WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 10 ] --

Безусловно, сама идея, что сыновья во всем уступают отцам, и но стальгия по мудро сти древних, утраченной безумными современниками, является одной из самых традиционных тем греко-латинской культуры. Однако там речь идет скорее о некоей нравственной идее, имеющей исключительно критическое о снование, — не столько о во сприятии истории, сколько об отказе от нее. В XVIII в., напротив, эта пустая длительно сть упадка мало-помалу наполняется конкретным содержанием: процесс вырождения связан уже не с забвением морали и медленным нравственным падением; он подчинен силовым линиям среды либо законам физической наследственно сти. Таким образом, человек вырождается не потому, что забывает время — память незапамятных веков, но, напротив, потому, что время в нем как бы наливается тяжестью, становится более ощутимым и более настоящим, превращаясь в своего рода физическую память тела, благодаря которой прошлое делается всеобъемлющим и лишает экзистенцию ее естественной непо средственно сти: “Недуги отцов сказываются на детях; далекие наши предки начали понемногу уклоняться от наиболее здорового и благотворного образа жизни; деды наши родились чуть более слабыми, во спитаны были в холе и неге, и дети их оказались еще слабее, чем они; мы же, четвертое поколение, знаем, что во сьмидесятилетние старики бывают сильными и здоровыми, только понаслышке”51. Мы видим, что понятие “вырождения” у Тис-со по своему содержанию весьма далеко от того, что в XIX в. будет обозначаться словом “дегенерация”; в нем нет еще никаких видовых черт;

нет идеи неизбежного возврата к рудиментарным формам жизни и строения организма52; нет надежд, возлагаемых на индивидуума-регенератора53. И тем не менее Морель в своем “Трактате о дегенерации” будет отталкиваться от поучительного урока, преподанного XVIII веком; вслед за Тиссо он полагает, что вырождение человека начинается с некоего первичного, идеального его типа54 и происходит не как спонтанная деградация, не под действием тяжести, имманентно присущей всякой живой материи, но, по всей вероятно сти, под “влиянием общественных установлении, противных природе” или же вследствие “извращения нравственной природы”55. И Тиссо, и Морель повторяют один и тот же урок:

человеческая среда наделяется у них спо собно стью к отчуждению, которая есть не что иное, как память об этой среде как об опо средованной природе. Безумие и все его силы, множащиеся в веках, обретаются не в самом человеке, а в окружающей его среде. Мы до стигли того момента в развитии западной мысли, когда одна из тем гегельянской фило софии (отчуждение заключено в движении опо средующих начал) еще не успела отделиться от той биологической темы, которую сформулировал Биша, сказав, что “все окружающее живые существа стремится их уничтожить”. Смерть внеположна индивидууму, равно как и безумию и отчуждению; именно во внеположном ему мире, в обременяющей памяти вещей человек утрачивает свою истину. И обрести ее он может, не иначе как обратившись к иной памяти — памяти, что претворяется либо в примирение с самим собой внутри себя, в знании, либо в полный разрыв со средой и безоговорочный возврат к абсолютному началу времен, к юной непо средственно сти варварства: “Либо поведение разумное и рассудительное, на которое нет никакой надежды, либо же несколько столетий варварства, которого мы даже не о смеливаемся желать”56.





В своем размышлении о безумии57, в едва наметившемся понятии среды XVIII век странным образом предво схищал, в о сновных направлениях, тематику размышлений о человеке в следующем столетии; именно в XVIII в. было предложено — с тем про стодушием и с той двусмысленно стью, от которой не сумели избавиться ни исполненный тревоги XIX век, ни наше столетие, — пока еще зачаточное, расплывчатое, находящееся на грани медицины и фило софии, психологии и истории понятие сумасшествия, позволяющее определить человеческую среду как негативный для человека элемент и увидеть в ней априорную и конкретную возможно сть любого безумия. Тем самым безумие понимается как нечто предельно близкое человеку и предельно удаленное от него: в нем он живет, и в нем же исчезает, оно — его странная родина, где он находит равно и пристанище и гибель, оно — совершенная полнота его истины и неустанно совершающийся труд его небытия.

Безумие вступает в свой новый цикл. Отныне оно утрачивает связь с неразумием, — которое еще долго, от Сада до Гёльдерлина, от Нер-валя до Ницше, будет существовать как сугубо поэтический либо фило софский опыт, как чистое погружение в стихию языка, отменяющую историю и вызывающую на хрупкой поверхно сти чувственного мира мерцание близкой истины незапамятных веков. Безумие же обретает в XIX в. абсолютно иной смысл: по природе своей и по всему, в чем оно противоположно природе, оно вплотную приблизится к истории.

Мы, не задумываясь, считаем, что позитивистская концепция безумия физиологична, натуралистична и антиисторична58 и что лишь благодаря психоанализу, социологии и, ни больше ни меньше, “психологии культур” удало сь обнаружить потаенную связь между патологией истории и самой историей. В действительно сти эта связь была со всей очевидно стью установлена в конце XVIII в.: именно в эту эпоху безумие включило сь во временной человеческий удел; оно даже рассматривало сь как следствие того факта, что человек, в отличие от животного, обладает историей, и как цена, которую ему приходится за это платить. Автор поразительной по своей неоднозначно сти фразы: “История безумия есть противовес истории разума” не читал ни Жане, ни Фрейда, ни Брюнсвика; то был современник Клода Бер-нара, и уравнение “Каково время, таков и род умственного нездоровья”59, представляло сь ему вполне очевидным. Наверное, ни в одну эпоху историческая отно сительно сть безумия не ощущалась так о стро, как в первые годы XIX в.:

“Сколько точек соприко сновения имеет здесь медицина с историей рода человеческого!” — писал Пинель60. И радовался тому, что случай позволил ему изучать душевные болезни в столь благоприятное для них время, как эпоха революции, которая более, чем какая-либо иная, спо собствует пробуждению тех “необузданных страстей”, что выступают “наиболее распро страненным источником сумасшествия”; для наблюдения за их по следствиями “нет эпохи более благоприятной, нежели время революционных бурь, каковые неизменно доводят страсти человеческие, а вернее, манию во всех ее формах до наивысшего исступления”61.

Французская медицина еще долго будет обнаруживать отметины 93-го года в следующих поколениях — неистовство истории и ее безумие как будто переселились в бессловесное время наследственно сти: “Бесспорно, во времена революции для некоторых людей террор имел самые пагубные по следствия, причем даже в младенческом возрасте… Люди, предрасположенные по этой причине к безумию, живут в провинциях, которые дольше других пребывали во власти ужасов войны”62. Понятие безумия в том его виде, в каком оно существовало в XIX в., сформировало сь в историческом сознании, и произошло это по двум причинам:

во-первых, безумие с его по стоянным ускорением является как бы производным от истории; а во-вторых, самые его формы обусловлены этапами исторического становления.

Безумие, как его тогда понимали или, по крайней мере, ощущали, предстает перед нами в своей неразрывной связи со временем, оно неотделимо от временных структур человеческого бытия и, по существу, гораздо более причаст-но истории, нежели сейчас, в наше время.

Но эта причастно сть истории очень скоро будет забыта: уже Фрейду придется очищать ее от наслоений эволюционизма, и он о существит это не без труда и, возможно, не самым радикальным образом. Дело в том, что в течение XIX в. ее по степенно поглотила новая социально-нравственная концепция, полно стью уничтожившая ее первоначальный смысл.

Отныне безумие будет во сприниматься уже не как противововес истории, а как изнанка общества.

На примере сочинения Мореля можно наглядно про следить, как исторический анализ оборачивается социальной критикой, которая изгоняет безумие из по ступательного развития истории и видит в нем помеху для ее благополучного движения и грядущего всеобщего примирения. Если для XVIII века средой, наиболее благоприятствующей распро странению безумия, считало сь богатство и прогресс, то в XIX в. эту роль берет на себя нищета: “опасные, губительные для здоровья профессии, проживание в перенаселенных и нездоровых центрах”; разного рода отравления; “и если к этим общим дурным условиям жизни мы прибавим то глубоко разлагающее влияние, какое оказывают нищета, недо статок образования, недальновидно сть, злоупотребление алкогольными напитками и радо стями Венеры, недо статочное питание, то у нас со ставится ясное представление о всей совокупно сти обстоятельств, неблаготворно воздействующих на темперамент неимущего класса”63. Тем самым безумие лишается всякой исторической роли в становлении человека и человечества и о смысляется в рамках социальной морали: оно превращается в стигмат класса, отказавшего ся принять формы буржуазной этики; и вот, именно тогда, когда фило софское понятие отчуждения приобретает историческое измерение благодаря экономическому анализу труда, медицинское и психологическое понятие сумасшествия становится полно стью внеистори-ческим, претворяясь в нравственную критику, направленную на все, что спо собно подорвать благоденствие и спасение человеческого рода.

Одним словом, если в XVIII в. страх перед безумием был страхом перед по следствиями исторического становления и прогресса, то в XIX в. он по степенно трансформируется в неотступную угрозу со стороны тех социально-нравственных противоречий, которые, однако же, единственно спо собны поддерживать сложившиеся в этом столетии структуры;

парадоксальным образом безумие превратило сь в условие устойчиво сти и долговечно сти буржуазного порядка, представляя для него тем не менее ближайшую и непо средственную внешнюю опасно сть. Таким образом, оно во спринимается как необходимая дегенерация — по стольку, по скольку служит единственным условием вечно сти буржуазного разума, но в то же время как ничего не значащее, случайное забвение моральных и религиозных принципов — по скольку суждение о нем, естественно, должно содержать уничижительную оценку всего, что предстает как непо средственное противоречие установленному порядку, которому не видно конца. Поэтому историческое сознание безумия, пробудившееся в эпоху “воинствующего позитивизма”, к середине XIX в. вновь погружается в сон. Но каким бы недолгим ни было это обращение к истории, как бы скоро оно ни забыло сь, в формировании того опыта безумия, какой сложился в XIX в., оно сыграло решающую роль. Между человеком и безумием устанавливается новое отношение, в определенном смысле более непо средственное, но одновременно и более внешнее. В пределах классического опыта человек сообщался с безумием на путях заблуждения: иначе говоря, сознание безумия обязательно предполагало наличие известного опыта истины. Безумие было заблуждением par excellence, абсолютной утратой истины. В конце XVIII в. обозначаются о сновные черты нового опыта: теперь человек, впадая в безумие, утрачивает не истину вообще, а свою истину; он оказывается не вне законов мироздания, а вне своей собственной сущно сти. У Тиссо развитие безумия в конце XVIII в. описано как забвение человеком своей наиболее непо средственной истины; люди “влекутся к поддельным удовольствиям, из коих большая часть — всего лишь причуды, противные естественным обычаям, так что единственное их до стоинство со стоит в странно сти; они превращаются в реально сть для тех, кто с их помощью избавляется от тяго стного чувства бесплодного возбуждения, чувства, неперено симого для любого человека и заставляющего дорожить всем, что его окружает.

Отсюда, по-видимому, и проистекает ро скошь — стремление окружить себя бесчисленным множеством ненужных вещей… Это со стояние ипохондрика, который требует для своего удовлетворения огромного количества лекарств, но по-прежнему о стается несчастным”64.

Впадая в безумие, человек отделяется от собственной истины, изгоняется в окружающий его, непо средственно присутствующий рядом мир — и растворяется в нем. Человек классической эпохи утрачивал всю истину — отброшенный назад, к своему непо средственному существованию, к беснующемуся в нем звериному началу, он представал изначально виновным в свете проявлявшего ся в нем первоначального вырождения. Теперь же безумным считается человек, который лишился твердой почвы своей непо средственной истины и утратил самого себя.

Глава вторая. НОВЫЕ ГРАНИЦЫ На протяжении XVIII в. в отношении к безумию произошел какой-то сдвиг. Поначалу оно внушало страх: казало сь, что неразумие, сближаясь с древними наваждениями, вновь обнаруживает свое присутствие, от которого удало сь — или почти удало сь — на время отрешиться благодаря изоляции. Но было и нечто большее. В однородном про странстве неразумия, куда безумие препроводили на покой, медленно вершилась какая-то смутная, еле уловимая работа внутренних сил, судить о которой было возможно лишь по поверхно стным результатам; какой-то подспудный толчок вновь вынес безумие из глубин, и оно стремило сь обо собиться и оформиться как таковое. Обнаруживается, что неизвестный до селе страх — не пустое наваждение: безумие в XVIII в. снова является взору человека, и его неясное присутствие уже ставит под сомнение утопию изоляции.

* * * Все твердят о нарастании безумия. Для нас довольно трудно установить, действительно ли число безумцев в течение XVIII столетия возро сло, т. е. действительно ли оно увеличило сь сравнительно со всей массой населения. Исходными данными здесь могут служить лишь цифры, характеризующие изоляцию, но они не всегда показательны: во-первых, потому, что мотивы помещения человека в изолятор о стаются зачастую неясными, а во-вторых, потому, что полученное таким образом число не включает тех, кого признавали сумасшедшими, но не подвергали изоляции. Но некоторые количественные данные вполне до стоверны.

В целом, сравнивая цифры, отно сящиеся к концу XVII в., и те, что мы имеем к началу революции, нельзя не признать, что за это время произошел значительный ро ст числа душевнобольных. В 1690 г. в Сальпетриере находило сь 3059 человек; сто лет спустя их число возро сло более чем вдвое (6704) — судя по переписи, произведенной Ларошфуко-Лианкуром при подготовке отчета для Комитета по нищенству1. Ту же пропорцию мы имеем в Бисетре:

чуть меньше 2000 заключенных в XVII в. и 3874 ко времени революции2. Еще более существенный ро ст наблюдается для ряда домов, принадлежащих монашеским орденам; в 1665 г., когда братья святого Иоанна Божьего открывают изолятор Шарите в Санлисе, они отводят для безумных 4 места; в 1780 г. общее количество мест увеличивается до 91, из них реально заняты 673; в Шато-Тьерри изначально предусмотрено всего несколько мест, в 1783 г.

