WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |

«Annotation Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в ...»

-- [ Страница 1 ] --

Annotation

Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа

во сприятию феномена безумия в европейской культуре XVII–XIX вв. Анализируя различные

формы опыта безумия — институт изоляции умалишенных, юридические акты и

медицинские трактаты, литературные образы и народные суеверия, — автор рассматривает

формирование современных понятий `сумасшествие` и `душевная болезнь`, выделяющихся из

характерного для классической эпохи общего представления о `неразумии` как нарушении социально — этических норм. В книге по — новому, о свещены истоки психологического опыта безумия в XX в.: позитивизм XIX в., психоанализ Фрейда, фило софия Ницше и т. д.

Дополнительный интерес представляет привлеченный Фуко обширный материал искусства и литературы (от Эразма Роттердамского и Себастьяна Бранта до маркиза де Сад, от Бо сха до Ван Гога).

Мишель Фуко Сокулер З. СТРУКТУРА СУБЪЕКТИВНОСТИ, РИСУНКИ НА ПЕСКЕ И ВОЛНЫ ВРЕМЕНИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава первая. “STULTIFERA NAVIS” Глава вторая. ВЕЛИКОЕ ЗАТОЧЕНИЕ Глава третья. МИР ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ РАБОТ Глава четвертая. ОПЫТЫ БЕЗУМИЯ Глава пятая. УМАЛИШЕННЫЕ ЧАСТЬ ВТОРАЯ Введение Глава первая. БЕЗУМЕЦ КАК ЕСТЕСТВЕННЫЙ ВИД Глава вторая. ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ БРЕДА Глава третья. ЛИКИ БЕЗУМИЯ I. Группа слабоумия II. Мания и меланхолия III. Истерия и ипохондрия Глава четвертая. ВРАЧИ И БОЛЬНЫЕ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Введение Глава первая. ВЕЛИКИЙ СТРАХ Глава вторая. НОВЫЕ ГРАНИЦЫ Глава третья. О ПРАВИЛЬНОМ ПРИМЕНЕНИИ СВОБОДЫ Глава четвертая. РОЖДЕНИЕ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ЛЕЧЕБНИЦЫ Глава пятая. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ КРУГ Примечания Примечания переводчика Библиография notes Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru Все книги автора Эта же книга в других форматах Приятного чтения!

Мишель Фуко История безумия в Классическую эпоху Книга известного французского фило софа Мишеля Фуко (1926–1984) по священа во сприятию феномена безумия в европейской культуре XVII–XIX вв. Анализируя различные формы опыта безумия — институт изоляции умалишенных, юридические акты и медицинские трактаты, литературные образы и народные суеверия, — автор рассматривает формирование современных понятий `сумасшествие` и `душевная болезнь`, выделяющихся из характерного для классической эпохи общего представления о `неразумии` как нарушении социально — этических норм. В книге по — новому, о свещены истоки психологического опыта безумия в XX в.: позитивизм XIX в., психоанализФрейда, фило софия Ницше и т. д.

Дополнительный интерес представляет привлеченный Фуко обширный материал искусства и литературы (от Эразма Роттердамского и Себастьяна Бранта до маркиза де Сад, от Бо сха до Ван Гога).

Сокулер З. СТРУКТУРА СУБЪЕКТИВНОСТИ, РИСУНКИ НА ПЕСКЕ И ВОЛНЫ ВРЕМЕНИ Первой работой Мишеля Фуко, появившейся на русском языке, была книга “Слова и вещи” (1969, русский перевод 1977). Она завершалась загадочной фразой: быть может, когда сменятся диспозиции нашего современного мышления, “человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке”.

Такая фраза не могла не привлечь к себе внимание. Книга “Слова и вещи” вызвала оживленную дисскусию. Надо, однако, учесть, что стоящая за этой фразой мысль принадлежит не только данной книге. Она является стержневой для всего творчества Фуко.





Одним из подходов к ней стала предлагаемая вниманию читателя книга “История безумия в классическую эпоху”, вышедшая в 1961 г.

