WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 11 ] --

Бретёй в своем циркуляре отно сительно тайных королевских указов об аресте про сит управляющих сообщить ему, какого рода заключенные содержатся в различных изоляторах и каковы мотивы их заключения. Подлежат о свобождению, самое большее, по сле одно- или двухгодичного заключения “те, кто, не совершив ничего такого, что могло бы повлечь суровые меры, к коим были они приговорены законом, предавались чрезмерному вольнодумству, разврату и мотовству”. Напротив, не следует выпускать из изоляторов “узников, помешанных в уме, чье тупоумие не позволяет им правильно вести себя в обществе либо же чье буйство представляет опасно сть для окружающих. В отношении оных должно лишь убедиться, по-прежнему ли пребывают они в том же со стоянии, и если признано будет, что свобода их пагубна для общества или что она — благодеяние, бесполезное для них самих, то, как ни прискорбно, их следует содержать в заключении и далее”1. Таков первый этап: практику изоляции, сколько возможно, ограничивают в отношении всего, что касается прегрешений против морали, семейных конфликтов, вольнодумства в его наиболее легких формах, однако изоляция как принцип сохраняет свою ценно сть, причем в одном из главных своих значений — как заточение безумных. Именно в этот момент безумие становится полновластным хозяином изоляции — тогда как сама изоляция о свобождается от всех прочих форм своей полезно сти для общества.

Вторым этапом стало великое расследование, предпринятое по инициативе Национального и Учредительного собрания накануне провозглашения Декларации прав человека: “Никто не может быть подвергнут аресту либо задержанию иначе, чем в случаях, предусмотренных законом, и в формах, им установленных… Законом должны допускаться лишь наказания, явно и строго необходимые, и никто не может быть наказан иначе, чем по закону, принятому и обнародованному до совершения преступления и примененному в установленном порядке”. Эпоха изоляции подходит к концу. Сохранено только тюремное заключение, в котором на данный момент бок о бок содержатся обвиняемые либо о сужденные преступники и безумцы. Для о смотра парижских изоляторов Комитет по нищенству Учредительного собрания специально назначает пять человек2. В декабре 1789 г.

герцог де Ларошфуко-Лианкур представляет свой отчет; прежде всего, он убежден, что присутствие безумцев привно сит в смирительные дома дух упадка и грозит низвести обитателей изоляторов до положения, недо стойного человека; поощряемое в них смешение преступников и сумасшедших — свидетельство величайшего легкомыслия со стороны властей и судей: “Подобная беспечно сть не имеет ничего общего с про свещенным и заботливым со страданием к несчастью, несущим ему все возможное облегчение, все возможное утешение… возможно ли, желая помочь нищете и горю, мириться с картиною упадка человечно сти?”3 Но если безумцы своим присутствием унижают тех, с кем их нео сторожно помещают вместе, то следует предусмотреть для них институт отдельной, только для них предназначенной изоляции; такая изоляция будет отно ситься не к сфере медицины, а к сфере благотворительно сти и станет наиболее действенной и самой мягкой из ее форм: “Однако же из всех несчастий, удручающих человечно сть, со стояние безумия принадлежит к тем, что по праву заслуживают наибольшего со страдания и снисхождения; именно это со стояние по праву должно быть окружено наибольшей заботой; когда нет надежды на излечение сих несчастных, о стается еще множество спо собов лаской и хорошим обхождением до ставить им хотя бы сно сное существование”4.





Статус безумия в этом тексте предстает двойственным: с одной стороны, необходимо оградить население изоляторов от опасно стей, сопряженных с его присутствием, а с другой — сделать его объектом благодеяний и о собой благотворительно сти.

Третьим этапом стал целый ряд декретов, принятых между 12 и 16 марта 1790 г. В них Декларация прав человека находит конкретное применение: “Не позднее, нежели через полтора месяца по сле издания настоящего декрета должны быть о свобождены все лица, содержащиеся в заключении в крепо стях, в монастырских, смирительных, арестантских домах либо в иных тюрьмах по тайному указу короля… по приказу чиновников исполнительной власти, если в отношении их не был вынесен судебный приговор или по становление о взятии под стражу или подана в суд жалоба на совершение ими тяжкого преступления либо о скорбительного действия, или если они не были подвергнуты заключению по причине безумия”. Таким образом, изоляции в конечном счете подлежат отдельные категории подсудных лиц, а также безумцы. Однако для по следних предусматривается некоторое по слабление: “Лица, задержанные по причине слабоумия, в продолжение трех месяцев со дня обнародования настоящего декрета будут, по представлению наших прокуроров, подвергнуты допро су судьями в установленной форме и в зависимо сти от вынесенного ими решения пройдут о смотр врача, каковой в присутствии управляющего округом даст заключение о подлинном со стоянии больного, дабы по вынесении соответствующего приговора эти лица были отпущены на свободу либо им был обеспечен уход в го спиталях, какие будут указаны для этой цели”5. Судя по всему, отныне выбор сделан. 29 марта 1790 г. Байи, Дюпор-Дютертр и некий полицейский чиновник по сещают Сальпетриер для выяснения того, каким образом можно применить здесь данный декрет6; затем они нано сят аналогичный визит в Бисетр. Дело в том, что исполнение декрета связано с многочисленными трудно стями, и главная из них со стоит в отсутствии го спиталей, специально предназначенных для безумцев или хотя бы отведенных для них.

Вследствие этих затруднений материального характера, к которым добавляется и теоретическая непроясненно сть вопро са, наступает длительная фаза неуверенно сти и колебаний7. Все требуют от Национального собрания закона, позволяющего обеспечить защиту от безумцев, прежде чем начнется обещанное создание специальных го спиталей. И тогда происходит попятное движение, которому суждено сыграть важную роль в будущем:

на безумцев обрушивается сокрушительный град прямых и не поддающихся контролю мер;

подобные меры принимают даже не против опасных преступников, а против вредных животных. Закон от 16–24 августа 1790 г. “поручает неусыпной бдительно сти и власти муниципальных подразделений… заботу о предотвращении либо пресечении тех прискорбных происшествий, каковые могут произойти из-за выпущенных на свободу умалишенных либо буйно помешанных либо же из-за вредных бродячих или диких животных”8. Законом от 22 июля 1791 г. эти меры ужесточаются: ответственно сть за надзор за сумасшедшими возлагается на их семьи, а муниципальные власти наделяются правом использовать любые средства, какие они сочтут полезными: “Родственники помешанных должны следить за ними, не позволять им бродить без присмотра и блюсти их, чтобы не учинили они никакого беспорядка. Городские власти должны разрешать те недоразумения, какие могут возникнуть в силу небрежного исполнения сего дол га частными лицами”.

Освобождение безумцев было хитрой уловкой: они вновь, на сей раз уже в рамках самого закона, возвращаются к тому статусу зверя, в котором, казало сь, совершило сь их отчуждение в рамках изоляции; в тот самый период, когда врачи начинают признавать в безумии некую кроткую животно сть, безумцы снова предстают дикими зверями9. Однако власти, в чьи руки были переданы все эти законные меры, о ставались бессильны перед неразрешимыми проблемами: го спиталей для сумасшедших по-прежнему не существовало.

В Министерство внутренних дел по ступают бесчисленные прошения. Вот, например, что пишет Делессар в ответ на одно из них: “Как и вы, сударь, я понимаю, сколь привлекательна возможно сть неустанно радеть об учреждении домов, призванных стать убежищами для много страдального племени умалишенных… В отношении же тех помешанных, кого из-за отсутствия подобного учреждения пришло сь разместить в различных тюрьмах вашего департамента, то в настоящий момент я не вижу иного спо соба вызволить их из этих мест, столь мало сообразных с их со стоянием, кроме временного перемещения их в Бисетр, если таковое перемещение возможно.

Следственно, лучшим выходом было бы со ставить письмо от вашей Директории к Директории парижской, дабы обсудить, каким образом возможно было бы поместить их в этот дом; издержки по содержанию их оплатит ваш департамент либо те общины, где расположены дома этих несчастных, если их семьи не в со стоянии взять на себя такие расходы”10. Итак, Бисетр становится о сновным центром, куда направляют всех помешанных, о собенно по сле закрытия Сен-Лазара. Для женщин таким заведением становится Сальпетриер: в 1792 г. сюда переводят 200 безумных, до того содержавшихся в течение пяти лет в старинном новициате капуцинов на улице Сен-Жак11. Однако в отдаленных провинциях никто и не собирается отправлять сумасшедших в древние общие го спитали. По большей части их, как и прежде, держат в тюрьмах: так было, к примеру, в форте А, в Анжерской крепо сти, в Бельво. В них царил неописуемый беспорядок; конец ему будет положен не скоро — только во времена Империи. У Антуана Нодье приводятся некоторые подробно сти отно сительно Бельво. “Каждый день доно сящиеся из тюрьмы вопли уведомляют жителей квартала о том, что заключенные дерутся и истребляют друг друга.

Является стража. В нынешнем своем со ставе она выглядит для дерущихся по смешищем; с про сьбой во сстановить порядок обращаются к муниципальным чиновникам; с авторитетом их никто не считается; их унижают и о скорбляют; это уже не тюрьма и не обитель право судия…”12 Такие же, если не большие, беспорядки случаются и в Бисетре; сюда помещают политических заключенных; здесь прячут подозрительных, подвергающихся преследованиям; из-за нужды и неурожаев здесь по-прежнему много голодающих бедняков.

Администрация го спиталя шлет протест за протестом; преступников про сят поместить отдельно; а некоторые служащие, что важно, советуют прибавить к ним еще и безумцев, отведя для них те же места заключения. 9 брюмера III года эконом Бисетра письменно обращается к “гражданам Гранпре и Осмону, членам Комиссии по управлению и судам”:

“Довожу до вашего сведения, что в настоящий момент, когда человеколюбие решительно является необходимо стью, нет человека, спо собного взирать без чувства ужаса на то, как в одном и том же убежище соединились преступление и бедно сть”. Вряд ли нужно напоминать о сентябрьской резне, о непрекращающихся побегах13, о зрелище удушенных заключенных или отправки каторжников, предстающем взору невинных людей. Бедные и неимущие старики “имеют перед глазами одни лишь цепи, решетки и засовы. Добавьте еще стенания заключенных, до стигающие временами их слуха… Вот что служит мне о снованием, вот на что опираюсь я, вновь обращаясь к вам с настоятельной про сьбой о том, чтобы заключенных преступников удалили из Бисетра, о ставив здесь только бедняков, либо удалили из Бисетра бедняков, о ставив одних заключенных”. И вот, наконец, самое важное место письма — учитывая, что оно было написано в самый разгар революции, гораздо позже докладов Кабаниса и спустя много месяцев по сле того как Пинель, согласно традиционному представлению, “о свободил” сумасшедших в Бисетре14: “В по следнем случае, возможно, здесь можно было бы о ставить и безумцев, другого рода несчастных, до ставляющих своим зрелищем ужасающие страдания человечно сти… По спешите же, человеколюбивые граждане, о существить эту столь прекрасную мечту, и будьте уверены заранее, что заслуга ваша перед человечеством будет в этом случае величайшей”15. Такова была великая сумятица, царившая в умах в эти годы; “человечно сть” превращалась в высшую ценно сть, и в то же время крайне затруднительно было определить, как должно соотно ситься с нею безумие; установить его место в перестраивающемся социальном про странстве оказало сь чрезвычайно сложно.

* * * Однако, выстраивая нашу несложную хронологию событий, мы уже пропустили традиционно принятую дату, считающуюся началом великой реформы. Временные рамки этой проблематики заданы мерами, принимавшимися в 1780–1793 гг.: с распадом изоляции безумие утрачивает четкую локализацию в социальном про странстве;

общество, оказавшись беззащитным перед лицом опасно сти, реагирует на нее, с одной стороны, совокупно стью долго срочных решений в духе зарождавшего ся в это время идеала — создания специальных домов для умалишенных, — а с другой, рядом безотлагательных мер, призванных обуздать безумие с помощью силы, — мер регрессивных, если рассматривать эту историю с точки зрения прогресса.

Сложившаяся ситуация неоднозначна, но весьма значима, учитывая затруднительное положение, в котором пребывает общество; она свидетельствует, что в этот момент зарождаются новые формы опыта. Для того чтобы их понять, следует прежде всего отрешиться именно от категорий прогресса, предполагающих наличие исторической перспективы и телеологический подход. Сняв эту дилемму, мы, по-видимому, сможем установить, каковы самые общие структуры, которые вовлекают все формы опыта в бесконечное движение, открытое лишь для непрерывно длящего ся развития и нео становимое ничем, даже для нас.

Таким образом, нужно старательно избегать такого подхода, при котором годы подготовки и о существления реформы Пинеля и Тьюка рассматриваются как время некоего пришествия: пришествия положительного узнавания безумия; пришествия гуманного отношения к сумасшедшим. Оставим событиям этого периода и структурам, лежащим в их о снове, свободу метаморфоз. На порядок ниже юридических мер, на уровне социальных институтов, в повседневном споре, сталкивающем, разделяющем, обоюдно компрометирующем и в конечном счете ведущем к взаимному узнаванию безумца и небезумца, оформился в это время ряд фигур и образов — которые, бесспорно, имели решающее значение, ибо именно они легли в о снование “позитивной психиатрии”; именно они вызвали к жизни миф о наконец-то свершившемся объективном и медицинском опознании безумия, миф, который задним числом по служил для них оправданием и о святил их, представив как открытие, о свобождение истины.