здесь содержатся 30 человек4. Однако для того, чтобы выяснить реальную значимо сть этих цифр, необходимо про следить кривую их изменений. Нужно учитывать, что период утверждения и окончательного становления изоляции, охватывающий приблизительно 1680– 1720 гг., отличается чрезвычайно высоким ро стом числа помешанных, значительно обгоняющим ро ст населения. Если же мы ограничимся рассмотрением только тех 70 лет, что предшествовали революции, то окажется, что цифры в это время о стаются на удивление стабильными, — факт тем более парадоксальный, что кривая демографического ро ста в эти годы заметно идет вверх; складывается даже впечатление, что число изолируемых по степенно до стигает максимальных значений около 1770 г., а непо средственно перед революцией начинает снижаться. На 1 января 1770 г. в Бисетре содержало сь 4052 человека; на 1 января 1772 г. — 4277; в 1774 г. их было 3938, в 1776-м — 3668; а 9 апреля 1779 г., когда эконом Тристан закрывает список, здесь находится уже только 3518 человек5. В Сен-Лазаре в 1773 г. насчитывало сь 62 пансионера, в 1736-м — 72; максимальное число было до стигнуто в 1776 г. — 77 человек; однако 29 октября 1778 г. их о стается всего 40. В Шато-Тьерри накануне революции было лишь 25 заключенных.

Уже эти колебания наглядно демонстрируют, что система изоляции отнюдь не повторяла кривую демографического ро ста. На нее, бесспорно, оказывали воздействие иные факторы:

так, нищета и жестокие репрессии привели к значительному увеличению количества заключенных в по следние годы царствования Людовика XV; и наоборот, в результате известного экономического подъема, войны в Америке, ограничений, наложенных Бретёйем на практику тайных королевских указов и процедуру изоляции, население богаделен сократило сь.

Представляется, что количество безумцев — насколько возможно его определить, не слишком рискуя ошибиться, — изменяло сь во времени довольно своеобразно: кривая этих изменений не совпадает с демографической кривой и не вполне повторяет кривую изоляции.

Если мы сложим число женщин, содержавшихся в различных отделениях Сальпетриера — Мадлен, Сен-Левез, Сент-Илер, Сент-Кат-рин, Сент-Элизабет, — а также в его темницах в первые годы существования го спиталя, мы получим цифру в 479 человек: о них в общем и целом можно сказать, что они считались сумасшедшими6.

Когда в 1787 г. Тенон производит свой подсчет безумных женщин, он обнаруживает их 600, а Ларошфуко-Лианкур — 550. В Би-сетре цифры примерно такие же: в 1726 г. здесь находятся 132 “безумных, буйно помешанных и придурковатых”; в 1789 г. в Сен-При, отделении для безумцев, насчитывается 187 человек7. Максимум до стигнут в 1788 г.: в 1784 г.

сюда по ступило 110 умалишенных, в 1786-м — 127, в 1788-м — 151, а в по следующие годы, соответственно, 132, 103 и 928. Таким образом, на протяжении всего XVIII в. мы имеем сравнительно медленный ро ст числа безумцев (по крайней мере тех, что были официально подвергнуты изоляции и признаны умалишенными), до стигший высшей точки приблизительно в 1785–1788 гг., а за ним — резкий спад в начале революции.

Но эта кривая динамики безумия по-прежнему вызывает недоумение. Она не только не повторяет эволюции структур и институтов, рожденных изоляцией, и не следует за ро стом населения, но к тому же, по-видимому, никак не соответствует быстро нараставшему в XVIII в. ужасу перед любыми формами безумия и неразумия. Скорее всего, эти цифры нельзя рассматривать обо собленно; не исключено, что сознание ширящего ся безумия было связано не с большей или меньшей интенсивно стью мер, предпринимаемых для изоляции помешанных, а скорее с количеством тех безумцев, которые не подверглись заключению и по снисходительно сти и небрежению властей свободно разгуливали по улицам: изоляция вызывала не такой сильный страх, как вновь открытая истерия и нервные болезни, как занявшие отныне столь важное место истерические и ипохондрические аффекты. Но был и еще один, новый фактор, который, судя по всему, и придал кривой развития изоляции безумцев столь необычный вид; именно им объясняется отно сительная устойчиво сть цифровых показателей на фоне быстрого, как пожар, распро странения страха в этот период.

Этим фактором, сдерживавшим ро ст цифр и отно сительно сократившим количество безумцев, которые содержались в старинных богадельнях, стало открытие в середине XVIII в.

целого ряда домов, куда принимались исключительно умалишенные.

Феномен этот возник почти так же неожиданно, как и Великое Заточение XVIII в., и прошел еще более незамеченным. И однако он имел перво степенное значение. Уже в 1695 г. в Эксе был открыт го спиталь для умалишенных, которых, впрочем, принимали туда лишь при условии, что их буйство представляет опасно сть для окружающих, — что до статочно ясно свидетельствовало о пока еще чисто репрессивном характере учреждения9. Но в XVIII в.

практика изоляции в специальных сумасшедших домах сделалась регулярной. Братья ордена Пикпюса владеют подобным домом “в Фонтене, пригороде Лиона”, обсерванты — в Мано ске, а дщери Провидения — в Сомюре10. В Париже открыло сь около двух десятков частных сумасшедших домов, причем почти все — во второй половине века; некоторые из них довольно значительны, как, например, знаменитый пансион Бельом, спо собный принять 33 человека, или равный ему по числу мест дом Буклон; пансион Сент-Коломб рассчитан на 28 больных, пансион Леньель — на 29; пансионы Дуэ и Герруа — примерно на два десятка.

Птит-Мезон, “Домики”, по степенно превращаются в лечебницу для безумцев par excellence;

нередко распорядители Бисетра и Сальпетриера, желая избавиться от сумасшедших, отправляют их туда под тем предлогом, что Птит-Мезон — более подходящий для них го спиталь11. Сравнительно с XVII веком, это явление совершенно необычное. Большая часть безумцев, которых еще полвека назад поместили бы в крупные изоляторы, теперь получают свое, только для них предназначенное про странство и убежище. Именно этим отчасти объясняется столь незначительный ро ст их числа, если судить лишь по тем заведениям, где они находились уже в XVII в. Но дело не только в количественных данных: феномен этот сопровождается и новыми культурными значениями.

В самом деле: он возникает в этот период во всех европейских странах. Повсюду вдруг снова начинают прибегать к давней, известной еще с эпохи Возрождения практике изоляции безумных; так, в 1728 г. во сстанавливается старинный франкфуртский Dollhaus12. С другой стороны, в Германии возникают многочисленные частные заведения; в Роквинкеле, под Бременом, в 1764 г. открывается пансион, который содержит некий голландец; затем, в 1784 г., в Бриге, в герцогстве Шлезвиг, создается Irrenhaus, рассчитанный на 50 сумасшедших; в 1791 г. появляется Irrenanstalt св. Георгия в Байрейте. Там, где для безумных не строят отдельных лечебниц, им отводят специальное место в уже существующих; в Вюрцбурге князь-епископ Шён-борна издает в мае 1743 г. декрет, согласно которому больных deliran-tes et simul furiosi отныне будут помещать в о собое отделение го спиталя Юлиус, тогда как placidi delirantes et non furiosi 1* по-прежнему о станутся в изоляторах своих округов13. В Вене открывается один из самых значительных в Европе сумасшедших домов; в нем могут разместиться 129 человек14. В Англии появляется манчестерский го спиталь, за ним ливерпульский Lunatic Hospital, Lunatic Ward of Guy's Hospital15, а затем, в 1777 г., тот знаменитый го спиталь в Йорке, против которого выступали Тьюк и квакеры — не потому, что он выглядел пережитком того прошлого, о каком они предпочитали не вспоминать, а, напротив, именно потому, что, созданный совсем недавно, он лучше любого другого соответствующего заведения воплощал в себе новое сознание безумия и его новый статус.

Но самым значительным из этих новых сумасшедших домов был конечно же Го спиталь св. Луки, Сент-Льюк. Он был рассчитан на 220 человек; его начали перестраивать в 1782 г., и пять лет спустя, когда его по сетил Тенон, работы еще не были завершены; в нем находило сь 130 умалишенных; “чтобы попасть сюда, нужно быть бедняком, явным маньяком, болеющим не более года и не получавшим до этого врачебной помощи ни в какой другой лечебнице для безумных. Сюда не принимают ни слабоумных, ни больных, страдающих конвульсиями, ни венериков, ни маразматиков, ни беременных женщин, ни больных о спой”. Если у больного обнаруживают одну из этих болезней, его немедленно изгоняют из го спиталя16.

Напрашивается сравнение этих новых учреждений с теми реформаторскими теориями, которые, благодаря Тьюку, Пинелю и Райлю, вскоре приведут к созданию крупных психиатрических лечебниц XIX в. В действительно сти же эти порождения XVIII столетия не вписываются в реформаторское движение по причине очень про стой — хронологической.

Основные тексты с требованием предо ставить безумцам медицинский статус или, по крайней мере, улучшить их положение, появились накануне революции: инструкция Дубле и Коломбье датируется лишь 1785 г.; Тенон пишет свой проект го спиталя для душевнобольных в 1787 г. Сдвиг в сфере социальных институтов намного опередил любые теории, предлагавшие рассматривать безумцев как больных и подвергать их не про сто изоляции, а лечению. Впрочем, вновь открывающиеся го спитали по своей структуре мало отличаются от тех, что возникли столетием раньше. Юридические предпо сылки изоляции не изменились, и несмотря на то, что новые го спитали предназначались специально для помешанных, медицина в них по-прежнему занимала весьма скромное место. Сент-Льюк по сравнению с Вифлеемом — никакой не “прогресс”; определенная в его уставе продолжительно сть “лечения” со ставляет один год; если за это время не удается до стигнуть положительного результата, больного выписывают; да и само врачевание о стается весьма неопределенным:

“Лечат в соответствии с очевидными и легкоуловимыми признаками болезни.

Во сстанавливают утраченные выделительные функции организма, тщательно следят за о свобождением кишечника. Если сумасшедшие заболевают, их переводят в клинику”17.

Остальные дома, упомянутые нами, являются медицинскими учреждениями не в большей степени, чем Сент-Льюк18; в частно сти, ни в одном из 20 частных пансионов, существовавших в Париже, не предусматривало сь не только по стоянного, но даже и приходящего врача.

Таким образом, о сновная о собенно сть тех процессов, которые совершались во второй половине XVIII в., - не в реформе социальных институтов и не в придании им новой направленно сти, а в спонтанном сдвиге, вызвавшем отделение от общей массы лечебниц тех, что предназначались специально для безумных. Безумие не вырвало сь из замкнутого круга изоляции, однако, сместившись, заняло по отношению к ней новое, обо собленное положение.

Оставаясь в пределах прежнего про странства изгнания, безумие как будто отправляется в новую ссылку, чтобы в ней обрести наконец пристанище и стать вровень с самим собой. Оно нашло собственную почву; трещина между старой и новой изоляцией едва заметна, ибо общий ее дух о стается прежним, однако этот намечающийся разрыв свидетельствует о важнейших процессах, в результате которых безумие, прежде сливавшееся с неразумием до полной неразличимо сти, по степенно выделяется из него и становится независимым.

Какова же природа этого нового, иного и вместе с тем прежнего, пристанища безумия?

Как произошел тот сдвиг, вследствие которого безумие как бы зависло между однородной средой неразумия и новым своим местом, где оно становится равнозначным самому себе?

Бесспорно, процесс этот как-то связан с возникающим одновременно с ним страхом. Однако мы все равно не сможем до стоверно установить, что здесь было причиной, а что следствием.

Потому ли безумцев переводят на новое место и тщательно изолируют, что они стали внушать к себе страх? Или же наоборот, их начинают страшиться именно потому, что они приобрели неповторимый облик и независимое положение? Иными словами, возрождение ли древних фобий, сохранившихся в памяти западной культуры, несмотря на изоляцию, заставляет возводить новые Narrturmer и словно бы поднимать паруса на новом “Корабле дураков”, или же нам позволительно видеть в них зарождение структур будущего, прообраз крупных психиатрических лечебниц XIX в.?

Подобная по становка проблемы в категориях причины и следствия чревата серьезным ее искажением. Медленное смещение безумия на протяжении XVIII в. совершается не в силу современных ему или будущих факторов, но благодаря и тем и другим, благодаря цело стному опыту, который выстраивает свое прошлое и проектирует свое будущее. Для того чтобы понять эти временные соотношения и не подпасть под их влияние, важно знать, каково было восприятие безумия в данную эпоху — во сприятие, предшествующее всякому научному познанию, любой его теоретической формулировке. Оба фактора — и страх перед безумием, и изоляция, которой его подвергают, — обозначают собой, каждый по-своему, ту область первичного смутного переживания безумия, его узнавания, предшествующего познанию, где намечается и задается дальнейший путь его исторически подвижной истины.

* * * Сдерживаемое и подавляемое изоляцией, неразумие на протяжении XVIII в. по степенно упрощало сь, утрачивая в неразличимом единообразии все свои отличительные признаки.

Мало-помалу неповторимые лики обитателей изоляторов все больше стираются и в конце концов сливаются в общее впечатление “вольнодумства”.

Все, кого подвергают заключению, за вычетом безумцев, — это “вольнодумцы”, “либертины”. Лишь в конце столетия, в тот самый момент, когда мир изоляции начнет распадаться, творчество Сада взорвет изнутри его смутное единство: отталкиваясь от либертинажа, сведенного к общему знаменателю своей самой наглядной, бьющей в глаза видимо сти — к сексуально сти, оно вновь соприко снется со всеми силами неразумия, вновь обретет всю глубину святотатства, даст выход голо сам того мира, где уничтожается природа. Но разве само это творчество, этот бесконечно длящийся дискурс не воплощает в себе то однообразие, которое присуще в конце XVIII в. неразумию и всем его проявлениям?

Однообразие сексуальных вариаций, неизбежно повторяющихся снова и снова, словно в бесконечно возобновляемой молитве, взывает к далекому неразумию.

