бастелера (Bastelaer. Les Estampes de Brueghel. Bnixelles, 1908), или Nasentanz в кн.: Geisberg Deutsche Hotzsch, S. 262.

51 Согласно “Дневнику парижского горожанина”, в “год 1424-й сделана была Пляска смерти у Невинноубиенных” (цит. по: Е. Male. L'Art religieux de la fin du Moyen Age, p. 363).

52 В этом смысле опыт безумия в точно сти повторяет прежний опыт проказы. Обычай изгнания прокаженного свидетельствует, что тот являл собой живое присутствие смерти.

53 Eustache Deschamps. Oeuvres. Ed. Saint-Hilaire de Raymond, t.I, p. 203. (Пер. цит. по: И.

Хёизинга. Осень Средневековья. М., 1988, с. 37.) 54 См. ниже, часть II, глава III.

55 Даже если лиссабонское “Искушение” и не отно сится к числу по следних произведений Бо сха, как полагает Бальдас, оно, во всяком случае, создано позже “Malleus Maleficarum” (1487).

56 Эту идею отстаивает Демон (см.: Desmonts. Deux primitifs Hollandais au musee du Louvre. — “Gazette des Beaux-Arts”, 1919, p. 1).

57 Как по ступает Демон в отношении Бо сха и Бранта; картина действительно была написана всего через несколько лет по сле выхода книги, которая сразу завоевала большой успех, однако не известно ни единого факта, подтверждающего, что Бо сх хотел проиллюстрировать “Nan-enschiff”, во всяком случае, весь “Narrenschin”.

58 См.: Emile Male. Loc. cit., p. 234–237.

59 См.: C.-V. Langlois. La Connaissance de la nature et du monde au Moyen Age. Paris, 1911, p.

243.

60 Возможно, Иероним Бо сх писал лицо “головы на ножках”, помещенной в центре лиссабонского “Искушения”, как автопортрет (см.: Brian. Jerome Bosch, p. 40).

61 Целый морализированный бестиарий мог возникнуть еще в середине XV в. — см., например, “Книгу турниров” Рене Анжуйского.

62 J. Cardan. Ma vie. Trad. Dayre, p. 170.

63 В “Фламандских по словицах”.

64 Как раз в XV в. снова обрел популярно сть старинный текст Беды с описанием 15 знаков.

65 Нужно заметить, что ни в “Психомахии” Пруденция, ни в “Антиклавдиане” Алана Лилльского, ни у Гуго Сен-Викторского Безумие не упоминало сь. По-видимому, оно прочно утвердило сь среди пороков лишь с XIII в.

66 Hugues de Saint-Victor. De fructibus camis et spiritus. Patrol., CLXXV1, col. 997.

67 Эразм Роттердамский. Похвала Глупо сти, IX. — Себастчан Брант. Корабль дураков.

Эразм Роттердамский. Похвала Глупо сти; Навозник гонится за орлом; Разговоры запро сто.

Письма темных людей. Ульрчхфон Гуттен. Диалоги. М., 1971, с. 127 (пер. И. Губера).

68 Louise Labe. Debat de folie et d'amour. Lyon, 1566, p. 98.

69 Id. Ibid., p. 98–99.

70 Эразм. Указ. соч., XLIX–LV.

71 Brant. Stultifera Navis, лат. перевод 1497 г., f. 11.

72 Эразм. Указ. соч., XLVII. — Там же, с. 166.

73 Эразм. Указ. соч., XLVIII. — Там же, с. 167.

74 Эразм. Указ. соч., XL1I. — Там же, с. 161.

75 Brant. Stultifera Navis. Prologues Jacobi Locher. Ed. 1497, IX.

76 Эразм. Указ. соч., XXXVIII. — Там же, с. 156.

77 Эразм. Указ. соч., XXXVIII. — Там же, с. 168.

78 Ronsard. Discours des Miseres de ce temps.

79 Brant. Loc. cit., песнь CXVII, о собенно стихи 21–22 и 57 ел., в которых содержится прямая отсылка к Апокалипсису, ст. 13 и 20.

80 Joseph de Siguenca. Тегсега parte de la Historia de la orden de S. Geronimo, 1605, p. 837.

Цит. по: Tolnay. Hieronimus Bosch. Appendice, p. 76.