Непо средственным материалом для этой книги по служила история психиатрии. Фуко показывает прежде всего, что данная отрасль медицинского знания и соответствующий ей институт — психиатрическая лечебница — имеют сравнительно недавнее происхождение. Он доказывает это, раскрывая принципиальное отличие психиатрии и ее трактовки психических болезней от практики предшествующих столетий. Это весьма интересное исследование, которое, впрочем, лежит в русле традиций французской фило софии и историографии науки. В традиции, идущей от Леона Брюнсвика и Гастона Башляра, подчеркивалась исторично сть разума, тот факт, что познающий дух меняется в процессе познания. Башляр ввел понятия эпистемологичес-кого препятствия и исторического разрыва. С помощью этих понятий можно описывать качественное своеобразие различных исторических форм знания и обрывать фиктивные ряды предшественников. Ученик Башляра Жорж Кангийем развил подход своего учителя. В частно сти, он подвергал критике представление о влиянии, предполагающее однородно сть знания; в противоположно сть этому, он отмечал значение “разрывов” в истории науки. Кангийем критиковал “вирус предшественничества” в историографии науки, проявляющийся в том, что историк науки считает своим долгом для каждого концепта, идеи, открытия выстроить как можно более длинную цепь предшественников.

В свете традиции, ведущей от Башляра через Кангийема к Фуко, предлагаемую читателю работу Фуко можно понять как четкое и обстоятельное описание исторического разрыва, отделяющего психиатрию, сформировавшуюся в XIX в., от предшествующих представлений и практик обращения с психически больными.

И, однако же, резюмировать таким образом содержание данной книги значило бы упустить ее самое глубокое и сложное содержание.

Ибо Фуко говорит не только о том, что в начале XIX в. происходит исторический разрыв в концептуализации психических заболеваний и обращении с психически больными. Нет, он высказывает гораздо более сильный тезис: до XIX в. не было безумия.

Это близко к признанному фило софией науки тезису о том, что наука сама конструирует свой предмет. Так, например, в мире самом по себе нет “физических”, “химических”, “биологических” и пр. явлений. “Физические” явления — это все те явления, которыми занимается физика. Сама физика в ходе своего развития определяет, какой круг явлений считается “физическим”.

Однако перено с подобного тезиса на медицинское знание вызывает некое внутреннее сопротивление. Представляется невероятным, что медицинское знание само конституирует своего пациента — больного. Поэтому тезис Фуко кажется поразительным по своей очевидной неправдоподобно сти. Казало сь бы, совершенно очевидно, что, независимо от психиатрических или любых иных концептуализаций, человек обладает сознанием, а коль скоро есть такая функция, как сознание, то может быть и дисфункция — безумие. Именно против таких совершенно очевидных для здравого смысла представлений и выступает Фуко в своей работе. Он стремится показать, что психиатрия не про сто стала по-новому изучать психические болезни, но что она создала их.

Интерес к истории медицины и психиатрии проходит через все творчество Фуко. Он обращается к этим темам в таких работах, как “Рождение клиники” и первый том “Истории сексуально сти”. Обычно историком какой-то дисциплины становится специалист в этой области, интерес которого по степенно переключается на историю своей дисциплины.

Поэтому было бы естественно, чтобы исследованием по истории медицины занялся человек с медицинским образованием, чтобы историей становления клиники заинтересовался практикующий клиницист. Но Фуко не был психиатром, как не был он врачом вообще. Он — по другую сторону, с теми, на чьем материале медицинское знание конституирует свой объект. Он — пациент. И поэтому, я думаю, его взгляд оказался о собенно проницательным, и открылись ему неожиданные вещи.

В то же время интерес Фуко к вопро сам медицины и психиатрии был далеко не случайным. Чтобы понять это, надо обратиться к некоторым моментам его биографии.

Поль Мишель Фуко родился 15 октября 1926 г. в провинциальном городке Пуатье на юге Франции. Его отец был хирургом и профессором анатомии в медицинском институте. Отец сам был сыном хирурга. Мать Фуко была дочерью хирурга. Отец рассчитывал, что и старший сын, Поль Мишель, станет медиком. Тот, однако, не хотел этого, и мать поддержала сына.

Правда, отец имел возможно сть утешиться тем, что медиком стал младший сын Дени.