Итак, неразумие сливается в безликую, одноцветную массу, сохраняя лишь смутную чарующую силу — как бы неуловимо мерцающий, точечный свет; безумие же, наоборот — и, по-видимому, именно по стольку, по скольку неразумие, отступая назад, образует континуум, — дробится и обретает все больше специфических разновидно стей. Первое по степенно превращается про сто в завораживающую силу; второе, напротив, утверждается в качестве объекта во сприятия.

15 июля 1721 г. уполномоченные парламента по сещают Сен-Ла-зар; им сообщают, что в го спитале находятся 23 “сумасшедших”, четверо “слабых умом”, один “буйно помешанный” и один “впавший в неистовство”, не считая тех, которые обозначены как “лица, нуждающиеся в исправлении”. Двенадцать лет спустя, в июле 1733 г., в ходе аналогичного визита выясняется, что общее число безумных возро сло незначительно; однако мир безумия за это время претерпел странную пролиферацию; мы не берем такие определения, как “вольнодумство”, “дурное поведение”, “отсутствие всякого религиозного чувства”, “отказывается ходить к мессе” — это лишь все более неясные и расплывчатые лики неразумия. Но среди форм собственно безумия, безумия общепризнанного, выделяются следующие: 12 “помешанных”, 6 “слабых умом”, 2 “сумасшедших”, 2 “слабоумных”, 1 “впавший в детство”, 2 “буйно помешанных”; упоминается также “умственное расстройство” (5 случаев) и “умственное повреждение” (1 случай); наконец, один пансионер, как обозначено, обладает “необыкновенными чувствами”. Прошло всего двенадцать лет, и трехчетырех категорий, между которыми без труда распределяли прежде все случаи помешательства (сумасшествие, слабо сть ума, буйство или неистовство), оказало сь недо статочно, чтобы охватить всю область безумия; его формы множатся, лики двоятся;

имбецилов теперь отличают от людей, слабых умом или впавших в детство; расстройство ума уже не смешивают с его повреждением или с необычно стью чувств; оказывается, что даже между сумасшедшими и помешанными есть какая-то разница, недо ступная нашему пониманию.

Прежняя единообразная чувствительно сть к безумию внезапно открыла свои границы, заставляя пристально всматриваться во все те явления, которые до тех пор растворялись в безразличной стихии бессмыслицы. Безумцы перестают быть теми, чье самое общее и смутное отличие от о стальных людей до ступно мгновенному во сприятию; теперь они различаются между собой, отличаются один от другого, и облекающий их покров неразумия уже почти не скрывает тайны существования среди них каких-то парадоксальных разновидно стей. В равенство безумия проникает различие, и это в любом случае значимо;

разум в этих условиях перестает быть чем-то внеположным по отношению к неразумию, спо собным лишь разоблачать его; он начинает проникать в неразумие, принимая ту предельно зао стренную — и в то же время решающую по своему значению — форму, какой является несходство, т. е. своего рода начальный отход от тождества. Неразумие, непо средственно подмечаемое, улавливаемое разумом, было по отношению к нему абсолютным различием, однако в себе самом это различие нивелировало сь в бесконечно возобновляющейся самотождественно сти. И вот теперь мы видим, как возникают во всем своем многообразии лики этого различия, образуя область, где разум может обрести, почти даже узнать сам себя. Настанет день, когда разум, классифицировав и объективно проанализировав эти различия, сумеет присвоить себе область, наиболее до ступную наблюдению — неразумие; долгое время врачебный разум будет спо собен подчинять себе безумие не иначе, как через абстрактный анализ этих различий19.

Эта эволюция поддается точному измерению, тем более что отно сится она к совершенно определенному историческому моменту: в 1721 г. в списках Сен-Лазара присутствуют три или четыре категории безумных, в 1728 — 14, а в 1733 — 16. Но как раз в 1733 г. Буасье де Соваж выпускает в свет свои “Новые классы”, где мир древних болезней ума делится на множество разновидно стей и к тем четырем-пяти видам, которые обычно описывались во времена Виллизия или Бургаве, добавляется длинный ряд всяческих “видов безумия”. Схождение это вряд ли случайно; и однако между спецификациями, предложенными Соважем, и категориями, принятыми в учетных списках Шарантона или СенЛазара, практически нет точек соприко сновения. За исключением некоторых терминов, таких, как “слабоумие” или “тупоумие”, ни одна из новых категорий, рожденных изоляцией, даже приблизительно не покрывает тех, что описаны в нозологических трактатах XVIII в. Совпадая во времени, эти два феномена, как представляется, имеют совершенно разную природу и, повидимому, разное значение: нозологический анализ, следуя развитию концепции или логике причинно-следственных отношений, словно бы говорит на языке разума и обращаясь к разуму; он никак не соотно сится с тем, что безумие, единожды обретя свое место в про странстве изоляции, может сказать о себе само.

Первоначально формулировки эти крайне примитивны. Мы уже видели: это всего тричетыре категории — сумасшествие, однообразное и недифференцированное, и две более четкие фигуры — буйство и тупоумие; все о стальное характеризуется лишь как совокупно сть причудливых отклонений от морали либо изрекаемых нелепо стей и заблуждений20. Что касается категорий буйства и тупоумия, долгое время никак не выделявшихся из индивидуальных характеристик больных, то они по степенно приобретают обобщающий смысл и образуют как бы два полюса, упорядочивающих всю сферу сумасшествия. Так, в 1704 г. в учетных списках Шарантона фигурирует некий Клод Барбен, о котором сообщается следующее: “Он показался мне еще большим чудаком, нежели год назад… представляется, однако, что ум его по-прежнему колеблется между буйством и тупоумием”21.

К буйству примыкают все виды насилия, совершенного в отношении других, все виды смертельной опасно сти, которую таит в себе безумие, в том числе и та исступленная яро сть, что обращается против самой себя; д'Аржансон упоминает в своих записках некую женщину по фамилии Гоар: “Безумие ее… нередко переходит в буйство и… по всему судя, доведет ее в конечном счете до того, что она либо избавится от мужа, либо при первом удобном случае покончит с собой”22. В свою очередь, тупоумие тоже заключает в себе угрозу смерти, но в иной форме; имбецил не может ни обеспечить свое существование, ни нести за него ответственно сть; он обречен на пассивную смерть — это не смерть от насилия, а про стонапро сто гибель из-за неспо собно сти выжить само стоятельно (отказ от пищи считается наиболее явным признаком тупоумия). Безумие обретается между двумя этими кульминационными точками и колеблется от одной к другой. Любая классификация непременно выстраивается отно сительно этих координат. Изоляция выделяет в безумии прежде всего угрозу смерти, которую оно в себе содержит: именно смерть, а не разум и не природа, проводит границу между ним и мирозданием; все о стальное — пока не более чем пестрое мельтешение индивидуальных про ступков и недо статков. Перед нами первая попытка упорядочить мир больничного безумия, и она не утратит своего значения вплоть до конца XVIII в.: еще Тенон считает это разграничение вполне приемлемым, в той мере, в какой из него вытекает необходимо сть принудительных мер: “Безумные подразделяются на тупоумных и буйно помешанных; и те и другие должны находиться под по стоянным и неусыпным надзором”23.

Однако такая зачаточная организация мира безумия, подчиняющая все живописное многообразие его индивидуальных проявлений только угрозе смерти, по служила о сновой, на которой по степенно формируются новые связи и единства и возникает то, что можно было бы назвать больничным восприятием безумия. В нем обнаруживаются новые качества, свидетельствующие не только об опасно сти и отно сящиеся не только к смерти. Конечно, для нас крайне затруднительно про следить все извилистые пути этой работы сознания, которая проявлялась лишь в весьма кратких пометах, содержащихся в учетных списках изоляторов.

Однако даже по этим текстам заметно, что безумие начинает говорить на языке, отсылающем уже не только к смерти и к жизни, но и к нему самому, к заключенному в нем смыслу и бессмыслице. По-видимому, именно в таком ключе нужно понимать столь распро страненное в XVIII в. и столь неясное для нас разграничение помешанных и сумасшедших. До начала столетия эти два понятия выступают как симметричные и обратные друг другу: либо словом “помешанные” обозначают тех, кто одержим бредом, выделяя их из всей совокупно сти безумных, или сумасшедших; либо сумасшедшими считаются те, кто утратил любые следы разума в любой его форме, среди прочих помешанных, страдающих более общим и более расплывчатым “умственным расстройством” или “повреждением в уме”. Но на протяжении XVIII в. между ними устанавливается новая граница и сами они приобретают новый смысл.

Сумасшедший утратил истину целиком и полно стью: он ввергнут в пучину заблуждения всех своих чувств, в мировую ночь; любая из его истин есть иллюзия, все, что для него очевидно, есть фантом; он — добыча слепых сил безумия: “То впадает он в какое-то слабоумие, лишаясь по следнего разума и по следних о статков человеческих чувств, то, одержимый буйной, мучительной страстью, отдается бешенству и дышит одной лишь кровью, убийством и резней — в минуты подобного расстройства и возбуждения он не узнает никого вокруг, не узнает сам себя, и от него можно ожидать чего угодно”24. Сумасшедший преступил все пределы до ступного, все в его мире стало чуждым и для других, и для него самого. Напротив, универсум помешанного о ставляет возможно сть для узнавания себя;

безумию в нем всегда отведено определенное место. То оно обретается в во сприятии или, по крайней мере, в содержащихся в во сприятии элементах суждения и убеждений (“тот помешанный в уме, кто воображает, будто Го сподь явился ему и наделил его властью проповедовать покаяние и переделывать мир”25), то гнездится в интеллектуальном понимании истины, в спо собе ее распознания логического выведения или по стижения: “Он упорствует в приверженно сти своей к астрологии судеб и к тем святотатственным таинствам и богохульствам, из коих он со ставил врачебную систему”26. Помешанный не похож на сумасшедшего, которого питают живые силы безумия; неразумие обитает в нем более или менее тайно, в обличье разума; монахи Шарантона делают по поводу того же больного следующую запись: “Помыслы, какие прежде вынашивал он, движимый некими вольнодумными принципами либо же преступным предубеждением, ныне по сещают его не столько разумным путем, сколько в силу его странно стей и причуд; он полагает, будто окружен адскими духами”. Помешанный не вполне чужд миру разума: скорее он воплощает в себе разум извращенный, производный, ветвящийся от каждого движения ума. Разум и неразумие в нем бесконечно меняются местами, вступают в опасную, обратимую связь, тогда как сумасшествие обозначает скорее момент окончательного разрыва с разумом.

Сумасшедший всецело принадлежит бессмыслице; помешанный искажает смысл.

Конечно, подобные различия были довольно расплывчатыми даже для тех, кто к ним прибегал, и вовсе не доказано, что их проводили всегда четко и строго. И однако организующие принципы этих категорий — жизнь и смерть, смысл и бессмыслица — возникают перед нами вновь и вновь на протяжении всего XVIII в., и к этим о сновным темам будут сводиться различные производные понятия. Так, слово “взбесившийся” будет обозначать смесь буйства и сумасшествия, своего рода опьянение бессмыслицей в крайних формах насилия; Луи Гийома де ла Формасси поначалу помещают в Бисетр, ибо он может “лишь обращать во зло свою свободу”; однако вскоре он впадает в еще большее буйство и неистовство при полнейшей утрате рассудка: теперь он “взбесившийся”; “он не признает никого, кроме одной-единственной старухи, что прино сит ему поесть от его родных, а любую служанку из го спиталя, когда бы она о смелилась к нему приблизиться, он спо собен забить до смерти”27.

“Упорствующий”, напротив, все свое буйство и неистовство вкладывает в служение одной нелепой идее. Некоего Ролана Женни поместили в Бастилию, а затем в Бисетр по причине “видений того рода, какие бывают у ясновидящих и фанатиков… от одного вида священника он приходит в яро сть”28. Человек, страдающий “умственным расстройством”, приближается скорее к сумасшествию и тупоумию; его внешняя крото сть и беспомощно сть свидетельствуют о беспорядке, в котором пребывают его мысли; в одном из журналов по ступления больных в Бисетр упомянут бывший школьный учитель, который, “женившись на женщине дурного поведения, впал в столь великую нищету, что ум его пришел в совершенное расстройство”29.

Если сравнивать подобные понятия с категориями, принятыми в теоретических классификациях, то они могут показаться весьма шаткими. На самом же деле их устойчиво сть подтверждается хотя бы негативно — тем фактом, что они долгое время упорно сопротивлялись медицинскому влиянию. Больничное во сприятие безумия становится все разнообразнее и богаче, но медицина ему совершенно чужда либо же проникает в него случайно, как нечто едва ли не второ степенное. Для нас стоит большого труда обнаружить в списках отдельные медицинские пометы, да и те даны скорее для пущей живописно сти — как, например, запись, отно сящаяся к помешанному, который воображал, будто одержим духами: “Чтение книг, толкующих о кабалистической науке, положило начало его недугу, каковой вследствие несчастной его, пылкой и меланхолической, конституции весьма усилился”; и ниже: “Безумие его проявляется все чаще и сопровождается черной меланхолией и опасным буйством”30. Классы, созданные медициной, и классы, выработанные изоляцией, не совпадают; медицинский класс может играть, самое большее, описательную роль или, еще реже, роль диагно стическую, притом в неизменно анекдотической форме: “Блуждающие его глаза и невольно клонящаяся к плечу голова дают до статочно ясное понятие о том, что его выздоровление весьма сомнительно”31.

Таким образом, мы хотя бы отчасти, ограничиваясь до ступными нам сведениями, можем во сстановить тот подспудный и тяжкий труд сознания, что совершался параллельно теоретической классификации, но никак не был с нею соотнесен. Такое совпадение доказывает, что разум по степенно начал проникать в сферу безумия, которую он же удалил от себя с помощью изоляции. Однако со стороны медицины мы имеем труд познания, для которого формы безумия представляют собой естественные виды; с другой же стороны перед нами попытка узнавания безумия, в некотором смысле предо ставляющая ему возможно сть взять слово, заговорить своим голо сом, который впервые за всю историю западной христианской культуры будет не голо сом пророчества, и не голо сом транса или одержимо сти, и не голо сом шутовства — но голо сом самого безумия, говорящего не для чего и не для кого иного, как для самого себя. В молчании изоляции безумие странным образом обрело свой собственный язык.

