WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 12 ] --

Таким образом, положение безумия отно сительно общей тематики позитивного познания человеческого существа всегда неустойчиво: оно является одновременно и объектом, и объективирующей формой, оно открыто для взгляда и таится от него, оно и содержание этого познания, и его условие. Мысль XIX в., да и наша тоже, придает ему статус некоей загадки: несмотря на то что в данный момент его всеобъемлющая истина для нас недо стижима, мы не сомневаемся, что в один прекрасный день оно до конца откроет себя познанию. Однако эта уверенно сть — не более чем теоретический по стулат, о снованный на забвении важнейших истин. Умолчание, которое мы считаем временным и преходящим, в действительно сти означает, что безумие укрыло сь в области, покрывающей всю сферу возможного познания человека и выходящей за ее пределы. Главным условием существования позитивной науки о человеке служит предельно удаленная от человеческого бытия аура безумия, в которой и благодаря которой это бытие получает объективный характер. Безумие неусыпно охраняет главную свою загадку: в неизменном ожидании той формы познания, которая наконец обнимет его все без о статка, оно столь же неизменно ускользает от всякого возможного о смысления, ибо изначально именно оно отдает человека во власть объективного познания. Вероятно сть для человека стать безумным и возможно сть превратиться в объект слились в конце XVIII в. и вызвали к жизни одновременно (дата в данном случае далеко не случайна) и по стулаты позитивистской психиатрии, и тематику объективного научного познания человека.

Однако у Тенона, у Кабаниса, у Беллара это слияние, имеющее важнейшее значение для современной культуры, происходило пока что чисто умозрительно. Но вскоре, благодаря Пинелю и Тьюку, оно станет конкретной ситуацией: в созданной ими психиатрической лечебнице, по служившей отправной точкой для замыслов великой реформы, угроза оказаться безумным насильственно отождествлялась у каждого человека с необходимо стью быть объектом — во всем, вплоть до повседневной жизни. Позитивизм отныне будет не только теоретической программой, но и стигматом отчужденной, сумасшедшей экзистенции.

Отныне всякий индивидуум, признанный сумасшедшим, будет принудительно и сразу получать статус объекта; отчуждение сумасшествия окажется той истиной, которая образует сердцевину любого объективного познания человека.

Глава четвертая. РОЖДЕНИЕ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ЛЕЧЕБНИЦЫ

Картина этого события общеизвестна. Без нее не обходится ни одна история психиатрии:

ее образы призваны проиллюстрировать наступление той блаженной эпохи, когда безумие получает наконец признание и уход, соответствующие его истине, к голо су которой все слишком долго о ставались глухи.

“Почтенное Общество квакеров… пожелало обеспечить для тех членов своих, каковые будут иметь несчастье утратить рассудок, не имея до статочного со стояния, чтобы искать помощи в дорого стоящих заведениях, возможно сть пользоваться всеми до стижениями врачебного искусства и всеми усладами жизни, совместными с их положением; средства на то собраны были по добровольной подписке, и около двух лет назад неподалеку от города Йорка возникло заведение, которое, как представляется, соединяет в себе многие преимущества со всею возможною хозяйственною экономией. И если поначалу душа приходит на миг в содрогание в виду сей ужасной болезни, словно нарочно созданной для уничижения разума человеческого, то вслед за тем созерцание всего, что изобретено было хитроумным благожелательством человека ради излечения и облегчения ее, навевает нам чувства мирные и приятные.





Дом сей расположен в миле от Йорка, среди плодородных, веселящих взор полей;

зрелище его пробуждает в мыслях образ не тюрьмы, но скорее большой деревенской фермы;

окружает его обширный, обнесенный оградою сад. Никаких засовов, никаких решеток на окнах”1.

Что же до о свобождения сумасшедших в Бисетре, то оно описано в знаменитом рассказе: вот принято решение снять оковы с узников подземелий; го спиталь по сещает Кутон, желая убедиться, что в нем не скрывается никаких подозрительных лиц; Пинель отважно выходит ему навстречу, в то время как все дрожат при виде “калеки, которого несут на руках”. Мудрый филантроп и паралитичное чудовище сходятся лицом к лицу. “Пинель немедля препроводил его в отделение для буйных, и зрелище одиночных камер произвело на него тяго стное впечатление. Он пожелал лично допро сить всех больных. От большинства он не добился ничего, кроме о скорблений и грубых выкриков. Продолжать допро с было бесполезно. Оборотившись к Пинелю, он спро сил: “Ты что, гражданин, хочешь спустить с цепи подобных зверей? Уж не сошел ли и ты с ума?” Пинель спокойно отвечал: “Гражданин, я убежден, что сумасшедшие эти столь несговорчивы единственно потому, что их лишают воздуха и свободы”. “Что ж, делай, как знаешь, боюсь только, как бы ты не пал жертвой своих убеждений”. Засим Кутона уно сят к его карете. Отъезд его был для всех облегчением;

все перевели дух; великий филантроп не мешкая принялся за дело”2.

В обоих рассказах мы имеем дело с образами — во всяком случае в той мере, в какой главная их притягательно сть зиждется на формах воображаемого; патриархальный покой, царящий в доме Тьюка, где по степенно утихают сердечные страсти и расстройства ума;

прозорливая стойко сть Пинеля, усмиряющего единым словом, единым жестом двух исполненных животной яро сти безумцев, которые извергают угрозы и подстерегают его; и та мудро сть, что сумела понять, где таится подлинная опасно сть — в буйных ли сумасшедших, или в бесчеловечных условиях их существования, — образы эти еще долго, вплоть до наших дней, будут нести на себе всю нагрузку легенды.

Отрицать их бесполезно. До нас дошло слишком мало более о сновательных документов.

Кроме того, в своем про стодушии они весьма насыщенны смыслом и потому открывают перед нами много такого, о чем не говорят прямо. Каждый из них поразительно глубок, и мы должны выявить как конкретную историческую ситуацию, которая за ними стоит, так и мифологические значения, которые они передают нам, выдавая их за истину, и, наконец, те реальные действия, которые, собственно, и были произведены и символом которых они выступают.

* * * Прежде всего, Тьюк — квакер; он активный член одного из тех многочисленных “Обществ друзей”, что развернули свою деятельно сть в Англии с конца XVII в.

Как мы видели, английское законодательство второй половины XVIII в. все больше поощряет частную инициативу в сфере благотворительно сти3. Создаются разного рода страховые общества, поощряется создание обществ взаимопомощи. Но квакеры, по причинам и экономического, и религиозного порядка, исполняли эту роль уже более столетия, причем первоначально — против воли правительства. “Мы не даем ни гроша людям, одетым в черное, для того чтобы они помогали нашим бедным, хоронили наших умерших, проповедовали верующим: священные эти обязанно сти слишком нам дороги, чтобы перекладывать их на чужие плечи”4. Понятно, что в конце XVIII в., когда складываются новые условия, принимается закон от 1793 г. о “поощрении и поддержке обществ взаимопомощи”5. Речь в нем идет об ассоциациях, создававшихся по образцу и часто в духе обществ квакеров для того, чтобы через сбор средств и дарения оказывать помощь тому из членов, кто попадет в затруднительные обстоятельства, станет калекой или заболеет. В тексте закона уточняется, что эти институты могут оказаться “весьма благодетельными, ибо они спо спешествуют счастью отдельных людей, облегчая при этом бремя общественных нужд и расходов”. Важная деталь: члены подобных обществ не подлежат “Removal”, перемещению, т. е. не подпадают под действие законодательной нормы, согласно которой приход вправе и обязан избавиться от больного бедняка либо неимущего — уроженца другого прихода, ото слав его к месту проживания. Следует отметить, что эта мера, перемещение, определенная в Акте о по селениях, будет в 1795 г. отменена6: теперь приходу вменяется в обязанно сть позаботиться о больном бедняке, не принадлежащем к нему, если его перевозка на родину опасна для здоровья. Такова юридическая сторона того необычного конфликта, который и привел к возникновению Убежища.

С другой стороны, можно предполагать, что квакеры всегда проявляли о собую бдительно сть во всем, что касало сь ухода и благотворительной помощи умалишенным. С самого начала им пришло сь столкнуться с изоляторами: в 1649 г. Джордж Фоке и один из его товарищей по указанию судьи были отправлены в Дерби, в исправительный дом, где должны были подвергнуться порке и шестимесячному заключению за богохульство7. В Голландии квакеров не раз помещали в Роттердамский го спиталь8. А Вольтер в “Фило софских письмах” вкладывает в уста своему Квакеру то ли вправду услышанные у них, то ли выражающие расхожее мнение слова о том, что вдохновляет их не всегда Божественный Глагол, а случается, и бессмысленный лепет неразумия: “Мы… не можем знать, вдохновлен ли человек, встающий, чтобы держать речь, разумом или же глупо стью”9 1*. Так или иначе, квакеры, наряду с большинством религиозных сект конца XVII — начала XVIII в. оказались втянуты в великий спор религиозного опыта и неразумия10; некоторые формы этого опыта для других людей, а быть может, и для них самих, выглядели пограничными между здравым смыслом и безумием; по-видимому, им приходило сь все время отделять одно от другого, опровергая обвинение в сумасшествии, которое против них по стоянно выдвигали. Возможно, именно этим объясняется повышенный и несколько подозрительный интерес, с каким “Общества Друзей” отно сились к содержанию безумных людей в изоляторах.

В 1791 г. одну женщину — члена секты поместили в “заведение для помешанных, подле города Йорка”. Ее родные, живущие вдалеке от тех мест, поручают Друзьям про следить, хорошо ли с ней будут обращаться. Однако больничное начальство запрещает по сещения под тем предлогом, что со стояние женщины не позволяет ей ни с кем видеться. Через несколько недель больная умирает. “Прискорбное сие событие естественным образом навело на мысли о том, в каком положении пребывают умалишенные и какие улучшения возможно было бы предпринять в заведениях подобного рода. В частно сти, стало ясно, что Общество Друзей получило бы о собое преимущество, если бы само владело такого рода больницей, которая бы находилась под его неусыпным надзором и в которой можно было бы применять лучшее лечение, нежели то, что практикуется обыкновенно”11. Так рассказывает о происшедшем Сэмюэл Тьюк двадцать лет спустя.

Судя по всему, это один из многочисленных инцидентов, к которым привел Акт о по селениях. Лицо, располагающее скудными средствами, заболевает вдали от дома; по закону его следует препроводить в родные места. Однако его со стояние, а возможно, и необходимые издержки препятствуют транспортировке. Складывается отчасти незаконная ситуация, которая может быть оправдана только непо средственной угрозой здоровью и к тому же должна быть узаконена распоряжением об изоляции, подписанным мировым судьей.

Однако вне стен лечебницы на помощь этому лицу не может прийти ни одно общество мило сердия, кроме общества его родного прихода. Коротко говоря, бедняк, которому довело сь тяжело заболеть вне своего прихода, целиком предо ставлен абсолютному и совершенно бесконтрольному произволу изоляции. Против этого-то и во сстают благотворительные общества; права ухаживать за своими заболевшими членами на месте они добьются в законе, принятом в 1793 г., через два года по сле случая, описанного Сэмюэлом Тьюком. Таким образом, замысел частно-коллективного дома для умалишенных нужно понимать как еще один среди многочисленных знаков протеста против устаревшего законодательства, касающего ся бедняков и больных. Впрочем, даты говорят сами за себя, — как бы ни старался развести их подальше Сэмюэл Тьюк в своем стремлении приписать всю заслугу предприятия единственно щедро сти и самоотверженно сти частных лиц. В 1791 г.

возникает замысел йоркских квакеров; в начале 1793 выходит закон, поощряющий благотворительные общества взаимопомощи и о свобождающий их от Removal:

благотворительно сть тем самым перено сится из прихода в сферу частной инициативы. В том же 1793 году квакеры Йорка объявляют подписку и голо суют устав общества; на следующий год решен вопро с о покупке земельного участка. В 1795 г. официально отменен Акт о по селениях; начинается строительство Убежища, и на следующий год дом готов к эксплуатации. Предприятие, задуманное Тьюком, четко вписывается в великую юридическую реорганизацию благотворительно сти — в ряд мер, по средством которых буржуазное го сударство в конце XVIII в. создает частную благотворительно сть и ставит ее себе на службу.