81 В другой работе мы покажем, что опыт демонизма и его сужение в XVI–XVIII вв. не следует рассматривать как победу гуманитарных и медицинских теорий над древним миром дико сти и суеверий и что это было как бы включение в критический опыт тех форм, которые некогда несли в себе угрозу распада мира.

82 Vie et mort de Satan le Feu. Paris, 1949, p. 17.

83 Calvin. Institution chretienne, liv. 1, chap. I. Ed. J.-D. Benoit, p. 51–52.

84 Sebastien Franck. Paradoxes. Ed. Ziegler, § 57, 91.

85 Эразм. Указ. соч., XXIX. — Там же, с. 144–145.

86 Ренессансный платонизм, о собенно с начала XVI в., — это платонизм ироничный и критический.

87 Tauter. Predigter, XLI. Цит. по.: Candillac. Valeur du temps dans la pedagogic spi-rituelle de Tauler, p. 62.

88 Calvin. Sermon II sur 1'Epitre aux Ephesiens. — In.: Calvin. Textes choisis par Gag-nebin et K. Barth, p. 73.

89 См.: Эразм. Указ. соч., LXV.

90 Николай Кузанский. Про стец о мудро сти. — Соч. в 2 т., т. 1. М., 1979, с. 365.

91 Монтень. Опыты, кн. II, гл. XII. — М. Монтень. Опыты, кн. 1—11. М., 1979, с. 392 (пер.

Ф. А. Коган-Бернштейн).

92 Эразм. Указ. соч., XXX. — Там же, с. 146.

93 Эразм. Указ. соч., И. — Там же, с. 122–123.

94 Charron. De la sagesse, liv. I, chap. XV. Ed. Amaury Duval, 1827, t. I, p. 130.

95 Монтень. Указ соч., с. 428–429.

96 Charron. Loc. cit., p. 130.

97 Сходные идеи см. у Сент-Эвремона: Saint-Evremond. Sir Politik would be (acte V, sc. II).

98 Паскаль. Мысли. М., 1995, с. 184 (пер. Ю. Гинзбург).

99 Идея, что чтение романов или театральные спектакли приводят к безумию, получила большое распро странение в XVIII в., о собенно по сле Руссо. См. ниже, часть II,глава IV.

100 Saint-Evremond. Sir Politik would be, acte V, sc. II.

101 Сервантес. Дон Кихот, часть II, глава I.

102 В “Мечтательницах” изображен трусливый Капитан, принимающий себя за Ахилла, спесивый Поэт, невежественный Любитель стихов, мнимый Богач, девица, считающая, что все в нее влюблены, педантка, полагающая, что в совершенстве разбирается в комедиях, и, наконец, еще одна педантка, принимающая себя за героиню романа.

103 Шекспир. Макбет, акт V, сцена I (пер. Б. Пастернака).

104 Макбет, акт V, сцена I.

105 Там же, акт V, сцена V.

106 Сервантес. Дон Кихот, ч. II, гл. LXXIV. — М. де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Ч. II. М., 1970, с. 535.

107 Полезно было бы проделать структурный анализ соотношения между сном и безумием в театре XVII в. Родство их издавна отмечало сь в фило софских и медицинских сочинениях (см. часть II, гл. III); однако сон оказывается важнейшим элементом драматической структуры, по-видимому, немного позднее. Так или иначе, он заключает в себе иной смысл: его реально сть — это реально сть не примирения, но трагического конца. Рожденный им обман зрения проясняет истинную перспективу драмы и не приводит к ошибке — в отличие от безумия, которое, возникая во всем своем наигранном и ироническом беспорядке, указует на ложную концовку действия.

108 G. de Scudery. La Comedie des comediens. Paris, 1635.

109 Gazoni. L'Ospedale de' passi incurabili. Ferrare, 1586. Traduit et arrange par F. de Clavier (Paris, 1620). Ср.: Beys. L'Ospital des Fous (1635); его переработка появилась в 1653 г. под заглавием “Знаменитые безумцы” (“Les Illustres fous”).