И еще долго наука, что по традиции именуется “классической психиатрией” — приблизительно соответствующая линии развития от Пинеля до Блейлера, — будет пользоваться понятиями, по сути, представляющими собой всего лишь компромисс, промежуточный итог непрерывных колебаний между этими двумя типами опыта; XIX век не сумел совместить абстрактное про странство теоретической природы, в котором ясно обозначались четкие концепты медицинской теории — и конкретное про странство искусственно насаждаемой изоляции, в пределах которого безумие спо собно говорить о себе от первого лица. “Медицинский анализ” и “больничное во сприятие” никогда не сообразовывались друг с другом; и не исключено, что маниакальная страсть к классификациям, отличающая психиатров прошлого столетия, свидетельствует об их неизменном замешательстве при столкновении с двумя этими источниками психиатрического опыта и о невозможно сти привести их к общему знаменателю. Это не конфликт между опытом и теорией, между обыденной повседневно стью и абстрактным знанием, между узнаваемым и познанным; это глубокий, скрытый разрыв внутри нашего прежнего, а быть может, и нынешнего опыта безумия, — разрыв между тем безумием, которое в нашей науке рассматривается как душевная болезнь, и тем безумием, которое являет себя само в про странстве отчуждения, куда поместила его наша культура. Больничное во сприятие безумия, неизменно улавливающее в нем угрозу смерти и бессмысленно сть языка, безусловно, больше спо собствовало приближению того дня, когда мы наконец обратили внимание на голо са и речи самого безумия, чем все нозографии XVIII в. вместе взятые. Именно там, где медицине не было места, именно там, где безумцы не считались больными, совершался труд, в сущно сти, в большей степени медицинский, чем тот, каким занималась в это время сама медицина.

* * * Отныне нить развития в наших руках. В тот самый момент, когда мы видим, как в недрах XVIII века происходит словно бы самопроизвольное почкование безумцев, как они занимают о собое, только им принадлежащее место, нам становится совершенно ясно, откуда возникли психиатрическая лечебница XIX в., позитивистская психиатрия и почему безумие наконец-то утвердило сь в своих правах. Все встает на свои места, одно столетие закономерно сменяет другое: вначале была изоляция, которая привела к возникновению первых сумасшедших домов; благодаря ей родился тот интерес к безумцам, какой вскоре уступит место жало сти, а в будущем — филантропии и социальной поддержке; интерес этот обусловил появление таких фигур, как Пинель и Тьюк; те, в свою очередь, положили начало великому реформаторскому движению — опро сам, проводимым уполномоченными, созданию крупных лечебниц; и вот благодаря им наконец настает эпоха Эскироля, и благодать медицинской науки о сеняет безумие. Линия развития абсолютно прямая, прогресс очевиден. Ша-рантон братьев святого Иоанна Божьего, безусловно, выступает прообразом Шарантона Эскироля, а Сальпетриер, конечно же, всегда следовал предназначению, уготованному ему Шарко.

Однако стоит нам присмотреться немного внимательнее, как наша нить рвется. Причем сразу в нескольких местах. Процесс изоляции безумных начался очень рано, но кто поручится, что в истоках своих он имел именно такой, а не иной смысл? Конечно, когда в тишине и неподвижно сти изоляции наметило сь слабое движение, появились зачатки во сприятия, — разве не стало это признаком “приближения”? Приближения не только к позитивному знанию о безумии, но и к зарождающейся новой чувствительно сти к нему, более тревожной, более тесно примыкающей к самому его смыслу, как бы повторяющей его рисунок? Все отчужденное, все сумасшедшее в человеке обретает голо с, и мы начинаем прислушиваться к этому разноголо сому лепету; в хао се звуков уже слышится то, что станет прообразом порядка; замкнутая, однообразная сфера размыкается, открываясь проникающему в нее различию: разве это не означает, что безумие получает выход в повседневный язык, что оно уже почти включается в систему взаимо связей и обмена с окружающим миром? Разве не начинает человек благодаря этим сдвигам, ставящим под вопро с всю структуру сумасшествия-отчуждения, по степенно узнавать в нем себя? Приняв такую точку зрения, мы бы упро стили ход истории и польстили своей чувствительно сти. Но ведь мы стремимся уяснить не то, какое значение безумие приобрело для нас, а каковы те процессы, в результате которых оно заняло свое место в во сприятии XVIII в.

; мы стремимся про следить ту череду разрывов, отклонений, разломов, пройдя через которые, оно стало тем, чем является сейчас, когда густая пелена забвения скрыла его прежние смыслы. И если внимательнее присмотреться к тому, как обстояло дело в XVIII в., нельзя не заметить, что безумие получило свое собственное место и мало-помалу стало множить свои обличья не потому, что эпоха приблизилась к нему, а наоборот — потому, что она от него отдалилась; XVIII век установил новое значение и новое измерение безумия, очертил для него новое про странство и только тогда, ввергнутое в это новое одиночество, безумие смогло наконец заговорить. Чем дальше от него отстраняются, тем определеннее становится его место; всеми своими обличьями и отличительными чертами оно обязано не приближающемуся к нему внимательному, пытливому взгляду, но выделяющему его безразличию. Причем максимальная дистанция по отношению к нему устанавливается как раз накануне его “о свобождения”, когда оно готово принять “человеческий облик”, - накануне того дня, когда Пинель о существит свою реформу Бисетра32. Теперь о стается лишь это доказать.

Сомнений быть не может; результат известен всем: нет ни одного психиатра, ни одного историка, который о стался бы в стороне от движения протеста, развернувшего ся в начале XIX в.; возмущение поднимается со всех сторон, добродетель не может смириться с о скорблением: “Они не по стыдились сажать сумасшедших в тюрьму!” Эскироль упоминает форт А в Бордо, смирительные дома в Тулузе и в Ренне, “Бисетры”, до сих пор существующие в Пуатье, в Кане, в Амьене, “Крепо сть” в Анжере; “короче говоря, мало найдется тюрем, где бы нельзя было встретить буйных сумасшедших; эти несчастные закованы в цепи и содержатся в камерах наряду с преступниками. Какое чудовищное со седство! С мирными сумасшедшими обращаются хуже, чем с злодеями!”33.

Ему вторит все столетие; в Англии историками и апологетами деяний предков становятся оба Тьюка34; в Германии Райль, вслед за Ваг-ницем, сетует, что эти несчастные “брошены, подобно го сударственным преступникам, в подземелья и узилища, куда не до стигает взор человечно сти”35. На протяжении более чем полувека эпоха позитивизма громко заявляет о своем праве считаться первой о свободительницей безумия, избавившей его от прискорбного уподобления злодеянию, впервые отделившей невинного человека, утратившего разум, от о сужденного преступника.

Однако притязания ее тщетны, и показать это не со ставляет труда. Те же протесты раздавались задолго до XIX в.; за много лет до Райля Франк писал: “Всякий, кто побывал в немецких приютах для сумасшедших, с ужасом вспоминает то, что довело сь ему увидеть.

Страх охватывает вас при входе в эти юдоли горя и скорбей; отсюда несутся лишь вопли отчаяния, — и именно здесь обитает человек, замечательный своими талантами и добродетелями”36. Когда не было ни Эски-роля, ни Пинеля, уже был Ларошфуко, был Тенон;

а еще раньше, на протяжении всего XVIII в., слышался неумолчный ропот недовольства:

настойчивые протесты против смешения безумных и преступников звучат из года в год, причем исходят от тех людей, которых, казало сь бы, меньше всего должно волновать это смешение и которые, по-видимому, были даже заинтересованы в его сохранении. За двадцать пять лет до негодующих во склицаний Пинеля Мальзерб, как мы помним, уже “по сетил го сударственные тюрьмы, намереваясь распахнуть врата их. Узники, в коих обнаружил он умопомешательство… были направлены в специальные дома, где общество других людей, а также тщательно предписанные им самолично упражнения и заботы должны были, по его словам, принести им выздоровление”37. Углубившись еще дальше в прошлое, мы услышим глухие голо са управляющих, экономов, надзирателей, которые из поколения в поколение неизменно пытались добиться, а иногда и добивались, одного и того же: разделения сумасшедших и преступников; приор го спиталя Шарите в Санлисе умолял лейтенанта полиции удалить из его заведения тех узников, которым более пристало находиться в какойнибудь крепо сти38; надзиратель Брауншвейгского смирительного дома требует — в 1713 году! — исключить безумных из числа заключенных, работающих в мастерских39. XIX столетие лишь блестяще, со всем присущим ему пафо сом, сформулировало те же идеи, которые проговаривались вполголо са в течение всего XVIII в. В самом деле, разве Эскироль, и Райль, и оба Тьюка не ограничились тем, что огласили во всеуслышание те положения, какие многие годы были общим местом практики изоляции? Не исключено, что и само по степенное удаление безумцев из тюрем, происходившее в период между 1720 г. и началом революции, было лишь наиболее наглядным результатом этой практики.

И все же вслушаемся в эти еле слышные голо са. Какие аргументы приводит приор из Санлиса, когда про сит избавить кого-либо из своих подопечных-преступников от общества безумных? “Поистине он до стоин жало сти, и с ним двое-трое других, которым скорее подобало бы находиться в крепо сти, ибо пребывают они в обществе шести других узников, каковые безумны и мучают их день и ночь”. Смысл этой фразы будет совершенно понятен лейтенанту полиции — понятен настолько, что указанных заключенных он выпустит на свободу. Таков же и смысл жалоб брауншвейгского надзирателя: умалишенные своими воплями и беспорядками мешают работе мастерской; их буйство представляет по стоянную опасно сть для окружающих, гораздо лучше будет содержать их в одиночных камерах и в связанном виде. Уже сейчас можно уловить, что одни и те же изъявления протеста имели в разные столетия различное значение. В начале XIX в. возмущение вызывал тот факт, что с безумцами обращаются не лучше, чем с уголовными или го сударственными преступниками;

в течение XVIII в. по стоянно подчеркивается, что заключенные, которых содержат вместе с помешанными, заслуживают лучшей участи. Эскироль видит позор в том, что о сужденные — это не более чем о сужденные; приор из Санлиса — в том, что безумцы — это, в конце концов, не более чем безумцы.

Быть может, разница эта не слишком значительна, и о ней легко можно было догадаться и так. И все же ее необходимо было подчеркнуть, чтобы понять, как изменило сь на протяжении XVIII в. сознание безумия. Его развитие не имело ничего общего со становлением филантропии, благодаря которому это сознание якобы приблизило сь к человеческой реально сти безумца, к его лицу, такому близкому и внушающему такое со страдание; тем более не развивало сь оно под действием какой-либо научной потребно сти, которая бы заставила его с большим вниманием и доверием отнестись к тому, что может сказать о себе само безумие. Сознание безумия действительно по степенно изменило сь, но произошло это внутри про странства изоляции, одновременно и реального, и искусственного; именно благодаря незаметным сдвигам в ее структурах, благодаря жестоким кризисам, временами сотрясавшим ее, и сформировало сь мало-помалу то сознание безумия, которое было современным эпохе революции. Прогресс медицины или гуманный подход нисколько не повинны в том, что безумцев все чаще подвергают о собой изоляции, а в однообразной стихии помешательства начинают обозначаться какие-то зачаточные виды. Этот феномен зарождается в недрах самой изоляции; и именно она поможет нам понять, каково было новое сознание безумия.

Сознание это имеет гораздо большее отношение к политике, чем к филантропии.

Если люди XVIII в. внезапно обнаруживают, что, помимо всяческих вольнодумцев, развратников, блудных сыновей, в изоляторах находятся те, чье бесчинство имеет иную природу и чье беспокойство непохоже ни на какое другое, то этим они обязаны только самим обитателям изоляторов. Именно они начинают протестовать раньше и громче всех. Министры, лейтенанты полиции, магистраты завалены одинаковыми жалобами, которые идут неиссякаемым потоком; некто с негодованием пишет Морепа: “Меня поместили вместе с безумными, среди которых есть и буйные, так что я рискую в любой момент стать жертвой опасных и о скорбительных выходок”40; другой узник — аббат Монкриф — направляет точно такую же жалобу лейтенанту Беррие: “Пошел уже девятый месяц, как пребываю я в ужасающем притоне, в обществе пятнадцати или двадцати буйно помешанных вперемешку с эпилептиками”41. Чем ближе конец века, тем громче становятся протесты против изоляции:

безумие превращается для узников в настоящее наваждение, в образ самого их унижения, их побежденного, обреченного на немоту разума. Уже недалек тот день, когда Мирабо увидит в по стыдном со седстве с безумием тонкий, хитроумный инструмент, с помощью которого отупляют тех, кого хотят уничтожить; это образ самого деспотизма, торжествующего звериного начала. Безумец во спринимается не как первая и невиннейшая из жертв изоляции, а как самый темный и одновременно самый наглядный, самый назойливый символ той силы, которая подвергает изоляции других. Глухое и неодолимое сопротивление этих сил ощущается здесь же, среди заключенных: его воплощает в себе присутствие крикливого неразумия. Борьба против властей, против семьи, против церкви возобновляется в самом сердце изоляции — в сатурналиях разума. И безумие так удачно отражает в себе эти карающие силы, что начинает и вправду играть роль дополнительного наказания; оно умножает пытку и поддерживает в порядке однообразную карательную систему смирительных домов.

Свидетельство тому приводится в докладе Ларошфуко-Лианкура Комитету по нищенству:

“Одно из наказаний, которым подвергают эпилептиков и иных недужных, что находятся в палатах, и даже добрых бедняков, заключается в том, что их помещают среди безумных”42.

Скандал со стоит исключительно в том факте, что безумцы представляют жестокую истину изоляции, пассивный инструмент всего худшего, что она в себе заключает. Но из этого факта — который является также общим местом для всей литературы XVIII в., рожденной изоляцией, — следует, что пребывание в смирительном доме неизбежно приводит к безумию.