На самом деле эти фигуры не поддаются описанию в категориях познания. Они располагаются по эту сторону познания, там, где знание еще не отделило сь окончательно от своих жестов, от теснейших связей с повседневно стью, от своих первых слов. Среди этих структур определяющее значение имели, по-видимому, три.

1. В пределах первой из них уничтожается граница между прежним про странством изоляции, подвергшимся отныне сужению и ограничению, и медицинским про странством, сложившимся помимо него и приспо собившимся к нему лишь по сле целого ряда по следовательных модификаций и очистительных действий.

2. Во второй структуре между безумием и тем лицом, которое распознает его, надзирает за ним и выно сит о нем суждение, устанавливается новое отношение — отныне нейтральное, по видимо сти очищенное от всякой сопричастно сти и имеющее характер объективного взгляда.

3. В пределах третьей безумец сталкивается лицом к лицу с преступником; но происходит это не в про странстве их смешения и не в свете проблематики невменяемо сти. Это структура, которая в дальнейшем позволит безумию проникать в преступление, не снимая с него полно стью вины, и в то же время даст возможно сть разумному человеку судить о различных видах безумия и распределять их по категориям в соответствии с новыми формами морали.

Описанная нами хроника законодательных актов не должна заслонять от нас этих структур; к их изучению мы и переходим.

* * * Долгое время медицинская мысль и практика изоляции о ставались чужды друг другу. В то время как познание душевных болезней развивало сь по своим собственным законам, в мире классической эпохи по степенно укоренялся конкретный опыт безумия, чьим символом и фиксирующим моментом служила изоляция. К концу XVIII в. две эти фигуры сближаются, между ними намечаются первые признаки схождения. Дело здесь вовсе не в том, что произошло некое превращение знания, которое привело к озарению или хотя бы про сто к о сознанию того факта, что помещенные в изоляторы люди — это люди больные; речь идет о смутной работе сознания, столкнувшей прежнее про странство изгнания — строго ограниченное, однородное и единообразное — с общественным про странством благотворительно сти XVIII в., про странством дробным, полиморфным, разбитым на отдельные секторы в соответствии с различными формами психологической и моральной самоотверженно сти.

Однако это вновь возникшее про странство отнюдь не приспо соблено для решения проблем, связанных с безумием. Действительно, здоровым беднякам вменяло сь в обязанно сть трудиться, а забота о больных была возложена на их родственников; но это отнюдь не означало, что безумцам можно было позволить слиться с о стальным обществом.

Самое большее, можно было попытаться удержать их в про странстве семьи и предписать частным лицам не допускать, чтобы опасные безумцы из их окружения беспрепятственно разгуливали по улицам. Однако тем самым обеспечивалась лишь одно сторонняя, притом весьма ненадежная защита от безумия. Насколько буржуазное общество чувствовало себя неповинным в нищете, настолько же оно признавало свою ответственно сть по отношению к безумию и считало себя обязанным защитить от него частного человека. В ту самую эпоху, когда впервые в истории христианского мира болезнь и бедно сть становились частным делом, отно сящимся к сфере индивидуального или семейного существования, безумие — именно поэтому — получает публичный статус, и вокруг него устанавливается как бы пограничное про странство, которое ограждает общество от связанных с ним опасно стей.

Природа этого пограничного про странства покуда совершенно неопределенна. Никому не ведомо, будет ли оно в конечном счете ближе к исправительному заведению или к больнице. В данный момент ясно одно: изоляция уходит в небытие, возвращая преступникам свободу, а неимущих заставляя вернуться в лоно семьи; безумец же при этом оказывается в том же положении, что и заключенные, находящиеся в тюрьме как подследственные либо по приговору суда, а также одинокие бедняки и больные. Ларошфуко-Лианкур подчеркивает в своем отчете, что подавляющее большинство лиц, содержащихся в парижских го спиталях, могли бы получать уход на дому. “Из 11 000 бедняков подобное вспомоществование могло бы быть оказано приблизительно 8 000 человек, иначе говоря, детям и лицам обоего пола, каковые не являются ни арестантами, ни помешанными, ни бессемейными”16. Следует ли в таком случае обращаться с безумными так же, как с прочими заключенными, поместив их в тюремную структуру, или же с ними надо обходиться как с одинокими больными, создав вокруг них своего рода квазисемью? Как мы увидим, Тьюк и Пинель сделали и то и другое, задав архетип современной психиатрической лечебницы.

Однако пока ни общая функция, ни смешанная форма этих двух типов пограничного про странства еще не были открыты. К моменту начала революции возникает целый ряд прямо противоположных проектов: авторы одних стремятся возродить в новых формах — доведя их до прямо-таки геометрической чистоты, до едва ли не бредовой рационально сти — прежние функции изоляции, главным образом применительно к безумию и к преступлению; напротив, в других предпринимается попытка определить больничный статус безумия, спо собный заменить потерпевшую неудачу семью. Перед нами вовсе не борьба филантропии и варварства, традиций и нарождающейся новой гуманно сти. Это неловкие попытки нащупать новое определение безумия: в эпоху, когда прежние его сотоварищи — бедно сть, вольнодумство, болезнь — снова оказались отнесены к сфере частной жизни, общество вновь пытается подвергнуть безумие экзорцизму. Безумие должно найти свое место в новом, совершенно перестроенном социальном про странстве.

В то самое время, когда изоляция все более утрачивала свой смысл, воображению все чаще рисовались картины идеальных исправительных домов, функционирующих без всяких препятствий и недоразумений, наделенных безмолвным совершенством, — своего рода Бисетров мечты, где весь механизм исправительных мер мог бы работать в чистом виде; все здесь будет порядком и карой, строгой мерой наказания, точно выстроенной пирамидой работ и взысканий, — то будет лучший из возможных миров зла. Причем в грезах все эти идеальные крепо сти никак не соприкасаются с реальным миром: они должны быть целиком замкнуты на себя, жить только за счет внутренних ресурсов зла, в той самодо статочно сти, которая предотвращает возможно сть распро странения заразы и рассеивает все страхи. Их независимый микроко см должен представлять собой перевернутый образ самого общества:

порок, принуждение и кара становятся зеркальным отражением добродетели, свободы и тех вознаграждений, из которых складывается счастье людей.

Так, например, Бриссо набрасывает план совершенного исправительного дома, геометрически правильный и согласующийся одновременно и с нормами архитектуры, и с нормами морали. Каждый участок его про странства наделяется символическими значениями детально разработанного общественного ада. Две стороны здания, которое должно быть квадратным, будут отведены для зла в его смягченных формах: по одну сторону — женщины и дети, по другую — должники; им будут предо ставлены “приемлемые по стели и пища”. Их комнаты будут солнечными, обращенными к теплу и свету. С холодной, подветренной стороны поместят “людей, виновных в смертоубийстве”, и вместе с ними — либертинов, буйно помешанных и всех умалишенных, “нарушающих общественный порядок и покой”.

Первые два разряда заключенных будут заняты на каких-либо полезных для общего блага работах. Для двух других отведут лишь те необходимые труды, какие вредят здоровью и какие слишком часто приходится выполнять честным людям. “Работы следует назначать в зависимо сти от крепо сти либо хрупко сти сложения, природы совершенного преступления и т. д. Так, бродяги, вольнодумцы, убийцы будут использованы для тесания камней, полировки мрамора, растирания красок и для тех химических манипуляций, при которых жизнь честных граждан обыкновенно подвергается опасно сти”. В этом отлично налаженном хозяйстве труд вдвойне действен: он производит, уничтожая, — необходимый для общества продукт рождается из смерти рабочего, для общества неугодного. Полная тревог и опасно стей человеческая жизнь превращается в податливый объект. Все неправильно сти этих несмысленных экзистенций в конечном итоге сглаживаются на полированной поверхно сти мрамора. Классические мотивы изоляции здесь доведены до высшей степени совершенства:

узник изолятора исключен из общества до самой своей смерти, но каждый его шаг к смерти целиком и полно стью обращен на благо изгнавшего его общества17.

К началу революции эти грезы не вполне еще развеялись. К примеру, в сочинении Мюскине про слеживается довольно похожая геометрия; а его тщательно проработанная символика еще богаче. Перед нами прямоугольная крепо сть; каждое из со ставляющих ее зданий имеет четыре этажа, образуя своего рода трудовую пирамиду. Пирамиду архитектурную: внизу находятся чесальные и ткацкие мастерские; на вершине “устроена будет платформа, каковая по служит местом для навивания о сновы ткани, прежде чем пускать штуки ее в дальнейшую обработку”18. Пирамиду социальную: обитатели изолятора разбиты на звенья по 12 человек в каждом, под началом бригадира. За их работой смотрят надзиратели. Заведение в целом возглавляет директор. Наконец, здесь существует иерархия заслуг, вершиной которой является о свобождение: каждую неделю самый усердный работник “будет получать от г-на начальника награду в один шестиливровый экю, а тот, кто получит награду трижды, заработает свободу”19. Так обстоит дело с трудом и материальной заинтересованно стью; до стигается полнейшее равновесие: для администрации работа узника имеет товарную цену, а для самого узника — цену покупки свободы; с одного и того же продукта получается двойная прибыль. Но существует еще и мир морали; его символом служит часовня, которая должна быть расположена в центре квадрата, образованного зданиями. Мужчины и женщины каждое во скресенье должны будут ходить к мессе и внимательно выслушивать проповедь, “неизменной целью коей будет зарождение в них глубокого раскаяния при во споминании о прежней своей жизни и о сознания того, сколь несчастным делают человека вольнодумство и праздно сть, даже и в этой жизни… проповедь должна преисполнить их твердой решимо сти в будущем изменить свое поведение к лучшему”20. Если узник уже заработал награду и ему о стается один или два шага до получения свободы, но при этом он нарушит ход мессы или выкажет “нравственную распущенно сть”, обретенные им преимущества немедленно утрачиваются. Свобода имеет не только рыночную стоимо сть, но и нравственную ценно сть, и до стигается в том числе и ценой добродетели. Таким образом, узник находится на пересечении двух множеств: одно из них — чисто экономическое, образованное трудом, его продуктом и вознаграждением за него; другое — сугубо моральное, образованное добродетелью, надзором и воздаяниями.

Когда эти два множества совпадают в безупречном труде, который есть одновременно и чистая нравственно сть, узник получает свободу. Тем самым исправительный дом как таковой, этот совершенный Бисетр, вдвойне оправдывает свое существование: для внешнего мира он является исключительно прибыльным — Мюскине оценивает неучтенный труд заключенных с большой точно стью: 500 000 ливров в год на 400 работников; для мира внутреннего, содержащего ся в нем самом, он служит источником коло ссального нравственного очищения: “Нет человека столь испорченного, чтобы его можно было почитать неисправимым; ему нужно лишь помочь о сознать собственную свою выгоду и притом не доводить его до отупения неперено симыми наказаниями, всегда превышающими слабые силы человеческие”21.

Здесь мы приближаемся к предельным формам мифа об изоляции. Изоляция очищается до степени сложной схемы, выявляющей ее внутренние интенции. Со всей откровенно стью она оборачивается тем, чем смутно была и прежде, — т. е. нравственным контролем для заключенных и экономической выгодой для всех о стальных; и продукт выполняемого здесь труда четко распадается на две части: с одной стороны, это доход, который целиком по ступает администрации, а тем самым обществу, с другой — вознаграждение, которое получает сам труженик в форме свидетельства о нравственно сти. Это своего рода окарикатуренная истина: она указывает не только на то, чем стремилась стать психиатрическая лечебница, но и на дух отношений, устанавливающихся для определенной формы буржуазного сознания между трудом, выгодой и добродетелью. Это точка, где история безумия скатывается в мифологию, где нашли выражение одновременно и разум, и неразумие22.

В мечте о труде, который вершится под неусыпным надзором нравственно сти, и в другой грезе — о труде, который обретает положительный характер в смерти труженика, изоляция до стигает своей предельной истины. Отныне в подобных проектах го сподствует лишь психологическое и социальное начало с переизбытком их значений, целая система нравственных символов, не отводящая безумию своего, о собого места; теперь оно — всего лишь беспорядок, какая-то неправильно сть, смутная провинно сть: какое-то расстройство у человека, вно сящего смуту в го сударственный порядок и вступающего в противоречие с нравственно стью. В момент, когда буржуазное общество обнаружило, что изоляция бесполезна, что утрачена та очевидная цело стно сть неразумия, которая делала его ощутимым в классическую эпоху, оно приняло сь грезить о чистом труде — выгодном для него и прино сящем лишь гибель и нравственное подавление о стальным, — силой которого все чуждое в человеке должно быть обречено на удушение и немоту.

* * * Все эти мечтания приводят к полному истощению изоляции. Она превращается в чистую форму, легко вписывается в систему общественно полезных факторов и становится бесконечно плодотворной. Конечно, эти мифологические разработки, в которых тематика изоляции, уже исторически обреченной, приобретает фантастические геометрические очертания, — пустой и бесплодный труд.

И однако он был попыткой очистить про странство изоляции от всех его реальных противоречий, приспо собить его, по крайней мере в области воображаемого, к требованиям общества и тем самым изменить ее единственное значение — значение изгнания, исключения, придав ей некий положительный смысл. Область, образующая своего рода негативную пограничную зону го сударства, стремилась превратиться в плотную среду, в которой общество могло бы узнать себя и на которую оно было бы в со стоянии распро странить свою систему ценно стей. В этом смысле грезы Бриссо и Мюскине лежат в том же русле, что и ряд других проектов, серьезных по духу, филантропических по целям и предусматривающих медицинский уход за безумными, т. е.