Событие, ставшее во Франции предпо сылкой о свобождения “узников Бисетра”, по своей природе совершенно иное, а обстоятельства, в которых оно произошло, установить гораздо труднее. Законом 1790 г. предусматривало сь устройство крупных го спиталей, предназначенных для умалишенных. Но к 1793 г. ни один из них так и не был о снован. Бисетр считался “Домом для бедняков”; здесь по-прежнему, как и до революции, содержали вперемешку неимущих, стариков, уголовных преступников и безумцев. К этим традиционным его обитателям добавились те, кого поместила туда революция, прежде всего политические заключенные. Пьерсен, надзиратель отделения для сумасшедших Бисетра, 28 брюмера III года, т. е. как раз в тот период, когда им заведовал Пинель, пишет в Комиссию по гражданским органам управления: “Под началом моим по-прежнему со стоят задержанные, подлежащие даже революционному суду”12. Затем, в Бисетре скрываются подозрительные лица. Бисетр, как и пансион Бельом, Мезон Дуэ или Верне13, использовался как прибежище для лиц, находящихся под подозрением. В эпоху Реставрации, когда требовало сь изгладить память о том, что Пинель служил врачом в Бисетре во времена террора, ему будут ставить в заслугу, что он оказывал таким образом покровительство аристократам и священно служителям:

“Пинель был врачом в Бисетре, когда наступила эпоха, каковую нельзя вспомнить без боли, и от арестантского дома потребовало сь уплатить дань смерти. Террор по селил здесь священников, вернувшихся на родину эмигрантов; г-н Пинель имел дерзо сть во спротивиться выдаче большинства из них, утверждая, что они помешаны в уме. Власти проявили настойчиво сть; он удвоил сопротивление, и скоро оно до стигло такой силы, что он сумел взять верх над палачами; энергия человека, обыкновенно столь мягкого и податливого, спасла жизнь значительному числу жертв, среди которых следует назвать прелата, ныне занимающего во Франции весьма высокое положение”14. Но следует учитывать и другое: в эпоху революции Бисетр превратился в главный го спиталь для умалишенных. В результате первых попыток применить на практике закон 1790 г. сюда направили безумцев, о свобожденных из смирительных домов, а немногим позже — сумасшедших, которыми были переполнены палаты Отель-Дьё15. Так что Бисетр, не столько в результате о существления какого-то продуманного замысла, сколько волею обстоятельств, неожиданно для себя унаследовал ту медицинскую функцию, которая существовала на протяжении всей классической эпохи, отдельно от изоляции, и благодаря которой Отель-Дьё оказался единственным в Париже го спиталем, где предпринимались систематические попытки излечения безумных. Но если Отель-Дьё не прекращал этой своей деятельно сти со Средних веков, то Бисетру пришло сь приступать к ней в условиях изоляции, причем как никогда запутанной; впервые Бисетр стал го спиталем, где сумасшедших лечат до полного выздоровления:

“По скольку с самого начала революции администрация общественных заведений полагала необходимым содержать безумных в свободной лечебнице лишь тогда, когда они вредны и опасны для общества, то они находятся там, покуда больны, а как только не о стается сомнений в их окончательном выздоровлении, их возвращают в лоно семьи или в круг друзей. Свидетельством тому — выписка из го спиталя всех, к кому вернулся здравый рассудок, и даже тех, кто, согласно решению предшествующего парламента, был заключен туда пожизненно, ибо администрация полагает своим долгом держать в заключении только безумцев, неспо собных наслаждаться свободой”16. Бисетр очевидным образом наделяется медицинской функцией; теперь следует подвергнуть возможно более справедливому пересмотру все случаи изоляции по причине слабоумия, решение по которым было вынесено в прошлом17. И вот впервые за всю историю Общего го спиталя в клинику Бисетра назначается человек, уже пользующийся определенной известно стью благодаря своим исследованиям в области душевных болезней18; само назначение Пинеля — доказательство того, что присутствие безумных в Бисетре уже превратило сь в сугубо медицинскую проблему.

Однако проблема эта, вне всякого сомнения, была в равной степени и политической. С давних пор уверенно сть в том, что изоляции подвергаются, наряду с виновными, и невинные люди, а наряду с буйно помешанными люди разумные, была неотъемлемой частью революционной мифологии: “Конечно, в Бисетр заключают преступников, разбойников, людей свирепых и кровожадных… но следует признать и то, что здесь во множестве содержатся жертвы произвола властей, семейной тирании, отцовского деспотизма… В его темницах скрывают людей, нам равных, наших братьев, которые лишены воздуха и видят свет лишь в прорези узких окошек”19. Образ Бисетра, тюрьмы невинно сти, столь же неотвязно преследует воображение публики, как в свое время Бастилия: “Разбойники, учинив резню по тюрьмам, словно одержимые, врываются в больницу Бисетра якобы для того, чтобы о свободить нескольких человек, ставших жертвами прежней тирании, каковая пыталась спрятать их среди сумасшедших. Вооруженные бандиты движутся от камеры к камере, задают вопро сы каждому из заключенных и, если его сумасшествие очевидно, проходят мимо. Однако один из закованных в цепи узников привлекает внимание их своими о смысленными, разумными речами и горькими жалобами. Разве не позор держать его в железах, наравне с другими сумасшедшими?.. Тут прокатывается по вооруженной толпе бурный ропот, слышатся громкие проклятия по адресу начальника лечебницы; его заставляют объясниться отно сительно своего поведения”20. Во времена Конвента рождается новая навязчивая идея. Бисетр по-прежнему о стается неисчерпаемым кладезем различных страхов, однако на сей раз в нем видят логово, где затаились подозрительные лично сти — аристократы, скрывающиеся под лохмотьями бедняков, ино странные агенты, плетущие свой заговор под маской сумасшествия. Безумие опять-таки подлежит разоблачению — для того чтобы во ссиял свет невинно сти, но вместе с тем была сорвана завеса с двуличия. Таким образом, Бисетр на протяжении всей революции находился как бы в кольце страха, превращающего его в великую, загадочную и пугающую силу, что по селилась на окраинах Парижа, неразрывно сочетая в себе присутствие неразумия и присутствие Врага, а безумие в нем поочередно выполняло две отчуждающие функции:

с одной стороны, оно отчуждало разумного человека, которого признали безумным, но с другой — могло точно так же отчуждать и того, кто мнил, что оно ему не грозит; безумие — это тиран или обманщик, опасный по средник между разумным человеком и безумцем, равно спо собный отчуждать и того и другого и грозящий утратой свободы им обоим. В любом случае его планы следует расстроить и обличить, с тем чтобы истина и разум вернулись к своему собственному строю и обличью.

Роль, которую сыграл Пинель в этой не до конца ясной ситуации, где реальные обстоятельства тесно переплелись с силами воображаемого, определить не так легко. К своим обязанно стям он приступил 25 августа 1793 г. По скольку его репутация как врача к этому моменту была вполне устойчивой, мы можем предположить, что его назначили в Бисетр именно для того, чтобы он “обличил” безумие, установил его сугубо медицинские параметры, о свободил невинных жертв и выдал подозрительных, наконец, чтобы он заложил о сновы изоляции безумия в самом строгом смысле, необходимо сть которой — равно как и связанные с нею опасно сти — сознавали все. Кроме того, Пинель придерживался до статочно республиканских взглядов, а значит, не нужно было опасаться, что он о ставит в заключении узников прежнего режима или будет потворствовать людям, подвергшимся преследованиям со стороны режима нового. В каком-то смысле можно сказать, что Пинеля наделили чрезвычайными полномочиями в области морали. В пределах неразумия классической эпохи безумие было вполне совместимо с симуляцией, а внешняя картина безумия нисколько не противоречила безумию объективно установленному и доказанному; напротив, безумие в сущно сти своей было безусловно причастно к своим иллюзорным формам и скрывающейся под их оболочкой вине. Пинелю суждено будет разорвать эту связь политическими средствами, провести границу, четко очерчивающую некое единство: единство безумия, открытого для дискурсивного познания, единство его объективной истины и невиновно сти.

Безумие нужно расчистить из-под наслоений не-бытия — средоточия неразумия, где равно допустимы и не-безумие преследуемое, и не-безумие утаенное, которые при этом не перестают быть безумием.

Каков же, в свете всех этих проблем, смысл о свобождения “закованных узников”?

Являло сь ли оно про стым практическим применением идей, сформулированных уже много лет назад и входивших в те программы реорганизации изоляторов, лучшим примером которых может служить проект Кабаниса, предложенный им за год до назначения Пинеля в Бисетр? Снять оковы с сумасшедших, выпустить их из темниц значит открыть перед ними про странство свободы, которая одновременно станет для них проверкой на истинно сть, позволит им явить себя во всей объективно сти, не заслоняемой отныне ни преследованиями, ни вспышкой яро сти — ответной реакцией на них; это значит создать чистое про странство психиатрической лечебницы, как ее определял Кабанис и какой, по причинам политическим, хотел видеть ее Конвент. Однако с тем же успехом мы можем предполагать, что скрытый смысл политической операции, проделанной Пинелем, был прямо противоположным:

о свобождая безумцев, он окончательно смешивал их с о стальным населением Бисетра, делал его еще более неразличимым и однородным, уничтожал любые критерии, позволяющие провести границу между разумом и безумием. Ведь, помимо прочего, на протяжении всего этого периода администрации Бисетра по стоянно приходило сь сопротивляться требованиям политических властей, которые добивались от нее отделения сумасшедших подлинных от сумасшедших мнимых21. Так или иначе, Пинеля сместили с должно сти; в Сальпетриер он был назначен лишь 13 мая 1795 г., много месяцев спустя по сле Термидора, в период политической разрядки22.

Скорее всего, мы так и не узнаем, что же имел в виду Пинель, когда решился на о свобождение сумасшедших. Да это и не важно;

главное со стоит именно в неоднозначно сти, печатью которой будет отмечено продолжение его дела и тот смысл, какой оно приобрело в современном мире: складывается про странство, в границах которого безумие должно явиться в своей ничем не замутненной истине, объективным и в то же время невинным, однако происходит это в модально сти идеальной, недо стижимо далекой, где каждая из фигур безумия сближается до полной неразличимо сти и сливается с не-безумием. Чем четче становятся научные очертания безумия, тем слабее оно воздействует на конкретное во сприятие; лечебница, призванная помочь ему обрести свою истину, не позволяет отличить эту истину от того, что ею не является. Чем более оно объективно, тем менее очевидно и до стоверно. Акт о свобождения безумия, призванный удо стоверить его подлинно сть, есть одновременно и жест, скрывающий его и распыляющий по всем конкретным формам разума.

* * * Творение Тьюка родило сь из пересмотра всей системы благотворительно сти, предпринятого в английском законодательстве конца XVIII в.; творение Пинеля — из двойственно сти положения, в котором находились умалишенные к началу революции.

Однако это ни в коей мере не отменяет их глубокого своеобразия. Деятельно сть обоих была отмечена какой-то победительной решимо стью, которая отчетливо — лишь в слегка видоизмененной форме — отразилась в мифах, сохранивших для нас ее смысл.

Важно, что Тьюк был квакером. Не менее важно и то, что Убежище находило сь за городом, в деревне. “Воздух здесь здоровый, гораздо более чистый и менее дымный, нежели в окрестно стях промышленных городов”23. Окна Дома, на которых нет решеток, выходят в сад;

по скольку Дом “расположен на холме, он возвышается над весьма приятным для взора ландшафтом; к югу, до самого горизонта, про стирается плодородная лесистая равнина…”. На прилегающих землях процветает земледелие и скотоводство; сад “в изобилии до ставляет овощи и фрукты; в то же время для большинства больных он служит приятным местом для отдыха и труда”24. Подвижная жизнь на свежем воздухе, регулярные прогулки, работа в саду и на ферме неизменно оказывают на больных благотворное действие “и спо спешествуют выздоровлению безумных”. Бывали даже случаи, когда “одно лишь путешествие в Убежище и первые дни отдыха, который довело сь больным здесь вкусить, излечивали их”25. Все силы воображаемого, сообщающие неотразимую привлекательно сть про стой и счастливой сельской жизни с ее вечной сменой времен года, сошлись здесь, чтобы своей властью излечивать любые виды безумия. Ибо безумие, согласно идеям XVIII столетия, есть болезнь не природная и не собственно человеческая, но общественная; волнения, по стоянная неуверенно сть, возбуждение, неестественное питание — таковы причины безумия, согласно воззрениям Тьюка, равно как и его современников. Безумие есть результат жизни, уклоняющейся от велений природы, и потому принадлежит к разряду следствий, а не причин;

оно не позволяет усомниться в самой сущно сти человека, которая заключается в его непо средственной причастно сти природе. Оно сохраняет в неприко сновенно сти ту природу человека, которая является одновременно и его разумом, как бы превращая ее в позабытую до поры до времени тайну. Случается, что тайна эта вновь становится явной, про ступает наружу при странном стечении обстоятельств, словно бы понуждаемая хитро стью и обманом и подверженная новым случайным потрясениям. В качестве примера Сэмюэл Тьюк ссылается на молодую женщину, впавшую в со стояние “полнейшей идиотии”; на протяжении долгих лет она не знала ремиссий, как вдруг заболела тифом. По мере того как усиливался лихорадочный жар, ум ее прояснялся, становясь все более живым и проницательным; покуда длилась о страя стадия заболевания, когда больные обычно бредят, женщина эта, напротив, находилась в здравом уме; она узнавала окружающих, вспоминала события прошлого, которые прежде, казало сь, проходили мимо ее внимания. “Но увы! то был лишь проблеск разума, и когда лихорадка стала спадать, ум ее вновь заволокло облаками; она погрузилась в то же до стойное жало сти со стояние, в каком пребывала до болезни, и о ставалась в нем до самой смерти, по следовавшей несколько лет спустя”26.

Тьюк описывает действие целого компенсаторного механизма: безумие — это не уничтожение природы, но ее забвение, вернее, перено с из области духовного и умственного в область телесного, отчего слабоумие в известной степени служит гарантией крепкого здоровья;

но стоит человеку заболеть, как природа, покинув потрясенное недугом тело, снова проявляет себя в сфере ума, причем отчетливее и чище, чем когда бы то ни было прежде.

Поэтому не следует считать “безумных людьми, совершенно лишенными разума”; скорее подобает выяснить, при помощи целого ряда сближений и схождений, каковы те элементы природы, что непременно дремлют под покровом безумия с его возбуждением и буйством;

чередование времен года и смена дня и ночи, бескрайняя йоркская равнина, мудрое устройство садов, где соединяются природа и рукотворный порядок, — все это призвано расколдовать спрятавшийся на мгновение разум и по степенно подготовить его к полному пробуждению. Та садово-огородная жизнь, которую принуждены вести больные в Убежище, на первый взгляд зиждется лишь на нерушимом доверии, однако в нее вкралась какая-то магическая операция — природе суждено заставить во сторжествовать природу, сближаясь с ней, соприкасаясь и загадочным образом проникая в нее и при этом одновременно ограждая человека от всего противоестественного, что привнесло в него общество.