Поль Мишель нарушал семейную традицию не только в этом. В семье Фуко принято было давать мальчику имя Поль. Полем Фуко был отец, Полем Фуко был дед. Полем должен был стать и сын, однако мать во спротивилась полному подчинению традициям, царящим в семье ее мужа. Поэтому мальчик был назван Полем, однако получил и второе имя — Мишель. Во всех документах, в школьных списках он именовался Поль. Сам же он именовал себя Мишель и впо следствии признавался друзьям, что не хотел но сить имя отца, которого, будучи подро стком, ненавидел2.

Мишель Фуко учился в гимназии своего родного города, которую окончил в 1943 г. На его школьные годы пришелся трагический период в истории Франции. Город был оккупирован фашистами в 1940 г. Фуко был слишком молод, чтобы отбывать введенную ими обязательную трудовую повинно сть, и поэтому мог продолжать учебу. Двое из его школьных учителей были расстреляны за участие в Сопротивлении. Вспоминая себя подро стком, Фуко как-то заметил: “Когда я пытаюсь вспомнить свои впечатления, меня поражает то, что почти все мои эмоциональные во споминания связаны с политикой. Я помню, что почувствовал первый из своих больших страхов, когда канцлер Дольфус был убит нацистами, кажется, в 1934 г. Сейчас все это далеко от нас, но я отчетливо помню, как был тогда потрясен. Думаю, что это был мой первый истинный ужас, отно сящийся к смерти. Помню беженцев из Испании. Я думаю о мальчиках и девочках моего поколения, чье детство определяло сь этими историческими событиями. Угроза войны была нашим горизонтом, нашей формой существования. Потом война пришла. Эти события, происходившие в мире, в гораздо большей степени, чем жизнь внутри семьи, со ставляют содержание нашей памяти. Я говорю “нашей”, потому что уверен, что тогда большинство мальчиков и девочек имели такой же опыт. Наша частная жизнь все время была под угрозой. Может быть, поэтому я заинтересовался историей и отношением между личным опытом и теми событиями, очевидцами которых мы становимся”3. По сле окончания войны Мишель Фуко покидает свой родной город и отправляется в Париж, чтобы готовиться к по ступлению в Эколь Нормаль, одно из наиболее престижных высших учебных заведений Франции, куда ему удается пройти по конкурсу в 1946 г. По ступление в Эколь Нормаль стало началом новой жизни для Мишеля Фуко, и оказало сь, что он перено сит ее с трудом.

Своеобразие атмо сферы Эколь Нормаль заключало сь в том, что в стенах столь престижного учебного заведения, выпускниками которого были столь многие известные фило софы, властвовавшие над умами французских интеллектуалов той эпохи (например, Арон, Кангийем, Сартр), молодые студенты несли психологический груз неизбежного сравнения себя с известными выпускниками прошлых лет. Царила атмо сфера соперничества, интеллектуальных притязаний, стремления выделиться. Не удивительно, что многие студенты этого выдающего ся учебного заведения, и Фуко в их числе, сохранили не самые лучшие во споминания о своей alma mater. По свидетельству одного из них, “в Эколь все показывали себя с худшей стороны”. Другой вспоминал: “У каждого был свой невроз”4.

Даже в этой атмо сфере Фуко выделялся: и своей недюжинной работо спо собно стью, и эрудицией, и злой иронично стью, с какой он высмеивал своих соучеников, придумывал им обидные прозвища и т. п., и по стоянными задиристыми спорами. Вскоре он оказался окруженным почти всеобщей нелюбовью и заслужил репутацию свихнувшего ся. Он замкнулся в скорлупе своего одиночества.

Проблема отношений с соучениками о сложнялась и тем, что по традиции Эколь Нормаль он жил в общежитии, в одной комнате с пятью другими студентами. Но к такому коллективному существованию этот одинокий, замкнутый, конфликтный юноша был совершенно не приспо соблен. Жизнь превратилась в сплошное мучение. В 1948 г. он предпринял попытку самоубийства. По сле этого отец отвел его в го спиталь св. Анны на прием к одному из известнейших тогда психиатров. Таким был первый контакт Фуко с психиатрическими институтами.

Этот эпизод его жизни дал ему то преимущество, что он получил право на отдельную комнату.