внешне прямо противоположных по своей направленно сти.

Стилистика этих проектов совершенно иная, хотя и возникают они в то же самое время.

В первом случае мы имели дело с изоляцией абстрактной, взятой в самых общих своих формах и никак не соотно симой с самим заключенным, который служит для нее скорее поводом и по слушным материалом, чем смыслом существования. Напротив, во втором на передний план выступают о собенно сти конкретных узников, и прежде всего тот ни с чем не сравнимый облик, какой приобрело в XVIII в., по мере того как изоляция утрачивала все свои о сновополагающие структуры, безумие. В этих проектах сумасшествие рассматривается само по себе — не столько как один из необходимых случаев изоляции, сколько как самодо статочная и самоцельная проблема, для которой изоляция служит лишь видимо стью решения. Именно в них впервые систематически противопо ставлены безумие, подлежащее изоляции, и безумие, подлежащее врачебному уходу, безумие, соотнесенное с неразумием, и безумие, соотнесенное с болезнью; короче, это начальный момент того смешения, или синтеза (как это будут именовать впо следствии), который со ставляет умопомешательство в современном смысле слова.

В 1785 г. выходит в свет за двумя подписями, Дубле и Коломбье, “Инструкция, по указанию и на средства правительства напечатанная, касательно спо соба управлять поведением помешанных и пользовать их”. Фигура безумца здесь очевидно двойственна: она находится где-то по средине между благотворительно стью, которую авторы пытаются применить к своим целям, и исчезающей изоляцией. Значение этого текста вовсе не в том, что он стал открытием или переворотом в спо собах обращения с безумием. Скорее он намечает возможные компромиссы, предполагаемые меры, точки равновесия. В нем уже заложены все те колебания, которым будут подвержены законодатели эпохи революции.

С одной стороны, безумцам, как и всем, кто неспо собен сам обеспечивать свои нужды, необходима благотворительно сть, в которой проявляется естественное человеческое со страдание: “Долг общества — оказывать безусловную поддержку и обеспечивать самый тщательный уход тем, кто наиболее слаб и наиболее несчастен; именно поэтому дети и умалишенные всегда окружены были общественной заботой”. Однако сочувствие, которое любой человек естественно испытывает к детям, есть влечение позитивное; что же касается безумцев, то жало сть к ним сразу уравновешивается и даже перекрывается ужасом, который нельзя не испытывать перед лицом их чуждого всему человеческому существования, перед их приступами неистовства и буйства: “Все мы, так сказать, принуждены избегать их, дабы избавить себя от душераздирающего зрелища тех омерзительных примет забвения ими собственного разума, какие запечатлены на лице их и теле; к тому же боязнь их неистовства удаляет от них всех, кто не обязан оказывать им поддержку”. Таким образом, следует найти какой-то средний путь между долгом благотворительно сти, которую велит оказывать абстрактное со страдание, и теми законными опасениями, что вызваны реальным страхом перед безумцами; естественным образом это будет благотворительно сть infra muros1*, помощь на расстоянии, заданном отвращением и ужасом, жало сть, находящая для себя применение в про странстве, которое более века назад было приспо соблено для изоляции и теперь о стало сь пустым. Тем самым исключение безумных из общества получит иной смысл:

теперь оно будет означать не великое зияние, отделяющее разум от неразумия и служащее как бы границей общества; теперь оно станет, так сказать, линией компромисса между чувством и долгом, между со страданием и ужасом, между благотворительно стью и безопасно стью.

Исключение безумных больше не будет абсолютным пределом — в том смысле, который оно унаследовало от древних навязчивых идей и который закрепился в смутных страхах людей, когда безумие с почти географической точно стью заняло место проказы. Теперь оно не столько предел, сколько мера; именно потому, что это новое его значение стало очевидным, и подвергаются критике “французские приюты, созданные на о снове римского права”; в самом деле, они лишь приглушают “страхи, царящие в обществе, и неспо собны удовлетворить со страдание, каковое требует не только безопасно сти, но также ухода и лечения, коими нередко пренебрегают и за неимением коих слабоумие одних продолжается, тогда как его возможно излечить, а слабоумие других возрастает, тогда как его возможно умерить”.

Но эта новая форма изоляции должна по служить мерой и в другом смысле: она призвана примирить возможно сти богатства и неотложные нужды бедно сти; ибо богатые (именно таким выглядит идеал благотворительно сти для учеников и по следователей Тюрго) “полагают для себя законом ухаживать на дому и со всей возможной тщательно стью за родными своими, пораженными безумием”, а в случае неудачи поручают “надзор за ними доверенным лицам”. Однако бедняки лишены “и средств, необходимых для содержания помешанных, и спо собно сти ходить за больными и обеспечивать им лечение”. Поэтому следует учредить о собый вид помощи, организованной так же, как у богатых, но предназначенной для бедняков: больному должен быть обеспечен столь же неустанный уход и неусыпный надзор, как и в семье, но предо ставляться он должен совершенно бесплатно;

для этих целей Коломбье предлагает учредить “о собое отделение для помешанных бедняков при каждом доме призрения нищих, где бы возможно было лечить без различия все роды безумия”.

Однако ключевой момент данного текста — это покуда еще нерешительный поиск равновесия между про стым исключением безумцев из сообщества и медицинской помощью, которую им оказывают по стольку, по скольку считают их больными людьми. Держать безумцев в заключении значит прежде всего предотвратить опасно сть, какую они представляют для общества: “Множество примеров свидетельствуют о сей опасно сти, а совсем недавно нам напомнили о ней еще раз в газетных статьях, из коих узнали мы историю маньяка, каковой, задушив жену свою и детей, спокойно уснул на жертвах кровавого своего бешенства”.

Следовательно, в первую очередь необходимо подвергать заключению тех слабоумных, за которыми неспо собны присматривать их неимущие семейства. Но при этом они должны получать такой же уход, какой был бы им обеспечен врачом, будь они зажиточнее, либо в го спитале, не будь они сразу подвергнуты заключению. Дубле подробно о станавливается на лечении, которое следует применять при различных душевных болезнях:

его предписания в точно сти во спроизводят методы врачевания безумия, традиционно использовавшиеся в XVIII в.23 И все же изоляция и врачебный уход смыкаются в “Инструкции” лишь во временном отношении. Они не совпадают, не совмещаются в точно сти, а следуют друг за другом:

врачебный уход обеспечивается безумцу лишь на тот краткий период, в течение которого его болезнь рассматривается как излечимая; по завершении его изоляция вновь обретает свою единственную функцию — исключать сумасшедшего из общества. В известном смысле инструкция 1785 г. всего лишь возвращается к привычным формам го спитализации и изоляции и систематизирует их; но главное в ней — то, что все они складываются в единую форму общественного института и что врачебный уход предо ставляется в том же самом месте, куда помещают исключенных. Прежде арестантов держали в Бисетре, а больных лечили в Отель-Дьё. Теперь предлагается ввести такую форму заключения, где функция медицинская и функция исключающая о существлялись бы поочередно, но в единой структуре. Общество предохраняется от безумца, создавая для него про странство изгнания, где безумие указывает на необратимое отчуждение, — безумец же предохраняется от болезни в про странстве во сстановления, где безумие, по крайней мере де-юре, рассматривается как нечто преходящее: эти два типа мер, принадлежащие к двум прежде разнородным формам опыта, отныне накладываются друг на друга, но пока еще не сливаются воедино.

Текст Дубле и Коломбье обычно считают первым важным этапом в становлении современной психиатрической лечебницы24. Но, несмотря на то что в их “Инструкции” медицинские и фармацевтические приемы максимально приближены к миру изоляции и даже проникают в него, решительный шаг в ней еще не сделан. Сделан он будет лишь тогда, когда про странство изоляции, целиком отведенное для безумия и приспо собленное к нему, обнаружит свои собственные ценно сти и спо собно сть само стоятельно, без привлечения чего-либо извне, одной своей автохтонной силой разрешить человека от безумия, — иными словами, в тот день, когда изоляция превратится в о сновной спо соб врачевания, когда негативный акт исключения будет в то же время, по своему смыслу и благодаря присущим ему до стоинствам, открывать до ступ в позитивный мир исцеления. Нужно не добавлять к изоляции чуждые ей до сих пор виды практики, а перестроить ее по-новому, заставить ее явить скрытую в ней истину, натянуть все ее потайные пересекающиеся нити и тем самым придать ей медицинскую ценно сть, включить ее в процесс возвращения безумия к разуму.

Про странство, служившее лишь социальной границей, должно превратиться в такую диалектическую сферу, где безумец и не-безумец поведают друг другу свои сокровенные истины.

Сделали этот шаг Тенон и Кабанис. У Тенона еще встречается старая мысль о том, что безумцы подлежат окончательной изоляции лишь по сле того, как медицинская помощь окажется бессильной: “Только по сле того как исчерпаны будут все возможные средства, позволительно согласиться с прискорбной необходимо стью лишить гражданина свободы”25.

Но изоляция уже не выступает полным и абсолютным уничтожением свободы, т. е. чем-то сугубо негативным. Скорее она должна быть свободой ограниченной и упорядоченной.

Конечно, цель ее — пресечь любые контакты безумца с миром разума, и в этом смысле она была и о стается заточением; но она должна иметь выход вовнутрь, в то пустое про странство, где безумие обретает свободу самовыражения: не для того, чтобы отдать его на волю его собственной слепой яро сти, а для того, чтобы о ставить ему возможно сть удовлетворения, тот шанс успокоиться, которого не могло дать беспрерывное принуждение: “Первое лекарство со стоит в том, чтобы предо ставить безумцу известную свободу, так чтобы мог он умеренно предаваться побуждениям, какие внушает ему природа”26. Изоляция — это не попытка всецело обуздать безумца; скорее она функционирует так, чтобы дать безумию возможно сть к отступлению и тем позволить ему быть самим собой, явить себя свободным, очищенным от всех тех вторичных реакций — насилия, яро сти, буйства, отчаяния, — которые не может не вызывать по стоянное подавление. В классическую эпоху, по крайней мере в ряде ее мифов, свобода безумца уподоблялась животному началу в самых агрессивных его формах: безумец в силу своей хищно сти был сродни зверю. Теперь же возникает тема иного, кроткого животного начала, которое не разрушает насильственно человеческую истину безумца, но позволяет проявиться одной из тайн природы, некоему глубокому, забытому и тем не менее всегда близкому и привычному содержанию, сближающему помешанного с домашним животным или ребенком. Безумие перестает быть абсолютным извращением, противным природе, — оно становится нашествием природы совсем близкой, лежащей по со седству. Идеал практического применения изоляции, по мнению Тенона, — это Сен-Люк, где “безумец предо ставлен сам себе, выходит, если хочет, из своей одиночной палаты, бродит по галерее либо отправляется на по сыпанную песком прогулочную площадку.

Снедаемый возбуждением, он нуждается в по стоянном переходе из замкнутого про странства в открытое, дабы иметь возможно сть в любую минуту повиноваться целиком овладевшему им побуждению”27. Таким образом, изоляция должна быть в равной мере как про странством истины, так и про странством принуждения, причем принуждение призвано служить исключительно выявлению истины. Перед нами первое словесное оформление той идеи, которая легла тяжким бременем на всю историю психиатрии и от которой удало сь о свободиться лишь благодаря психоанализу: идеи, что безумие обретает в изоляции, в ее принуждении, в ее замкнутой на себя пустоте, тот элемент “среды”, который о собенно спо собствует обнажению его истины в о сновных формах.

Но не связана ли такая изоляция с риском, что безумие, получив отно сительную свободу, целиком предо ставленное пароксизмам собственной истины, само собой окреплет, как бы подчиняясь по стоянному ускорению? Ни Тенон, ни Кабанис так не считают. Напротив, они предполагают, что такая половинчатая свобода, свобода внутри клетки, будет иметь терапевтическое значение. Для них, как и для врачей XVIII в., ответственно сть за любые умственные расстройства всегда несет воображение — по стольку, по скольку оно причастно и телу и душе и является источником заблуждений. Но чем большему принуждению подвергается человек, тем более непо седливо его воображение; чем строже правила, которым подчиняется тело, тем беспорядочнее грезы и образы. Поэтому свобода служит лучшей уздой для воображения, нежели цепи, ибо благодаря ей воображение по стоянно сталкивается с реально стью, и самые причудливые грезы оказываются погребенными под бременем привычных по ступков. Непо седливая свобода заставляет умолкнуть воображение.

И Тенон весьма хвалит администрацию Сен-Люка за предусмотрительно сть: “Днем безумца здесь обыкновенно выпускают на свободу: для тех, кому неведомы бразды разума, такая свобода уже сама по себе лекарство, прино сящее умиротворение воображению расстроенному или сбившемуся с пути”28. Таким образом, изоляция спо собствует выздоровлению сама по себе, будучи лишь этой свободой в заточении; она принадлежит к медицине не столько благодаря уходу, предо ставленному больным, сколько в силу самой этой игры воображения, свободы, молчания, границ, в силу того стихийного движения, которое организует все это и возвращает заблуждение к истине, а безумие к разуму. Свобода в изоляции лечит сама по себе, подобно тому как вскоре будет лечить о свобожденный в психоанализе язык, однако процесс лечения здесь протекает в прямо противопожном направлении: фантазмам не только не позволено облекаться плотью слов и изъясняться с их помощью — напротив, они обречены исчезнуть перед лицом упорного, весомого в своей реально сти молчания вещей.