Все эти образы по степенно складываются в миф, который станет одной из главных организующих форм психиатрии XIX в. — миф о трех Природах: Природе-Истине, Природе-Разуме и ПриродеЗдоровье. Именно в этой системе и протекает процесс отчуждения-сумасшествия и его излечения; и если Природу-Здоровье возможно уничтожить, то Природа-Разум может лишь скрыться, но не исчезнуть, а Природа как Истина мира всегда беспредельно адекватна самой себе; отталкиваясь от нее, можно пробудить и во сстановить Природу-Разум, а обладание разумом, совпадающим с истиной, позволяет вернуть человеку и Природу-Здоровье. Именно поэтому Тьюк предпочитал английскому термину insane французское слово “„сумасшедший" (аliene), каковое дает более верное представление о расстройствах подобного рода, нежели понятия, в той или иной степени подразумевающие, что человек лишился спо собно сти мыслить”27.

В Убежище больной включается в про стую диалектику природы — но в то же время становится членом определенной социальной группы. Процесс этот в высшей степени противоречив. В самом деле, Убежище строило сь на деньги, собранные по подписке, и должно было функционировать как система страховых мер, наподобие получивших распро странение в этот период обществ взаимопомощи;

каждый подписчик мог указать конкретного больного, в котором он принимал участие и который поэтому лишь частично оплачивал свой пансион, тогда как прочие должны были платить по обычному тарифу. Убежище — это договорный союз, где совпадающие интересы участников организуются по типу про стого открытого общества28. Но в то же время оно о смысляет себя в понятиях мифологии патриархальной семьи: оно хочет выглядеть великим братским содружеством больных и надзирателей, подчиняющимся авторитету директоров и администрации. Это семья суровая, не ведающая ни слабо сти, ни снисходительно сти, но справедливая, отвечающая великому образу библейской семьи. “Заботы управляющих, пекущихся о благо со стоянии больных со рвением, до стойным внимательных, но здравомыслящих родителей, окупались во многих случаях почти сыновней привязанно стью”29. Попав в атмо сферу взаимной любви, требовательно сти и справедливо сти, больные обретут то покойное счастье и безопасно сть, которые может дать лишь семья в чистом виде; они станут детьми семьи в ее первозданном, идеальном со стоянии.

В Убежище сближаются и сливаются воедино два главных мифа, с помощью которых XVIII век стремился определить, каков источник общества и в чем истина общественного человека, — договор и семья, о сознанные корыстные интересы и естественная привязанно сть. Оно — одновременно и личная выгода, до стижимая через самоотречение, и стихийная любовь, естественно рождающаяся между членами одной семьи; тем самым оно служит своего рода эмоциональной и непо средственной моделью любого общества.

Человеческая группа в Убежище сведена к своим первичным, наиболее чистым формам: она призвана вновь включить человека в элементарные общественные отношения, абсолютно такие же, какими они были у истоков общества, т. е. строго обо снованные и строго моральные. Тем самым больной оказывается в точке, где общество только еще начинает выделяться из природы и где оно воплощается в своей ничем не опо средованной истине, которую по следующая история человечества неизменно старалась затемнить.

Предполагается, что тогда ум помешанного сможет очиститься от всего нано сного, привнесенного обществом современным, от искусственно сти, пустых терзаний, уз и обязательств, чуждых природе.

Таковы силы, образующие миф об Убежище; эти силы покоряют время, опровергают ход истории, возвращают человека к главным его истинам, к незапамятной древно сти, где он отождествляется с Пер-вочеловеком естественным и Первочеловеком общественным.

Дистанция, отделяющая его от этого первобытного существа, исчезла, толща веков, пролегающих между ними, растаяла; и в конечном счете благодаря пребыванию в таком “убежище” сквозь оболочку сумасшествия про ступает неотчуждаемый, неподвластный сумасшествию элемент, который есть природа, истина, разум и чистая общественная мораль.

Творение Тьюка, как представляло сь, находило для себя о снование и объяснение в процессе предшествовавших ему реформ; так оно и было; но одновременно оно заключало в себе разрыв с прошлым и прорыв в будущее, — ибо с момента своего возникновения Убежище было окружено плотным кольцом мифов, которые проникли через него в старинный мир безумия и изоляции. А тем самым прямолинейная граница между разумом и неразумием, которую изоляция проводила про стым волевым решением, стирается, уступая место диалектике, развивающейся в про странстве мифа. Для этой диалектики безумие есть отчуждение, а излечение от него — возврат к неотчуждаемому; но главное — изоляция, по крайней мере как она виделась о снователям Убежища, впервые наделяется некоей властной силой, благодаря которой в тот самый момент, когда безумие являет себя как отчуждение, и через само это открытие, человек может вернуться к неотчуждаемому. Тем самым в мифологии Убежища выделяется как смутно заложенный в его устройстве воображаемый спо соб излечивать безумие, так, одновременно, и представление о сущно сти безумия, которое имплицитно перейдет от XVIII века к XIX:

1. Роль изоляции со стоит в том, чтобы свести безумие к его истине.

2. Истина безумия равна ему самому, минус окружающий мир, минус общество, минус все, что идет вразрез с природой.

3. Этой истиной безумия является сам человек в своей про стейшей, изначальной неотчуждаемо сти.

4. Неотчуждаемым началом выступает в человеке единство Природы, Истины и Морали, иными словами, сам Разум.

5. Исцеляющая сила Убежища заключается в том, что оно сводит безумие к истине, которая есть одновременно и истина безумия, и истина человека, к природе, которая есть одновременно природа болезни и безмятежная природа мироздания.

Мы видим, на что мог опереться позитивизм в этой диалектике, где на первый взгляд ничто его не предвещает, ибо она целиком строится на различных типах нравственного опыта, фило софских идеях, образах человека, рожденных грезой.

Но позитивизм станет не чем иным, как сжатием этого процесса, стяжением этого мифологического про странства; с первых своих шагов он будет считать объективным и непреложным фактом, что истина безумия — человеческий разум, а значит, о существит полный пересмотр классической концепции, согласно которой опыт неразумия в безумии отрицает присутствие в человеке какой-либо истины. Отныне всякое объективное о смысление безумия, всякое познание его, всякая высказанная о нем истина будет разумом как таковым, разумом обретенным и всепобеждающим, т. е. концом отчуждения в сумасшествии.

* * * В традиционном рассказе об о свобождении от оков узников Бисетра есть один пункт, до стоверно сть которого вызывает сомнения:

визит Кутона. Не раз подчеркивало сь, что он не мог по сещать Бисетр, что его, должно быть, спутали с кем-либо из членов Парижской Коммуны, тоже парализованным, и что увечье в сочетании с мрачной репутацией Кутона стало причиной недоразумения30. Мы не будем вдаваться в эту проблему: главное, что недоразумение имело место и дошло до нас и что образ калеки, который в ужасе пятится назад при виде безумцев и бро сает “подобных зверей” на произвол судьбы, обрисован так ярко и притягательно. Паралитик, которого несут на руках, бесспорно, является центральным персонажем сцены; поэтому желательно, чтобы этот паралитик был фигурой условно-пугающей, знаменитой своей жестоко стью и про славившейся в качестве одного из главных по ставщиков жертв для эшафота. А следовательно, именно Кутон по сетит Бисетр и на миг предстанет властелином дальнейшей участи безумцев. Этого требует сила и логика воображаемого, заложенная в данной истории.

На самом же деле этот странный рассказ таит в себе решительный разрыв с предшествующей мифологией безумия. Кутон по сещает Бисетр, чтобы убедиться: безумцы, которых хочет о свободить Пинель, — не какие-нибудь подозрительные лично сти. Он полагает, что обнаружит затаившийся разум — и сталкивается лицом к лицу с животным началом во всем его нескрываемом буйстве и неистовстве; он отказывается видеть в нем признаки рассудка и притворства; он решает предо ставить зверя самому себе, позволить дикой сущно сти безумия самоуничтожиться. Но вот тут-то и происходит метаморфоза: он, Кутон, паралитик-революционер, калека, рубящий головы направо и налево, заклейменный и своей болезнью, и своими злодеяниями, с того момента, когда он видит в безумцах зверей, воплощает в себе, сам того не ведая, самую чудовищную бесчеловечно сть. Поэтому-то логика мифа требовала, чтобы именно он, а не кто-либо другой, не столь недужный и не столь жестокий, получил право произнести слова, в которых безумие по следний раз в истории западного мира оказало сь привязано к своему животному началу. Покидая Бисетр на руках несущих его людей, он полагает, что отдал безумцев на волю таящего ся в них зверя, но на самом деле как раз он берет на себя бремя зверино сти, тогда как безумцы, вскоре выпущенные на свободу, сумеют показать, что отнюдь не лишены главнейших человеческих черт. Словесно обозначив принадлежно сть безумцев к животному миру и предо ставив им прозябать в нем и дальше, он о свободил их от звериного начала, зато проявил свое собственное и целиком погрузился в него. Яро сть его была более безрассудна, более бесчеловечна, чем безумие помешанных. Таким образом, безумие перешло от узников к тюремщикам; именно те, кто держит безумцев под замком, словно зверей, — они-то и со средоточивают в себе всю звериную свирепо сть безумия; именно в них ярится зверь, и животное начало, проявляющееся у слабоумных, — это всего лишь его смутное отражение.

Тайна получает разгадку: животное начало присутствовало не в самом животном, а в спо собе его приручения; суровых условий содержания было до статочно, чтобы в человеке про снулся зверь. Тем самым безумец очищается от животного начала или, во всяком случае, от той его части, куда входит неистовство, хищное насилие, яро сть, дико сть; на его долю о стается быть животным податливым и по слушным, не отвечающим насилием на принуждение и дрессуру. Легенда о встрече Кутона и Пинеля повествует об этом очищении;

точнее, она свидетельствует, что к моменту ее возникновения это очищение уже было свершившимся фактом.

Когда Кутон уехал, “филантроп не мешкая принялся за дело”; он решает снять цепи и кандалы с двенадцати сумасшедших. Первым был английский капитан, проведший в оковах, в темнице Бисетра, сорок лет: “Его считали ужаснейшим из всех сумасшедших… в приступе буйства он ударил одного из служителей наручниками по голове и убил на месте”. Пинель приближается к нему, уговаривает “вести себя разумно и не причинять никому зла”; при таком условии он обещает снять с него цепи и предо ставить право гулять во дворе:

“Поверьте моему слову. Ведите себя смирно, положитесь на меня, и я верну вам свободу”. Капитан прислушивается к его словам и спокойно ждет, когда спадут оковы; едва оказавшись на свободе, он стремглав бро сается по смотреть на солнечный свет и “во склицает в экстазе:

до чего же хорошо!”. Весь первый день вновь обретенной свободы “он бегает по го спиталю, спускается и поднимается по лестницам и беспрестанно повторяет: до чего же хорошо!”. Вечером он возвращается обратно в камеру и спокойно ложится спать. “В Бисетре он провел еще два года, и за это время с ним ни разу не случило сь буйного припадка; он даже стал прино сить в доме некоторую пользу, ибо оказывал определенное влияние на безумных, командовал ими по своему усмотрению и превратился для них в надзирателя”.

Следующий случай упоминается в анналах медицинской агиографии столь же часто: это о свобождение солдата Шевинье. Он был пьяница, у которого развилась мания величия и который возомнил себя генералом; но Пинель сумел разглядеть в этом мятущемся человеке “прекрасную натуру”; он развязывает ему руки и объявляет, что берет его себе в услужение и рассчитывает на его верно сть, которой “хороший хозяин” вправе ожидать от признательного слуги. Свершается чудо; в этой покрытой мраком душе внезапно пробуждается добродетель верного слуги: “Никогда еще в сознании человека не происходило столь внезапного и столь глубокого переворота… едва оказавшись на свободе, он стал внимателен и услужлив”;

дурная голова сочетается у него с благородным сердцем, и он сам принимается укрощать и смирять яро сть других безумцев вместо своего нового хозяина; он, “вчера еще бывший им ровней, говорил им разумные и добрые слова, ибо теперь ощущал себя выше прочих сумасшедших на целую свою свободу”31. В легенде о Пинеле этот добрый слуга до конца о стается предан своему го сподину душой и телом; он заслоняет его собой, когда народ Парижа крушит ворота Бисетра, желая учинить справедливую расправу над “врагами нации”;

“он загораживает его своим телом, словно щитом, и принимает на себя удары, чтобы спасти ему жизнь”.

Итак, оковы падают; безумец на свободе. И в тот же миг он вновь обретает разум.

Вернее, нет: в нем являет себя не разум, разум-в-себе и разум-для-себя, но уже сложившиеся социальные виды, которые долго дремали под покровом безумия и которые теперь предстают перед нами сразу и целиком, в полном соответствии со своей сущно стью, лишенные каких-либо искажений и не строящие гримас. Можно подумать, что безумец, о свобождаясь от животного начала, в пределах которого его насильно удерживали оковы, спо собен обрести человеческий облик лишь в социальном типе. Первый из о свобожденных превращается не про сто в здравомыслящего человека, а в английского офицера, капитана, который честен перед своим о свободителем, как был бы честен с победителем, удерживавшим его в плену под честное слово, который подчиняет себе других людей и властвует над ними благодаря своему авторитету офицера. Его здоровье во сстанавливается лишь на уровне этих социальных ценно стей, которые, в свою очередь, служат признаками и конкретными свидетельствами выздоровления. Разум этого англичанина не причастен ни к познанию, ни к счастью; он заключается не в правильном функционировании умственных спо собно стей; в данном случае разум — это честь. Разум солдата будет заключаться в верно сти и самопожертвовании;

Шевинье становится не разумным человеком, но слугой. Его история содержит примерно те же мифологические значения, что и история Пятницы, со стоящего при Робинзоне Крузо;

отношения, которые устанавливает Дефо между белым человеком, одиноко затерявшимся в природе, и добрым дикарем, — это не отношения двух равных людей, о снованные исключительно на непо средственно сти и взаимно сти, но отношения го сподина и слуги, ума и преданно сти, силы мудрой и силы необузданной, сознательной храбро сти и бездумного героизма; короче, это отношения социальные, наделенные литературным статусом и всеми возможными этическими коэффициентами; будучи переложены на язык природы, они становятся непо средственной истиной этого общества на двоих. Те же ценно сти присутствуют и в рассказе о солдате Шевинье: он и Пинель — это не два узнающих друг друга разума, но два совершенно определенных персонажа, с самого своего возникновения полно стью отвечающие готовым социальным типам и строящие свои отношения в соответствии с заранее заданными структурами. Мы видим, как логика мифа берет верх над психологическим правдоподобием и строго медицинским наблюдением; очевидно, что если лица, о свобожденные Пинелем, были и в самом деле безумны, то они не могли выздороветь благодаря одному лишь факту о свобождения, и их поведение еще долго должно было отзываться сумасшествием. Но для Пинеля важно не это; главное для него со стоит в том, что признаками разума служат социальные типы, кристаллизующиеся на самом раннем этапе — как только с безумцем перестают обращаться как с Чужим, с Животным, т. е. как с фигурой, целиком внеположной человеку и человеческим отношениям. Выздоровление безумца означает для Пинеля его устойчивое совмещение с признанным и одобренным моралью социальным типом.