Человек, обитающий в бредовом мире, среди торжествующего неразумия, уже в силу неумолимой логики места своего пребывания и окружающих его вещей не может не присоединиться к тем, кто выступает живым символом этого мира: “Я хотел бы отметить, что большинство помешанных, каковые содержатся в исправительных домах и в го сударственных тюрьмах, лишились рассудка либо от чрезмерно сурового обращения, либо от ужасного одиночества, не умея противиться своему обо стренному страданием воображению”43.

Присутствие безумных среди заключенных — это не по стыдный предел изоляции, но ее истина, не злоупотребление, но сама ее сущно сть. Полемика, развернувшаяся в XVIII в. вокруг изоляции, безусловно, затрагивает смешение безумцев с разумными людьми; однако она никак не затрагивает той о сновополагающей связи, которая устанавливается между безумцами и изоляцией. При всем несходстве позиций эта связь, по крайней мере, никогда не ставится под вопро с. Мирабо, друг людей, одинаково сурово судит как систему изоляции, так и самих узников изоляторов; по его мнению, среди заключенных “знаменитых го сударственных тюрем” нет ни одного невинного человека; однако им не место в этих дорого стоящих домах, где они ведут бесполезную жизнь; зачем находятся в заключении “девицы легкого поведения, каковые, будучи переведены на мануфактуры в провинцию, могли бы стать девицами работящими”? или же те “злодеи, каковых стоит только выпустить на свободу, чтобы они сей же час попали на виселицу. Отчего бы не использовать подобных людей, заковав их в подвижные цепи, на тех работах, которые могут повредить здоровью вольнонаемных рабочих? Они бы по служили примером для других…” Но если убрать из изоляторов эту часть их населения, кто же в них о станется? Останутся люди, которых нельзя поместить никуда, кроме этих заведений, и которые пребывают там по праву; о станутся “некоторые го сударственные преступники, чьи преступления не подлежат огласке”; к ним следует добавить тех “стариков, каковые, растратив в разврате и развлечениях все плоды трудов своей повседневной жизни и всегда имея перед собой славную перспективу умереть в го спитале, отправляются туда со спокойной душой”, и, наконец, помешанных — надо же им где-то притулиться:

“Эти могут прозябать всюду”44. Мирабо-сын подходит к вопро су с другой стороны: “Я утверждаю и берусь доказать кому угодно, что го сударственные преступники, злодеи, вольнодумцы, разорившиеся старики со ставляют не только не большинство, но треть, четверть, десятую долю среди обитателей крепо стей, смирительных домов и го сударственных тюрем”. Таким образом, он усматривает скандал не в том, что сумасшедших держат вместе с негодяями, а в том, что все они вместе не образуют о сновной массы населения, обитающего в изоляторах; но кому же тогда жаловаться на со седство с преступниками? Вовсе не тем, кто навсегда лишился рассудка, а тем, кто по молодо сти своей о ступился, проявил минутную слабо сть: “Я мог бы спро сить… почему у нас не отличают злодеев от либертинов… Я мог бы спро сить, почему молодых людей с опасными задатками о ставляют в обществе людей, которые чрезвычайно быстро сделают их в высшей степени испорченными… Наконец, если правда, что вольнодумцев держат вместе со злодеями — а это сущая правда, — то почему мы берем на себя самый чудовищный из грехов и этим отвратительным, позорным смешением толкаем людей на преступление?” Что же касается безумцев, то какой еще участи можно для них желать? Они не настолько разумны, чтобы их можно было отпустить на свободу, и не настолько здравомыслящи, чтобы с ними можно было обращаться иначе, чем со злодеями: “Не подлежит никакому сомнению, что людей, утративших рассудок, следует скрывать от общества”45.

Мы видим, в каком направлении развивалась в XVIII в. политическая критика изоляции.

Ее целью было отнюдь не о свобождение безумия; ничто в ней не дает о снований утверждать, что именно она обратила на сумасшедших внимание филантропов или врачей.

Напротив, благодаря ей безумие прочнее, чем когда-либо, оказало сь связано с изоляцией, причем двояким образом: с одной стороны, оно превратило сь в символ той силы, которая подвергает людей заключению, в ее ничтожного и назойливого представителя в самом мире изоляции; с другой, сделало сь преимущественным объектом любых направленных на изоляцию мер. Безумие стало субъектом и объектом, образом и конечной целью насилия, символом его слепого произвола и оправданием его разумно сти и обо снованно сти. Описав парадоксальный круг, безумие выступает в конечном счете единственной причиной изоляции, символизируя ее глубинное неразумие. Мишле, которому была еще близка эта мысль XVIII в., сформулирует ее на удивление четко; он про слеживает ход мысли Мирабо отно сительно его собственного пребывания в Венсене одновременно с Садом:

— Во-первых, изоляция ведет к сумасшествию: “Тюрьма порождает безумцев. Все узники, которых обнаружили в Бастилии, в Бисет-ре, были доведены до полного отупения”.

— Второй момент: все неразумное, все по стыдное, все глубоко аморальное, что есть в XVIII в., со средоточено в про странстве изоляции и воплощено в фигуре одногоединственного безумца: “Мы видели буйство, царящее в Сальпетриере. В Венсене обитал ужасный, источающий яд безумец — де Сад, пишущий в надежде отравить своей порочно стью грядущие века”.

— Третий момент: только этого безумца и следовало держать в изоляции, но его отпустили: “Его вскоре о свободили; Мирабо о стался в тюрьме”46.

* * * Итак, внутри про странства изоляции образуется пустота; эта пустота окружает безумие, обо собляет его, выявляет в нем все, что несводимо к разуму и невыно симо для него; оно предстает теперь во всем своеобразии, отличающем его от о стальных форм — со седей по заключению. Присутствие безумцев здесь выглядело несправедливо стью — но несправедливо стью по отношению к другим. Великое окружение, в котором пребывало неразумие и в котором оно обретало свое смутное единство, было прорвано. Безумие получает индивидуальные черты; оно — странный близнец преступления или, во всяком случае, близкий его родственник, и никому пока не приходит в голову усомниться в их взаимо связи. Изоляция, отчасти утратив свое содержание, сохранила в себе лишь эти две фигуры; обе они символизируют ее необходимо сть: отныне только безумцы и преступники заслуживают изоляции. Безумие выделило сь из смутного мира неразумия, превратило сь наконец в о собую, опознаваемую форму, — но не обрело свободы; между ним и изоляцией возникла какая-то глубинная связь, какая-то сущно стная причастно сть.

Однако в то же самое время изоляция переживает еще один кризис, — еще более глубокий, по скольку под вопро сом оказывается не только ее репрессивная функция, но и само ее существование; кризис уже не внутренний и не связанный с политическими протестами, но медленно надвигающийся по всему социально-экономическому небо склону.

Конечно, изоляция не играла той про стой и действенной роли, какая приписывалась ей во времена Кольбера; но она отвечала реальной общественной потребно сти и потому не могла не интегрироваться в другие структуры и не служить другим целям.

Прежде всего она служила рычагом тех миграций, какие требовались для заселения колониальных территорий. С начала XVIII в. лейтенант полиции регулярно направляет министру список узников Бисетра и Сальпетриера, “пригодных для отправки на Острова”, и про сит выписать им подъемные47; пока еще это всего лишь один из спо собов очистить Общий го спиталь, переполненный активным населением, которое было бы невозможно держать в заключении до бесконечно сти. Но в 1717 г., когда была о снована “Западная компания”, эксплуатация американских земель становится полноправной сферой французской экономики. Для этой цели используют население изоляторов: начинаются знаменитые отправки узников из Руана и Ла-Рошели — девушек везут на телегах, юноши идут в кандалах.

Первые такие отправки, сопряженные с насилием, больше не повторятся48, однако сама депортация сделается привычной, и мифология изоляции пополнится еще одним внушающим ужас элементом. Людей подвергают заключению для того, чтобы в дальнейшем “отправить на Острова”; дело идет о том, чтобы вынудить значительную часть мобильного населения покинуть родину и отправиться о сваивать территории колоний; изоляция становится своего рода складом, где эмигрантов держат про запас, чтобы в нужный момент по слать их в заданный регион. С этого времени изоляция выполняет уже не про сто функцию рынка рабочей силы во Франции, но определяет положение дел и уровень колонизации Америки:

влияет на движение товаров, развитие плантаций, соперничество между Францией и Англией, войны на море, ограничивающие как торговлю, так и эмиграцию. Здесь будут периоды затоваривания, как, например. Семилетняя война; и наоборот, в некоторых фазах этого процесса спро с будет чрезвычайно активным, и население изоляторов легко будет сокращаться путем отправки в Америку49.

С другой стороны, во второй половине века происходят важные изменения в сельскохозяйственных структурах: как во Франции, так и в Англии идет по степенное уничтожение общинных земель. В 1770 г. их раздел, не запрещавшийся и прежде, становится обязательным. Прямо или ко свенно эти меры прино сят выгоду крупным землевладельцам;

мелкие хозяйства разоряются; там, где общинное имущество делится поровну между семьями или по домам, образуются мелкие владения, существующие обычно недолго50. Короче говоря, все сельское население оказывается оторванным от своей земли и вынуждено вести жизнь сельскохозяйственных рабочих, которые испытывают на себе все тяготы кризисов перепроизводства и безработицы; их заработная плата неуклонно снижается под действием двух поочередно вступающих в силу факторов: плохих урожаев, уменьшающих доход от сельскохозяйственной продукции, и хороших урожаев, вызывающих падение продажной цены. Начинает действовать механизм экономического спада; на протяжении двадцати лет, предшествующих революции, положение только ухудшается51. Нужда и безработица, которые до середины XVIII в. были явлениями сугубо городскими и в сельской местно сти но сили исключительно сезонный характер, вскоре превращаются в проблему деревенского населения. Workhouses и общие го спитали возникали преимущественно в тех регионах, где быстрее всего шло развитие мануфактур и торговли, а значит, там, где плотно сть населения была наиболее высокой. Не придется ли теперь создавать их в регионах сельскохозяйственных, которые охвачены почти перманентным кризисом?

По мере того как мы приближаемся к концу века, изоляция оказывается связана со все более сложными социальными феноменами. Потребно сть в ней становится все более насущной, и однако применять ее теперь все труднее, а эффективно сть ее снижается. Франция и Англия практически одновременно переживают три серьезных кризиса; ответом на первые два будет ужесточение практики изоляции. Третьему уже невозможно противопо ставить столь про стые меры. И существование института изоляции оказывается под вопро сом.

Первый кризис, бурный, но непродолжительный, пришелся на момент подписания договора в Экс-ла-Шапель: он стал явлением поверхно стным, ибо не затрагивал глубинных структур экономики, и подъем наметился сразу же по окончании войны52. Однако возвращение домой солдат, скопление в изоляторах людей, ожидающих обмена захваченными колониальными территориями, конкуренция английских мануфактур приводят к выраженному ро сту безработицы; почти повсеместно опасаются бунтов или массовой эмиграции:

“Мануфактуры, коим мы были так привержены, повсюду закрываются; в Лионе они на грани о становки; в Руане более 12 000 рабочих живут мило стыней, то же самое в Type и т. д.

За по следние три месяца более 20 000 рабочих покинули королевство и перебрались за границу, в Испанию, в Германию и пр., туда, где они получают работу и где правительство умеет рачительно хозяйствовать”53. Делаются попытки о становить ро ст числа безработных;

издается декрет об аресте всех попрошаек: “Был отдан приказ арестовать разом всех нищих в королевстве; в деревне этим занимаются жандармы, тоже происходит и в Париже, и отсюда, без сомнения, они не уйдут, ибо их обложили со всех сторон”54. Однако теперь изоляция становится еще более непопулярной и бесполезной мерой, чем раньше: “Парижские стражники, которым поручен надзор за бедняками и которых прозвали стражниками суповых мисок, задержали малолетних попрошаек, а затем, обознавшись или сделав вид, будто обознались, стали задерживать детей мещан; это вызвало первые возмущения; волнения были 19 и 20 числа этого месяца, но о собенно значительные произошли 23-го. В этот день народ, столпившийся в кварталах, где было совершено похищение, растерзал от четырех до во сьми из этих стражников”55. В конечном счете го спитали оказываются забиты битком, но ни одна из проблем не получает реального решения: “В Париже всех нищих выпустили на свободу по сле сказанных волнений, вызванных их арестом; улицы и дороги буквально затоплены ими”56. Безработицу удало сь победить лишь в по следующие годы, отмеченные экономическим подъемом.

Около 1765 г. разразился новый кризис, по-своему не менее значительный. Французская торговля находилась в со стоянии, близком к катастрофическому; экспорт снизился более чем вдвое57; война практически оборвала торговые связи с колониями. Царила всеобщая нищета.