110 Francois Colletet. Le Tracas de Paris, 1665.

111 См.: Peleus. La Deffence du Prince des Sots (s. c. ni d.); Plaidoyer sur la Principaute des Sots, 1608. Ср. также: Surprise et fustigation d'Angoulevent par 1'archipretre des poispilles, 1603.

Guirlande et reponse d'Angoulevent.

112 Intitulation et Recueil de toutes les oeuvres que (sic!) Bernard de Bluet d'Arberes, comte de pennission, 2 vol., 1601–1602.

113 Regnier. Satire VI, veis 72.

114 Brascambille (Paradoxes 1622, p. 45). Еще одно упоминание см. в: Desmarin. Defense du роете epique, p. 73.

115 Regnier. Satire XIV, vers 7-10.

Глава вторая. ВЕЛИКОЕ ЗАТОЧЕНИЕ 1 Декарт. Метафизические размышления, I. — Р. Декарт. Избр. произв. М., 1950, с. 336 (пер.

В. М. Невежиной).

2 Там же.

3 Декарт. Указ. соч.

4 Монтень. Опыты, кн. I, гл. XXVII. — Указ. изд., с 167.

5 Там же, с. 170.

6 Esquirol. Des etablissements consacres aux alienes en France (1818). — In.: Des maladies mentales. Paris, 1838, t. II, p. 134.

7 См.: Louis Boucher. La Salpetriere. Paris, 1883.

8 См.: Paul Bru. Histoire de Bicetre. Paris, 1890.

9 Эдикт 1656 г., ст. IV. Позднее к ним прибавились дома Святого Духа и Подкидышей, а дом Мыловаренного завода был исключен.

1 °Cт. XI. 11 Ст. XIII.

12 Ст. XII 13 Ст. VI.

14 Проект был представлен Анне Австрийской и подписан Помпонном де Бель-евром.

15 Доклад Ларошфуко-Лианкура от имени Комитета по нищенству Национального собрания (Proces-verbaux de 1'Assemblee nationale, t. XXI).

16 См.: Statuts et reglements de 1'hopital general de la Charite et Aumone generalc de Lyon,1742.

17 Ordonnances de Monseigneur 1'archeveque de Tours. Tours, 1681. Ср.: Mercier. Le Monde medical de Touraine souns la Revolution.

18 Экс, Альби, Анже, Арль, Блуа, Камбре, Клермон. Дижон, Гавр, Ле-Ман, Лилль, Лимож, Лион, Макон, Мартиг, Монпелье, Мулен, Нант, Ним, Орлеан, По, Пуатье, Реймс, Руан, Сент, Сомюр, Седан, Страсбург, Сен-Ссрван, Сен-Никола (Нанси), Тулуза, Тур. См.: Esquirol. Loc. cit., t. II, р. 157.

19 Из пастырского по слания архиепископа Турского, процитированного выше, видно, что церковь оказывала этому сопротивление и присваивала себе честь быть вдохновительницей всего движения и создательницей первых учреждений такого рода.

2 °Cм.: Esquirol. Memoire historique et statistique sur la Maison royale de Charenton. — Loc.

cit., t. II.

21 Helene Bonnafous-Serieux. La Charite de Senlis. Paris, 1936.

22 R. Tardif. La Charite de Chateau-Thierry. Paris, 1939.

23 Для возведения го спиталя в Романе строительным материалом по служил разрушенный лепрозорий в Воле. См.: J.-A. Ulysse Chevalier. Notice historique sur la maladrerie de Voley pres Romans. Romans, 1870, p. 62 и приведенные им документальные свидетельства, № 64.

24 Так обстояло дело в Сальпетриере, куда “сестер” полагало сь набирать из числа “девиц либо молодых вдов, бездетных и не обремененных делами”.

25 В Орлеане членами канцелярии были: “го сподин епископ, судья и 15 лиц, а именно 3 лица духовных и 12 самых почтенных его жителей, как чиновников, так и добрых горожан и торговцев” (Reglements et statuts de Fhopital general d'Orleans, 1692, p. 8–9).

26 Ответы на запро сы департамента лечебных заведений отно сительно Сальпет-риера, 1790. (Arch. nat., F 15, 1861).