Итак, важно не само о свобождение безумцев от оков — эта мера не раз применялась при различных обстоятельствах уже в XVIII в., в частно сти, в Сен-Люке; важен миф, который придал смысл этому о свобождению, который открыл для безумца выход к разуму, насыщенному социально-нравственной тематикой, образами, давно обрисованными в литературе, и который создал в сфере воображаемого идеал психиатрической лечебницы.

Лечебницы, которая будет уже не клеткой для человека, предо ставленного собственной дико сти, а чем-то вроде республики грез, где сложатся прозрачно-ясные, исполненные добродетели отношения между людьми. Честь, верно сть, храбро сть, самопожертвование царят здесь в чистом виде, обозначая одновременно и идеальные формы общества, и критерии разума. Сила этого мифа в том, что он почти эксплицитно — и потому снова возникает необходимо сть в присутствии Кутона — противо стоит мифам революции, сложившимся и оформившимся по сле террора: республика Конвента — это республика насилия, страстей, дико сти;

именно она, сама того не ведая, становится вместилищем всех форм помешательства и неразумия; что же касается республики, стихийно складывающейся в мире безумных, предо ставленных собственному буйству, то она полно стью очищена от страстей: это прежде всего го сударство по слушания. Кутон символизирует собой ту “дурную свободу”, что пробудила в народе разнузданные страсти и породила тиранию Общественного спасения, — т. е. ту свободу, во имя которой безумцев держат в оковах; Пинель же служит символом “хорошей свободы”, которая, снимая цепи с самых неразумных, самых неукротимых людей, сдерживает их страсти и вводит их самих в спокойный мир традиционных добродетелей.

Если выбирать между народом Парижа, вторгающимся в Бисетр и требующим выдать ему врагов нации, и солдатом Шевинье, спасающим Пинелю жизнь, то вряд ли более помешанным и менее свободным можно счесть человека, проведшего долгие годы в го спитале за пьянство, бред и необузданный нрав.

Миф о Пинеле, как и миф о Тьюке, имплицитно содержит в себе дискурсивный процесс, который можно рассматривать одновременно и как описание сумасшествия, и как анализ его преодоления:

1. Изоляция классической эпохи не позволяла отно ситься к безумию иначе, нежели как к нечеловеческому, животному началу, и безумие не могло высказать свою нравственную истину.

2. Как только эта истина получает свободу самовыражения, она проявляется в форме чисто человеческих отношений, исполненных идеальной добродетели: она есть героизм, верно сть, самопожертвование и пр.

3. Однако безумие есть порок, неистовство, злоба: лишним тому свидетельством служит яро сть революционеров.

4. Освобождение безумных в пределах изоляции, являясь во ссозданием социума на о снове тематики соответствия социальным типам, не может не повлечь за собой их выздоровления.

Миф об Убежище и миф об узниках, о свобожденных от оков, соотно сятся в каждом пункте, образуя непо средственную противоположно сть. Первый выводит на передний план все, что связано с темой первобытной про стоты, второй пускает в оборот ясные до прозрачно сти образы общественных добродетелей. Для первого истина безумия и преодоление его заложены в той точке, где человек едва начинает отделять себя от природы;

во втором случае они до стигаются в рамках своеобразного социального совершенства, идеального функционирования человеческих отношений. Однако эти две темы были в XVIII в. слишком близки, а зачастую и неразделимы и потому не могли иметь у Тьюка и Пинеля принципиально различный смысл. И в том и в другом случае перед нами попытка совместить определенную практику изоляции с великим мифом об отчуждении в сумасшествии, мифом, который несколько лет спустя сформулирует Гегель, чьи теоретические по строения суть в прямом смысле результат того, что происходило в Убежище и в Бисетре.

“Подлинная психиатрия (psychische Behandlung) придерживается поэтому той точки зрения, что помешательство не есть абстрактная потеря рассудка — ни со стороны интеллекта, ни со стороны воли и ее вменяемо сти, — но только помешательство, только противоречие в еще имеющемся налицо разуме, подобно тому как физическая болезнь не есть абстрактная, т. е. совершенная, потеря здоровья (такая потеря была бы смертью), но лишь противоречием в нем. Это гуманное, т. е. столь же благожелательное, сколь и разумное, обращение с больным… предполагает, что больной есть разумное существо, и в этом предположении имеет твердую опору, руководясь которой можно понять больного именно с этой стороны”32. Классическая изоляция породила со стояние отчуждения в сумасшествии, существовавшее только для внешнего наблюдателя, только для тех, кто подвергал безумных изоляции и видел в заключенном лишь Чужого или Зверя; Пинель и Тьюк, совершив про стые операции, в которых позитивистская психиатрия парадоксальным образом усмотрела источник своего происхождения, интериоризировали отчуждение, ввели его в пределы изоляции, ограничили его дистанцией, отделяющей безумца от самого себя, и тем самым превратили сумасшествие в миф. О чем же, если не о мифе, можно вести речь, когда теоретический концепт выдается за природу, во ссоздание моральных норм — за о свобождение истины от скрывавшего ее покрова, а стихийным излечением безумия считается процесс, благодаря которому оно, быть может, всего лишь незаметно вводится в границы искусственно созданной реально сти?

* * * В легенда о Пинеле и Тьюке до нас дошли те мифологические значения, которые для психиатрии XIX в. станут чем-то очевидным и естественным. Однако под оболочкой этих мифов был скрыта некая операция или, вернее, целый ряд операций по организации и упорядочению одновременно и мира психиатрической лечебницы, и методов лечения, и конкретного опыта безумия.

Возьмем для начала детище Тьюка. Всем известно, что создание его лечебницы совпадает по времени с деятельно стью Пинеля и вписывается в широкое “филантропическое” движение, а потому это событие обычно трактуют как “о свобождение” сумасшедших. Но в действительно сти речь идет совсем о другом. “Мы могли убедиться, сколь великий урон нанесен был тем членам нашего общества, что были поручены заботам людей, каковые не только не исповедуют наших принципов, но к тому же поместили их ‹квакеров› вместе с другими больными, позволявшими себе скверно словить и неподобающе себя вести. Все это зачастую о ставляет неизгладимый след в умах больных, и они, обретя разум, становятся чужды религиозному чувству, коему прежде были привержены; иногда они даже становятся испорченными людьми и приобретают порочные привычки, прежде им совершенно чуждые”33. Убежище, по замыслу, должно по служить орудием сегрегации — сегрегации моральной и религиозной, благодаря которой вокруг безумия создается среда, максимально схожая с общиной квакеров. И на то есть две причины. Первая заключается в том, что картины зла всегда до ставляют страдание чувствительной душе и служат источником пагубных и неистовых страстей — таких, как ужас, ненависть, презрение, — которые порождают безумие или укрепляют его: “Тогда явилась нам справедливая мысль о том, что обыкновенное в больших публичных го спиталях смешение людей, питающих разные религиозные чувства и исполняющих разные обряды, смешение развратников и добродетельных, богохульников и людей строгих правил приводило лишь к препятствиям на пути возвращения к разуму и загоняло меланхолию и мизантропические идеи еще больше внутрь”34. Но главная причина в другом: в том, что религия спо собна играть одновременно двоякую роль — роль природы и роль закона;

обычаи предков, во спитание, ежедневная практика придали ей глубину природы и сделали по стоянно действующим принципом принуждения. Она — вместе и стихийно сть, и жесткий порядок, и по скольку это так, именно в ней со средоточены силы, которые только и могут стать противовесом необузданному неистовству безумия, помрачающего разум; “если они [ее предписания] запечатляются в человеке с первых дней его жизни, то они становятся почти принципами его естества; смирительная сила их многократно испытана, даже и во время припадков буйного помешательства. Следует всячески поощрять влияние религиозных принципов на рассудок сумасшедшего, ибо это весьма важное слагаемое его лечения”35. В диалектике сумасшествия-отчуждения, когда разум не уничтожен, но лишь временно утаен, религия выступает конкретной формой для всего неотчуждаемого; она — но сительница непобедимого начала в разуме, всего, что живет под бременем безумия как квазиприрода человека, и всего, что окружает безумие как неумолкающий призыв среды: “Когда сознание больного на время проясняется или он идет на поправку, он мог бы находиться в обществе людей одних с ним взглядов и одних привычек”36. Религия дает разуму возможно сть неусыпно следить за безумием, и благодаря ей принуждение, свирепствовавшее уже в классической изоляции, здесь становится еще более неопо средованным, еще ближе и теснее охватывает его. В изоляторе религиозная и нравственная среда подступала извне, так что на безумие лишь набрасывали узду, но не лечили его. В Убежище религия включена в процесс, который, невзирая ни на что, указывает на наличие в безумии разума и возвращает сумасшествие к здоровью. Религиозная сегрегация имеет совершенно четкий смысл: дело не в том, чтобы оградить больных от влияния мирян, не-квакеров, а в том, чтобы сумасшедший находился в некоей стихии морали, где ему придется по стоянно спорить с самим собой и со своим окружением; в том, чтобы создать для него среду, которая не только не станет для него защитой, но наоборот, будет поддерживать его в со стоянии тревоги, под нео слабной угрозой Закона и Провинно сти.

“Принцип страха, каковой при безумии о слабевает редко, считается чрезвычайно важным для лечения безумных”37. Страх предстает главным действующим лицом психиатрической лечебницы. Конечно, это фигура далеко не новая — до статочно вспомнить об ужасах, связанных с изоляцией. Однако те ужасы обступали безумие извне, обозначая собой границу между разумом и неразумием и играя сразу на двух силах: на силе бешеного неистовства — обуздывая его, и на силе самого разума — удерживая его на расстоянии; этот страх был сугубо поверхно стным. Страх, воцарившийся в Убежище, — всецело внутренний: он направлен от разума к безумию как опо средующий элемент, как напоминание об их общей природе, которая не должна исчезнуть и через которую они могли бы установить между собой связь. Всеохватывающий и всеподавляющий ужас был наиболее зримым признаком отчуждения безумия в классическом мире; теперь же страх наделяется спо собно стью прекращать отчуждение, позволяющей возродить какое-то про стейшее, первичное единомыслие между безумцем и разумным человеком. Он призван вновь объединить их и сделать союзниками. Отныне безумие не должно и не будет внушать страх; оно будет испытывать страх, беспомощный и безысходный, и тем самым целиком окажется во власти педагогики здравого смысла, истины и морали.

Сэмюэл Тьюк рассказывает, как принимали в Убежище одного молодого и поразительно сильного маньяка; приступы буйства, случавшиеся у него, вызывали панику среди окружающих и даже среди надзирателей. В Убежище его приводят в кандалах и наручниках, одежда его прикручена к телу веревками. Сразу по прибытии с него снимают все оковы и сажают обедать вместе со смотрителями; лихорадочное возбуждение у него сразу проходит;

“казало сь, внимание его целиком поглощено новым и необычным положением”. Маньяка ведут в его комнату; управляющий обращается к нему с увещеванием, объясняет, что дом организован в интересах всех его обитателей, для их наибольшей свободы и наибольшего удобства, что его самого не будут подвергать никакому принуждению, если он не погрешит против принятых в доме правил поведения либо против общих принципов человеческой морали. Управляющий заверяет, что он, со своей стороны, ничуть не желает прибегать к насильственным мерам, имеющимся в его распоряжении. “Маньяк оказался во сприимчив к столь ласковому обращению. Он обещал сдерживать себя сам”. Несколько раз с ним еще случались припадки буйства, когда он вопил и пугал своих товарищей. Управляющий напоминал ему об угрозах и об обещаниях, данных в первый день; если он не успокоится, придется вернуться к прежним жестоким мерам. Возбуждение больного на некоторое время усиливало сь, а потом быстро шло на спад. “Тогда он внимательно выслушивал увещевания, исходившие от доброжелателя его. По сле подобных бесед со стояние больного обыкновенно улучшало сь на много дней”. Спустя четыре месяца он покидал Убежище совершенно здоровым человеком38. Здесь страх обращен к больному непо средственно, не с помощью орудий, а с помощью речей; незачем ограничивать разбушевавшуюся свободу, следует лишь очертить и активизировать в человеке такую область про стой ответственно сти, где любое проявление безумия неизбежно влечет за собой наказание. Тем самым смутное чувство вины, связывавшее прежде про ступок и неразумие, как бы смещается; безумец есть человеческое существо, изначально наделенное разумом, и он больше не виновен в своем безумии; но как безумец в пределах своей болезни, за которую он более не несет вины, он должен чувствовать свою ответственно сть за вызванные ею нарушения моральных и общественных устоев и винить в наказаниях, которым он подвергается, только себя самого. Виновно сть — это уже не модально сть отношений, устанавливающихся между вообще безумцем и вообще разумным человеком; она превращается одновременно и в конкретную форму со существования всякого безумца с его надзирателем, и в форму сознания, которая должна присутствовать у сумасшедшего и определять о смысление им своего безумия.