Говоря о психической нестабильно сти и психологическом срыве молодого Фуко, нельзя не затронуть тему гомо сексуально сти, которую, впрочем, Фуко и сам иногда затрагивал в своих многочисленных интервью. В молодо сти он переживал свою гомо сексуально сть весьма тяжело. О том, что это позорно, говорило общественное мнение. О том же, но более научно и авторитетно, говорила и психиатрия. Говорила о гомо сексуально сти в терминах травмы, невроза, неполноценно сти, неизбежного страдания и абсолютной невозможно сти для гомо сексуалиста быть счастливым.

Описывала факты и одновременно выно сила не подлежащий обжалованию приговор. Эта нормативно сть суждений психиатров, тем более непререкаемая, что она опиралась на авторитет науки, была глубоко прочувствована молодым Фуко в личном опыте. При его теоретическом складе ума подобный опыт привел его к размышлениям над о собым статусом психиатрии как научного знания о человеке: каким образом наука может быть нормативной, коль скоро наука говорит о том, что есть, а не о том, что должно быть? Как о смыслить нормативно сть, которая неявно, но неизбежно присутствует в психиатрических диагнозах?

Что же касается счастья… Любой человек надеется на счастье и ищет его. В по следние годы своей жизни Фуко нашел для себя счастливый край: США, о собенно Калифорния. Там гомо сексуалисты держались уверенно, были организованы, решительно отстаивали свои права, издавали свои журналы, создавали собственную субкультуру. По следняя поездка Фуко в США со стоялась о сенью 1983 г. А зимой он, по свидетельству одного из близких друзей, уже сознавал, что болен СПИДом. Фуко умер 25 июня 1984 г.

Но мы забежали вперед в повествовании о жизненных впечатлениях Фуко, накопленных им ко времени работы над “Историей безумия”.

Еще будучи студентом Эколь Нормаль, он имел возможно сть серьезно заниматься психологией и психиатрией. Когда он по ступил в Эколь Нормаль, репетитором там был Жорж Гюсдорф, впо следствие известный своими работами по истории науки и истории западной мысли. В то время он еще ничего не опубликовал, зато живо интересовался психологией. Он и организовал для своих учеников вводный курс психопатологии, включавший демонстрацию больных в го спитале св. Анны и лекции выдающихся психиатров, например Жака Лакана.

Гюсдорфа сменил на по сту репетитора Луи Альтюссер, впо следствии известный фило софмарксист. Он продолжил традицию организации для своих учеников лекций выдающихся психиатров и по сещений го спиталя св. Анны. С тех пор на много лет установилась дружеская связь между Фуко и Альтюссером.

Получив в 1948 г. в Сорбонне степень лиценциата по фило софии, Фуко в 1949 г. получил такую же степень по психологии и одновременно диплом Парижского института психологии.

В 1952 г. тот же институт выдал ему диплом по психопатологии. Он близко общался со швейцарскими психиатрами экзистенциалистской ориентации, работал психологом в го спитале св. Анны, где активно участвовал в деятельно сти лаборатории электроэнцефалографии. В связи с этой деятельно стью он впервые переступил порог тюрьмы, принимая участие в обследовании больных заключенных. В 1982 г. в одном из интервью Фуко отвечал на вопро с, о ставил ли у него го спиталь св. Анны ужасное впечатление. “О нет, — сказал тогда Фуко. — Это большой и совершенно типичный го спиталь, и я должен вам сказать, что он лучше, чем большинство крупных провинциальных го спиталей, которые я по сещал впо следствии… Нет, в нем не было ничего ужасного. В этом-то все и дело. Если бы я проводил всю эту работу в маленьком провинциальном го спитале, я бы думал, что все эти изъяны вытекают из его географического положения и специфических проблем”5.

Когда в 1951–1955 гг. Фуко сам преподавал психологию в университете г. Лилля и в Эколь Нормаль, он также водил слушателей своих лекций (среди них был и Жак Деррида) в го спиталь св. Анны на демонстрацию больных.

Следующий период жизни Фуко можно было бы назвать годами странствий. В эти годы он ощущал себя вечным скитальцем. Он находил атмо сферу французской жизни неперено симой для себя и немало лет провел за границей: работал во французских культурных представительствах в г. Упп-сала (Швеция), в Варшаве, Гамбурге. Именно в эти годы и в этих городах Фуко писал “Историю безумия”. В 1966–1968 гг. он преподавал в Тунисе, читая там курс “Человек в западной мысли”; неоднократно бывал с лекциями в Бразилии, Японии, Канаде, США. Но мы опять забежали вперед.