Подводя итог экономической истории Франции в XVIII в., Арну пишет: “До статочно вспомнить, какого процветания до стигла Франция по сле краха Системы, и сопо ставить его с теми глубокими ранами, что были нанесены общественному благо со стоянию войной 1755 г.”58 В тот же период столь же глубокий кризис охватывает и Англию, однако здесь он вызван совершенно иными причинами и протекает совершенно иначе; вследствие колониальных завоеваний объем торговли значительно увеличивается59, однако неурожайные годы (1756–1757) и разрыв связей с европейскими странами — производителями сельскохозяйственной продукции влекут за собой резкий ро ст цен на все товары. И во Франции, и в Англии ответом на кризис служит изоляция; в 1765 г. Купер обнародует свой проект реформы благотворительных учреждений; он предлагает создать в каждом hundred, округе, под наблюдением дворянства и духовенства, специальные дома, которые бы включали лечебницу для больных бедняков, мастерские для бедняков здоровых и исправительные отделения для тех, кто будет отказываться от работы. По этому образцу в сельской местно сти был сооружен целый ряд домов, а сам образец был подсказан Карлфордским workhouse. Во Франции Королевским ордонансом 1764 г.60 предписывается открыть дома призрения нищих; однако на практике это решение будет впервые применено лишь по сле того, как Совет вынесет 21 сентября 1767 г. соответствующее по становление:

“Должно подготовить и о сновать в различных финансовых округах королевства закрытые дома, дабы принимать в них всех подозрительных… Содержащиеся в сказанных домах будут получать пищу и обеспечиваться за счет Его Величества”. На следующий год во Франции открывается 80 домов призрения нищих; по своей структуре и целям они в о сновном повторяют общие го спитали; например, уставом лионского дома призрения предусматривается, что в него будут направлять бродяг и нищих, приговоренных к тюремному заключению судебными органами превотства, “девиц легкого поведения, сопровождающих войска”, “частных лиц, задержанных по приказу короля”, “помешанных, как бедных и всеми покинутых, так и тех, чье содержание будет оплачиваться”61. Судя по описанию Мерсье, эти дома призрения почти не отличались от старинных домов, входивших в Общий го спиталь; здесь царит та же нищета, то же смешение всех и вся, та же праздно сть:

“Эти новоявленные тюрьмы были выдуманы, чтобы побыстрее очистить улицы и дороги от нищих, дабы нельзя было созерцать невыно симого убожества по со седству с невыно симой ро скошью. Самым бесчеловечным образом их помещают в мрачные, зловонные жилища и предо ставляют самим себе. От безделья, скверной пищи, скученно сти несчастные вскоре гибнут один за другим”62. Действительно, большинство этих домов призрения не пережили эпохи кризиса.

Начиная с 1770 г. и на протяжении по следующего периода экономического подъема практика изоляции по степенно отступает на задний план; ответом на кризис, разразившийся в это время, будет уже не изоляция, а меры по ее ограничению.

Эдикт Тюрго о торговле зерном вызвал понижение закупочных цен при весьма ощутимом ро сте продажной цены, и произошло это как раз тогда, когда в результате раздела общинного имущества начинал складываться сельскохозяйственный пролетариат. Тем не менее Тюрго закрыл многие дома призрения нищих, и к тому времени, когда к власти придет Неккер, 47 из них уже будут упразднены, а некоторые, подобно суассонскому, преобразованы в го спитали для стариков и больных63. Еще через несколько лет в Англии вспыхнет до статочно серьезный кризис, вызванный безработицей как следствием войны в Америке. В связи с этим парламент в 1782 г. примет акт for the better relief and Employment of the Poor" v.

Имеется в виду провести цело стную административную реорганизацию с целью лишить муниципальные власти их о сновных полномочий в вопро сах, касающихся нищенства; отныне магистраты каждого из округов будут назначать во всех приходах “надзирателей” за бедняками, а также управляющих работными домами; они изберут инспектора, чьи полномочия в области контроля и организации будут почти неограниченными. Но что самое главное, наряду с “workhouses” будут создаваться “poorhouses”, дома для бедняков, которые в действительно сти предназначаются для тех, кто сделался “неимущим по возрасту, по болезни либо увечью и неспо собен собственным трудом обеспечить свое существование”. Здоровых же бедняков не будут направлять ни в эти, ни в работные дома; им следует как можно быстрее предо ставить работу, отвечающую их силам и спо собно стям; следует также убедиться, что проделанная работа должным образом оплачена. Деятельно сть Тюрго и Гилбертов Акт означают не конец изоляции, но расшатывание самых ее о снований. Обветшав от слишком долгого использования, она внезапно обнаружила свою ограниченно сть. Теперь уже известно, что она бессильна против безработицы, неспо собна воздействовать на цены.

Если и есть в ней какой-то смысл, то только потому, что она отчасти спо собна помочь неимущим, которые не в со стоянии сами удовлетворить свои потребно сти. Но как экономическая структура она оказывается несо стоятельной.

* * * Прежняя политика благотворительно сти и борьбы с безработицей подлежит пересмотру.

Реформа назрела.

Мало-помалу понятие нищеты очищается от морализаторских примесей. Кризисы явили всем тот лик безработицы, который уже никак нельзя было спутать с ликом лено сти; все увидели, как бедно сть и вынужденная праздно сть получили распро странение в деревне — там, где прежде, по всеобщему убеждению, можно было наблюдать как раз самые непо средственные, самые чистые формы нравственной жизни; благодаря этому открыло сь, что нищету нельзя считать только прегрешением: “Попрошайничество есть плод нищеты, каковая, в свою очередь, есть результат неблагоприятных обстоятельств, складывающихся либо в земледелии, либо в мануфактурном производстве как из-за ро ста цен на продукты, так и из-за переизбытка населения и т. д.”65 Бедно сть превратилась в явление экономическое.

Но явление это не случайно, с ним невозможно покончить раз и навсегда. Существует нищета неистребимая, та роковая бедно сть, которая до скончания века неизменно сопутствует любым формам общества, даже таким, где всех праздных людей удается занять делом: “В правильно устроенном го сударстве не должно быть бедняков, кроме тех, что рождаются в нищете либо впадают в нее по несчастной случайно сти”66. Это, так сказать, неотчуждаемый фонд нищеты: какова бы ни была ее причина, происхождение или несчастный случай, она отчасти неизбежна. Нужда представлялась настолько неотделимой от человеческого удела и от самой структуры общества, что долгое время никто не был спо собен представить себе го сударство без бедняков: понятие собственно сти, труда и нужды были взаимо связаны в фило софской мысли вплоть до XIX в.

Такая бедно сть необходима, ибо неуничтожима; но она необходима и потому, что делает возможным существование богатства. Класс нуждающихся благодаря своему труду и низкому уровню потребления позволяет нации в целом обогащаться, извлекать доход из полей, колоний и шахт, производить товары, пользующиеся спро сом во всем мире; короче говоря, народ, не имеющий своих бедняков, всегда будет беден. Нужда становится обязательной принадлежно стью любого го сударства. Она скрывает в себе самую тайную, но и самую реальную жизнь общества. Бедные — это фундамент и слава нации. Нищету их нельзя победить, но ей следует вознести хвалу и воздать по заслугам: “Я преследую лишь одну цель — привлечь частицу сего неусыпного внимания [внимания властей] к страждущей части народа… ей должно помогать во имя чести и процветания всякой империи, коей бедные повсюду служат прочнейшей опорой, ибо го сударь не может сохранять и приумножать владения свои, не поощряя ро ста населения, не спо собствуя земледелию, искусствам и торговле; бедные же суть необходимые двигатели тех великих сил, на коих зиждется подлинная мощь данного народа”67. Перед нами полная нравственная реабилитация бедняка, которая, на уровне более глубоком, свидетельствует о его экономической и социальной реинтеграции. При меркантилистском хозяйственном укладе бедняк, не будучи ни производителем, ни потребителем, не находил себе места: праздный, бродяга, безработный, он мог подлежать только изоляции, и эта мера делала его отверженным, стоящим как бы вне общества. С зарождением промышленно сти, испытывающей потребно сть в рабочих руках, он снова становится со ставной частью нации.

Тем самым экономическая мысль подводит новое о снование под понятие бедно сти. В христианской традиции только бедняк обладал реальным, конкретным и телесным бытием:

он был всегда индивидуальным ликом нужды, символизировал собой явление Бога в богочеловеке. Изоляция отделила бедняка от общества, смешала с иными персонажами, окружила ореолом морального о суждения, но не лишила собственного лица. В XVIII в.

обнаруживается, что “бедных как таковых” не существует, что они не являются конкретной и конечной реально стью и, называя их так, долгое время смешивали две разных, отличных по своей природе реально сти.

С одной стороны, существует бедность', уменьшение количества товаров и денег, экономическая ситуация, обусловленная со стоянием торговли, сельского хозяйства, промышленно сти. С другой стороны, существует население: не пассивный элемент экономики, испытывающий на себе колебания богатства, но сила, имеющая непо средственное отношение ко всей экономической ситуации, участвующая в производстве богатств — ибо создает их или, во всяком случае, передает, перемещает и умножает именно человеческий труд. Понятие “бедняк” было довольно расплывчатым: в нем смешивало сь то богатство, какое представляет собой сам человек, и то со стояние нужды, которое считается извечно присущим человечеству. На самом же деле бедно сть и население соотно сятся между собой прямо противоположным образом.

В этом пункте сходятся физиократы и экономисты. Население само по себе есть одно из слагаемых богатства; больше того, оно — его надежный и неисчерпаемый источник. Для Кене и его учеников человек служит главной опо средующей силой между землей и богатством: “Какова цена человеку, такова и земле, гласит весьма мудрая по словица. У никчемного человека никчемна и земля. С людьми земля, которой владеешь, стоит вдвое больше; землю можно раскорчевать; ее можно приобрести. Создать человека из земли подвластно одному лишь Богу, но сплошь и рядом мы видим, как, имея людей, можно стать обладателем земли либо по крайней мере ее продуктов, что одно и то же. Из этого следует, что первейшее из благ есть обладание людьми, а второе — обладание землей”68.

С точки зрения экономистов население также является величайшим благом. И даже большим, учитывая, что, по их убеждению, богатство создается не только благодаря сельскохозяйственному труду, но и путем промышленных преобразований и через обращение товаров. Богатство зависит от реально затраченного человеком количества труда: “По скольку реальное богатство го сударства со ставляет только ежегодный продукт его земель и промышленная деятельно сть его жителей, то богатство это будет величайшим из возможных, если производительно сть каждого арпана его земли и промышленной деятельно сти каждого из его жителей до стигнет наивысших степеней”69. Парадоксальным образом ценно сть населения возрастает вместе с ро стом его численно сти, по скольку благодаря ему промышленно сть обеспечивается дешевой рабочей силой, что понижает себестоимо сть продукции и позволяет развиваться производству и торговле. На этом безграничном рынке рабочей силы “базовая цена” — которая, согласно Тюрго, соответствует прожиточному минимуму рабочего, — в конце концов совпадает с ценой, обусловленной соотношением спро са и предложения. Таким образом страна получает тем большее преимущество в торговой конкуренции, чем больше в ее распоряжении величайшего из всех возможных богатств — населения70.

Изоляция — это грубая ошибка, причем ошибка экономическая: под предлогом уничтожения нищеты власти изымают из оборота и содержат на началах благотворительно сти бедное население. На самом деле бедность при этом лишь искусно маскируют, уничтожая в реально сти часть населения — богатства, всегда имеющего ся в наличии. Как можно думать, что тем самым беднякам помогают избавиться от временно по стигшей их нищеты? На самом деле им в этом мешают, ограничивая рынок рабочей силы, что тем более опасно делать в кризисный период. Следовало бы, напротив, снизить дороговизну продуктов через удешевление рабочей силы, возместить их недо статок новым рывком промышленно сти и сельского хозяйства. Единственно разумное лекарство от кризиса — это вновь включить все обнищавшее население в производственный оборот, распределив его по тем точкам, где сильнее всего ощущается нехватка рабочей силы. Один из секретов богатства, победы в конкурентной борьбе между нациями со стоит в использовании бедняков, бродяг, ссыльных и эмигрантов всяческого рода: “Каков наилучший спо соб о слабить со седние го сударства, беспокоящие нас своей военной и промышленной мощью? — задавался вопро сом Джозайас Такер, размышляя над эмиграцией протестантов. — Со стоит ли он в том, чтобы принудить их подданных о ставаться дома, отказываясь принять их и ввести в наше общество, или же в том, чтобы привлекать их к нам хорошими заработками и возможно стью пользоваться теми же преимуществами, что и о стальные граждане?”71.

Изоляция уязвима не только потому, что пагубно влияет на рынок рабочей силы; еще важнее то, что она, а вместе с ней и вся традиционная благотворительно сть, со ставляет область рискованного капиталовложения. В классическую эпоху, как и в Средние века, поддержка беднякам оказывалась преимущественно через систему фондов. Иными словами, часть земельного капитала или доходов тем самым замораживалась, причем окончательно, ибо оправданное стремление избежать коммерциализации благотворительных заведений привело к тому, что были приняты жесткие юридические меры, не позволяющие когда-либо вновь пустить это имущество в обращение. Однако со временем польза от этих заведений становится все менее ощутимой; складывается иная экономическая ситуация, бедно сть предстает в ином обличье: “Общественные потребно сти изменяются; природа собственно сти и ее распределение, границы между различными со словиями народа, между мнениями, нравами, занятиями внутри данной нации либо ее со ставных частей, самый климат, болезни и иные превратно сти человеческой жизни бесконечно варьируются; зарождаются новые потребно сти; другие же, напротив, отпадают”72. Фонд с его раз и навсегда заданным, неизменным характером, приходит в противоречие с изменчиво стью, неустойчиво стью случайных потребно стей, которым он призван отвечать. По скольку замороженное в нем богатство нельзя ввести в обращение снова, то по мере возникновения новых потребно стей приходится создавать новые богатства. Таким образом, отложенная часть о сновных капиталов и доходов по стоянно растет, а продуктивная часть соответственно сокращается.

Что неизбежно приведет к еще большей бедно сти, а значит, к созданию еще более многочисленных фондов. Подобный процесс может продолжаться до бесконечно сти. И не исключено, что настанет момент, когда “бесчисленные фонды… поглотят в конечном итоге все средства и всю собственно сть частных лиц”. При ближайшем рассмотрении классические формы благотворительно сти служат причиной о скудения, замораживания и как бы медленной смерти всякого продуктивного богатства: “Когда бы у всех когда-либо живших людей была своя могила, то пришло сь бы снести эти бесплодные памятники, чтобы приискать пахотные земли, и потревожить прах покойных, чтобы накормить живых”73.