27 Как Сен-Лазар.

28 В 1963–1965 гг. См. выше, глава I.

29 Например, го спиталь Шарите в Романе был создан Службой подаяний, затем передан братьям св. Иоанна Божьего и наконец, в 1740 г., присоединен к Общему го спиталю.

30 Прекрасный тому пример — о снование Сен-Лазара. См.: Со/ел Vie de saint Vincent de Paul, I, p. 292–313.

31 Во всяком случае, его устав был обнародован в 1622 г.

32 См.: IVagnili. Historische Nachrichten und Bemerkungen liber die merkwurdigsten Zuchthausem in Deutschland. Halle, 1791.

33 Nicholls. History of the English Poor Law. London, 1898–1899, t. I, p. 167–169.

34 Elizabeth I, cap. V.

35 Nicholls. Loc. cit., p. 228.

36 Howard. Etat des prisons, des hupitaux et des maisons de force (London, 1777); trad.

francaise, 1788,1.1, p. 17.

37 Nicholls. History of the Scotch Poor Law, p. 85–87.

38 Хотя создание working-houses предусмотрено уже актом от 1624 г. (21 James I, cap. I).

39 Nicholls. History of the English Poor Law, I, p. 353.

40 Nicholls. History of the Irish Poor Law, p. 35–38.

41 Согласно Декларации от 12 июня 1662 г., управляющие парижского Го спиталя “дают приют и пропитание в пяти домах сказанного Го спиталя более чем 6000 человек”; цит. по:

Lallemand. Histoire de la Charite. Paris, 1902–1912, t. IV, p. 262. Население Парижа к этому времени со ставляло чуть больше полумиллиона человек. Для изучаемого нами географического ареала эта пропорция на протяжении всего классического периода более или менее по стоянна.

42 Calvin. Institution chretienne, I, chap. XVI. Ed. J.-D. Benoit, p. 225.

43 Calvin. Op. cit., p. 229.

44 Ibid., p. 231.

45 Аугсбургское исповедание.

46 Calvin. Justifications, liv. Ill, chap. XII, note 4.

47 Catechisme de Geneve, op. Calvin, VI, p. 49.

48 J. Janssen. Geschichte des deutschen Volkes seit dem Ausgang des Mittelalters, III Allgemeine Zustande des deutschen Volkes bis 1555, S. 46.

49 Laehr. Gedenktage der Psychiatric. Berlin, 1893, S. 259.

50 Laehr. Ibid., S. 320.

51 18 Elizabeth I, cap. 3. Ср.: Nicholls. Loc. cit., 1, p. 169.

52 Settlement Act5*: важнейший законодательный акт XVII в. в отношении английских бедняков.

53 Опубликована в 1683 г., через шесть лет по сле смерти автора; приведена в кн.: Bums.

History of the Poor Law, 1764.

54 SessioXXIIl.

55 Влияние Вивеса на законодательство елизаветинской Англии почти нео споримо. Он преподавал в Оксфордском колледже Тела Христова, где и написал свой трактат “De Subventione”8*. Данное им определение бедно сти связано не с мистическим смыслом нищеты, но с возможной политикой призрения: “…не только те бедны, кому недо стает денег, но и всякий, у кого нет силы телесной, либо здоровья, либо разума и здравого суждения” (L'Aumonerie, trad. francaise. Lyon, 1583, р. 162).

56 Цит. по: Foster Watson. J. L. Vives. Oxford, 1922. 57 Medina. De la orden que en algunos pueblos de Espafla se ha puesto en la limosna para remedio de los verdaderos pobres, 1545.

58 С. Реrez de Herrera. Discursos del Ampro de los legitimos pobres, 1598.

59 Цит. по: Lallemand. Loc. cit., IV, p. 15, note 27.

6 °Cоответствующий запро с был сделан Ипрским муниципалитетом, который только что запретил нищенство и любые частные формы благотворительно сти. В. N. R. 36-215, цит. по:

Lallemand, IV, р. 25.

61 Письмо от марта 1657 г.; см.: Saint Vincent de Paul. Correspondance. Ed. Coste, t. VI, p. 245.

62 Пастырское по слание от 10 июля 1670, loc. cit.