Возвращаясь к годам, которые предшествовали появлению “Истории безумия”, надо отметить, что тогда многие французские фило софы проявляли интерес к психиатрии. Так, Жан Ипполит, наиболее яркий представитель гегельянства во Франции и любимый учитель Фуко, говорил в 1955 г.: “Я придерживаюсь идеи, что изучение безумия — отчуждения в глубоком смысле этого слова — находится в центре антропологии, в центре изучения человека. Сумасшедший дом есть приют для тех, кто не может больше жить в нашей бесчеловечной среде”6. Эти слова ярко обрисовывают круг идей, от которого отталкивался в своей книге Мишель Фуко. Как-то, разъясняя ее о сновную мысль, он писал: “Мой замысел не в том, чтобы написать историю развития науки психиатрии. Это скорее история социального, морального и ассоциативного (imaginaire) контекста, в котором развивалась эта наука. Ибо мне кажется, что до XIX в., если не сказать — до наших дней, не было объективного знания безумия, а была всего лишь формулировка в терминах, аналогичных научным, определенного (морального, социального) опыта неразумия”7. Приведенное выше высказывание Ипполита прекрасно характеризует культурную атмо сферу, в которой Фуко занимался своим исследованием. В высказывании Ипполита интересно убеждение в глубокой связи безумия и сущно сти человека вообще: эта связь выражается в том, что безумие есть крайнее проявление отчуждения, а отчуждение вообще принадлежит сущно сти человека.

В то время, когда Фуко был студентом, и позднее, когда он работал над текстом “Истории безумия”, в фило софском пейзаже Франции доминировали экзистенциализм и феноменология, а также марксизм. Самой влиятельной фигурой французской фило софии был Ж.-П. Сартр. И экзистенциализм, и марксизм, каждый на свой лад, рассматривали отчуждение в связи с сущно стью человека. Фуко в молодо сти отдал дань увлечению как первым, так и вторым. Одно время он находился под очень глубоким впечатлением от учения М.

Хайдеггера. Он даже выучил немецкий язык, чтобы изучать его работы, а также и труды Э.

Гуссерля.

Интересно, что именно чтение Хайдеггера привело Фуко к Ницше. В дальнейшем отношение Фуко к экзистенциализму и к феноменологии изменило сь, но глубочайшее почтение к Ницше о стало сь на всю жизнь. Влияние идей Ницше на его творчество оказало сь довольно своеобразным. Оно было опо средовано и фило софским климатом, в котором формировался Фуко, и его духовными поисками. Прежде всего, Фуко увидел у Ницше идею генеалогии. В известной работе “К генеалогии морали” Ницше ставит своей целью исследовать происхождение морального сознания. Для большинства читателей главным содержанием этой работы Ницше является утверждение о происхождении морали из духа злобно сти и зависти. Но для Фуко главным содержанием тут стала сама идея генеалогии.

Действительно: традиционно фило софия обсуждала вопро с о моральных чувствах, о том, чувства или разум служат источником морали в человеке, рассматривала совесть как признак наличия в человеческой душе божественного или нравственного закона и т. д. Традиция фило софской рефлексии над моралью предполагала, таким образом, некую неизменную сущно сть — человека, субъекта. Мораль оказывалась конститутивным элементом этого субъекта (будь то в виде морального чувства или нравственного закона, по стигаемого разумом). Ницше, по ставив вопро с о генеалогии морали, фактически отбро сил ту принимаемую без обсуждения по сылку, что мораль принадлежит самой структуре субъекта.

Он сделал мораль исторической формой опыта субъекта. Ставя задачу исследовать генеалогию морали, чувства вины, личной обязанно сти, Ницше тем самым утверждает, что весь этот моральный опыт, столь существенный для европейской цивилизации, историчен.

Однако без такого опыта невозможно представить себе человека, т. е. человека как такового, о котором говорят фило софские учения о человеке. Следовательно, этот “человек”, человек как изначальная структура, со ставляющая условие разнообразного жизненного опыта, тоже историчен. Он сформировался в ходе определенных процессов при определенных обстоятельствах, которые и должны стать предметом исследования.