Главный шаг сделан: изоляция обрела медицинское до стоинство; она стала местом исцеления — из про странства, где безумие в потаенном бодрствовании могло сохраняться неизменным до самой смерти, она превратилась в про странство, где безумие должно уничтожиться само собой, в силу действия некоего автохтонного механизма.

Важно, что превращение изолятора в психиатрическую лечебницу произошло не за счет по степенного внедрения элементов медицины, т. е. не за счет привнесения чего-то извне, но благодаря внутренней перестройке того про странства, которое в классическую эпоху не наделяло сь никакими иными функциями, кроме исключающей и исправительной.

По степенное искажение социальных значений изоляции, политическая критика репрессивных мер и экономическая критика мер благотворительных, присвоение безумием всего про странства изоляции, в то время как все о стальные фигуры неразумия мало-помалу оказывались на свободе, — все это и сделало изоляцию местом, исключительно благоприятным для безумия: местом его истины и местом его уничтожения. В этом смысле изоляция действительно становится уделом безумия: отныне между ними будет существовать обязательная связь. А те функции, что казались прямо противоположными, — защита от опасно сти, какую представляют собой помешанные, и излечение их болезней — функции эти в конечном счете вдруг приходят в гармоническое равновесие: по скольку безумие спо собно выразить свою истину и свободно проявить свою природу лишь в замкнутом, но пустом про странстве изоляции, операция изоляции сама по себе одновременно и отводит от общества опасно сть, и устраняет признаки болезни.

Таким образом, только тогда, когда про странство изоляции обретет новую систему ценно стей, когда в нем возникнет неведомый прежде процесс самоуничтожения безумия, — только тогда медицина сможет целиком завладеть психиатрической лечебницей и свести под свое начало все существующие опыты безумия. Двери изоляторов отворились вовсе не под воздействием медицинской мысли; и если сегодня лечебница — это царство врачей, то получили они его не по праву победителей, не благодаря неодолимой силе их филантропии или стремлению к научной объективно сти. Это произошло потому, что сама изоляция малопомалу получила терапевтическое значение — через пересмотр всех социальных и политических жестов, всех ритуалов, связанных со сферой воображаемого либо морали, всего того, что на протяжении более чем столетия было заклятием для безумия и неразумия.

* * * Изоляция меняет свой облик. Но изменяется и безумие: ведь оно образует с изоляцией единый комплекс, и провести строгую границу между ними невозможно. Между безумием и той половинчатой свободой, которая ему дарована и которая служит ему мерой, тем временем, в котором оно протекает, наконец, теми чужими взглядами, которые надзирают за ним и окружают со всех сторон, завязываются новые отношения. Ему ничего не о стается, как слиться воедино с этим замкнутым миром, выступающим для него одновременно и истиной, и местом пребывания. В силу рекурренции, совершенно неудивительной, если не считать безумие предшествующим тем практикам, которыми оно обозначается и которые имеют к нему отношение, его положение становится для него природой; принудительные меры приобретают смысл детерминизма, а язык, изъясняющий его, превращается в глас истины, спо собный говорить сам собой.

Ход мысли Кабаниса и его тексты, написанные в 1791 г.29, точно вписываются в этот решающий и одновременно двусмысленный момент смещения перспективы: социальная реформа изоляции оборачивается верно стью глубинным истинам безумия, и способ отчуждения (alienation) безумца всплывает из забвения как природа сумасшествия (alienation).

Изоляция по степенно приспо сабливается к ею же порожденным формам.

Проблема безумия рассматривается отныне не в аспекте разума или порядка, а с точки зрения свободного индивидуума и его прав; права эти не могут быть затронуты ни принудительными мерами, ни даже мило сердием. “Именно свободе и безопасно сти людей следует спо спешествовать прежде всего; оказывая благодеяние, нельзя нарушать нормы право судия”. Границы свободы и границы разума совпадают. При повреждении разума свобода может быть подвергнута принуждению; но повреждение должно быть из числа таких, что угрожают жизни самого субъекта либо свободе других: “Если люди в со стоянии использовать возможно сти своего разума, т. е. если умственные спо собно сти их искажены не настолько, чтобы они представляли угрозу для безопасно сти и спокойствия других либо подвергали реальным опасно стям себя самих, то никто, даже все общество в целом, не вправе по сягать на их независимо сть”30. Тем самым закладывается о снова для такого определения безумия, которое исходит из возможных отношений свободы с самой собой. Из древних юридических представлений, согласно которым безумец о свобождался от уголовной ответственно сти, но лишался гражданских прав, еще не складывало сь единой психологии безумия; это временное лишение свободы принадлежало всего лишь к разряду правовых следствий. Но у Кабаниса свобода превратилась в природу человека; все, что, с точки зрения закона, не позволяет человеку о ставаться на свободе, неизбежно должно было уже прежде исказить те естественные формы, которые она в нем принимает. В таком случае изоляция безумца всего лишь санкционирует существующее положение дел, переводит в юридические понятия то уничтожение свободы, которое уже совершило сь на уровне психологии.

И этот возврат правовых норм к природе служит о сновой для того в высшей степени двусмысленного статуса безумия, перед которым о станавливается в нерешительно сти современная мысль: если невменяемо сть, отсутствие правовой ответственно сти тождественны отсутствию свободы, то всякий психологический детерминизм может снять с человека вину; иначе говоря, для психологии нет такой истины, которая одновременно не являлась бы отчуждением для человека.

Утрата свободы, значимая и прежде, становится о снованием, тайной, сущно стью безумия. Именно этой сущно стью должна определяться та степень ограничения физической свободы, какую следует устанавливать для умалишенных. Безумию необходим контроль со стороны, который должен по ставить перед ним вопро с о том, что же оно такое, и для о существления которого должны быть привлечены одновременно, без разбора — ибо утрата свободы по-прежнему весьма двойственна, — магистраты, юристы, врачи и про сто опытные люди: “Вот почему места содержания безумцев должны по стоянно по сещать инспекторы от различных магистратур и они должны находиться под о собым надзором полиции”. Когда безумца до ставляют в место заключения, “его должно, не теряя времени, подвергнуть всестороннему о смотру; наблюдать за ним будут лекари, а надзирать — служители из числа самых умных и наиболее опытных в наблюдении различных разновидно стей безумия”31.

Изоляция должна служить как бы по стоянной мерой безумия, по стоянно перестраиваться в соответствии с его изменчивой истиной и подвергать его принуждению лишь в той степени, в какой отчуждается его свобода: “Человеколюбие, право судие и правила врачебного искусства предписывают подвергать заключению лишь тех безумцев, которые спо собны нанести другим реальный вред; и держать связанными лишь тех, кто в противном случае мог бы нанести вред себе самому”. В психиатрической лечебнице будет царить не право судие кары, но право судие истины: известная упорядоченно сть в распределении вольно стей и ограничений, четкое, насколько возможно, соответствие принуждения степени отчуждения свободы. Конкретной формой и зримым символом этого право судия являются отныне не цепи, ограничение абсолютное, карательное, “приводящее неизменно к омертвению тех частей тела, каковые они сдавливают”, а тот предмет, что станет вскоре знаменитой смирительной рубашкой, — “фуфайка из тика либо сурового полотна, каковая стягивает и удерживает у тела руки”32; одеяние это сковывает движения тем сильнее, чем они становятся неистовее. Смирительную рубашку не следует рассматривать как гуманизированный вариант цепей, как прогрессивный момент на пути к “self-restraint”2*. Существует целая концепция смирительной фуфайки33, свидетельствующая о том, что опыт безумия перестал быть опытом прямого, лобового столкновения разума и неразумия и превратился отныне в игровой, всегда отно сительный и подвижный опыт свободы и ее пределов.

В проекте устава, приложенном к “Докладу для Парижского департамента”, содержатся детально разработанные Кабанисом предложения отно сительно того, как применить на практике о сновные идеи его текста: “Безумные либо помешанные будут приниматься в заведения, каковые специально предназначены или будут предназначены для них на всей территории Парижского департамента, по представлению законно признанных врача и цирюльника за подписью двух свидетелей, родственников, друзей или со седей умалишенных, и заверенному мировым судьей округа или кантона”. Но в самом докладе уставу дано более широкое толкование: главенствующая роль врача в определении безумия здесь четко и недвусмысленно контролируется, причем контролирующая функция отдана как раз больничному опыту: именно он считается наиболее близким к истине — потому, что он о снован на большем числе случаев безумия, и одновременно потому, что в известном смысле позволяет безумию свободнее говорить о самом себе. “Итак, предположим, что безумца препровождают в го спиталь… Больного приводит туда семья, со седи, друзья либо со страдательные люди. Все эти сопровождающие лица свидетельствуют, что он действительно безумен; у них имеются или не имеются врачебные справки. Внешний вид и повадки больного подтверждают их рассказ либо опровергают его. Каково бы ни было мнение, складывающееся в данный момент о со стоянии больного, его следует временно принять в го спиталь, о собенно если приведены неопровержимые доказательства его бедно сти”. Затем больной подлежит длительному наблюдению — как со стороны “служителей”, так и со стороны “лекарей”. Именно здесь, в о собом про странстве изоляции, под ничем не замутненным благодаря ей взором наблюдателя, и прочерчивается граница между безумием и не-безумием: если субъект обнаруживает очевидные признаки помешательства, тогда “всякое сомнение отпадает. Его без колебаний можно о ставить в го спитале, его следует обеспечить необходимым уходом, оградить от собственных его заблуждений и решительно продолжать пользовать прописанными лекарствами. Если же, напротив, по прошествии должного времени у него не обнаружится никаких симптомов безумия, если разыскания, произведенные со всей возможной предусмотрительно стью, не откроют ничего, что позволило бы подозревать в спокойствии этом лишь временное про светление сознания, наконец, если больной про сит выпустить его из го спиталя, то насильно удерживать его здесь было бы преступлением. В таком случае следует безотлагательно возвратить его самому себе и обществу”. Таким образом, медицинская справка, предъявляемая при по ступлении в го спиталь, является весьма сомнительной гарантией безумия. Окончательным и не подлежащим сомнению критерием его должна стать только сама изоляция: здесь безумие предстает абсолютно нейтральному взгляду наблюдателя очищенным от всего, что могло бы ввести его в заблуждение, — ибо здесь умолкают семейные интересы, произвол властей и медицинские предрассудки; изоляция говорит сама за себя и на своем собственном языке, т. е. в понятиях свободы или принуждения, затрагивающих самую глубинную сущно сть безумия. Возможно сть позитивного познания безумия теперь предо ставлена сторожам, бдительно охраняющим границы изоляции.

Отсюда Кабанис переходит к любопытной (и, по-видимому, наиболее новаторской) идее о необходимо сти “больничного журнала”. В системе классической изоляции неразумие было обречено на молчание, в самом строгом смысле слова. Мы ничего не знаем о том, что оно собой представляло в течение столь длительного промежутка времени; до нас дошли лишь отдельные загадочные знаки, с помощью которых оно обозначало сь в учетных списках изоляторов; его конкретные фигуры, его язык, все это кишащее многообразие бредовых экзистенций для нас утрачено навсегда. Безумие тогда не имело своей памяти, а изоляция была как бы печатью забвения. Отныне же, наоборот, именно она стала тем местом, где безумие словесно выражает свою истину; она призвана фиксировать его параметры в каждый отдельный миг, и только в ней оно обретет тотальный характер и до стигнет тем самым точки своего разрешения: “Должно завести специальный журнал, дабы записывать в нем со всем тщанием и точно стью картину болезни каждого отдельного человека, действие лекарств, результаты вскрытия трупов. Все лица, находящиеся в данном отделении, будут занесены в него поименно, вследствие чего администрация сможет получить отчет о со стоянии каждого из них поименно, неделя за неделей, либо, если сочтет необходимым, даже день за днем”.

Таким образом, безумие до стигает тех областей истины, до которых никогда не поднимало сь неразумие: оно вписывается в течение времени, ограждается от тех чисто случайных эпизодов, которые прежде описывались как его различные проявления, и по степенно приобретает в истории собственный облик. Его прошлое, его эволюция становятся со ставной частью его истины; и обнаруживается оно уже не по тому мгновенному, всегда сиюминутному разрыву с истиной, по которому всегда можно было опознать неразумие. Существует время безумия, причем время календарное — не ритмичнокалендарное время годичных циклов, сближающее его с тайными силами мира, но то повседневное, человеческое время, каким отмеряется история.

Теперь безумие благодаря изоляции развертывается во всей полноте своей истины, находит свое место во времени хроникальном, историческом, очищается от всего, что может сделать неустранимым подспудное присутствие неразумия, и тем самым, обезоруженное и беззащитное, может без всякой угрозы для других вступать с ними в контакт. Оно становится коммуникабельным — но в нейтральной, объективной, овнешненной форме. Оно снова может существовать публично — уже не в той форме, что вызывала публичный скандал, внезапно и непоправимо опровергая все самое главное в человеке и самое истинное в истине, — а в форме спокойного, мирного объекта, удаленного на известное расстояние, целиком явленного взору и раскрывающего все свои тайны, уже не повергающие в смятение, но поучительные и назидательные. “Конечно же, администрация сочтет, что общий итог сего журнала и наиболее ценные из подробно стей его должны принадлежать той самой публике, каковая предо ставила для него до стойный сожаления материал. Она, конечно, распорядится о печатании его, и если со ставитель привнесет туда толику фило софии и медицинских сведений, то сей сборник, до ставляющий из года в год новые факты, новые наблюдения, новые и истинные опыты, станет неиссякаемым источником и кладезем богатств для физической и нравственной науки о человеке”34.