63 “Тут-то и не должно смешивать Змея с Голубем, так чтобы в про стоте нашей все же до стигал слуха глас о смотрительно сти. Именно она научит нас, как отделять агнцев от козлищ” (Camus. De la mendicite legitime. Douai, 1634, p. 9—10). Тот же автор объясняет, что духовная значимо сть акта мило сердия зависит и от степени нравственно сти того, на кого он обращен: “По скольку существует необходимая связь между подаянием и нищим, то подаяние может быть истинным тогда лишь, когда нищий про сит его по правде и справедливо сти” (ibid.).

64 Dom Guevarre. La mendicita provenuta (1693).

65 И в Сальпетриере, и в Бисетре безумных помещают либо среди “хороших бедняков” (в Сальпетриере это отделение Магдалины), либо среди “дурных бедняков” (в отделения Исправительное или Искупления грехов).

66 Цит. по: Lallemand. Loc. cit., IV, р. 216–226.

67 Это мы рассматриваем “одержимых” как безумцев (что со ставляет аксиому), и предполагаем, что в Средние века всех безумцев считали одержимыми (что уже ошибка). И ошибка эта, и аксиома встречаются в трудах многих авторов, как, например, у Цилборга (Zilboorg).

68 Tristan et Iseut. Ed. Bossuat, p. 220.

69 Voltaire. Oeuvres completes. Gamier, XXIII, p. 377.

70 В духовной сфере нищета в конце XVI — начале XVII в. переживается как угроза Апокалипсиса. “Одна из очевиднейших примет скорого пришествия Сына Божьего и скончания веков — крайняя нищета, и духовная и мирская, в каковую ввергнут мир. Настали ныне тяжкие дни… когда по множеству грехов умножилась и нищета, ибо тяготы ее суть неотъемлемые тени вины” (Camus. De la mendicite legitime des pauvres, p. 3–4).

71 Delamare. Traite de police, loc. cit.

72 См.: Thomas Platter. Description de Paris, 1559; опубликовано в: Memoires de la societe de 1'Histoire de Paris, 1899.

73 Сходные меры принимаются и в провинции: так, например, в Гренобле существуют “нищегоны”, на которых возложена обязанно сть обходить улицы и изгонять из города бродяг.

74 Это наблюдается, в частно сти, в бумагоделательной промышленно сти и в среде типографских рабочих; см., например, документ из Архива департамента Эро, опубликованный в кн.: G. Martin. La Grande industrie sous Louis XIV. Paris, 1900, p. 89, note 3.

75 Согласно Эрлу Гамильтону {Earl Hamilton. American Treasure and the price revolution in Spain, 1934), экономические затруднения, которые испытывает Европа в начале XVII в., связаны с о становкой работы американских шахт.

76 I. James I, cap. VI: мировые судьи должны установить твердую заработную плату “for any labourers, weawers, spinners and workmen and workwomen whatsoever, either working by the day, week, month, or year”11*. См.: Nicholls. Loc. cit., I, p. 209.

77 Цит. no: Nicholls, I, p. 245.

78 Ibid., p. 212.

79 F. Eden. State of the Poor. London, 1797, 1, p. 160.

80 Е. М. Leonard. The Early History of English Poor Relief. Cambridge, 1900, p. 270.

81 Marquis d'Argenson. Journal et Memoires. Paris, 1867, t. VI, p. 80 (30 novembre 1749).

82 При весьма знаменательных обстоятельствах: “Гонимые голодом, прибыли в город несколько кораблей, набитых великим множеством нищих, каковые не могут прокормиться в окрестных провинциях”. Крупнейшие промышленники — прежде всего семейство Аленкуров — делают пожертвования в их пользу (Statuts et reglements de l'Hopital general de la Charite et Aum6ne generale de Lyon, 1742, p. VII–VIII).

83 Howard. Loc. cit., 1, p. 154–155.

84 Howard. Loc. cit., I, p. 136–206.

85 Цит. по: Nicholls. Loc. cit., I, p. 353.

86 Так, Вустерскому работному дому приходится вывозить в отдаленные районы всю изготовленную одежду, которая не идет на нужды самих пансионеров.