Таким образом, следует пересмотреть значения, традиционно приписываемые деятельно сти Тьюка: и о свобождение сумасшедших, и отказ от принудительных мер, и создание человеческой среды — все это не более чем позднейшие оправдания. Реальные процессы и действия были совершенно иными. На самом деле Тьюк создал психиатрическую лечебницу, в которой свободный ужас безумия оказался подменен тревожной и не имеющей выхода вовне ответственно стью;

теперь страх царит не по ту сторону тюремных ворот — он свирепствует в самой тюрьме, за крепкой печатью сознания. Вековые страхи, окружавшие фигуру сумасшедшего, Тьюк перенес в самую сердцевину безумия. Да, лечебница больше не санкционирует виновно сть безумца; зато она делает нечто большее — она эту виновно сть организует и упорядочивает; она организует ее применительно к безумцу — как его само сознание и не взаимные отношения с надзирателем; она организует ее и применительно к разумному человеку — как сознание другого и терапевтическое вмешательство в существование безумца. Иными словами, эта виновно сть делает безумца объектом наказания, которое по стоянно присутствует в его сознании и в сознании другого;

и именно признав за собой статус объекта, поняв свою виновно сть, безумец может вернуться к сознанию свободного, облеченного ответственно стью субъекта, а следовательно, к разуму. Этот процесс — процесс превращения сумасшедшего в объект для другого, по средством которого он обретает свою утраченную свободу, — о существляется благодаря двум о сновным понятиям: Труду и Взгляду.

Не нужно забывать, что перед нами мир квакеров, где Божье благо словение, дарованное человеку, выражается в наглядных приметах его преуспеяния. Труд занимает первую строчку в перечне “нравственных лекарств”, применяемых в Убежище. Труд как таковой наделен силой принуждения, прево сходящей физическое принуждение в любых его формах, ибо распорядок рабочего дня, необходимо сть со средоточиться и обязательно до стигнуть определенного результата отвлекают больного от пагубной для него свободы ума и вовлекают его в систему ответственно сти: “Предпочтение, с точки зрения как физической, так и моральной, должно быть отдано регулярному труду… он более всего приятен для больного и сильнее всего противодействует иллюзиям, вызванным болезнью”39. Через него человек возвращается в упорядоченный мир божественных предписаний; он подчиняет свою свободу законам реально сти, которые одновременно являются и законами морали. Поэтому хотя и нельзя полно стью отрицать полезно сть умственного труда, но при этом следует жестко пресекать любые порывы воображения, которым неизменно сопутствуют различные страсти, желания либо бредовые иллюзии. Напротив, по стижение вечных начал природы, более всего согласных с мудро стью и благо стью Провидения, чрезвычайно эффективно ставит пределы необузданной свободе безумца и указывает ему на формы его собственной ответственно сти. “Самые полезные из предметов, коим могут предаваться помешанные в уме, суть различные отрасли математики и естественных наук”40. В лечебнице труд будет лишен всякого производственного значения; он будет обязательным лишь в качестве сугубо нравственного принципа; ограничение свободы, подчинение порядку, понуждение к ответственно сти имеют одну-единственную цель: положить конец отчуждению ума, заплутавшего в избыточной свободе, которую физическое принуждение спо собно ограничить не иначе, как чисто внешне.

Еще более действенным средством, чем труд, является взгляд со стороны, то, что Тьюк называет “потребно стью в уважении”: “Этот принцип человеческого ума, безусловно, влияет на наше поведение вообще, причем в весьма значительной степени, вызывая у нас беспокойство, пусть зачастую и нео сознанное; действие его проявляется с о собенной силой, когда нас вводят в новый круг отношений”41. В классической изоляции безумец также был открыт для взгляда другого; но, в сущно сти, этот взгляд не затрагивал его самого: он лишь скользил по поверхно сти, улавливая чудовищную внешно сть безумца, наглядно явленное в нем животное начало; и в нем присутствовала по крайней мере одна форма обоюдно сти — здоровый человек мог, словно в зеркале, увидеть в безумце возможную кривую собственного падения. Тот взгляд, который для Тьюка становится важнейшей со ставляющей существования больного в лечебнице, более глубок и в то же время отрицает взаимно сть. Его задача — попытаться уличить безумца на о сновании едва уловимых признаков безумия, в тот момент, когда оно тайно наслаивается на разум и только начинает от него отделяться; на такой взгляд безумец не может дать ответа ни в какой форме, ибо он — только его объект, своего рода новоприбывший го сть, по следний из явившихся в мир разума. У Тьюка был разработан целый церемониал управления безумными по средством взгляда. Он устраивал вечера в английском духе, где каждый из приглашенных должен был вести себя в соответствии со всеми формальными требованиями жизни в обществе, но все общение сводило сь к взгляду, подмечающему любую оплошно сть, любое отклонение от порядка, любую неловко сть, которой может выдать себя безумие. Итак, управляющие и смотрители Убежища регулярно приглашают нескольких больных на “tea-parties”, на чашку чаю; го сти “облачаются в свои лучшие ко стюмы и стремятся превзойти один другого в вежливо сти и знании приличий. Их потчуют лучшими блюдами и обращаются с ними с таким вниманием, как если бы они были ино странцы. Вечер обыкновенно протекает как нельзя более приятно и в полном согласии. Какие-либо неприятно сти случаются очень редко. Больные на удивление строго контролируют различные свои наклонно сти; сцена эта рождает в душе чувство изумления и приятной растроганно сти”42. Любопытно, что этот ритуал отнюдь не предполагает взаимного сближения, диалога, не помогает лучше узнать друг друга;

он лишь организует вокруг безумца, рядом с ним, мир, где все ему близко и понятно, но где сам он о стается чужим, “ино странцем”, Чужим par excellence, о котором судят не только по внешно сти, но и по тому, что в этой внешно сти невольно проявляется и выдает себя.

Безумец призван по стоянно играть пустую, лишенную содержания роль — роль незнакомого го стя, отрицающую все, что может быть известно о нем заранее, выводящую его на поверхно сть самого себя, превращающую его в социального персонажа, чья форма и маска навязываются ему молча, одним только взглядом; тем самым он призван объективироваться в глазах разумного разума в качестве совершенного ино странца — т. е. такого ино странца, чья инаково сть совершенно незаметна. Лишь в этом качестве, ценой полного своего соответствия образу анонима, он получает до ступ в общество разумных людей.

Как мы видим, частичная отмена мер физического принуждения43 была в Убежище со ставной частью некоего целого, о сновным элементом которого стало формирование “selfrestraint”: свобода больного по стоянно вовлекается в труд других и открыта для их взгляда, неотступно угрожая ему признанием виновно сти. Про стая негативная операция — уничтожение сковывающих безумие уз и высвобождение его глубинной природы, — оказывается на поверку операцией безусловно позитивной: безумие вводится в систему вознаграждений и наказаний и включается в процессы нравственного сознания. Это — переход из мира Осуждения в мир Суждения. Но вместе с тем создаются предпо сылки и для психологии безумия, ибо обращенный на него взгляд других каждый раз заставляет его выйти на поверхно сть и отрицать все, что в нем скрыто. О нем судят только по по ступкам; никого не интересуют его намерения, никто не стремится выведать его тайны. Оно ответственно лишь за видимую часть себя самого — все о стальное обрекается на немоту. Отныне безумие существует лишь как зримое бытие. Близо сть, устанавливающаяся в лечебнице, где нет больше ни цепей, ни решеток, отнюдь не спо собствует взаимному общению: она — всего лишь со седство взгляда, который следит за безумием, подстерегает его, приближает его к себе, чтобы лучше видеть, но неизменно удаляет от себя на еще большую дистанцию, по скольку допускает и признает лишь те значения, которые делают безумие Чужим. Наука о душевных болезнях в том ее виде, в каком она будет развиваться в психиатрических лечебницах, никогда не сможет выйти за пределы наблюдения и классификации. Она не превратится в диалог. По-настоящему она сумеет стать им лишь с того момента, когда психоанализ подвергнет экзорцизму феномен взгляда, о сновополагающий для лечебницы XIX в., и вытеснит его безмолвные чары властными силами языка. Впрочем, вернее было бы сказать, что психоанализ совместил абсолютный взгляд надзирателя с бесконечно монологичной речью надзираемого — сохраняя тем самым прежнюю структуру невзаимного взгляда, характерную для лечебницы, но уравновешивая ее новой структурой не обоюдной взаимно сти — структурой речи, не ведающей ответа.

В понятиях Надзора и Суждения для нас уже про ступают черты нового персонажа, который займет в лечебнице XIX в. центральное место. Набро сок этой фигуры есть у самого Тьюка, в рассказе о маньяке, подверженном приступам безудержного неистовства. Однажды, гуляя вместе с управляющим в саду, он внезапно приходит в со стояние возбуждения, отступает на несколько шагов, хватает огромный камень и, замахнувшись, уже собирается швырнуть им в товарищей. Управляющий о станавливается и пристально смотрит больному в глаза; затем приближается к нему на несколько шагов и “решительным голо сом приказывает ему бро сить камень”; чем ближе он подступает, тем ниже опускается рука больного, и он выпускает камень; “по сле этого он спокойно позволяет отвести себя в свою комнату”44.

Родило сь нечто такое, что уже не отно сится к репрессивной системе: власть авторитета.

Вплоть до конца XVIII в. мир безумцев был обиталищем лишь абстрактной, безликой власти, державшей их в заточении; и в этих пределах он был пуст, ибо в нем не было ничего, кроме самого безумия; надзиратели нередко назначались из числа больных. Напротив, Тьюк вводит в отношения надзирателей и больных, разума и безумия, некий промежуточный, опо средующий элемент. Теперь про странство, отведенное обществом для сумасшествия, будет плотно населено теми, кто находится “по ту сторону” его и кто воплощает в себе одновременно и авторитет власти, подвергающей его заключению, и строго сть разума, выно сящего о нем суждение. Надзиратель вторгается в него, не имея ни оружия, ни орудий принуждения, при помощи одного лишь взгляда и слова; он приближается к безумию ничем не защищенным, не тая в себе никакой угрозы, дерзко решившись на ничем не опо средованное, безоглядное столкновение с ним. Однако в действительно сти он сходится лицом к лицу с безумием не как конкретный человек, но как разумное существо, и тем самым заранее обретает власть над ним, проистекающую от его собственного не-безумия. В свое время победа разума над неразумием до стигалась лишь с помощью материальной, физической силы, вследствие чего-то похожего на реальное столкновение. Теперь же битва заранее проиграна: поражение неразумия изначально предопределяется конкретной ситуацией противо стояния безумца и небезумца. Отказ от принуждения в лечебницах XIX в. означает не о свобождение неразумия, а тот факт, что безумие давно уже обуздано.

С точки зрения этого нового разума, воцарившего ся в лечебницах, безумие воплощает в себе уже не абсолютную форму противоречия, но скорее младший человеческий возраст, ту ипо стась разума, которая не имеет права на автономное существование и может жить лишь как дичок, привитый к стволу разумного мира. Безумие есть детство. В Убежище все организовано так, чтобы сумасшедшие могли почувствовать себя младшими. Их считают “словно бы детьми, у которых силы бьют через край и которые находят им опасное приложение. Их нужно сразу наказывать и сразу поощрять; все сколько-нибудь отдаленное не производит на них ни малейшего впечатления. К ним следует применить новую систему во спитания, мысли их должны получить новое направление; вначале их нужно подчинить, затем подбодрить, приучить к труду, сделать для них труд привлекательным и приятным”45.

В рамках права сумасшедшие уже давно рассматривались как младшие по возрасту; но то была лишь правовая ситуация, абстрактным определением которой служило поражение в правах и опекунство, — но не модально сть конкретных отношений человека с человеком. У Тьюка положение младших по возрасту превращается для безумцев в стиль существования, а для надзирателей — в модально сть их го сподства. В Убежище по стоянно подчеркивается, что сообщество помешанных и надзирателей строится по принципу “большой семьи”.

Внешне в такой “семье” больной обретает нормальную и одновременно естественную среду;

на самом деле она отчуждает его еще сильнее: если в законодательстве положение младшего, в котором находился безумец, служило для защиты его как правового субъекта, то, превращаясь в форму со существования, эта старинная структура целиком и полно стью передает его, как субъекта психологического, под власть и авторитет разумного человека, который приобретает для него конкретные черты взро слого, т. е. одновременно и го сподствующей над ним силы, и собственной будущей участи.

Семья играет решающую роль в великой перестройке отношений между безумием и разумом, происходившей в конце XVIII в.: это и про странство воображаемого, и реальная общественная структура; именно она служит и отправной, и конечной точкой для деятельно сти Тьюка. Наделяя семью тем авторитетом, каким обладают первичные, еще не скомпрометированные обществом ценно сти, Тьюк заставлял ее выступать в роли противоотчуждающего начала; в его мифологии она служила антитезой “среды”, в которой XVIII век видел источник любого безумия. Но одновременно он ввел ее, причем как сугубую реально сть, в мир лечебницы, где она выступает истиной и в то же время нормой любых отношений, складывающихся между безумцем и разумным человеком. Тем самым положение младшего, находящего ся на попечении семьи, юридический статус, в котором подвергались отчуждению гражданские права помешанного, становится психологической ситуацией, в которой отчуждению подвергается его конкретная свобода. В мире, уготованном безумию теперь, его со всех сторон обнимает то, что, предво схищая события, можно было бы назвать “отцовским комплексом”. Непо средственно вокруг него, в буржуазной семье оживает авторитет патриарха. Именно этот исторический о садок позднее выведет на свет психоанализ; в созданной им новой мифологии он приобретет смысл рока, которым отмечена вся западная культура, а быть может, и любая цивилизация, — хотя он лишь по степенно о саждался в ней и обрел твердо сть и прочно сть совсем недавно, в конце XVIII столетия, когда безумие оказало сь дважды отчужденным в пределах семьи: вследствие мифа о патриархальной чистоте, которая кладет конец отчуждению, и благодаря реальной ситуации отчуждения, которая возникает в лечебнице, устроенной по образцу семьи. Отныне — и на период, верхнюю границу которого установить пока невозможно, — любые речи неразумия будут неразрывно связаны с наполовину реальной, наполовину воображаемой диалектикой Семьи. И если прежде неистовство безумцев во спринимало сь как святотатство или богохульство, то отныне его следует толковать как бесконечно повторяющееся покушение на власть Отца. Тем самым великое и безоглядное противо стояние разума и неразумия превратится в современном мире в смутное и упрямое столкновение инстинктов с прочным институтом семьи, в бунт против ее наиболее архаических символов.