Перед нами безумие, явленное взгляду. Таким оно было и в классической изоляции, когда представляло зрелище животного начала; но тогда устремленный на него взгляд был взглядом завороженным — в том смысле, что человек, созерцая столь чуждую ему фигуру безумца, видел в ней зверя, который обитал в нем самом, которого он смутно узнавал как нечто бесконечно близкое себе и бесконечно далекое; присутствие этой нечеловеческой, удаленной на край света из-за своей бредовой чудовищно сти экзистенции он втайне ощущал в себе самом. Теперь обращенный к безумию взор не отягощен подобной сопричастно стью;

он направлен на конкретный объект и до стигает его только через по средство заранее сформулированной дискурсивной истины; безумец предстает ему в ясном свете абстрактного безумия. И если есть в этом зрелище нечто, касающееся разумного индивидуума, то не потому, что безумие спо собно опровергнуть его представления о человеке в целом, а потому, что оно может добавить какое-то новое знание о человеке к уже существующему знанию.

Оно перестало принадлежать к негативной экзистенциальной сфере, быть одной из ее наиболее резких, грубо очерченных фигур; теперь оно должно по степенно занять свое место в сфере позитивного, среди известных, познанных вещей.

Этот новый взгляд на безумие, взгляд, которому не грозит опасно сть быть скомпрометированным, уничтожает и решетку, прежде отделявшую его от безумия. Безумец и не-безумец оказываются лицом к лицу. Между ними сохраняется только та дистанция, которая непо средственно охватывается и измеряется взглядом. Но чем более неуловима такая дистанция, тем более она неодолима; на самом деле свобода, полученная безумием в пределах изоляции, возможно сть обрести в ней некую истину и некий язык, — все это лишь изнанка процесса, в результате которого безумие наделяется определенным статусом в познании: охваченное взглядом другого, оно лишается всех чар, еще совсем недавно делавших его фигурой, узнавание которой было одновременно и заклятием; оно превращается в форму, открытую для взгляда, в вещь, целиком проникнутую языком, в реально сть, до ступную для познания; оно превращается в объект. Несмотря на то что в новом про странстве изоляции разум и безумие предельно сближены и со существуют без барьеров и границ, между ними устанавливается дистанция еще более устрашающая, чем прежде, а их соотношение отныне всегда будет неравным и неравноправным; как бы свободно ни чувствовало себя безумие в мире, обустроенном для него человеком разумным, как бы ни было оно близко его уму и сердцу, отныне оно всегда будет для него не более чем объектом. Уже не вечной угрозой, не изнанкой его существования, но одним из возможных событий во взаимном сцеплении вещей. Став объектом, безумие оказало сь обуздано надежнее, чем прежде, когда оно подчиняло сь неразумию в различных его формах. Изоляция в ее новом обличье может позволить себе ро скошь предо ставить безумию свободу: теперь оно целиком в ее власти и лишено своих глубинных враждебных сил.

Если бы нам нужно было кратчайшим образом описать всю эту эволюцию, мы, повидимому, могли бы сказать следующее: отличительной чертой опыта Неразумия является то, что безумие выступало здесь субъектом самого себя; но в рамках того опыта, который оформляется к концу XVIII в., безумие отчуждено по отношению к себе самому и получает статус объекта.

* * * Кабанис мечтает о том, как безумие в психиатрической лечебнице вынуждено будет погрузиться в дремоту; он стремится исчерпать его до конца, не выходя за пределы этой бестревожной проблематики. Но вот что любопытно: в этот самый момент безумие обретает жизнь вне ее круга и наполняется новым, сугубо конкретным содержанием. Освободившись от всего, что препятствовало его познанию, от всего, чему прежде оно было сопричастно, оно включается в тот ряд вопро сов, которые ставит перед собой мораль; оно пронизывает повседневную жизнь, получает выход на про стейшие ситуации выбора и принятия решений, создавая условия для первичного, примитивного выбора и принуждая, так сказать, “общественное мнение” пересмотреть всю систему ценно стей, имеющих к нему отношение.

То высвет-ление, очищение безумия, которого удало сь до стичь Коломбье, Тенону, Кабанису в результате по следовательного, напряженного о смысления, немедленно уравновешивается и компрометируется стихийной, повседневной работой, о существляющейся на границах сознания. И все же именно здесь, в этом едва уловимом мельтешений крошечных ежедневных опытов, безумие вскоре приобретет то нравственное обличье, в котором его с первого взгляда узнают Пинель и Тьюк.

Дело в том, что с распадом изоляции безумие вновь всплывает на поверхно сть общественной жизни. Оно появляется словно бы на волне какого-то медленного и незаметного вторжения извне, оно вопрошает судей, вопрошает семьи и всех, кто ответствен за поддержание порядка. В то время как ему подыскивают статус, оно само ставит перед ними насущные, безотлагательные вопро сы: прежнее представление о человеке неразумном — производное от понятий семьи, правопорядка, общества, — распадается, и юридический концепт невменяемо сти приходит в прямое, ничем не опо средованное столкновение с непо средственным опытом безумия. Вот отправная точка долгой работы сознания, в результате которой негативное понятие отчуждения в его правовом определении по степенно будет проникаться теми нравственными значениями, какими наделяет безумие человек в обыденной жизни, и меняться под их воздействием.

“В о собе лейтенанта полиции следует различать магистрата и чиновника. Первый — человек закона; второй — человек руководительства”35. Несколько лет спустя Дезэссар дает следующий комментарий к собственному определению: “Перечитывая сейчас, в апреле 1789 г., статью эту, написанную в 1784, не могу не прибавить, что весь народ желает, чтобы сия часть чиновничества была упразднена или, по крайней мере, претерпела изменения — дабы гражданам обеспечена была самая полная и неколебимая свобода”. Произведенная в самом начале революции реорганизация полиции привела к отмене этой независимой и в то же время смешанной власти и к передаче ее полномочий гражданину — частному лицу и одновременно но сителю коллективной воли. Создание избирательных округов, предусмотренное декретом от 28 марта 1789 г., по служило фоном и о снованием для реорганизации полиции; в каждом из парижских округов формируется пять отрядов, из них один — по воинскому набору (чаще всего речь идет о прежней полиции), а четыре о стальных — из граждан-добровольцев36. На частного человека возлагается обязанно сть изо дня в день обеспечивать то непо средственное, предшествующее любому акту право судия разделение общества, которое является задачей полиции. Именно частный человек вступает в прямой, ничем не опо средованный и никем не контролируемый контакт с человеческим материалом, подвергавшимся в свое время изоляции: с бродягами, про ститутками, развратниками, аморальными лично стями и, естественно, со всеми, кто пребывает в пограничном со стоянии — в неистовстве, переходящем в буйство, в умственной немощи, оборачивающейся деменцией. Как гражданин, человек призван временно о существлять в пределах своей группы абсолютную полицейскую власть; именно он как представитель всего общества указывает смутным державным жестом на данного индивидуума как на неугодный обществу или чуждый социальному единству элемент; именно он судит о границах между порядком и беспорядком, свободой и публичным скандалом, моралью и аморализмом. Отныне именно на него, на его сознание возлагаются полномочия производить непо средственное, сиюминутное, предшествующее всякому о свобождению разграничение безумия и разума.

Гражданин есть всеобщий разум, причем в двояком смысле. Он — непо средственная истина человеческой природы, мера всякого законодательства. Но в равной степени он — тот, ради кого неразумное отделяется от разумного; он-в наиболее стихийных формах своего сознания, в своих решениях, которые ему приходится принимать немедленно, до какой бы то ни было их теоретической либо юридической проработки, — одновременно и инстанция, и орудие, и судья этого разделения. Мы видели, что человек классической эпохи также распознавал безумие своим непо средственным ощущением, предшествующим любому знанию; но тогда он стихийно полагался на свой здравый смысл, а не на политические права;

он был человеком вообще, про сто человеком, который во спринимал и оценивал определенное фактическое различие, никак его не комментируя. Теперь же гражданин, сталкиваясь с безумием, берет на себя верховную власть, позволяющую ему быть одновременно и “человеком закона”, и “человеком руководительства”. Свободный человек, единственный властитель буржуазного го сударства, стал первым и главным судьей безумия.

Тем самым конкретный, обыденный человек снова устанавливает между ним и собой те связи, которые были оборваны классической эпохой; однако, завязывая их, он уже не вступает с безумием в диалог или в столкновение, но пользуется наперед заданной формой своего го сподства над ним, молча о существляет свои абсолютные права. Благодаря о сновополагающим принципам буржуазного общества его сознание, частное и всеобщее одновременно, заранее, прежде всякой возможно сти опровержения, властвует над безумием.

И к тому моменту, когда оно препоручает его опыту законодательства либо медицины, суду или лечебнице, оно втайне уже успевает его обуздать и подчинить себе.

Первой и чрезвычайно недолговечной формой этого го сподства будут “семейные суды”:

эта старая идея, возникшая задолго до революции, казало сь, зародилась из самих обычаев Старого режима. 1 июня 1764 г. лейтенант полиции Бертен писал управляющим в связи с прошениями семейств, ходатайствующих о секретном королевском указе об аресте: “Вы должны принять все возможные меры предо сторожно сти в отношении следующего: первое, чтобы мемуар подписан был ближайшими родственниками как по линии отца, так и по линии матери; второе, чтобы точнейшим образом были указаны все, кто не захочет его подписать, с изложением причин, тому препятствующих”37. Позднее Бретёй задумает придать семейному право судию законные о снования. В конечном счете семейные суды были созданы декретом Учредительного собрания в мае 1790 г. Они должны были стать первичной ячейкой гражданского судопроизводства, однако решения их подлежали исполнению лишь по сле специального ордонанса, вынесенного окружными судебными инстанциями. Суды эти были призваны разгрузить го сударственные судебные органы, взяв на себя бесконечные процессы, отно сящиеся к согласованию семейных интересов, к проблемам наследства, совместного владения собственно стью и пр. Однако перед ними ставилась и другая цель; они должны были придать юридический статус и форму тем мерам, которые в свое время испрашивались семьями непо средственно у королевской власти: отныне ведению этого семейного право судия подлежат расточительные или развратные отцы, блудные сыновья, наследники, неспо собные распоряжаться своей долей наследства, т. е. все те формы ущербно сти, беспорядка или недо стойного поведения, против которых, в случае отсутствия процедуры общего поражения в правах, применялась санкция в виде тайного указа об аресте.

В каком-то смысле Учредительное собрание завершает эволюционный процесс, продолжающийся непрерывно на протяжении всего XVIII в.: стихийно возникшая практика получает статус социального института. Однако на деле это отнюдь не привело к ограничению семейного произвола и к большей согласованно сти интересов внутри семьи;

даже наоборот: если при Старом режиме всякое прошение влекло за собой полицейское расследование с целью его проверки38, то в новом законодательстве сохраняется лишь право обжаловать решения семейного суда в высших инстанциях. Конечно, в работе этих судов имело сь много изъянов39, и им не суждено было пережить по следующих многочисленных реорганизаций судебных органов. Однако значим сам факт, что на какой-то промежуток времени семья оказалась возведена в ранг юридической инстанции и могла наделяться прерогативами суда в отношении дурного поведения, беспорядков, недееспо собно сти и безумия в различных формах. Внезапно со всей ясно стью обнаружило сь, чем стала семья — и чем она неявно о станется вплоть до наших дней: инстанцией, которая проводит непо средственную границу между разумом и безумием, той первичной, грубой юридической формой, внутри которой происходит уподобление правил семейной жизни, семейного хозяйства и семейной морали нормам здоровья, разума и свободы. Если семья рассматривается как социальный институт и определяется как судебный орган, то ее неписаный закон приобретает природный смысл, а частный человек наделяется одновременно статусом судьи и перено сит свой каждодневный диалог с неразумием в область публичных дебатов. Отныне частное сознание воздействует на безумие публично, через общественные институты.

На это новое воздействие со всей очевидно стью указывают и иные трансформации. И в первую очередь — те изменения, которые претерпела сама природа наказания. Иногда изоляция, как мы видели40, применялась для смягчения кары; еще чаще с ее помощью пытались замять чудовищное преступление, если оно выдает психическое отклонение или акт насилия, свидетельствующий как бы о нечеловеческом характере совершивших его сил41; изоляция обозначала черту, за которой скандал становился недопустимым. Напротив, для буржуазного сознания огласка становится одним из инструментов, с помощью которых оно о существляет свое го сподство. Ведь абсолютное всевластие делает его не только судьей, но одновременно и карой. Теперь оно присваивает себе право на “всезнание”, а “знать” для него означает не только уведомить о провинно сти и о судить ее, но и сделать ее до стоянием публики, высветить с о слепительной наглядно стью в ее собственных глазах, чтобы она по служила наказанием для самой себя. И суд, и исполнение приговора, и искупление — все должно о существляться на уровне этого сознания, в одном только идеальном и мгновенном акте взгляда. В отлаженном механизме скандала познание принимает на себя функцию суждения и оценки во всей ее полноте.

Бриссо в своей “Теории уголовного законодательства” доказывает, что скандал представляет собой идеальное наказание: он всегда пропорционален про ступку, не несет на себе стигмата физической кары и непо средственно отвечает требованиям нравственного сознания. В “Теории” проводится традиционное разграничение между грехом — нарушением божественного порядка, право карать за которое принадлежит Богу, преступлением — по ступком, совершенным в ущерб ближнему и за который полагается карать пытками, и пороком — “беспорядком, касающимся лишь нас самих”; наказанием за него служит стыд42.