* * * Благотворительная помощь бедным должна получить новый смысл и новое направление. В XVIII в. обнаружило сь, что в существующей форме она вступает в союз с нищетой, действует с ней заодно и спо собствует ее развитию. Единственно непротиворечивая форма благотворительно сти со стояла бы в том, чтобы извлечь выгоду из потенциального богатства бедного населения — а именно из того про стого и ясного факта, что оно является населением. Подвергать его изоляции было бы абсурдом. Наоборот, ему следует предо ставить полнейшую свободу перемещения в социальном про странстве; оно рассо сется само, без всякой по сторонней помощи — по стольку, по скольку превратится в источник дешевой рабочей силы; тем самым центры наиболее перенаселенные и пребывающие во власти нищеты превратятся в центры наиболее быстро развивающейся торговли и промышленно сти74. Единственная стоящая форма благотворительно сти — это свобода: “Всякий здоровый человек должен зарабатывать на жизнь собственным трудом, ибо если он получает пропитание, не трудясь, то он отнимает его у тех, кто трудится. Долг го сударства перед каждым из его граждан — устранить препятствия, которые могли бы стеснить его свободу”75. Все барьеры, все границы в социальном про странстве подлежат уничтожению целиком и полно стью: нужно отменить цеховых старшин, возводящих в нем внутренние преграды; нужно отменить изоляцию, символ абсолютного принуждения, на внешних границах общества. Поддержание заработной платы на низком уровне при отсутствии ограничений и протекционистских мер в области занято сти должно уничтожить бедно сть — или, во всяком случае, позволить ей на новых о снованиях войти в мир богатства.

Каково же должно быть это новое социальное место бедно сти? Стремление ответить на этот вопро с порождает многие десятки проектов76. Для всех, или почти всех, отправной точкой служит разграничение между “бедняками здоровыми” и “бедняками больными”.

Разграничение само по себе очень старое; однако до сих пор оно было довольно зыбким и расплывчатым, ибо служило лишь принципом классификации заключенных, принятой в изоляторах. В XVIII в. егооткрывают вновь и теперь уже вкладывают в него ясный и точный смысл. Разница между “бедняком здоровым” и “бедняком больным” со стоит не только в степени нищеты; эти два типа несчастных различны по своей природе. Бедняк, спо собный трудиться, есть позитивный социальный элемент, даже если по небрежно сти из него пока не извлекают никакой пользы: “Бедно сть и несчастье можно рассматривать как некий инструмент, как своего рода движущую силу, ибо сила физическая от них не пропадает, и ее можно обратить во благо го сударству, во благо даже и самому лицу, которого принуждают ею во спользоваться”. Напротив, больной — это мертвый груз, “пассивный, неподвижный, негативный” элемент общества, входящий в него только на правах чистого потребителя:

“Нищета — это бремя, имеющее цену; нищего можно приставить к машине, и он включит ее;

болезнь же есть ни к чему не пригодная ноша; ее можно лишь взвалить на плечи или сбро сить; она всегда служит помехой и никогда — помощницей”77. Таким образом, старое понятие призрения следует уточнить: в нем смешаны элемент позитивный, бедно сть, и бесполезное бремя болезни.

Здоровые бедняки обязаны трудиться, но не по принуждению, а совершенно свободно, иными словами, подчиняясь лишь давлению экономических законов, благодаря которым эта неиспользованная рабочая сила превращается в самое драгоценное из всех благ: “Подать здоровому бедняку наиболее подобающую ему помощь значит спо собствовать тому, чтобы он оказал ее себе сам, своими собственными силами и своим собственным трудом;

мило стыня, поданная здоровому и крепкому человеку, вовсе не акт мило сердия, или же это акт мило сердия неверно истолкованного, — оно возлагает на общество лишнее бремя… Потому-то мы и видим, что правительство и владельцы собственно сти сокращают бесплатные раздачи благ”78.

Все то, что еще в XVIII в. со ставляло “высшее до стоинство” бедняка, что придавало акту мило сердия его вечный смысл, — все это превратило сь прежде всего в пользу: никто не про сит со страдать беднякам, требуется лишь признать, что уже здесь, в этом мире они воплощают в себе богатство. В Средние века богач о свящался бедняком; богач XVIII в.

со стоит у бедняка на содержании: не будь “низших, т. е. страждущих классов общества, у богача не было бы ни жилья, ни одежды, ни пищи; это для него ремесленник, стоя на шатких мо стках и рискуя жизнью, поднимает громадные тяжести, что венчают наши здания; это ради него землепашец превозмогает непогоду и изнуряет себя тяготами пахоты; это ради него целые толпы несчастных обрекают себя на смерть в шахтах, или в красильных мастерских, или за обработкой минералов”79. Бедняк вновь включается в сообщество, откуда его изгоняли по средством изоляции; однако лицо его стало теперь иным. Он больше не служит оправданием богатству, его духовной формой; он — всего лишь драгоценный материал богатства.

Бедняк был смыслом его существования; теперь же он — условие этого существования.

Благодаря бедняку богач не прево сходит сам себя, но получает пропитание. Бедно сть стала сущно стно необходимой для богатства, а потому ее следует выпустить из стен изоляторов и предо ставить в его полное распоряжение.

А бедняк больной? Это элемент по преимуществу негативный. Это нищета непоправимая, не имеющая средств к существованию и не заключающаяся в себе потенциального богатства. Он, и только он, нуждается в полной и всесторонней поддержке.

Но на чем она должна быть о снована? В уходе за больными нет никакой экономической выгоды, никакой материальной необходимо сти. Это делается лишь по велению сердца.

Благотворительная помощь больным оказывается по стольку, по скольку она есть организованное чувство жало сти и солидарно сти, зародившееся раньше общественных форм жизни, ибо, по-видимому, оно и является первоисточником общества: “Идеи общества, управления, социальной помощи заложены в самой природе; ибо в ней заложена и идея со страдания, а именно эта первичная идея служит для них о сновой”80. Следовательно, долг благотворительно сти выно сится за пределы общества, по скольку он принадлежит природе, но принадлежит он ей потому, что общество в своих истоках есть лишь одна из форм этого долга, столь же древнего, как и совместное существование людей. Вся жизнь человека, начиная с самых непо средственных, спонтанных чувств и кончая самыми высокоразвитыми формами общества, опутана сетью обязательств перед страждущими. Прежде всего, это “естественная благотворительность”, т. е. “глубоко личное чувство, которое рождается вместе с нами, до стигает большей или меньшей степени развития и делает нас чувствительными к нищете либо к немощам наших ближних”. Затем идет “личная благотворительность, или присущая нам от природы предрасположенно сть, подвигающая на частные добрые дела”. “Наконец, есть национальная благотворительность, согласующаяся с теми же принципами нашего существования и таящая в себе личное чувство, то всеобъемлющее чувство, которое подвигает нацию в целом искоренять открывшиеся ей злоупотребления, внимать обращенным к ней жалобам, стремиться к добру, если оно возможно и до стижимо, и про стирать это добро на лиц всякого класса, пребывающих в нищете либо страдающих неизлечимыми заболеваниями”81.

Благотворительно сть становится первым и абсолютным долгом общества, ничем не обусловленным, ибо она является условием его существования, — самой живой, самой личной и в то же время самой всеобщей связью, объединяющей людей. Но отно сительно конкретных форм этой благотворительно сти мысль XVIII в. пребывает в сомнениях. Следует ли понимать “общественный долг” как абсолютное обязательство для общества? Следует ли го сударству взять благотворительно сть в свои руки? Го сударство ли должно строить го спитали и распределять помощь? Незадолго до революции по всем этим вопро сам разгорелась целая дискуссия. Одни призывали установить го сударственный контроль за всеми благотворительными учреждениями, полагая, что общественный долг есть тем самым долг общества и в конечном счете го сударства: выдвигается предложение учредить по стоянно действующую комиссию по контролю за всеми го спиталями королевства;

некоторые мечтают о создании крупных го спиталей, где был бы обеспечен уход за всеми больными бедняками82. Но большинство высказывается против этой массовой благотворительно сти. Экономисты и либералы скорее склонны считать, что общественный долг — это долг общественного человека, а не самого общества. Таким образом, для того чтобы установить возможные формы благотворительно сти, следует определить, какова природа и каковы пределы чувства жало сти, со страдания, солидарно сти, присущего общественному человеку и спо собного объединить его с ему подобными. В о снове теории благотворительно сти должен лежать этот полупсихологический, полуморальный анализ, а не определение договорных обязательств в социальной группе. В таком понимании благотворительно сть — это не го сударственная структура, но личная связь, соединяющая человека с человеком.

Дюпон де Немур, ученик Тюрго, пытается дать определение этой связи, неразрывно соединяющей страдание с со страданием. Когда человеку больно, он сначала стремится облегчить болезнь само стоятельно; потом он жалуется, “начинает про сить помощи у родных и друзей, и каждый, в силу некоей естественной склонно сти, которую по селило со страдание в сердцах почти всех людей, оказывает ему поддержку”81. Но природа этой склонно сти, повидимому, та же, что у воображения и симпатии, согласно Юму; живо сть ее непо стоянна, а сила небезгранична; в ней нет той неисчерпаемой мощи, которая бы позволила ей спонтанно устремляться на всех людей без различия, даже незнакомых. Предел сочувствия до стигается быстро, и нельзя требовать от людей, чтобы они про стирали свою жало сть “далее той черты, за которой взятые ими на себя заботы и сопряженная с ними устало сть показались бы им обременительными и перевесили их со страдание”. Таким образом, благотворительно сть нельзя рассматривать как абсолютный долг, побуждающий к действию при малейшей про сьбе о помощи со стороны любого несчастного. Она может быть только следствием определенной нравственной склонно сти, и ничем иным; и анализировать ее надо в понятиях физики, как силу. Эта сила выводится из двух со ставляющих: первую, негативную, со ставляющую образуют тяготы, с которыми связаны требуемые заботы (иначе говоря, насколько серьезна болезнь и насколько велико расстояние, которое необходимо преодолевать: чем больше удаляется человек от своего семейного очага и непо средственного окружения, тем тяжелее ему ухаживать за больным); другая, позитивная, со ставляющая зависит от того, насколько живые чувства внушает к себе больной: чувства эти о слабевают тем быстрее, чем дальше отходит человек от сферы своих естественных привязанно стей, ограниченных семьей. Когда до стигается известный предел, по ставленный в равной мере про странством, воображением и живо стью участия к больному, — предел, более или менее совпадающий с границами семейного очага в широком смысле, — действовать начинают одни только негативные силы, и требовать благотворительно сти становится невозможно: “Вот почему в семье, члены которой связаны взаимной любовью и дружбой, помощь всегда оказывается сразу, причем самым внимательным и энергичным образом… Но… чем более издалека приходит помощь, тем ниже ей цена и тем обременительнее она для тех, кто ее оказывает”.

Таким образом, социальное про странство, в котором находит свое место болезнь, коренным образом меняется. Начиная со Средних веков и до конца классической эпохи оно всегда было однородным. Любой человек, чьим уделом стала нищета и болезнь, имел право на со страдание других и на их заботу. Он был близок каждому в отдельно сти и всем вместе;

он мог в любую минуту предстать перед кем угодно. И чем дальше находился край, откуда он пришел, чем более незнакомым было его лицо, тем сильнее ощущалась заключенная в нем символика всеобщно сти; он превращался в Несчастного, в Больного par excellence, и в его анонимно сти таились предвестья вечной славы. Напротив, в XVIII в. это про странство дробится, в нем возникает целый мир частных, ограниченных фигур. Больному отводится место в отдельно существующих единицах — это либо активные зоны оживленных психологических отношений, либо пассивные, нейтральные зоны про странственной удаленно сти и бездействия души. Социальное про странство болезни распадается на части в соответствии с, так сказать, структурой сердечной преданно сти, и участь больного касается отныне не всякого человека, а только тех, кто принадлежит к его непо средственному окружению — тех, с кем он со седствует в воображении, с кем близок в сфере чувств.

Социальное про странство филантропии противо стоит про странству мило сердия не только как мир светский — миру христианскому, но и как дробная морально-аффективная структура, где больные распределяются по разным сферам в зависимо сти от своей принадлежно сти к тому или иному кругу людей, — однородному про странству, где нищета каждого обращена к любому человеку, и выбор ее зависит лишь от ее возможного, всегда случайного, но неизменно значимого пути.

Однако же XVIII век не ограничивался только такой по становкой вопро са. Напротив, все стремятся вложить в благотворительно сть как можно больше живого, естественного чувства и в то же время сделать ее более экономически справедливой и обо снованной. Если бы, вместо того чтобы строить обширные го спитали, содержание которых обходится очень недешево, можно было распределять помощь непо средственно между семьями больных, выгода получилась бы тройная. Во-первых, выгода эмоциональная: семья не перестает испытывать подлинную жало сть к больному, хоть и видит его каждый день. Во-вторых, выгода экономическая: отпадает необходимо сть предо ставлять больному кров и пищу, ибо дома они ему обеспечены. Наконец, в-третьих, выгода медицинская: не говоря уже о том, что больной получает дома о собенно тщательный уход, он к тому же избавлен от гнетущего зрелища го спиталя, в котором все видят “храм смерти”. Мрачные картины, предстающие взору больных, грязь и зараза, удаленно сть от всего, что им дорого, усиливают их страдания и в конце концов вызывают болезни, которые не возникают самопроизвольно и естественно, в природе, а являются как бы порождениями собственно го спиталя. Положение го спитализированного человека предполагает ряд о собых болезней, своего рода не открытый еще “больничный синдром”, и потому “врачу в го спитале должно обладать гораздо большим искусством, чтобы суметь избежать опасно сти и не принять за истину ложный опыт, каковой, по-видимому, есть результат искусственно созданных болезней, которые он должен пользовать в го спиталях. Действительно, ни одна из больничных болезней не существует в чистом виде”84. Как изоляция в конечном счете порождает бедно сть, так и го спиталь порождает болезнь.

Место, отведенное самой природой для излечения, — это не го спиталь, но семья или, во всяком случае, непо средственное окружение больного. И подобно тому как бедно сть исчезает при свободном обращении рабочей силы, болезнь должна отступить перед теми заботами, которые самопроизвольно оказывает человеку его естественная среда: “Если общество стремится к подлинному мило сердию, оно само должно принимать в нем возможно меньшее участие и, в той мере, в какой это от него зависит, привлекать к этой деятельно сти силы частных лиц и семей”85.