87 Цит. по: Nicholls. Loc. cit., I, p. 367.

88 Howard. Loc. cit., t. I, p. 8.

89 Он советует Жюмьежскому аббатству по ставлять этим несчастным шерсть для прядения: “Шерстяные и чулочные мануфактуры могут до ставить замечательное средство принудить к труду оборванцев” (С. Martin. Loc. cit., p. 225, note 4).

90 Цит. по: Lallemand. Loc. cit., t. IV, p. 539.

91 Forot. Loc. cit., p. 16–17.

92 См.: Lallemand. Loc. cit., t. IV, p. 544, note 18.

93 В 1733 г. некий архитектор, Жермен Боффран, начертил план громадного колодца.

Очень скоро обнаружило сь, что пользы от него никакой; однако работы не прекращались, чтобы узники были заняты делом.

94 Musquinet de la Pagne. Bicetre reforme ou etablissement d'une maison de discipline, 1789, p.

22.

95 Конфликты подобного типа случались не только в Англии, но и во Франции;

например, в Труа возникает тяжба между “мастерами и общиною чулочников” и администрацией го спиталей (Archives du departement de I'Aube).

96 Bossuet. Elevations sur les mysteres, VI semaine, 12 elevation. — Bossuet. Textes choisis par H. Brcmond, Paris, 1913, t. Ill, p. 285.

97 Sermon 155 sur le Deuteronome, 12 mars 1556.

98 Bossuel. Loc. cit., p. 285.

99 Calvin. Sermon 49 sur le Deuteronome, 3juillet 1555.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |

Похожие работы:

«УТВЕРЖДЕНЫ приказом ООО "АльфаСтрахование-Жизнь" №9 от 15.01.2014 ПРАВИЛА СТРАХОВАНИЯ ОТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ И БОЛЕЗНЕЙ 1.ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Определения Страховщик – ООО "АльфаСтрахование-Жизнь", юридическое лицо, созданное в соответствии с законодательством РФ для осуществлен...»

«Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет Х Многопрофильная Олимпиада-ПСТГУ "Аксиос" Очный тур – 2015 г. Филологический факультет Литература 7 класс Лит-07 1. Сопоставьте героя произведения (группа А) и его автора (группа Б), допишите название произведения. А...»

«СОДЕРЖАНИЕ 1. Общие положения 1.1. Нормативно-правовые основы разработки основной профессиональной образовательной программы 1.2. Нормативный срок освоения основной профессиональной образовательной программы 2. Характеристика профессиональной деятельности выпускников и требования к результатам освоения основной...»

«Паспорт программы Общеобразовательное Муниципальное казенное общеобразовательное учреждение учреждение Кавказская средняя общеобразовательная школа №8 Юридический адрес 662433 Красноярский край, Минусинский район,...»

«Михайлова Лариса Васильевна ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ РАСКРЫТИЯ И РАССЛЕДОВАНИЯ ХИЩЕНИЙ НА ОБЪЕКТАХ МОРСКОГО ТРАНСПОРТА 12.00.12 – криминалистика; судебно-экспертная деятельность; оперативно-розыскная деятельность АВТОРЕФЕРАТ диссертаци...»

«Приложение к от _ № ВРЕМЕННЫЙ ПОРЯДОК ОРГАНИЗАЦИИ И ПРИЕМА ЭКЗАМЕНОВ НА ПРАВО УПРАВЛЕНИЯ САМОХОДНЫМИ МАШИНАМИ 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Прием экзаменов на право управления самоходными машинами проводит...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ АДВОКАТУРЫ И НОТАРИАТА Адвокатура Pоссии Под редакцией доктора юридических наук, профессора С. С. Юрьева Учебник Допущено Министерством образования и науки Российской Федераци...»

«Дагестанский государственный университет народного хозяйства ДАЛГАТОВА АИДА ОСМАНГАДЖИЕВНА Учебное пособие (курс лекций) по дисциплине "Основы государственной гражданской службы" для направления подготовки "Юриспруденция", профиля "Гражданское право" Махачкала-2016 УДК...»