Эволюция безумия в мире изоляции странным образом совпадает со сдвигами в базисных общественных институтах. Мы видели, что либеральная экономика стремилась переложить попечение о бедных и больных с плеч го сударства на плечи семьи: семья тем самым становилась про странством социальной ответственно сти. Однако если человека больного можно доверить заботам семьи, то человека безумного о ставлять в семье нельзя — он слишком ей чужероден, слишком непохож на человека. Тьюк как раз и во спроизводит вокруг безумия искусственным путем семью-симулякр — пародирующую социальный институт, но создающую вполне реальную психологическую ситуацию. Отсутствующую семью он подменяет ее декорацией, складывающейся из знаков и спо собов поведения. Однако в один прекрасный день произойдет весьма любопытный смысловой сдвиг: семья утратит свою роль благотворительницы и утешительницы применительно к больному вообще, тогда как применительно к безумию все ее фиктивные ценно сти о станутся в силе; и уже по сле того как помощь больным беднякам вновь станет го сударственным делом, помешанный, попав в лечебницу, долгое время будет находиться во власти безусловных требований фиктивной семьи; безумец о станется ребенком, и разум еще долго будет представать перед ним в облике Отца.

Лечебница замкнута на этой системе вымышленных ценно стей и потому становится убежищем, укрывающим безумие от исторических процессов и социальной эволюции. По замыслу Тьюка, создаваемая в ней среда должна во спроизводить самые древние, самые чистые, самые естественные формы человеческого со существования: это должна быть среда максимально человеческая и максимально лишенная социального начала. На самом же деле он взял социальную структуру буржуазной семьи, символически во ссоздал ее в лечебнице и предо ставил ей свободно качаться на волнах истории. Психиатрическая больница, неизменно смещенная в направлении анахронических символов и структур, будет про странством по преимуществу внеисторическим и вневременным. Про странством, в котором прежде являло себя не ведающее истории, вечно возвращающееся к самому себе животное начало, а теперь по степенно про ступают незапамятные приметы древней ненависти, о сквернения семейных святынь, забытые знаки инцеста и кары.

* * * У Пинеля никакой религиозной сегрегации не было. Или, вернее сказать, сегрегация у него по своей направленно сти была прямо противоположна той, из которой исходил Тьюк.

Блага его обновленной лечебницы до ступны всем — почти всем, за исключением фанатиков, “каковые почитают себя боговдохновенными и пытаются и других обратить в свою веру”. В понимании Пинеля, Бисетр и Сальпетриер образуют дополнительный по отношению к Убежищу образ.

Религия должна играть роль не нравственного субстрата больничной жизни, а про стонапро сто медицинского объекта: “Религиозные убеждения в го спитале для сумасшедших следует рассматривать лишь с сугубо медицинской точки зрения; иначе говоря, следует избегать любого иного рассмотрения публичных отправлений культа и политики; надо только установить, важно ли для наиболее эффективного лечения некоторых сумасшедших во спротивиться возбуждению мыслей и чувств, кои могут проистекать из этого источника”46. Католицизм нередко ведет к безумию, ибо, описывая ужасы загробного мира, служит источником бурных переживаний и пугающих образов; он рождает у людей бредовые убеждения, поощряет галлюцинации, ввергает в отчаяние и меланхолию. Неудивительно, что “когда наводишь справки по учетным спискам го спиталя для сумасшедших Бисетр, обнаруживаешь, что в них значится множество священников и монахов, а равно и деревенских мужиков, лишившихся рассудка из-за ужасающей картины собственной грядущей участи”47. Еще менее удивительно, что число безумцев на религиозной почве меняется с течением времени. При Старом режиме и в период революции количество случаев меланхолии религиозного происхождения было весьма значительным — из-за оживления суеверий и ожесточенных столкновений республики с католической церковью. Когда мир во сстанавливается и заключение Конкордата кладет конец религиозным борениям, эти формы бреда исчезают; из числа больных меланхолией в Сальпетриере в Х году случаи религиозного помешательства со ставляли 50 %, на следующий год — 33 %, а в XII году — всего 18%48.

Таким образом, в лечебнице не должно быть места религии и всем связанным с нею элементам воображаемого; нужно следить, чтобы у “меланхоликов от благочестия” не оказало сь под рукой религиозных книг; опыт показывает, что о ставить им книги — “это вернейший спо соб продлить их сумасшествие или даже сделать его неизлечимым, и чем чаще мы это позволяем, тем труднее нам справляться с их беспокойством и угрызениями совести”49. Нет ничего более далекого от мечтаний Тьюка о религиозной общине, которая была бы одновременно и по преимуществу местом излечения умов, чем эта идея абсолютно нейтральной лечебницы, словно бы очищенной от рожденных христианством образов и страстей, которые увлекают ум к заблуждению и иллюзии, грозящим перерасти в бред и галлюцинации.

Однако Пинель имеет в виду только отсечь формы воображаемого, рожденные религией, а вовсе не уничтожить ее нравственное содержание. Религия, очищенная от этого о садка, обладает спо собно стью выводить человека из со стояния отчуждения; она рассеивает видения, успокаивает страсти и возвращает человека к его непо средственным, главным началам; через нее он может приблизиться к нравственной истине. В этом и заключается ее целительная сила. Пинель рассказывает несколько историй в вольтеровском духе. Так, например, он упоминает молодую женщину двадцати пяти лет, “крепкого сложения, соединенную брачными узами со слабым, тщедушным мужчиной”; у нее случались “чрезвычайно бурные приступы истерии; она воображала, будто одержима демоном, каковой, по ее словам, принимал самые разные обличья и доно сил до ее слуха то птичье пение, то какие-то мрачные звуки, а иногда и пронзительные вопли”. По счастью, местный кюре не столько сведущ в процедуре изгнания дьявола, сколько привержен естественной религии; он верит, что благорасположенно сть природы приведет больную к выздоровлению; сей “про свещенный человек, наделенный кротким нравом и даром убеждения, приобрел влияние на мысли больной; ему удало сь побудить ее подняться с по стели, вновь взяться за домашние хлопоты и даже вскопать свой огород… Все это оказало на нее самое благотворное влияние, она излечилась и три года пребывала в добром здравии”50. Религия, сведенная к своему про стейшему моральному содержанию, непременно будет союзницей фило софии, медицины, любых форм мудро сти и знания, которые спо собны во сстановить разум помешанного. В отдельных случаях религия даже может по служить своего рода предварительным лечением, подготавливая почву для врачевания в условиях больницы; пример тому — юная девушка “с пылким темпераментом, хотя и весьма разумная и благочестивая”, в душе которой “сердечные склонно сти вступили в борьбу со строгими правилами поведения”; ее исповедник сначала тщетно советует ей прилепиться сердцем к Богу, а затем приводит ей примеры неколебимой и скромной свято сти, противопо ставляя ее душевным порывам “лучшее лекарство против непомерных страстей — терпение и время”. Когда ее препроводили в Сальпетриер, лечение, по указанию Пинеля, проводило сь “согласно тем же нравственным принципам”, и болезнь “была недолговременна”51. Таким образом, лечебница перенимает не социальную тематику религии, в которой все люди ощущают себя братьями по единому причастию и по единой общине, но нравственную силу до ставляемого ею утешения, доверия, кроткого согласия с природой. Задача лечебницы — продолжить моральный труд религии вне ее фантастического текста, исключительно на уровне добродетели, упорной работы и общественной жизни.

Психиатрическая больница есть сфера религиозно сти без религии, область чистой морали и этического единообразия. Любые приметы, хранящие память о прежних различиях, стираются. Угасают по следние во споминания о сакральном. В свое время изолятор унаследовал в социальном про странстве почти абсолютно непроницаемые границы лепрозория; он был воплощением чуже-земно сти, чужой землей. Теперь же лечебница призвана по служить образом великого всепроникающего единства общественной морали. В ней го сподствуют семейные и трудовые ценно сти, это царство общепризнанных добродетелей. Но царство двойственное. Прежде всего, они царят на практике, в сердцевине самого безумия; неистовый беспорядок сумасшествия бурлит на поверхно сти, не задевая и не нарушая прочной природы о сновных добродетелей. Существует первичная про стейшая мораль, которую обычно неспо собен поколебать даже худший из всех видов слабоумия;

именно она проявляется и в то же время оказывает свое действие в ходе лечения: “В целом, я могу лишь засвидетельствовать, что при излечении ярко и наглядно проявляются чистые и строгие принципы добродетели. Нигде, разве только в романах, не случало сь мне встречать более до стойных любви супругов, более нежных отцов и матерей, более страстных влюбленных и более преданных долгу людей, нежели сумасшедшие, кои счастливо до стигли периода выздоровления”52. Эта неотчуждаемая добродетель есть одновременно истина безумия и сила, его искореняющая. Именно поэтому она царит в лечебнице — и, больше того, непременно будет царить и впредь. Лечебница сгладит любые различия, одолеет пороки, уничтожит отклонения. Она разоблачит все, что создает преграду для торжества о сновных общественных добродетелей: безбрачие — “в году XI и XIII число девиц, страдающих идиотизмом, было в 7 раз большим, нежели число замужних женщин; среди случаев слабоумия их число больше в два или даже в четыре раза; таким образом, позволительно считать, что замужество есть для женщин своего рода предупредительное средство против этих двух видов сумасшествия, наиболее прочно укореняющихся и чаще всего неизлечимых”53; разврат, дурное поведение и “предельную извращенно сть нравов” — “привычка к пороку, как, например, к пьянству, к безудержному, без всякого разбора женолюбию, к беспорядочному поведению либо к безразличной апатии может по степенно привести разум в полнейший упадок и закончиться выраженным сумасшествием”54; лень — “по стояннейший и самый распро страненный итог опыта — вывод о том, что в любых общественных приютах, равным образом и в тюрьмах и в го спиталях, самым верным и, быть может, единственным средством сохранить здоровье, добрые нравы и порядок является строгое следование правилу механического труда”55. Конечная цель лечебницы — установить однородное царство морали, неуко снительно подчиняющей себе любого, кто попытается выйти за ее пределы.

Но тем самым лечебница обнажает известное социальное различие; если торжество закона не всеобъемлюще, значит, есть люди, которые его не признают, есть общественный класс, который живет вне границ порядка, пренебрегая им, т. е. почти на незаконном положении: “С одной стороны, мы видим семьи процветающие, обретающиеся на протяжении долгих лет в лоне порядка и согласия; но сколько есть других семей, прежде всего в низших слоях общества, которые сокрушают взоры наши отвратительным зрелищем разврата, раздоров и по стыдного упадка! Именно они, судя по ежедневным моим записям, служат самым изобильным источником сумасшествия, каковое приходится лечить в больницах”56.

Один и тот же, единый процесс, происходящий в лечебнице, делает ее в руках Пинеля орудием нравственной унификации и социального изобличения. Ее задача — добиться торжества морали как некоего всеобщего начала, внутренне обязательного для тех социальных разновидно стей, которые о стаются ей чуждыми и в которых сумасшествие присутствует заранее, еще прежде чем проявиться в отдельных лично стях. В первом случае лечебница должна действовать как средство пробуждения человека, как память о забытой природе и призыв к ней; во втором она должна произвести определенный социальный сдвиг, чтобы вырвать человека из того положения, в котором он пребывает. Операция, о существлявшаяся в Убежище, была еще очень про стой: она представляла собой религиозную сегрегацию с целью нравственного очищения. Операция, произведенная Пинелем, довольно сложна: ее цель — добиться нравственного синтеза, обеспечить по следовательное перенесение этических норм из мира разума в мир безумия, причем проделать это путем общественной сегрегации, гарантирующей буржуазной морали фактически универсальный статус и позволяющей ей стать как бы правовой нормой, обязательной для любых форм сумасшествия.

В классическую эпоху бедно сть, лень, пороки и безумие несли на себе единую печать вины, пребывая внутри единого про странства неразумия; великая изоляция нищеты и безработицы вобрала в себя безумцев, но из-за близкого со седства с грехом все обитатели изоляторов были как бы продвинуты к сущно сти грехопадения. Теперь же безумие сродни социальному упадку, который неявным образом выступает его причиной, образцом и конечным пределом. Спустя полвека душевная болезнь превратится в дегенерацию. Отныне главная и реальная угроза безумия исходит из недр общества.