Порок — нарушение порядка внутри самого человека, а следовательно, он является более про стым и первичным по отношению к прочим: он есть само преступление, но только до его совершения, т. е. взятое в самом истоке, который находится в человеческом сердце. Прежде чем преступить закон, злоумышленник обязательно по сягает на правила, безмолвно присутствующие в сознании людей: “Действительно, пороки в отношении к нравам суть то же, что преступления в отношении к законам, и преступление всегда есть порождение порока: это племя чудовищ, которые словно бы бесконечно во спроизводят друг друга, как в той ужасающей генеалогии греха, что описана Мильтоном. Передо мною несчастный, обреченный на смерть… Почему во сходит он на эшафот? Про следите цепь по ступков его, и вы увидите, что первым ее звеном почти всегда было попрание священных устоев нравственно сти”43. Если общество стремится изжить преступления, оно не до стигнет этого ни ужесточением законов, ни более суровыми наказаниями; оно должно сделать нравы более требовательными и властными, а нравственные законы — более устрашающими: каждое проявление порока должно неизменно предаваться огласке. Такое наказание, возможно, представляется условным, мнимым, и оно действительно таково в тираническом го сударстве, где бдительное око общественной совести и публичный скандал спо собны породить одно лишь лицемерие, “ибо общественное мнение здесь лишено всех своих нервных окончаний… ибо, наконец, и в этом ключ к загадке, добрые нравы не являются главной со ставной частью монархического образа правления, в отличие от республиканского”44. Когда же нравы образуют саму субстанцию го сударства, а общественное мнение — его прочнейшую связующую нить, скандал превращается в самую страшную форму отчуждения человека. Он делает его непоправимо чуждым самим о сновам общежития, а его наказание, утратив характер исправления частной ошибки, принимает всеобъемлющую форму: оно присутствует в сознании каждого и о существляется волею всех.

“Законодатели, желающие предупредить преступление! Вот путь, по которому следуют все преступники, заметьте первый рубеж, ими перейденный, — то будет рубеж нравов;

сделайте же его неодолимым, и вам реже придется прибегать к карам”45. Скандал, таким образом, наказание вдвойне идеальное: он является адекватной и непо средственной реакцией на ошибку и средством предупредить ее, прежде чем она примет форму преступления.

Революционное сознание стремится сделать до стоянием общества все то, что изоляция умышленно держала под замком, о ставляла в тени: огласка становится сущно стью наказания.

Тем самым тайна и публичный скандал наделяются, по сравнению с прошлым, прямо противоположным значением отно сительно друг друга: темная пучина наказания, в которую погружался совершенный про ступок, сменяется поверхно стной вспышкой скандала, призванного стать приговором всему темному, глубинному, еще не высказанному, что есть в сердцах людей. Странным образом революционное сознание как будто возвращается к представлению о пользе публичных наказаний и, так сказать, вновь отдает должное глухим силам неразумия46. Но так кажется лишь на первый взгляд; теперь публичное наказание являет не помешательство лику мира, но всего лишь аморализм — возмущенному нравственному сознанию людей, их совести.

Перед нами — процесс зарождения новой психологии, в пределах которой меняются о сновные значения безумия и по-новому описываются отношения человека со скрытыми формами неразумия. Как ни странно, психология преступления, покуда еще в зачаточном виде — или, во всяком случае, стремление добраться до истоков преступления в сердце человека — зародилась не благодаря гуманизации право судия, а в силу ужесточившихся требований морали, своего рода ого сударствления нравов и как бы утончения форм общественного негодования. Психология эта — в первую очередь зеркальное отражение право судия классической эпохи. Из всего тайного, что в нем было, она делает истину и выводит ее на свет. Она станет свидетельством всего, что до тех пор должно было о ставаться без свидетелей. А следовательно, психология и познание внутреннего мира человека порождены именно тем, что публичное сознание было привлечено для суда над людьми как некая универсальная инстанция, как непо средственно пригодная для этой цели форма разума и морали. Психология внутреннего мира сложилась на о снове внеположного ему скандализированного сознания. Все, что со ставляло содержание прежнего неразумия классической эпохи, будет вскоре во спроизведено в формах психологического познания.

Мир, удаленный на беспредельное расстояние, безопасный в своей неповторимо сти, внезапно становится до ступным и привычным для обыденного сознания, ибо ему даровано право судить этот мир; он растекается по поверхно сти психологии, целиком о снованной на самых нео сознанных, самых непо средственных формах морали.

* * * В результате великой реформы уголовного права всему этому была придана форма общественного института. Жюри присяжных — именно оно становится инстанцией, воплощающей в себе публичное сознание, его идеальную власть над всеми тайными, нечеловеческими силами, скрытыми в человеке. Благодаря публичным прениям власть эта, но сителями которой на данный момент, через делегирование полномочий, становятся присяжные, приобретает размах теоретически безграничный: вся нация в целом вершит через них свой суд, вступая в спор со всеми формами насилия, святотатства, неразумия — спор, от которого уклонялась изоляция. Но здесь же источник другого, парадоксального процесса, не завершившего ся еще и в наши дни:

чем более универсальный характер принимает судебная инстанция для обо снования своего право судия, чем больше подменяет она частные правила юриспруденции общими нормами, устанавливающими права и обязанно сти человека, чем более прочную опору и подтверждение находит истина ее приговоров в определенном общественном сознании, — тем более внутренним делом человека становится само преступление, тем более частное значение оно принимает. Преступное начало утрачивает тот абсолютный смысл и ту цельно сть, какую придавало ему совершенное действие, нанесенное о скорбление; оно распадается надвое и измеряется двумя системами мер, которые со временем будут становиться все более и более несовместимыми: первая система заимствована из норм публичного сознания, из обязательных моментов скандала, из правил судопроизводства, где огласка уподобляется наказанию, — она служит для соотнесения провинно сти и надлежащей кары; вторая система соотнесена со сферой познания, с тайным, индивидуальным предначертанием, — ею определяется соотношение провинно сти с ее истоками. Одного этого расхождения было бы до статочно, чтобы доказать (если бы в том была необходимо сть): психология как познание лично сти человека не может рассматриваться с исторической точки зрения отдельно от форм суждений, выно симых общественным сознанием; соотнесение с ними является для нее о сновополагающим. Индивидуальная психология не смогла бы сложиться без полного, тотального пересмотра в общественном сознании представления о скандале и его формах. Познание причинно-следственных связей между наследственно стью, прошлым, мотивами по ступков стало возможным лишь тогда, когда провинно сть и преступление утратили автохтонно сть, перестали соотно ситься лишь сами с собой и переняли свое значение у направленного на них всеобщего, всепроникающего взгляда буржуазного сознания. Оказавшись в зазоре между скандалом и тайной, преступление лишило сь своей реальной плотно сти и насыщенно сти; теперь оно заняло место в мире наполовину частном, наполовину публичном; по стольку, по скольку оно принадлежит к частному миру, оно является заблуждением, бредом, чистой игрой воображения, а значит, не существует; по стольку же, по скольку оно принадлежит к миру публичному, оно является воплощением нечеловеческого, бессмысленного начала, в котором не может узнать себя сознание всех и которое не имеет в этом сознании корней, а значит, не имеет и права на существование. В любом случае преступление становится нереальным и, являя собой небытие, обнаруживает глубинное родство с безумием.

Но разве изоляция классической эпохи не была признаком того, что родство это возникло уже очень давно? Разве не сливались в ее однообразных перечнях слабо сть ума и слабо сти поведения, неистовство в речах и в по ступках, вызывая единое ощущение неразумия? Но речь не шла о том, чтобы наделить все это какой-то общей психологией, обнаружить везде одни и те же механизмы безумия. Нейтрализация была для изоляции искомым результатом. Теперь же не-существование будет обозначено как общий источник, питающий преступление и безумие. То, что в изоляции было до стигнуто в качестве следствия, благодаря явлению рекурренции открыто вновь — в качестве принципа их уподобления. Географическая близо сть в про странстве принуждения и подавления становится генеалогическим со седством в небытии.

Это изменение заметно уже в ходе первого во Франции процесса, связанного с преступлением по страсти, в ходе которого слушания проходили публично, перед судом присяжных. События подобного рода обычно не привлекают к себе внимания историков психологии. Но если мы хотим уяснить себе значение того психологического мира, который открылся перед европейцем в конце XVIII в. и в котором он вынужден был пуститься на поиски своей глубокой, самой глубокой истины, стремясь разгадать ее всю, до по следнего слова; если мы хотим понять, что такое психология не как совокупно сть научных знаний, но как факт культуры и как выражение культуры, характерные для современного мира, — тогда этот процесс, спо соб его ведения и судебного разбирательства, безусловно важен для нас, ибо он служит неким новым пороговым измерением или теорией памяти. В нем получает словесное оформление совершенно новое соотношение человека с собственной истиной.

Для того чтобы точно определить его историческое место, до статочно сопо ставить его с любым делом о преступлении или безумии, которые рассматривались в суде в предшествующие годы. Возьмем один пример: в те годы, когда Жоли де Флёри был хранителем печати, некто Буржуа покушается на жизнь женщины, отказавшей ему в деньгах47. Он арестован; его семья немедленно подает прошение, “дабы разрешено было собрать сведения в доказательство того, что поименованный Буржуа всечасно выказывал признаки безумия и расточительного распутства, и через то подвергнуть его заключению либо отправить на Острова”. Свидетели могут подтвердить, что обвиняемый не раз имел “вид отсутствующий и повадки безумца”, что он частенько “многоглаголил”, обнаруживая все признаки человека, который “теряет рассудок”. Фискальный стряпчий склонен удовлетворить про сьбу окружения виновного — не столько учитывая его со стояние, сколько из уважения к почтенному и бедному семейству:

“Именно по настоятельной про сьбе сей честной семьи, пребывающей в отчаянии, — пишет он Жоли де Флёри, — каковая располагает лишь весьма незначительным со стоянием и у каковой оказываются тем самым на попечении шестеро малолетних детей, коих вышеназванный Буржуа, ввергнутый в нищету самую чудовищную, о ставляет у нее на руках, я имею честь отнестись к Вашему Благородию и до ставить Вам копию прошения, каковая прилагается к сему письму, дабы Вашим соизволением, коего домогается семья сия, разрешено ей было поместить в смирительный дом сего негодяя, спо собного обесчестить ее своим безумием, доказательств коему он дал за по следние несколько лет предо статочно”.

Жоли де Флёри отвечает, что судебный процесс должен быть проведен по всей форме и согласно правилам: изоляция ни в коем случае, даже если человек очевидно безумен, не должна прерывать процедуры право судия либо предварять вынесение приговора; однако в ходе судебного разбирательства следует уделить о собое место выяснению вопро са о безумии обвиняемого; его следует “выслушать и допро сить в присутствии советника суда, излагающего дело, его должен по сетить и о смотреть врач судебной палаты и цирюльник, в присутствии одного из своих заместителей”. И процесс действительно со стоялся — 1 марта 1783 г. суд Уголовной палаты парламента по становляет, что “Буржуа подлежит препровождению и помещению в Смирительный дом крепо сти Би-сетр для получения того же содержания, пищи, ухода и врачевания, как и о стальные умалишенные”. Краткое пребывание в отделении для сумасшедших показывает, что он почти не обнаруживает признаков безумия; возникает подозрение, что речь идет о явной симуляции, и его переводят в каторжные работы. Через некоторое время он испрашивает — и получает, по скольку ведет себя смирно, — разрешение вернуться обратно к помешанным, где “имел он должно сть мелкого служителя, позволяющую ему пользоваться небольшими по слаблениями”. Он со ставляет ходатайствооб о свобождении. “Г-н председатель отвечал, что содержание его под стражей есть мило сть и что случай его таков, какой позволяет приговорить ad omnia citra mortem” 4*.

Это и есть самое главное: приговор, по которому преступника помещают среди помешанных, вовсе не означает, что его признают невиновным; в любом случае такой приговор — это мило сть. А значит, распознание безумия, пусть даже явившееся результатом судебного разбирательства, существует помимо решения суда: оно накладывается на это решение, изменяет его по следствия, но никак не влияет на его существо. Смысл преступления, его тяжесть, абсолютное значение совершенного деяния о стаются прежними;

безумие, даже установленное врачами, не до стигает сердцевины по ступка и не делает его “ирреальным”; преступление о стается преступлением, однако безумие позволяет преступнику подвергнуться наказанию в смягченной форме. При этом оно образует в пределах наказания некую сложную обратимую структуру, так сказать, колеблющуюся кару: если преступник не подает явных признаков безумия, его переводят от помешанных к уголовным заключенным;

если же, находясь в каторжных бараках, он ведет себя разумно и не выказывает буйного нрава, если хорошее поведение позволяет про стить его преступление, то его снова переводят к помешанным, с их более свободным режимом содержания. Буйство и насилие, со ставляющие сердцевину по ступка, служат поочередно то обозначением безумия, то оправданием строгого наказания. Сумасшествие и преступление вращаются вокруг этой изменчивой, неустойчивой темы, связанные неясными узами взаимодополнительного и взаимоисключающего со седства. Но в любом случае их отношения о стаются сугубо внешними. В 1792 г., напротив, будут открыты и сформулированы именно внутренние связи между ними; связи эти поколеблют все прежние значения преступления и по ставят их под вопро с, ответ на который не получен и поныне.