«Стр. ЗАО "Америабанк" 11CB.9 SM 72-09-01 1/10 Редакция 1 ИНФОРМАЦИОННЫЙ СПРАВОЧНИК ПО ФАКТОРИНГУ В силе с 10.04.2015г. Утверждено Решением Директората № 06/33/15 от 30.03.2015г. Председатель Директората – генеральный директор Артак Анесян ЗАО "Америабанк" Адрес: Республи...»

«№ 1-2, 2013 ФІЛОСОФСЬКІ ТА МЕТОДОЛОГІЧНІ ПРОБЛЕМИ ПРАВА, Муранова В. В., адъюнкт кафедры философии права и юридической логики Национальной академии внутренних дел ПРИЧИННО-СЛЕДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ ОСНО...»

«Типовая форма договора по пенсионной схеме №5 с юридическим лицом ДОГОВОР НЕГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕНСИОННОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ (пенсионный договор) № Ю16-/5-_ г. Москва 20г. _, именуемое в дальнейшем "Вкладчик", в лице, действующего(ей) на основа...»

«Лекция Автономия воли, ее пределы в современном МЧП, dpeage, contrat sans loi, унификация в МЧП А. И. Лобода Кафедра МЧ и ГП. IV курс факультета МП. 1 АВТОНОМИЯ ВОЛИ Кафедра МЧ и ГП. IV курс факультета МП....»

«Международная федерация за права человека (FIDH) "Новая газета" Правозащитный центр "Мемориал" ДВА ГОДА ПОСЛЕ УБИЙСТВА НАТАЛЬИ ЭСТЕМИРОВОЙ: СЛЕДСТВИЕ ИДЁТ ПО ЛОЖНОМУ ПУТИ Краткое резюме 1. Официальные версии 1.1. Версия: "Личные неприязненные о...»

«ИСТ-03 Инструкция Инструкция по заведению в информационную систему "Танатос" справочников терапевтических и педиатрических участков г. Екатеринбург ИСТ-03 Содержание О программе 1 Порядок действий после получения инструкции 2 Правил...»

«Ломоносов2013 Право Очный тур Критерии оценивания работ участников (10-11 классы) Вариант 1.1. Миграционные потоки из бывших республик СССР, а ныне независимых государств продолжают свое движение в Российскую Федерацию....»

«1. Публикация в блоге члена СПЧ Марии Каннабих Председатель омской ОНК Р.Р. Мингалимов. Троянский конь правозащиты В сфере обеспечения прав человека в местах принудительного содержания в Российской Федерации действуют дв...»

«Политическая резолюция 2-й Конгресс Глобального союза IndustriALL Рио-де-Жанейро (Бразилия), 5-7 октября 2016 года Введение IndustriALL твердо убежден в том, что все работающие женщины и мужчины имеют право на справедливое распределение плодов своего...»

«Анастасия Парханюк Власть ума, или Путь к освобождению Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8485601 Аннотация Эта небольшая книга была написана в разных уголках нашей планеты. Таких как озеро Байкал, в поезде с сообщением Новосибирск – Благовещенск, в самом Благовещенске, в город...»

«ГУЦУЛЯК ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЙ РЕЖИМ ВНУТРЕННИХ ВОД ГОСУДАРСТВА Специальность 12.00.10 – Международное право. Европейское право Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель – доктор юридических наук Шинкарецкая Галина Георгиевна Москва 2014 СОДЕРЖАНИЕ Введение Глава 1. Понятие и составные час...»

«РУКОВОДСТВO ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Системы информационно правового обеспечения ЛIГА:ЗАКОН ЛIГАБізнесІнформ ВЕРСИЯ 7.7 ИНФОРМАЦИИ ДЕЛОВОЙ СЕТЬ УКРАИНСКАЯ ® КИЕВ 2004 РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ: Системы информационно правов...»

«Александр Дым (LightSmoke) Записки на краях шарфа Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=155088 Александр ДЫМ Записки на краях шарфа: Кислород; Москва; 2014 ISBN 978-5-901-635-42-1 Аннотация Пылающие...»

«"Наука и образование: новое время" № 5, 2016 Стрюковатый Владимир Валерьевич, командир отделения, сержант, Отряд специального назначения ФСНГ России, г. Иваново; магистрант, Уголовное право, Международный Юри...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.