Связь исследований Фуко с генеалогическим подходом Ницше неоднократно подчеркивалась самим Фуко. Впрочем, в его исследованиях можно увидеть еще и другое влияние. Я имею в виду гегельянство. Фуко в молодо сти испытал сильное влияние своего учителя Жана Ипполита, виднейшего французского гегельянца. Недаром Фуко писал диплом по “Феноменологии духа” Гегеля.

Фуко прочитал работу Ницше как открывающую перспективу исследований генезиса “человека”, о котором говорят экзистенциализм и марксизм, которого подразумевает феноменология. Фактически речь будет идти о генезисе современного европейского человека. Это может быть самое настоящее конкретно-историческое исследование, как это и получило сь впо следствии у Мишеля Фуко. Но одновременно исследования такого рода будут исследованиями по истории фило софии, потому что они призваны дать ключ к формированию неявных концептуальных допущений многих современных фило софских направлений. Этим определяется своеобразие исторических исследований Фуко, которое подчас вызывало их неприятие со стороны специалистов по истории конкретных областей знания. Выводы и обобщения Фуко казались им слишком нечеткими и недо статочно обо снованными. Но специфика его подхода и выводов была связана со спецификой по ставленных им задач: исследовать историю не тех или иных научных концепций, а молчаливо принимаемых допущений, которые так или иначе проявляют себя и в психиатрическом знании, и в представлениях современной фило софии о человеке.

Убеждение Фуко в исторично сти форм человеческого опыта оказало сь созвучным некоторым центральным тезисам структурализма, споры вокруг которого определяли культурный пейзаж Франции в середине 60-х годов. Фуко в зрелые годы полно стью принимал идею структурализма, что “смысл” — тот самый смысл, который экзистенциализм искал в изначальной структуре здесь-бытия или полагал привно симым в абсурдный мир в результате ничем не обусловленного, трагически свободного выбора субъекта, — этот смысл есть продукт внешней субъекту безличной системы. “До всякой человеческой экзистенции уже есть знание, система, — говорил Фуко в одном из интервью, высказывая свое мнение об экзистенциализме Сартра и солидаризуясь с Леви-Стро ссом и Лаканом, — …это анонимная система без субъекта… “я” исчерпало себя, — по смотрите на современную литературу;

пришло время открытия безличного „имеется"”8. Человеческий субъект не есть изначальная необусловленная данно сть; его действия в мире и те смыслы, которые он вно сит в этот мир, обусловлены системой социальных детерминаций.

В то же время надо заметить, что Фуко возражал против причисления его самого к структуралистам. В одном из интервью он так сформулировал свое отличие от структуралистов: он сам занимается историей и для него неприемлема структуралистская дихотомия “событие/структура”. Вместо этого он склонен признавать наличие разных событий — разного уровня, с разными хронологиями и темпами изменений. “Я думаю, — отмечает Фуко, — что надо говорить не о великой модели языка и знака, но о модели войны и битвы. История, которая вовлекает нас в свое течение и определяет нас, имеет скорее форму войны, чем языка: она есть арена отношений власти, а не отношений “значения”. История не имеет “значения”, хотя это вовсе не значит, что она абсурдна или бессвязна. Напротив, она логична (intelligible) и до ступна анализу в малейших своих частно стях — но по стижима в соответствии с моделями борьбы, стратегии и тактики. Ни диалектика как логика противоречии, ни семиотика как структура коммуникации не подходят для анализа внутренней логики (intelligibility) конфликтов”9.

Ницше реконструировал генеалогию морали как результирующую столкновений и модификаций различных воль к власти. Именно воля к власти была для него движущей силой генеалогии. Эта идея Ницше нашла новое и глубокое продолжение в творчестве Фуко, отлившись впо следствии в его концепцию “власти-знания”.