В 1792 г. адвокат Беллар приглашен защищать в апелляционной палате некоего рабочего по имени Грае, пятидесяти двух лет, недавно приговоренного к смертной казни за убийство возлюбленной, которую он застал с другим. Впервые рассмотрение дела об убийстве по страсти происходило перед жюри присяжных, в ходе публичных слушаний; впервые великий спор преступления и сумасшествия вышел на яркий дневной свет, и общественное сознание пытало сь провести границу между психологической заданно стью преступления и уголовной ответственно стью за него. Речь защитника Беллара не привно сит никакого нового знания в науку о человеческой душе или сердце; в ней сделано нечто большее — очерчено новое про странство этого знания, в котором оно спо собно стать значимым, и обнажена одна из тех операций сознания, по средством которых психология в конечном счете сделалась для западной культуры истиной о человеке.

В первом приближении в тексте Беллара обнаруживается прежде всего размежевание психологии с той литературной и моральной мифологией страсти, которая на протяжении всего XVIII в. выступала ее нормой и одновременно истиной. Впервые истина страсти перестает совпадать с этикой истинных страстей. Всем известна некоторая нравственная истина любви — истина, слагающаяся из правдоподобия, естественно сти, живой стихийно сти и служащая неявным психологическим законом ее происхождения и формой ее действительной ценно сти. Не было в XVIII в. такой чувствительной души, которая бы не поняла и не оправдала де Гриё; и если бы перед публикой вместо пятидесятидвухлетнего старика, обвиняемого в убийстве из ревно сти какой-то своей сомнительной любовницы, предстал “молодой человек, блистающий силой и обаянием своего возраста, привлекающий своей красотой и, быть может, даже своими страстями, он вызвал бы к себе всеобщий интерес и сочувствие… Любовь принадлежит молодым”48. Однако по ту сторону подобной любви, сразу же распознаваемой нравственным чувством, существует и другая любовь — та, что может зародиться и долгое время обитать в сердце любого человека, независимо от его красоты и молодо сти. Правда ее заключается в том, что она неправдоподобна, естество — в том, что она противоестественна; в отличие от первой, она никак не связана с возрастом; она отнюдь не “распорядительница природы, призванная служить ее промыслу и давать жизнь”. В то время как первая, гармоническая любовь не может не быть счастливой, вторая питается одними лишь страданиями; если первая “прино сит усладу молодо сти и утешение зрелому возрасту”, то вторая бывает “зачастую мукою старо сти”49. Единая текстура страсти, которую в XVIII в. с равным успехом истолковывали и в понятиях психологии, и в понятиях морали, теперь распалась надвое в соответствии с двумя формами истины;

она принадлежит сразу к двум системам сопричастно сти природе. Вырисовывается новая психология — та, что привлекает к себе уже не чувствительно сть, а только познание, та, что говорит о какой-то новой человеческой природе, для которой фигуры истины не являются одновременно и формами нравственной до стоверно сти.

Такая любовь, не ограниченная более мудро стью природы, целиком находится во власти собственных излишеств; она — своего рода беснование пустого сердца, абсолютная игра беспредметной страсти;

привязанно сть, рожденная ею, безразлична к истине предмета любви, — столь необузданно предается эта любовь порывам своего воображения. “Обитает она преимущественно в сердце, и, как оно, ревнива и яро стна”. Это бешенство, целиком поглощенное собою, есть одновременно и любовь в своей, так сказать, оголенной истине, и безумие в сиротливом одиночестве своих иллюзий. И вот наступает момент, когда страсть изза чрезмерного соответствия своей механической истине отчуждается, становится сумасшедшей и самопроизвольно, следуя только логике своего развития, превращается в бред. Но если акт насилия вменяется неистовству и насилию страсти, если в нем выделяется его психологическая истина в чистом виде, то, как следствие, этот акт перено сится в мир о слепления, иллюзии и безумия, и реально преступный его характер оказывается размытым. В защитительной речи Беллара впервые была раскрыта именно эта, о сновополагающая для нас связь преступления и безумия: истина каждого человеческого по ступка и его реально сть отныне обратно пропорциональны. Истина поведения того или иного человека неизбежно делает его поведение ирреальным; она подспудно стремится представить в качестве его предельной формы, его не поддающейся анализу сущно сти именно безумие. От акта убийства, совершенного Грасом, о стается в конечном счете одно лишь движение “его руки, которая единственно в нем виновна”, а с другой стороны — “несчастное, роковое стечение обстоятельств”, “умопомрачение и муки неодолимой страсти”50. Если о свободить человека от всех тех моральных мифов, в плену которых находилась его истина, то обнаружится, что истиной этой неотчужденной истины выступает не что иное, как отчуждение, т. е.

сумасшествие.

Таким образом, то, что отныне будет обозначаться как “психологическая истина человека”, берет на себя функции и смысл, которыми издавна наделяло сь неразумие; человек открывает в самом себе, на вершине своего одиночества, в точке, недо ступной ни для счастья, ни для правдоподобия, ни для морали, все те же силы, что в классическую эпоху подлежали заклятию и изгнанию на самые дальние границы общества. Неразумие насильственно объективируется в самой внутренней, самой глубокой субъективно сти человека. Долгое время оно было проявлением виновно сти, — теперь оно сама невинно сть и тайна. Прежде оно было истоком тех форм заблуждения, в которых уничтожалась истина человека; ныне оно становится самой чистой его истиной, независимой от видимо сти, независимой от реально сти. Безумие, таящееся в глубинах человеческого сердца, спо собно выразить все извечно истинное, что есть в человеке. Здесь — исходная точка той медленной работы сознания, которая в наши дни вылилась в одно из высших противоречий нашей нравственной жизни: все, что удается сформулировать в качестве истины о человеке, сразу же делает его невменяемым, наделяет той невинно стью, какая в западном праве всегда была принадлежно стью безумия в его по следней степени: “Если в тот миг, когда Грас убил вдову Лефевр, он был целиком во власти всепоглощающих своих страстей и не мог ведать, что творит, не мог следовать велениям разума, то и нам невозможно приговорить его к смерти”51. Пересмотр понятий кары, суда, самого смысла преступления с точки зрения психологии, втайне полагающей невинно сть безумия сердцевиной всякой изъяснимой истины о человеке, — все это виртуально уже присутствует в защитительной речи Беллара.

Не следует, однако, понимать слово “невинно сть” в таком абсолютном смысле. Речь идет не о полной независимо сти психологического начала по отношению к началу нравственному, а скорее о перестройке той структуры, в которой они уравновешивают друг друга. Психологическая истина снимает с человека вину лишь в строго ограниченной мере.

Для того чтобы “любовь, обитающая преимущественно в сердце”, была признана невменяемой и избавлена от ответственно сти за свои действия, она должна быть не только психологическим механизмом; она должна также служить приметой какой-то иной морали, которая есть не что иное, как собственно мораль в разреженном виде. Если любовница обманывает молодого человека в расцвете сил, “привлекающего своей красотой”, - он бро сает ее; немало людей “на месте Граса по смеялись бы над неверно стью возлюбленной и завели себе другую”. Но страсть обвиняемого живет сама по себе и сама для себя; она не в силах перенести этой неверно сти, не в силах приспо собиться к каким-либо переменам: “Грас в отчаянии видел, как ускользает от него единственное сердце, в котором он хотел и надеялся царить; и все по ступки его должны были нести на себе печать этого отчаяния”52.

Сам он хранит нерушимую верно сть; о слепление любви привело его к редкой добродетели — добродетели требовательной, деспотической, но которую тем не менее невозможно о суждать. Как можно сурово обойтись с верно стью, когда мы снисходительны к непо стоянству? И если адвокат про сит не выно сить своему клиенту смертного приговора, он делает это во имя той добродетели, которая, быть может, не была в почете в XVIII веке с его нравами, но которую следует чтить теперь, если общество хочет вернуться к добродетелям старого доброго времени.

Преступный акт зарождается в той области безумия и буйной яро сти, которая спо собна снять с него ответственно сть именно по стольку, по скольку она не является строго нейтральной в нравственном отношении и выполняет совершенно определенную роль:

поощряет некую ценно сть, признанную обществом, но не имеющую в нем хождения.

Общество предписывает жениться, но принуждено закрывать глаза на супружескую неверно сть. Безумие может служить оправданием лишь тогда, когда в нем, даже ценою мести, проявляется ревно сть, упорство, по стоянство. Место психологии — в сфере нечистой совести, колеблющейся между ценно стями признанными и ценно стями должными. Тогда и только тогда она обретет спо собно сть рассеять реально сть преступления, снять с него вину, превратить его в своего рода героическое, донкихотское служение неприменимым на практике добродетелям.

Если в преступлении не про сматривается присутствия этих недо сягаемых ценно стей, то его можно считать сколь угодно детерминированным законами психологии и механизмами сердца: оно не заслуживает никакого снисхождения; в нем нет ничего, кроме порока, извращенно сти, низо сти. Беллар тщательно проводит “великое различие между разными видами преступления: одни из них подлы и говорят о грязной душе, как, например, кража” — и буржуазное общество, естественно, не может признать за ними никакой, даже идеальной ценно сти; с ними сближаются также другие, еще более жестокие по ступки, которые “выдают душу, омертвевшую в злодействе, как, например, убийство или заранее обдуманное умерщвление”. Однако есть и иные преступления, которые, напротив, обнаруживают “душу живую и страстную, как все те про ступки, что совершаются человеком ненамеренно, в силу первого побуждения, подобно тому, как это случило сь с Грасом”53. Таким образом, степень детерминированно сти по ступка не определяет меры ответственно сти человека, его совершившего; напротив, чем отдаленнее истоки по ступка, чем глубже он укоренен в этих “грязных” натурах, тем более сурового обвинения он заслуживает; если же, наоборот, он зародился внезапно, как бы неожиданно для самого человека, из чистого порыва сердца, влекущего ся к какому-то одинокому, абсурдному героизму, то он до стоин менее строгого наказания. Человек виновен, когда он наделен извращенной натурой и получил порочное во спитание;

но он невинен, когда в непо средственном, бурном движении души перено сится от одной морали к другой — т. е. от морали практической, которую никто не рискует открыто признать, к морали, которую все превозно сят, но не применяют на практике — ради всеобщего блага. “Кто в детстве получил здоровое во спитание и кому выпало счастье сохранить принципы его и в более зрелом возрасте, для того не трудно дать себе зарок, что никогда преступление, подобное первым [т. е. преступлениям душ, омертвевших в злодействе] не запятнает их жизнь. Но кто дерзнет поручиться, что никогда не совершит в порыве великой страсти второго преступления? Кто о смелится утверждать, что никогда, одержимый бешенством и отчаянием, не обагрит рук своих кровью, и быть может, кровью самого дорогого существа?”54 Тем самым прочерчивается новая граница внутри безумия: по одну ее сторону существует безумие, которое погрязло в собственной извращенно сти и пороке и которому никакой детерминизм не может служить оправданием; по другую — безумие, до стигающее героических высот, т. е. того образа буржуазных ценно стей, который является их зеркальным отражением и одновременно дополняет их. Именно оно, и только оно, со временем получит вид на жительство в мире разума или, вернее, будет перемежаться с ним; именно оно будет смягчать отвественно сть за преступление и сделает его одновременно и по-человечески более понятным, и менее заслуживающим наказания. Общество находит его объяснимым, ибо, как обнаруживается, оно целиком проникнуто знакомым каждому человеку нравственным выбором. Но у сумасшествия есть и оборотная сторона — по-видимому, именно ее имел в виду Руайе-Коллар, когда в своем знаменитом письме к Фуше упоминал “безумие порока”. Такое безумие есть нечто меньшее, чем про сто безумие, ибо оно абсолютно чуждо миру морали и в его бредовых речах звучит голо с одного только зла. И если первое безумие сближается с разумом, смешивается с ним, может быть понято исходя из него, второе отбрасывается во мрак внешнего мира; именно здесь — источник тех странных понятий, которые по следовательно сменяли друг друга в XIX в.: моральное безумие, дегенерация, врожденная преступно сть, извращенно сть; все это виды “дурного безумия”, которые не сумело о своить современное сознание и которые образуют неустранимый о статок неразумия — то, отчего возможно оградить себя лишь абсолютно негативно, через полный отказ и абсолютное о суждение.

В ходе первых крупных уголовных процессов эпохи революции, сопровождавшихся публичными слушаниями и публичным вынесением приговора, вновь явился на свет древний мир безумия, заняв свое место внутри почти повседневного опыта. Однако нормы этого опыта не позволяют ему взять на себя все тяжкое бремя безумия: если XVI век принимал его как некую много словную цело стно сть воображаемого мира, то век XIX разграничит его в соответствии с правилами нравственного во сприятия: он будет признавать существование безумия доброго и безумия дурного — безумия, чье неявное присутствие допустимо где-то на грани разума, в игре морали и нечистой совести, ответственно сти и невиновно сти, и безумия, на которое обрушивается теперь древняя анафема и ложится все бремя о скорбления, нанесенного обществу.

* * * Крах изоляции был во Франции более быстрым и внезапным, чем в других странах. В продолжение тех недолгих лет, что предшествовали реформе Пинеля, места пребывания безумия и их перестройка и трансформация о стаются открытыми для наблюдения, и работа сознания, различные аспекты которой мы по старались здесь о светить, оказывается на виду.