Именно на эти “силы частных лиц” и возлагается надежда, именно их пытаются сорганизовать в деле благотворительно сти в конце XVIII века86. В Англии законом, принятым в 1722 г., запрещало сь оказывать помощь на дому в какой бы то ни было форме:

неимущего больного следовало препроводить в го спиталь, где он мог бы превратиться в анонимный объект общественного мило сердия. В 1796 г., согласно новому закону, такое положение признается “неуместным и притеснительным”, ибо оно препятствует ряду до стойных людей получать помощь на дому от случая к случаю, а других лишает “умиротворения, сопутствующего нахождению их в домашней обстановке”. Ситуация меняется; в каждом приходе назначаются надзиратели, которые решают, какую помощь возможно оказывать неимущим больным, находящимся дома87. Предпринимаются также попытки содействовать развитию системы взаимного страхования; в 1786 г. Экленд разрабатывает проект “universal friendly or benefit society”3*: подписавшиеся крестьяне и прислуга могли рассчитывать на помощь на дому по болезни или при несчастном случае; в каждом приходе уполномоченный на то аптекарь по ставлял бы необходимые лекарства, половина стоимо сти которых оплачивалась бы приходом, а половина — самим Обществом88.

В период революции, по крайней мере на начальных ее этапах, идеи централизованной реорганизации системы благотворительно сти и возведения крупных го спиталей были отвергнуты. Доклад Ла-рошфуко-Лианкура вполне согласуется с либеральными идеями Дюпона де Немура и учеников Тюрго: “Когда бы возобладала система помощи на дому — система, обладающая, помимо прочего, теми бесценными преимуществами, что благодеяния распро страняются на все семейство человека, получающего помощь, что он о стается в окружении самых дорогих ему людей и вещей и что тем самым общественная благотворительно сть ведет к укреплению естественных отношений и привязанно стей, — это привело бы к весьма значительной экономии средств, ибо для поддержания человека в домашних условиях до статочно было бы суммы, далеко не до стигающей даже половины той, в какую обходится ныне содержание бедняка в го спитале”89.

Мы наблюдаем два несхожих, чуждых друг другу процесса.

Зарождение и развитие первого из них протекало в про странстве, очерченном изоляцией:

благодаря этому процессу безумие обрело независимый и своеобычный облик, выделило сь на фоне того необъятного мира, где оно пребывало в заточении; новое, обо собленное положение отныне делает его до ступным во сприятию отдельно от неразумия. И тогда как все прочие заключенные по степенно оказываются за пределами изоляции, безумец о стается в них до конца — по следний обломок, по следний свидетель практики, которая имела важнейшее значение для классической эпохи и которая для нас выглядит загадочной и непо стижимой.

Наряду с этим разворачивался другой процесс, зародившийся вне института изоляции.

Это процесс о смысления бедно сти, болезни и благотворительно сти с экономической и социальной точки зрения. Впервые за всю историю христианского мира болезнь отделилась от бедно сти и нищеты во всех ее обличьях.

Коротко говоря, распадается все, что прежде служило оболочкой безумия, размыкается круг нищеты, размыкается круг неразумия. Нищета рассматривается как проблема, имманентная экономическому устройству общества; неразумие уходит в глубины воображения, превращаясь в одну из его фигур. Больше их судьбы не пересекутся.

И тогда-то, в конце XVIII в., вновь заявит о себе безумие — безумие как таковое; пока оно еще обречено, подобно преступлению, пребывать в прежнем про странстве изгнания, но одновременно оно оказывается лицом к лицу со всей совокупно стью новых проблем, связанных с благотворительной помощью больным. Безумие свободно уже теперь — в том смысле, что оно избавило сь от древних форм опыта, определявших его во сприятие и о смысление. Высвобождение это произошло не благодаря вмешательству филантропии, не благодаря научному, т. е. в конечном счете позитивистскому, познанию его “истины”, а в силу тех медленных сдвигов, которые совершались в самых глубинных структурах опыта: не в той точке, где безумие есть болезнь, а там, где оно связывается с жизнью людей и с их историей, там, где люди конкретно переживают свою нищету и где их неотвязно преследуют фантазмы неразумия. Именно здесь, в этих смутных областях опыта, по степенно сформировало сь современное понятие безумия. То было не расширение или обновление понятийного аппарата; если угодно, то было “открытие” — в той мере, в какой, отступив назад, установив дистанцию по отношению к безумию, все вновь ощутили его тревожное присутствие; в той мере, в какой тяжкий труд “высвобождения” позволил ему, незадолго до реформы Тюька и Пинеля, обрести наконец свое о собенное лицо, отличное от великого, очевидного — и распавшего ся отныне образа неразумия.

Глава третья. О ПРАВИЛЬНОМ ПРИМЕНЕНИИ СВОБОДЫ Итак, безумие вновь в одиночестве — не в том громко заявляющем о себе и в известном смысле славном одиночестве, которое оно познало до эпохи Возрождения, но в каком-то ином, странно безмолвном; и это одиночество мало-помалу выделяет его из смешанного сообщества, населяющего изоляторы, и словно окружает со всех сторон пустой, нейтральной зоной.

На протяжении XVIII в. была утрачена не бесчеловечная сурово сть в обращении с безумными, а очевидно сть изоляции, то всеобъемлющее единство, куда они вписывались про сто и ясно, те бесчисленные нити, что вплетали их в сплошную ткань неразумия. Безумие обрело свободу задолго до Пинеля — свободу не от физического принуждения, не от темницы, а от гораздо более сковывающего и, быть может, решающего для него рабства: от го сподства смутной и мощной силы. Оно было свободно еще до революции: свободно для индивидуализирующего его во сприятия, свободно для узнавания его о собенных обличий, для всей той работы сознания, в результате которой оно в конечном счете получит статус объекта.

Теперь безумие представляет собой проблему: одинокое, вырванное из прежних родственных уз и брошенное в рухнувших стенах изоляторов, оно задает такие вопро сы, которые до сих пор никогда не получали четкой формулировки.

В первую очередь безумие ставит в тупик законодательную власть; она не могла не санкционировать конец изоляции, и теперь не знала, в какой точке социального про странства найти для него место — в тюрьме, в го спитале или же в кругу семейной благотворительно сти. Эта нерешительно сть сказывается в мерах, принятых непо средственно перед революцией и сразу по сле нее.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |

Похожие работы:

«Закрытое акционерное общество Банк "Советский"ДОГОВОР С ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ ДОГОВОР № о проведении конверсионных арбитражных операций в иностранных валютах на условиях “Margin Trading“ (для Клиентов юридических лиц) г. Санкт-Петербург "" _ 20_ г. Закрытое акционер...»

«Вправе ли налоговые органы предъявлять к физическим лицам иски о возмещении вреда? Предлагаемый материал поможет руководителям противостоять попыткам налоговых органов взыскать с н...»

«АННОТАЦИИ к рабочим программам учебных дисциплин образовательной программы высшего образования Направление подготовки: 40.03.01 "Юриспруденция" "Правоохранительная деятельность"Направленность (...»

«Эв Хазин Марик Хазин Откройте форточку! Как впустить новые возможности в свою жизнь. Книга-тренинг Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8716066 Откройте форточку! Как впу...»

«Вальтер Скотт Талисман, или Ричард Львиное сердце в Палестине Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=152030 Вальтер Скотт. Талисман, или Ричард Львиное Сердце в Палестине.: Книжный Клуб "Клуб Семейного Досуга"; Харьков; 2011 ISBN 978-5-9910-1599-8 Аннотаци...»

«Арбитражный суд Свердловской области ЭЛЕКТРОННЫЙ ЖУРНАЛ № А60 – 2/2011 издается ежеквартально В НОМЕРЕ РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ От редакции Цветкова С.А. Электронное правосудие Решетникова И. В. Заслуженный юрист Российской Федерации, Новости суда д. ю. н., профессор, председат...»

«Редакция от 1 янв 2017 Гражданский кодекс РФ Часть четвертая Раздел VII. Права на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации Глава 69. Общие положения Статья 1225. Охраняемые...»

«Ответы на вопросы Юридический блок На основании каких законов мы можем обмениваться электронными документами?. 2 Как обеспечивается юридическая значимость документов, передаваемых через СБиС?. 2 При каких условиях электронный счет-фактура считается в...»

«Геннадий Иванович Невельской Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=183263 Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России / Г. И. Невельской: Дрофа;...»

«В.С. Киченина (Санкт-Петербургский университет ГПС МЧС России; e-mail: ale-nika@yandex.ru) ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ ОЦЕНКИ ПРИЧИНЁННОГО ПОЖАРОМ УЩЕРБА Анализируется понятие причинённого пожаром вреда, даётся правовая характеристика договора на проведение его оценки и р...»

«Утверждаю  Заместитель Управляющего делами Президента Российской Федерации И.Е.ЯРЕМЕНКО Конкурсная документация по конкурсу на право заключить государственный контракт на выполнение в 2010 году работ по поэтапной об...»

«МОБИЛЬНАЯ РЕЛЯЦИОННАЯ СУБД Linter Standard Linter Bastion Linter RealTime Linter Multiversion Сетевой администратор НАУЧНО-ПРОИЗВОДСТВЕННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ Товарные знаки РЕЛЭКС™, ЛИНТЕР®, НЕВОД®, LAB™, ЛАКУНА являются товарными знаками, принадлежащими ЗАО НПП "Реляционные экспер...»

«Собрание депутатов Ашинского муниципального района РЕШЕНИЕ 12.05.2017 № 193 Об исполнении бюджета Ашинского муниципального района за 1 квартал 2017 года Руководствуясь Федеральным законом от 06 октября 2003 года № 131-ФЗ "Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации"...»

«1 ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ ДИСЦИПЛИНЫ Цель изучения дисциплины "Международное частное право" – формирование у студентов теоретических знаний и практических навыков в области частноправовых отношений, осложненных иностранным элементом. В процессе изучения курса "Международное частное право" необх...»

«Приложение №1 к Приказу ГУП Автокомбинат "Мосавтосантранс" от 23 августа 2013 года № 714Б ПОЛОЖЕНИЕ О ЗАКУПКАХ ГУП АВТОКОМБИНАТ "МОСАВТОСАНТРАНС" Москва СОДЕРЖАНИЕ: ПОЛОЖЕНИЕ О ЗАКУПКАХ 1 ГУП АВТОКОМБИНАТ "МОСАВТОСАНТРАНС" 1 1.ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ, ТЕРМИН...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра связей с общественностью ПРАВОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ СВЯЗЕЙ С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ ПРОГРАММА И УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ (для студентов пятого курса дневного отделения филологическог...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Сампурский детско-юношеский центр" Аналитический отчет март 2015 г. Аналитический отчёт о результатах самообсл...»

«УДК 339.13 УПРАВЛЕНИЕ КОНКУРЕНТОСПОСОБНОСТЬЮ В МАРКЕТИНГОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В. В. Шимин, студент 2 курса юридического факультета АНО ВПО ЦС РФ РУК "Саранский кооперативный институт" О. В. Ткачук, к.ю.н. кафедры гражданско-правовых дисциплин АНО ВПО ЦС РФ РУК "Саранский кооперативный институт" В статье рассматриваются...»

«Исаак Шапиро Сделай, чтоб тебя искали (сборник) Серия "Самое время!" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8714738 Шапиро. И. З. Сделай, чтоб тебя искали: Повести и рассказы.: Время; Москва; 2014 ISBN...»

«Протокол заседания тендерной комиссии по вскрытию конвертов с заявками на участие в открытом тендере по закупке капитальных ремонтных работ зданий АО "Тыныс" 24 августа 2011 г., 15:00 часов г. Кокшетау, ул. Мира 13 № 12 1. Тендерная комиссия в составе: Председатель тендерной комиссии, Бекенов М.Б. Зам. директора по админи...»

«Государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Московский городской университет управления Правительства Москвы Институт высшего профессионального образования Кафедра юриспр...»

«О товарных знаках, знаках обслуживания и наименованиях мест происхождения товаров Архивная версия Закон Республики Казахстан от 26 июля 1999 года N 456-1 Настоящий Закон регулирует отношения, возникающие в связи с регистрацией, правовой охраной и использование...»

«Элеонор Стамп Аквинат Серия "Философская теология: современность и ретроспектива" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6508885 Аквинат / Пер. с англ. Г. В. Вдовиной; науч. ред. К. В. Карпов / Ин-т философии РАН.: Я...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (НГУ)...»

«Руководителю Управления Федеральной Антимонопольной службы России по Самарской области Пак Леониду Львовичу 443086 г. Самара, ул. Брошевского, д. За Заявитель жалобы: Б В В Организатор торгов: ООО "АВТО-ИМИАЖ" ОГРН 1106...»

«СПРАВОЧНИК ВКЛАДЧИКА СРОЧНЫЕ ВКЛАДЫ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ ЗАО "Америабанк" RA, г. Ереван, ул. Гр. Лусаворича 9 Тел.: (374 10) 56 11 11; факс: (374 10) 51 31 33 эл. почта:office@ameriabank.am; www.ameriabank.am ВКЛАД "АМЕРИЯ" Минимальная сумма вклада: 50 000...»

«СОВРЕМЕННАЯ УГОЛОВНАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ: ЦИФРЫ И ФАКТЫ Б.Я. ГАВРИЛОВ Гаврилов Борис Яковлевич заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, действительный член Петровской академии н...»

«По благословению Александра, митрополита Астанайского и Казахстанского Никольский Благовест N 46 (611), 4 марта 2012 г. Проповедь Святейшего Патриарха Кирилла в праздник Торж...»

«Муниципальное дошкольное образовательное учреждение детский сад "Солнышко" п.Усть-Ордынский (далее Учреждение) создано в соответствии с постановлением Мэра муниципального образования "Эхирит-Булагатский район" от 02.12.2010г №1359 "О создании...»

«Важенкова, Т.Н. Целевая подготовка квалифицированных рабочих (служащих) и специалистов / Т.Н. Важенкова // Консультант Плюс: Беларусь [Электрон. ресурс] / ООО "ЮрСпектр", Нац. центр правовой информ. Респ. Беларусь. – Минск, 2011. ЦЕЛЕВАЯ...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.