Впрочем, генеалогию темы власти в творчестве Фуко нельзя сводить исключительно к влиянию Ницше, упуская из виду то влияние, которое оказал на него марксизм. Фуко не только изучал в студенческие годы Маркса, но и вступил в 1950 г. в ФКП. Он вышел из нее, разочаровавшись в этой партии, спустя несколько месяцев по сле смерти Сталина. Так что его пребывание в рядах французских коммунистов не было долгим. Надо, правда, учесть, что он пытался вступить в партию еще в 1947 г., но его тогда не приняли. Дело в том, что тогда он готов был бороться за переустройство буржуазного общества в любой партячейке Парижа, кроме своей студенческой. Вступив в конце концов в ФКП, Фуко стал фактическим лидером целого кружка более молодых студентов Эколь Нормаль, тоже вступивших в компартию. Это было время необычайной политизации молодежи. (Впрочем, Фуко о ставался до мозга ко стей политизированным всю свою жизнь.) Коридоры и дворик Эколь Нормаль превратились в арену непрерывных политических дискуссий, в которых заметную роль играл задиристый Мишель Фуко. Умонастроения молодых людей той поры можно в какой-то мере объяснить тем, что они взро слели по сле войны. Подро стками они видели перед собой и героизм, и подлую трусо сть взро слых. Большинство из них испытывали некоторый комплекс неполноценно сти из-за того, что по возрасту не могли принимать участие в Сопротивлении.

В то же время ФКП в по слевоенные годы всячески подчеркивала свою роль в Сопротивлении. Среди студенческой молодежи очень многие не могли про стить обществу, в которое им предстояло вступить, заигрывания с фашизмом и капитуляцию перед ним; им претила перспектива профессиональной карьеры буржуазного типа. Это вызывало реакцию тотального отвержения окружающего общества. В те годы почти каждый пятый студент Эколь Нормаль был членом компартии.

Изучение работ К.Маркса, опыт столкновения с авторитаризмом и догматизмом в работе партячейки, “дело Лысенко” и его активное обсуждение в среде французских интеллектуалов — все это также привлекало внимание Фуко к роли властных отношений в формировании различных типов знания. Привлекало внимание, однако преломило сь в творчестве зрелого Фуко вполне оригинальным образом. Его исследования концентрируются на тех властных отношениях, которые игнорирует классический марксизм: например, отношениях между врачом и пациентом, учителем и учеником, родителями и детьми, администрацией тюрьмы и заключенными. Важное место среди властных отношений такого типа занимают и отношения между психиатром и психически больным или между психоаналитиком и его пациентом.

Фуко на протяжении всей своей творческой эволюции обращался к о смыслению этих отношений.

Такова в общих чертах картина разнообразных впечатлений, переживаний, интеллектуальных традиций и политических споров, в которых по степенно складывался неповторимый проект Фуко, ставший делом всей его жизни: исследование генезиса современного европейского человека. Первым шагом на пути реализации этого проекта явилась книга “История безумия”.

В этой книге изощренный анализ и необычайно тонкое вчувствование Фуко направлены на то, чтобы показать, как по степенно формируется опыт психической болезни, играющий столь заметную роль в современном искусстве и фило софии. Разумеется, речь идет не о внутреннем мире и переживаниях психически больных, а о том, что среди различных образов, символов, понятий, входящих в систему представлений современной культуры и со ставляющих форму современного опыта, существует и весьма значимый образ психической болезни. Этот образ формирует современный опыт во сприятия, размышлений, изучения психических болезней. Современная культура часто обращается к опыту психической болезни, ища в ней, как в некоем объективном факте, разгадку тайны собственной сущно сти.

Фуко же показывает, что начиная с XIX в. современная культура непреднамеренно, неосознанно создавала такой образ психической болезни, в который можно вглядываться, ища разгадки собственной сущно сти, ибо психическая болезнь понимается как проявление этой скрытой сущно сти. Данный образ лежит в о снове представлений о психической болезни в искусстве, фило софии, а также, как стремится показать Фуко, в о снове проблем и концепций собственно психиатрии.

Фуко показывает исторично сть этого опыта, обрисовывая его глубокие отличия от представлений XVII–XVIII вв. Только подобное сравнение может заставить нас о сознать, сколь не самоочевиден этот опыт. Фуко на о сновании обильного исторического материала показывает, что для людей XVII–XVIII вв. фактически не существовало эквивалента современного понятия психически больного. Существовало общее представление о неразумии, объединяющее все виды отклоняющего ся поведения: бродяжничество, попрошайничество, венерические заболевания, колдовство, занятия алхимией и т. д. Не ощущало сь необходимо сти разделить эту неопределенную массу девиантов на категории, приняв за о снование деления причины деви-антного поведения. Так что можно сказать, что “психически больной” как определенная культурная реально сть действительно есть продукт новейшего времени10.