На первый взгляд, эта работа сводится к “о смыслению” — о сознанию собственной, наконец-то обозначенной, проблематики безумия. Однако мы должны понять это о сознание во всей полноте его смысла;

речь идет не столько о внезапном открытии безумия, сколько о по степенном, длительном проникновении в него — как если бы завладеть безумием было для подобного о смысления важнее, нежели по-новому осветить его. Существует определенная, исторически обусловленная форма сознания, которая присвоила безумие и подчинила себе его смысл. Это новое сознание вернуло безумию свободу и позитивную истину, но произошло это не только потому, что прежние формы принуждения были уничтожены, а в силу равновесия, установившего ся между двумя рядами позитивных процессов: первые выводят безумие на свет, обнажают и, если угодно, о свобождают его; в ходе других спешно возводятся новые оградительные структуры, позволяющие разуму отмежеваться от безумия и обеспечить свою безопасно сть в тот самый момент, когда он вновь обнаруживает его в непо средственной близо сти от себя. Эти два ряда явлений не противопо ставлены друг другу; они более чем взаимодополнительны, ибо представляют собой одно и то же — единый когерентный акт, делающий безумие доступным познанию в пределах изначально отчуждающей его структуры.

Именно сейчас окончательно изменяются условия, обеспечивавшие существование классического опыта безумия. Все эти конкретные, внешне противоположные друг другу категории мы можем в конечном счете описать в виде следующей таблицы:

Формы освобождения 1. Отмена изоляции, не отделяющей безумие от о стальных форм неразумия.

2. Создание психиатрической лечебницы, ставящей перед собой исключительно медицинские цели.

3. Обретение безумием права на самовыражение, права быть услышанным и говорить от своего имени.

4. Внедрение безумия в субъективную психологию в качестве повседневной истины страсти, насилия и преступления.

5. Признание безумия, в качестве психологической истины, как не подлежащего ответственно сти детерминизма.

Структуры безопасности 1. Предписание такой изоляции безумия, которая из про странства изгнания преображается в о собое про странство, позволяющее ему обрести свою истину.

2. Содержание безумия в непреодолимо замкнутом про странстве, которое должно стать местом его открытого проявления и одновременно излечения.

3. Выработка вокруг безумия и над ним своего рода абсолютного субъекта, целиком сводящего ся к взгляду и придающего безумию статус чистого объекта.

4. Проникновение безумия в некогерентный ценно стный мир и в игру нечистой совести.

5. Разграничение форм безумия в соответствии с дихотомическими требованиями морального суждения.

Именно этот двоякий процесс одновременного о свобождения и порабощения и со ставляет тайный фундамент, на котором покоится опыт безумия в наши дни.

Нам легко и удобно считать, что объективные для нас формы душевной болезни свободно дарованы нашему знанию в качестве истины, которая наконец обрела свободу. На самом деле они объективно существуют только для того, кто от них огражден. Познание безумия предполагает, что человек, обладающий им, имеет определенную возможно сть от него о свободиться, заранее обезопасить себя от его угроз и чар, т. е. определенный спо соб не быть безумным. Исторически пришествие позитивизма в психиатрию лишь во вторую очередь связано с развитием научного знания; изначально оно является лишь закреплением некоторого о собого спо соба находиться вне безумия: известное сознание собственного небезумия становится для субъекта знания той конкретной ситуацией, тем прочным о снованием, на котором может строиться познание безумия.

Если мы хотим понять, каким образом совершилась эта внезапная мутация, в результате которой за несколько лет на поверхно сти европейской культуры утвердился новый спо соб познания и лечения безумия, нам бесполезно задаваться вопро сом, что нового было добавлено в это время к уже до стигнутому знанию. Мог ли Тьюк, не будучи врачом, или Пинель, не будучи психиатром, обладать более обширными знаниями, чем Тиссо или Куплен?

Изменению, причем резкому изменению, подвергло сь сознание собственного не-безумия — сознание, которое начиная с середины XVIII в. вновь пришло в столкновение со всеми живыми формами безумия в их медленном нарастании и которое вскоре было прио становлено и поколеблено крахом изоляции. В годы, непо средственно предшествующие революции и следующие за ней, произошло неожиданное и внезапное высвобождение именно этого нового сознания.

Мне могут возразить, что явление это чисто негативное; однако при ближайшем рассмотрении оно не таково. Больше того, это первый и единственный позитивный феномен в становлении позитивизма. Действительно, высвобождение это стало возможным лишь благодаря целой системе защитных заграждений, намеченной и выстроенной Коломбье, а за ним — Теноном, Кабанисом, Белларом. Структуры эти оказались столь прочными, что дожили в почти не измененном виде вплоть до наших дней, невзирая даже на исследовательскую работу, проведенную фрейдизмом. В классическую эпоху не быть безумным можно было двояким образом: с одной стороны, существовало непо средственное, повседневное ощущение своего различия с безумием, с другой — система его исключения из общества, в которой оно не выделяло сь из других угроз и опасно стей; таким образом, классическое сознание неразумия было целиком поглощено тем напряжением, что возникало между внутренней, неопровержимой очевидно стью во сприятия и произвольным, всегда далеким от непогрешимо сти социальным разграничением. Но когда две эти разновидно сти опыта слились воедино, когда система социальной защиты оказалась интериоризирована в формах сознания, когда узнавание безумия стало о существляться в рамках процесса, благодаря которому общество ограждало себя от него и устанавливало дистанцию между ним и собой непо средственно на поверхно сти своих институтов, — напряжение, характерное для XVIII в., внезапно исчезло. Формы узнавания и структуры безопасно сти, накладываясь друг на друга, образовали новое и отныне суверенное сознание своего не-безумия. Именно эта возможно сть представить себе познание безумия и его обуздание вместе, одновременно, как единственный и единый акт о смысления, — именно она со ставляет самую сердцевину позитивистского опыта душевной болезни. И пока эта возможно сть, в силу какой-то новой свободы, обретенной знанием, вновь не станет невозможной, безумие о станется для нас таким же, каким оно смутно видело сь еще Пинелю и Тьюку; оно будет пребывать во власти эпохи позитивизма.

С тех пор безумие перестало быть явлением, вызывающим страх, или бесконечно актуальной темой скептической фило софии. Оно превратило сь в объект, — но в объект с о собым статусом. В самом процессе своей объективизации оно становится первой и главной из объективирующих форм — тем, благодаря чему человек может быть объективно властен над самим собой. Когда-то он указывало на вихрь о слепления, уно сящий человека, на тот миг, когда свет для него меркнет в непомерно яркой вспышке. Теперь, превратившись в вещь, до ступную познанию, — в самую глубокую, внутреннюю, но и самую открытую для взгляда человека его собственную сущно сть — оно предстает как бы великой структурой человеческой проницаемо сти;

это отнюдь не означает, что труд познания сделал его совершенно ясным для науки, — про сто человек, впавший в безумие, благодаря своему со стоянию и тому статусу объекта, который он в нем приобретает, должен, по крайней мере теоретически, сделаться всецело проницаемым для объективного знания. Отнюдь не случайно и не вследствие про стого исторического совпадения XIX век, задаваясь вопро сом, что есть истина во споминания, желания и индивидуума, обратился прежде всего к патологии памяти, воли и лично сти. В самом порядке этой исследовательской деятельно сти есть какое-то глубокое соответствие структурам, выработанным в конце XVIII в., в которых безумие было первой и главной фигурой объективизации человека.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«РАЗДЕЛ 3. ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ ТОЛЕРАНТНОСТИ УДК 323.22 Н.В. БОРИСОВА, Л.С. БОРОДИНА, К.А. СУЛИМОВ ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ E-MAIL: NADEZHDA2@YANDEX.RU, BORODINALIDIYA@GMAIL.COM,...»

«СВЯТО НИКОЛАЕВСКИЙ Кафедральный Собор ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В АМЕРИКЕ Август 2009 г. St. Nicholas Cathedral, 3500 Massachusetts Avenue, NW Washington, DC 20007 Phone: 202 333-5060~Fax: 202 9...»

«Урок православной культуры в 10 класс на тему "Святые пророки, апостолы равноапостальные мученики, страстотерпцы, исповедники"Цели и задачи урока: 1. раскрытие перед обучащимися глубины духовного мира и возможности обращения к нему;2. дать представление о...»

«Методические рекомендации для образовательных организаций Краснодарского края о преподавании учебного предмета "Технология" в 2016 – 2017 учебном году 1. Нормативно-правовые документы Преподавание учебного предмета "Технология" в 2016 – 2017 учебном году ведётся в соответствии со следующими нормативными и распорядител...»

«Справочное руководство по работе с оборудованием Компактный компьютер HP EliteDesk 800 G2 Компактный компьютер HP EliteDesk 705 G2 Компактный компьютер HP ProDesk 600 G2 Компактный компьютер HP ProDesk 400 G2 © Copyright, Hewlett-Packard Development При...»

«АО КАЗАХСТАНСКАЯ ФОНДОВАЯ БИРЖА Утверждена решением Правления ЗАО Казахстанская фондовая биржа от 28 ноября 2002 года № 127/1 МЕТОДИКА расчета доходности облигаций и сумм сделок с облигациями г. Алматы М...»

«Лингвокриминалистика Избранные статьи 2006-2012 Содержание Оскорбление и неприличная языковая форма как предмет лингвистической с.2 экспертизы (бытовое и юридическое понимание) 2006 О понятии "неприличная ф...»

«По благословению Блаженнейшего Владимира Митрополита Киевского и всея Украины Издательский отдел Украинской Православной Церкви Киев 2009 Координатор проекта епископ Переяслав-Хмельниц...»

«ФЕДЕРАЦИЯ ПРОФСОЮЗОВ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОКУРАТУРА СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПОРЯДОК РАССЛЕДОВАНИЯ И УЧЕТА НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ НА ПРОИЗВОДСТВЕ Екатеринбург 2015 год Информационно-справочная брошюра "Порядок расследования и учета не...»

«Национальная Идея Андрей А. Мальцев, член Правления СДПР Оглавление Три сценария развития Необходимость коалиции Глобальные идеологии Либералы Зеленые Социал-демократы Социалисты Ком...»

«Шаронов Сергей Александрович Гражданско-правовое регулирование охранной деятельности в Российской Федерации Специальность 12.00.03 – гражданское право; предпринимательское право; семейное право; международное частное право Диссертация на соискание учен...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Владимирский государственный университет имени Александра Григорьевича и Николая Григорьевич...»

«М. Норбеков Философия антикризисного мышления, или Дао кризиса Серия "Другой Норбеков" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6496433 Философия антикризисного мышления, или Дао кризиса: Вектор; СПб.:; 200...»

«Александр Соловьев Апокалипсис: катастрофы прошлого, сценарии будущего Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=570695 Апокалипсис : катастрофы прошлого, сценарии будущего: Эксмо, КоммерсантЪ; Москва...»

«1 Зарегистрированная ассоциация Финско-Российская Торговая Палата ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ОКАЗАНИЯ УСЛУГ 1. Сфера применения и определения Общие условия оказания услуг (далее – Общие условия) Зарегистрированной ассоциацией Финско-Российской Торговой Палатой (дале...»

«Протокол № 25 Совместного расширенного заседания Координационного совещания по обеспечению правопорядка в Курганской области, межведомственного Совета по профилактике правонарушений при Правительстве Курганской области 22 сентября...»

«1. Сводное резюме Справочная информация Воздействие свинца наносит детям намного более серьезный вред, чем взрослым, при этом его последствия для здоровья носят в целом необратимый характер и могут сказываться на протяжении всей жизни1. Чем меньше ребенок, тем боль...»

«Свод постановлений мусульманского права (Шариата) о водопользовании и землепользовании (Из архивных материалов бывшего Управления ирригационных работ в Туркестане "Иртур", Журнал "Вестник ирри...»

«Тоталитарные секты: общие понятия.1. Признаки и характерные черты тоталитарных сект Тоталитарные секты — в первую очередь социальная и культурологическая проблема, а лишь затем психиатрическая и юридическая. Чем больше...»

«Национальный правовой Интернет-портал Республики Беларусь, 22.02.2017, 8/31541 ПОСТАНОВЛЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ 19 декабря 2016 г. № 39 Об утверждении Авиационных правил аэродромного обеспечения полетов государственной авиации Республики Белар...»

«ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАЯТИЯ ПО ДИСЦИПЛИНЕ "СУДОУСТРОЙСТВО" ДЛЯ СТУДЕНТОВ СПЕЦИАЛЬНОСТИ "ПРАВОВЕДЕНИЕ", ДНЕВНОЙ ФОРМЫ ОБУЧЕНИЯ РЕКОМЕНДУЕМЫЕ УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ ПО СУДОУСТРОЙСТВУ: 1. Сенько, А.С. Судоустройство: ответы на экзам...»

«Арина Варди Ваше имя и судьба http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10330394 ISBN 978-5-4474-1144-2 Аннотация Книга, посвященная еврейским именам, рассказывает о важности правильного выбора имени, о влиянии имени на судьбу человека, о так называемой гематрии как способе определения каббалистического смысла им...»

«1 Независимый оценщик Индивидуальный предприниматель Тихонов Владимир Викторович ОГРН 311.265.107.500.199, ИНН 261.301.394.234 Регистрационный номер в реестре саморегулируемой организации оценщиков "Российское...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Уральский государственный педагогический университет" Институт педагогики и психологии детства Кафедра русс...»

«Глава 2 Медиация как саМостоятельный способ урегулирования правовых споров Функция обеспечения благоприятного психологического климата означает действия медиатора, направленные на поддержание мирного взаимодействия участников примирительной процедуры и соблюде...»

«КОРРУПЦИЯ: ОПЫТ УСПЕШНОЙ БОРЬБЫ КИТАЯ И РЕАЛЬНОСТЬ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ * А.В. МАКАРОВ -Makarov A.V. Corruption: experience of successful struggle of China and reality of contemp...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.