Пинель, в отличие от Тьюка, сделает свою лечебницу не убежищем от окружающего мира, не про странством природы и непо средственной истины, а единообразной сферой права, средоточием моральных синтезов, где сглаживаются любые формы отчуждениясумасшествия, зарождающиеся на внешних границах общества57. Вся жизнь обитателей изолятора, все обращение в ними смотрителей и врачей организованы у Пинеля так, чтобы эти моральные синтезы не могли не о существиться. Этой цели Пинель до стигает тремя о сновными спо собами:

1. Молчание. Пятым из узников, о свобожденных Пинелем от оков, был бывший священник, изгнанный за свое безумие из лона церкви; одержимый манией величия, он воображал себя Христом;

то был “верх человеческой спеси и бреда”. В Бисетре он очутился в 1782 г., и к моменту о свобождения находился в оковах уже двенадцать лет. Надменные повадки и великое красноречие делают его любимым развлечением всего го спиталя; но он знает, что вновь переживает Страсти Христовы, и потому “терпеливо перено сит сию нескончаемую пытку и по стоянные насмешки, которым он подвергается из-за своей мании”. Пинель включил его в первую партию о свобожденных, в число первых двенадцати узников, несмотря на то что он по-прежнему находился в со стоянии о строго бреда. Однако с ним он по ступает иначе, чем с прочими безумными: не обращается к нему с увещеваниями, не требует обещаний; ни слова не говоря, он жестом велит снять с него цепи и “нарочно приказывает всем вести себя так же сдержанно и не разговаривать с бедным сумасшедшим. Этот запрет соблюдался со всей строго стью и произвел на спесивца действие гораздо более чувствительное, нежели кандалы и темница; оказавшись в столь непривычном для себя одиночестве и бесприютно сти на фоне полной физической свободы, он почувствовал себя униженным. Наконец, по сле долгих колебаний он по собственной воле присоединяется к обществу других больных; начиная с этого дня мысли его получают более разумное и более верное направление”58.

Освобождение приобретает в данном случае парадоксальный смысл. Темница, оковы, зрелище, которое он собой являл, непрекращающиеся насмешки со ставляли для одержимого бредом больного как бы стихию его свободы. Через нее он был признан, множество союзников завораживали его извне, а потому сдвинуть его с непо средственно данной истины было невозможно. Но когда, лишенный цепей, он сталкивается со всеобщим безразличием и молчанием, это становится для него новым заточением — заточением в тесных границах пустой свободы; молчание отдает его во власть непризнанной истины, которую он тщетно будет являть собой, по скольку на него никто не смотрит, и которая не по служит к его про славлению, по скольку она даже не подвергается унижению. Теперь будет унижен сам человек, а не его бредовая проекция: физическое принуждение сменило сь свободой, ежеминутно наталкивающейся на границы одиночества; диалог бреда и о скорбления — монологизмом речи, иссякающей в молчании других; выставленные напоказ притязания и унижение — безразличием. С этих пор больной попадает в заточение более реальное, нежели когда он сидел в оковах в темнице, он становится узником не чего-либо, а самого себя и устанавливает с самим собой отношения, лежащие в сфере греха и про ступка, а с другими — не-отношения, лежащие в сфере стыда. Вина с других полно стью снята — они более не являются преследователями; она переместилась внутрь, в душу безумца, показывая ему, что завораживающей силой были для него лишь собственные притязания; враждебные лица исчезают; он больше не ощущает их присутствия, выраженного во взгляде, он ощущает его как отказ во внимании, как отведенный взгляд; теперь другие для него — всего лишь предел, отступающий все дальше назад по мере его приближения. Освобожденный от оков, он силою молчания прикован к провинно сти и стыду. Прежде он чувствовал себя наказанным и видел в наказании знак своей невиновно сти; избавленный от физической кары, он не может не чувствовать себя виноватым. Мученичество несло ему славу; о свобождение должно его унизить.

По сравнению с непрекращающимся диалогом разума и безумия в эпоху Ренессанса классическая изоляция была царством молчания. Но не полного молчания: язык реально не уничтожался, но скорее оказывался вовлеченным в мир вещей. Благодаря изоляции, тюрьмам, камерам, даже пыткам между разумом и неразумием завязывался бессловесный диалог — диалог борьбы. Отныне и этот диалог окончен; воцаряется абсолютное молчание; у безумия и разума больше нет общего языка; ответом на язык бреда может быть лишь полное отсутствие языка, по скольку бред — это не фрагмент диалога с разумом, это вообще не язык;

для сознания, впавшего наконец в немоту, он не отсылает ни к чему, кроме про ступка и греха.

И только это может стать отправной точкой для возникновения нового общего языка — по стольку, по скольку он станет языком признания вины. “Наконец, по сле долгих колебаний он по собственной воле присоединяется к обществу других больных…” Коррелятом отсутствия языка — о сновополагающей структуры больничной жизни — является рождение признания. Надо ли удивляться тому, что когда Фрейд в рамках психоанализа станет о сторожно во сстанавливать коммуникативные связи или, вернее, вновь начнет вслушиваться в этот распадающийся в нескончаемом монологе язык, то единственными оформленными речами, которые он сможет услышать, будут признания в совершенном про ступке?

Непрерывно длящееся молчание позволило про ступку завладеть самими истоками языка.

2. Узнавание себя в зеркале. В Убежище безумец по стоянно находился под взглядом другого и знал, что на него смотрят; однако безумие не имело непо средственной власти над собой — направленный на него прямой взгляд позволял ему самому видеть себя не иначе, как боковым зрением. Напротив, у Пинеля взгляд будет действенным только внутри про странства, заданного безумием, не имеющего ни внешней поверхно сти, ни внешних границ. Оно будет видеть само себя, оно будет видимым для самого себя: превратится в чистый объект-зрелище и в абсолютный субъект.

“Однажды трое сумасшедших, каждый из которых мнил себя го сударем и присваивал себе титул Людовика XVI, начинают о спаривать друг у друга право называться королем и доказывают его в весьма энергической форме. Смотрительница приближается к одному из них и, отводя его в сторонку, говорит: “Для чего спорите вы с этими людьми? Ведь они явно не в своем уме. Разве мы не знаем, что именно вас должно признать Людовиком XVI?” Польщенный этим признанием своих прав, сумасшедший немедленно удаляется прочь, смерив двух других надменно-презрительным взором. Та же уловка удается и со вторым сумасшедшим. И в единый миг от жаркого спора не о стается и следа”59. Перед нами первый момент операции — возвеличение. Безумие призывают вглядеться в себя — но в других людях; в них оно предстает как необо снованное притязание, т. е. как смешное и ничтожное безумие; но при этом, обратив на других о суждающий взор, безумец обретает в нем для себя оправдание и уверенно сть, что сам он в своем бреду о стается адекватен реально сти. Зазор между притязанием и реально стью распознается лишь в объекте. У субъекта он, наоборот, совершенно неразличим, и именно субъект играет роль непо средственной истины и абсолютного судьи: возвеличение царственно сти в субъекте позволяет ему разоблачить ложную царственно сть в других, лишить их ее и тем самым утвердиться в безупречной полноте собственных притязаний. Безумие как про стой бред проецируется на других; но как совершенная нео сознанно сть — целиком принимается на себя.

Именно в этот момент зеркало из союзника становится демистифицирующей силой. Еще один больной в Бисетре, также считавший себя королем, неизменно изъяснялся “в крайне властном и повелительном тоне”. Однажды, когда он был в более мирном расположении духа, смотритель подходит к нему и спрашивает, отчего он, будучи го сударем, не положит конец своему заточению и почему он не избавится от общества всякого рода сумасшедших.

Возвращаясь к своим словам и в по следующие дни, “он по степенно раскрывает перед ним всю смехотворно сть его преувеличенных притязаний, показывает ему другого сумасшедшего, также убежденного с давних пор, что он наделен верховной властью, и ставшего предметом всеобщих насмешек. Поначалу маньяк чувствует смущение, вскоре он начинает сомневаться в своем королевском титуле, и наконец ему удается признать свои заблуждения и химеры. Столь неожиданная нравственная революция свершилась на протяжении двух недель, и по истечении нескольких месяцев испытательного срока почтительный отец был возвращен в лоно семьи”60. Итак, наконец наступает стадия снижения: безумец, отождествляющий себя в своих притязаниях с объектом бреда, словно в зеркале, узнает себя в том самом безумии, чьи смешные претензии он сам разоблачил;

неколебимая царственно сть, которой он обладал как субъект, рушится в объекте, который он принял на себя и тем самым демистифицировал. Теперь его безжало стный взгляд направлен на самого себя. И в молчании тех, кто воплощает в себе разум и кто лишь протягивает ему грозное зеркало, он признает себя объективно безумным.

Мы видели, какими средствами — и с помощью каких мистификаций — терапевтическая наука XVIII в. пыталась убедить безумца в его безумии и тем самым избавить от него61.

Процесс, происходящий в лечебнице Пинеля, имеет совершенно иную природу; он не имеет целью развеять заблуждение с помощью величественного зрелища истины — пусть даже и мнимой; речь идет о том, чтобы поразить безумие в его высокомерных претензиях, — заблуждения его отходят на второй план. Мысль классической эпохи о суждала безумие как известную слепоту в отношении истины; начиная с Пинеля в нем будут видеть скорее некий подъем, выбро с из глубин, который, выплескиваясь за пределы лично сти как правового субъекта и презирая по ставленные ей нравственные ограничения, стремится стать апофеозом самого себя. Для XIX в. исходная модель всякого безумия будет со стоять в том, чтобы почитать себя Богом, тогда как в предыдущие столетия она со стояла в отрицании Бога.

Таким образом, безумие может обрести спасение через созерцание самого себя как униженного неразумия, в тот момент, когда, попав в ловушку собственного бреда с его абсолютной субъективно стью, оно внезапно увидит ее ничтожное и объективное отражение в совершенно таком же безумце. Словно бы хитро стью — а не силой, как в XVIII в.,- истина про сачивается во взаимный обмен взглядами, где она неизменно видит одну лишь себя. Но зеркала в лечебнице, в этом сообществе безумцев, расставлены таким образом, что безумец в конечном счете не может не увидеть в них, даже и помимо своей воли, самого себя — как безумца. Освободившись от оков, превращавших его в чистый объект, всегда открытый для взгляда, безумие парадоксальным образом лишается главной со ставляющей своей свободы — одинокого самово схваления; оно становится ответственным за известную ему истину о самом себе; оно делается узником собственного взгляда, бесконечно возвращающего его к себе самому; в конечном счете оно, словно цепью, приковано к унизительному положению объекта-для-себя. Теперь его само сознание неотделимо от стыда за свое тождество с другим, за свою скомпрометированно сть в нем, за презрение к самому себе, возникшее раньше, нежели возможно сть узнать и познать себя.

3. Бесконечно длящийся суд. Атмо сфера молчания и игра зеркальных отражений неуклонно понуждают безумие к самооценке. Но помимо этого оно ежеминутно оценивается извне; над ним вершит суд не нравственное или научное сознание, но какой-то незримый, непрерывно заседающий трибунал. Психиатрическая лечебница, о которой мечтает Пинель и воплощением которой отчасти стал под его началом Бисетр и о собенно Сальпетриер, — это юридический микроко см. Для того чтобы подобное право судие было действенным, оно должно иметь устрашающий облик; перед умственным взором помешанного должен присутствовать весь воображаемый арсенал судьи и палача, чтобы он понимал, что целиком находится во власти судебного универсума. Таким образом, лечение будет включать в себя и выход на сцену право судия во всей его ужасающей неумолимо сти. У одного из больных в Бисетре религиозный бред развился на почве панического ужаса перед адом; он полагал, будто избегнуть вечного проклятия ему удастся лишь ценой сурового воздержания. Нужно было вытеснить этот страх перед удаленным во времени право судием, явив перед безумцем право судие сиюминутное, непо средственное и еще более грозное: “Возможно ли было найти иной противовес для неуклонного течения мрачных его мыслей, нежели впечатление сильнейшего и глубокого страха?” Однажды вечером управляющий вырастает в дверях комнаты больного, “облаченный так, чтобы повергнуть его в ужас, с горящим взором и громовым голо сом, в окружении толпы прислужников, вооруженных крепкими и громко бряцающими цепями. Перед сумасшедшим ставят суп и отдают строжайший приказ съесть его в течение ночи, если он не желает, чтобы с ним обошлись самым жестоким образом.

По сле этого все удаляются, о ставив помешанного в самых тяго стных колебаниях между мыслью о грозящем ему наказании и устрашающей перспективой загробных мук. По сле долгих часов душевной борьбы первая мысль в нем берет верх, и он решается принять пищу”61.

Психиатрическая лечебница как судебная инстанция не признает никакого иного суда. Ее приговор выно сится немедленно и обжалованию не подлежит. В ее распоряжении имеются собственные орудия наказания, и она использует их по своему усмотрению. В старину изоляция чаще всего о существлялась помимо нормальных юридических форм и процедур; но в ней во спроизводились те же наказания, которым подвергали о сужденных преступников, — те же тюрьмы, те же темницы, те же меры физического принуждения. Право судие, царящее в лечебнице Пинеля, не заимствует репрессивных методов у другого право судия — оно изобретает свои. Или, точнее, использует терапевтические методы, распро страненные в XVIII в., превращая их в карательные меры. Мы наблюдаем не по следний из парадоксов “филантропической” и “о свободительной” деятельно сти Пинеля: медицина здесь преобразуется в право судие, а терапия — в репрессии. В медицине классической эпохи ванны и души применялись как лекарственные средства — в соответствии с фантазиями врачей отно сительно природы нервной системы: они служили для охлаждения организма, для расслабления иссушенных жаром фибр62; правда, в числе благодетельных по следствий применения холодного душа значился и психологический эффект — эффект неприятной неожиданно сти, прерывающей привычный ход мыслей и изменяющей природу чувств; но все это пока лишь мечтания на почве медицины. У Пинеля душ используется в откровенно карательных, судебных целях; это обычное наказание, налагаемое по стоянно заседающим в лечебнице общегражданским судом: “Как репрессивная мера они зачастую бывают до статочны, чтобы подчинить общему правилу ручного труда спо собную к нему сумасшедшую, чтобы преодолеть упорный отказ от пищи либо обуздать помешанных в уме женщин, одержимых чем-то вроде непо седливого и взбалмошного упрямства”63.

Все в лечебнице организовано так, чтобы безумец о сознал себя в мире суда, обступающем его со всех сторон; он должен знать, что за ним по стоянно надзирают, что его судят и выно сят ему приговор;

связь между про ступком и наказанием должна быть прямой и очевидной, как общепризнанная вина: “Пользуясь случаем, когда больная принимает ванну, ей напоминают о совершенной ошибке или о неисполнении какой-либо важной обязанно сти и с помощью крана неожиданно пускают на голову струю холодной воды, что зачастую приводит больную в растерянно сть или отвлекает ее от навязчивой идеи благодаря сильному и внезапному впечатлению; если она упорствует, душ повторяют, но при этом стараются избегать сурового тона либо о скорбительных выражений, которые могут вызвать протест;

напротив, ей внушают, что к этим насильственным мерам приходится прибегать для ее же блага и все сожалеют о них; иногда можно добавить сюда и долю шутки, следя, чтобы она не зашла слишком далеко”64. Все это — наказание, очевидное, как дважды два, повторение кары по мере необходимо сти, признание про ступка через применение соответствующей респрессивной меры, — должно в конечном счете привести к интериоризации судебной инстанции и к зарождению угрызений совести в уме больного:

только когда такой момент наступает, судьи соглашаются прекратить наказание, уверенные в том, что оно получит бесконечное продолжение в сознании безумца. Одна одержимая манией женщина имела обыкновение разрывать на себе одежду и бить любые предметы, находящиеся в пределах ее до сягаемо сти; ей прописывают душ, надевают на нее смирительную фуфайку; наконец она, по всей видимо сти, “унижена и напугана”; однако, опасаясь, как бы ее стыд не оказался преходящим, а угрызения совести — слишком поверхно стными, “управляющий, дабы запечатлеть в ней чувство страха, разговаривает с нею весьма решительно и строго, но без гнева, и объявляет, что отныне с ней будут обращаться с величайшей сурово стью”. Искомый результат до стигнут незамедлительно:

“Раскаяние ее выражает себя в потоке слез, проливаемых в течение более чем двух часов”66.

Цикл завершен в обоих отношениях: про ступок наказан, а человек, совершивший его, признает себя виноватым.

Однако встречаются и такие сумасшедшие, которые ускользают от воздействия этого процесса и противятся нравственному синтезу, о существляемому в его ходе. Этих больных подвергают заключению внутри самой лечебницы: они образуют новое племя изолированных, племя людей, не подлежащих даже суду. Исследователи, пишущие о Пинеле и его о свободительной деятельно сти, слишком часто упускают из виду это вторичное заключение умалишенных. Мы уже видели, что в благах проведенной Пинелем больничной реформы было отказано “святошам, которые почитают себя боговдохновенными и пытаются и других обратить в свою веру и которым до ставляет удовольствие коварно подстрекать других сумасшедших женщин к неповиновению под тем предлогом, что лучше покоряться Богу, нежели людям”. Однако заточению в темнице подвергаются в обязательном порядке как “те женщины, коих невозможно подчинить общему для всех закону труда и которые, без устали строя козни, любят докучать другим сумасшедшим, провоцировать их и непрестанно сеять семена раздора”, так и равным образом те, “у коих во время приступов возникает неодолимая тяга красть все, что подворачивается им под руку”67. Три величайших преступления против буржуазных общества, три самых зло стных покушения на его о сновополагающие ценно сти — непо слушание из религиозного фанатизма, сопротивление труду и воровство — непро стительны даже для безумия; они заслуживают про сто-напро сто тюремного заключения, строжайшего отделения от общества, ибо в них воплощается сопротивление той социально-нравственной унификации, которая, по замыслу Пинеля, и со ставляет смысл существования психиатрической лечебницы.

Прежде неразумие не подлежало суду, ибо целиком находило сь в беззаконной власти разума. Теперь его судят — причем не единожды, при по ступлении в лечебницу, когда его распознают, классифицируют и навсегда снимают с него вину, но, напротив, по стоянно и бесконечно: суд без устали преследует его, налагая свои санкции, громогласно возвещая о его про ступках, требуя покаяния и, наконец, исключения всех, кто своими про ступками спо собен запятнать самые о сновы общественного порядка. Уйдя от беззакония, безумие оказало сь обвиняемым на своего рода нескончаемом судебном процессе, для которого лечебница по ставляет и стражников, и следователей, и судей, и палачей; процессе, в ходе которого благодаря о собенно стям существования в лечебнице любой житейский про ступок превращается в преступление против общества, подлежащее надзору, о суждению и наказанию; процессе, который может разрешиться, лишь бесконечно возобновляясь внутри человека в форме угрызений совести. Безумец, “о свобожденный” Пинелем, равно как и безумец сегодняшний, содержащийся в современной психиатрической больнице, — это обвиняемые на процессе; они имеют то преимущество, что никто больше не смешивает их с преступниками и не уподобляет о сужденным, — зато они приговорены ежеминутно находиться под ударом обвинительного заключения, текст которого никогда заранее не известен, ибо его формулирует вся их больничная жизнь. Лечебница эпохи позитивизма, заслуга создания которой приписывается Пинелю, — это не про странство свободы, где наблюдают больных, ставят им диагноз и проводят терапию; это про странство право судия, где человека обвиняют, судят и выно сят ему приговор и где о свобождение до стигается лишь через перено с судебного процесса в глубины собственной психологии, т. е. через раскаяние. В лечебнице безумие будет наказано — пусть даже вне лечебницы оно становится невинным.

Отныне безумие надолго, во всяком случае до наших дней, заточено в тюрьму морали.

* * * Кроме молчания, узнавания себя в зеркале и бесконечно длящего ся суда для мира лечебницы, в том его виде, какой он приобрел в конце XVIII в., характерна еще одна, четвертая структура: апофеоз фигуры врача. По своему значению она, по-видимому, является наиболее важной: именно на ее о снове вскоре сложатся не только новые отношения между врачом и больным, но и новые взаимо связи между сумасшествием и медицинской мыслью; в конечном счете именно ею будет задан и предопределен весь современный опыт безумия. До сих пор психиатрическая лечебница лишь во спроизводила, в смещенном и деформированном виде, структуры изоляции. С возникновением нового статуса врача изоляция утрачивает свой самый глубинный смысл: именно тогда становится возможной душевная болезнь во всей совокупно сти значений, которые известны сейчас.

Деятельно сть Тьюка и Пинеля, совершенно различные по духу и провозглашаемым ценно стям, смыкаются в том, что касается этого перео смысления фигуры врача. В жизни изолятора, как мы видели, врачу не было места. В психиатрической же лечебнице он становится центральной фигурой. Он направляет больного в лечебницу. В Уставе Убежища специально уточняется: “Что касается приема больных, то комитет, как правило, должен потребовать справку за подписью врача… Следует также установить, не страдает ли больной, помимо безумия, каким-либо иным расстройством. Желательно также, чтобы приложено было отношение, где бы указывало сь, как давно болен данный субъект, а за неимением этих сведений — какие медикаменты использовались для его лечения”68. С конца XVIII в. медицинская справка стала более или менее обязательным документом при изоляции безумных69. Но врач занимает главенствующее положение и в пределах самой лечебницы — по стольку, по скольку именно он превращает ее в медицинское про странство. Однако же — и в этом вся суть — врач вторгается в про странство больницы не в силу своих знаний и не благодаря власти медицины, которая была бы воплощена в нем самом и подтверждена всей совокупно стью объективного научного знания. Homo medicus пользуется в лечебнице авторитетом не как ученый, но как мудрец. Профессия врача требуется лишь в качестве юридической и нравственной гарантии, а не потому, что возникает необходимо сть в науке70.



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«ПАМЯТКА об ответственности за коррупционные правонарушения Настоящая памятка разработана на основе Обзора рекомендаций по осуществлению комплекса организационных, разъяснительных и иных мер по недопущению должностными лицами поведения, которое может восприниматься окружающими как обещ...»

«ИННОВАЦИОННЫЙ ЦЕНТР РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ INNOVATIVE DEVELOPMENT CENTER OF EDUCATION AND SCIENCE АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЮРИСПРУДЕНЦИИ И ПУТИ РЕШЕНИЯ Выпуск II Сборник научных трудов по итогам международной научно-практической конференции (7 мая 2015г.) г. Омск 2015 г. УДК 34(06) ББК 67я43 Актуальные проблемы ю...»

«Сурвилло Яна Валерьевна МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ЗАГРЯЗНЕНИЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ ПРИ РАЗРАБОТКЕ МИНЕРАЛЬНЫХ РЕСУРСОВ МЕЖДУНАРОДНОГО РАЙОНА МОРСКОГО ДНА Специальность 12.00.10 – Международное право; Европейское...»

«Цай Ци Жун Весь фэн-шуй из первых рук. Советы китайского мастера текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=177793 Цай Ци Жун Весь фэн-шуй – из первых рук. Советы китайского мас–тера: Издательство "Крылов"; СПб.; 2007 ISBN 978-5-9717...»

«Елена А. Кожева Выбор породы собаки Серия "Не будь чайником" Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6982351 Кожева Е. А. Выбор породы собаки. : БХВ-Петербург; С.Петербург; 2005 ISBN 5-94157-67...»

«УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ПО ДИСЦИПЛИНЕ ФИЛОСОФИЯ ПРАВА ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ А. Основные дидактические единицы, определившие содержание предмета курса "Философия права" Б. Содержание п...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ДУХОВНАЯ АКАДЕМИЯ МАТЕРИАЛЫ IX МЕЖДУНАРОДНОЙ СТУДЕНЧЕСКОЙ НАУЧНО-БОГОСЛОВСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ 10-11 мая 2017 г. К 100-летию подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской Часть 1 Доклады аспирантов и магистрантов Санкт-Петербург Издательство СПбПДА УДК 281.93(063) ББК 86.372...»

«334/2012-48268(1) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД ПОВОЛЖСКОГО ОКРУГА 420066, Республика Татарстан, г. Казань, ул. Правосудия, д. 2, тел. (843) 235-21-61 http://faspo.arbitr.ru e-mail: info@faspo.arbitr.ru ПОСТАНОВЛЕНИЕ арбитражного суда кассационной инстанции г. Казань...»

«ОЗЦ-03-2017 Поставка жилетов рабочих для персонала Протокол заседания Закупочной комиссии по оценке Заявок и выбору Победителя № ОЗЦ 03 – 2 " 05 " апреля 2017 года 11:00 мск г. Санкт-Петербург ПРЕДМЕТ ОТК...»

«Извещение о проведении открытого запроса предложений № 4191 по отбору организации на поставку товаров, работ, услуг по номенклатурной группе: Средства индивидуальной защиты 1 лот: для н...»

«ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ ЛГУ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ "ЛЕНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ...»

«ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2006. № 6 ПРАВОВЕДЕНИЕ УДК 349.2 О.Г. Пивоварова ПРОБЛЕМЫ РЕАЛИЗАЦИИ ТРУДОВЫХ ПРАВ ПРИ ЗАМЕЩЕНИИ АКТИВОВ В ХОДЕ ПРОЦЕДУР БАНКРОТСТВА Статья посвящена проблеме теории и практики реализации трудовы...»

«ГБОУ ВПО "РОССИЙСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н. И. ПИРОГОВА" ПРАКТИКУМ ПО СУДЕБНОЙ МЕДИЦИНЕ СУДЕБНО СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА ПРИ ОПРЕДЕЛЕНИИ ТЯЖЕСТИ ВРЕДА ЗДОРОВЬЮ И НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ ВИДАХ ЭКСПЕРТИЗ ЖИВЫ...»

«Журнал "Психология и право" www.psyandlaw.ru / ISSN-online: 2222-5196 / E-mail: info@psyandlaw.ru 2015, № 2 -Cоциальные и патопсихологические характеристики психически больных с различной степенью общественной опасности Токарева Г. М., медицинский психолог филиала Психиатрической клинической больницы №4 им. П...»

«НЕГОСУДАРСТВЕННОЕ НЕКОММЕРЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ГУМАНИТАРНЫЙ ИНСТИТУТ" (г. Москва) ШАХТИНСКИЙ ФИЛИАЛ РАБОЧАЯ ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ (МОДУЛЯ) РИМСКОЕ ПРАВО Направление(я) подготовки (специальности) 40.03.01 юриспруденция Форма обучения очная, заочная Квал...»

«Дэвид Годман Преображающие встречи с Раманой Махарши Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8337390 Преображающие встречи с Раманой Махарши: Ганга; Москва; 2014 ISBN 978-5-906154-52-1 Аннотация Продолжение серии рассказов-воспоминаний выдающихся учеников Шри Раманы Маха...»

«Шевченко Ирина Сергеевна РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЛЕКСИКА ДУХОВНОНРАВСТВЕННОГО СОДЕРЖАНИЯ: СЕМАСИОЛОГИЧЕСКИЙ И ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ Специальность 10.02.01 – русский язык Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный...»

«ИНВЕРТОРНЫЙ СВАРОЧНЫЙ АППАРАТ ARC130 ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ УВАЖАЕМЫЙ ПОКУПАТЕЛЬ! Благодарим Вас за приобретение сварочного трансформатора Wester. Вся продукция Wester спроектирована и изготовлена с учетом самых высоких требований к качеству изделий. Для эффективной и безопасной работ...»

«GABD-000131 Ред. 001 OfficeServ 7200 Руководство по программированию OfficeServ 7200 Programming Guide АВТОРСКОЕ ПРАВО Данное руководство является собственностью SAMSUNG Electronics Co., Ltd. и защищено законом...»

«АДМ ИНИСТРАЦИЯ ГОРОДА ТОМСКА ПОСТАНОВЛЕНИЕ о к is зм в № 1S.IX О проведении аукциона на право заключения договора аренды земельного участка по адресу: Томская область, г. Томск, М осковский тракт, 102 Руководствуясь Земельным кодексом Российской Федерации, постановлением Мэр...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.