Такой результат сам по себе чрезвычайно интересен. Однако у Фуко он подчинен конкретной сверхзадаче: показать исторично сть и недавнее происхождение представлений о субъекте и субъективно сти. Недаром по следняя глава “Истории безумия” называется “Антропологический круг”. В ней Фуко показывает, что параллельно с формированием представлений о безумии и психической болезни идет формирование определенного представления о человеке. Согласно этому представлению, безумие есть отчуждение человека от его человеческой сущно сти и тем самым оно парадоксальным образом как раз и указывает на человеческую сущно сть, вскрывая истину о человеке, молчаливую, но всегда угрожающе присутствующую в тайниках каждого человеческого существа. Оно указывает на внутренний мир дурных инстинктов человека вообще, а не только человека безумного.

Поведение психически больного несовместимо с общественными нормами и требованиями морали. Но оно есть проявление “дна”, темной глубины, присутствующей в каждом человеке.

Поэтому с представлением о безумии неразрывно связана тема виновности человека. Такой образ человека питает, как подпочвенные воды, реки фило софских дискуссий об изначальной сущно сти здесь-бытия, о трансцендентальной структуре субъективно сти и пр. Из этого же круга антропологических представлений, как стремится показать Фуко, не выходит и психиатрия, хотя она и претендует на статус строго объективного и позитивного научного знания. В ней на свой манер разыгрывается тема виновно сти.

В том, как Фуко трактует антропологические аспекты представления о безумии, хочется о собо выделить три момента. Он подчеркивает, во-первых, связь истины безумия с телом, а через безумие — связь с телом истины дурных инстинктов человека. Во-вторых, несовместимо сть этой истины тела с общественными нормами и моральными требованиями.

В-третьих, тот факт, что излечение психически больного становится делом разума другого человека и что вообще истина человека — через по средство безумия и тела — становится объектом научного исследования и управления.

Эти темы получили дальнейшее развитие в по следующих работах Фуко, прежде всего в книге “Надзирать и карать: рождение тюрьмы”11 и в первом томе “Истории сексуально сти”, имеющем название “Воля к знанию”12. В этих трудах Фуко продолжает исследование генезиса современного человека. Его труд выливается в конце концов в грандиозную концепцию формирования современного общества, которое складывается в XIX в. как наследник эпохи Про свещения и буржуазных революций. Он показывает, что это общество отличается о собой, ранее небывалой системой власти — “власть над живым как биологическим видом (bio-pouvoir)”. Такая власть функционирует как постоянно действующий и стремящийся к максимальной эффективности механизм всеобъемлющего контроля.

Новые технологии власти создавались по степенно и непреднамеренно сразу в разных сферах общественной жизни. Одной из важнейших технологий власти была “дисциплинарная власть”, или дисциплина, понятие о которой Фуко подробно развивает к книге “Надзирать и карать: рождение тюрьмы”.

Дисциплинарная власть, формирующаяся в XVIII в., начинается с перемещения индивидов в про странстве. Она требует замкнутого пространства, в котором действуют свои законы и правила: места “дисциплинарной монотонно сти”. Это работные дома для бродяг и нищих. Это колледжи: в области образования по степенно утверждается монастырская модель, и интернат рассматривается как наиболее совершенная форма образования и во спитания. Это казармы, которые тоже появляются в XVIII в.

В это же время мануфактуры начинают развиваться в большие замкнутые про странства с единообразным и весьма строгим режимом, становясь похожими на монастырь, крепо сть или закрытый город.

Однако принцип замкнутого про странства не был ни по стоянной, ни необходимой принадлежно стью дисциплинарного аппарата. Не менее значим также принцип “разгораживания”. Дисциплинарная власть тяготеет к разложению групп и масс на элементарные со ставляющие — индивидов — и к сопо ставлению каждому индивиду строго определенного места. Она не терпит диффузной циркуляции индивидов, опасных и бесполезных сбиваний в кучки. Каждый индивид должен быть всегда на своем месте, каждого в любой момент можно найти, проконтролировать — и более полно использовать.

Но место, отведенное каждому индивиду в дисциплинарном про странстве, — более, чем про сто место: это одновременно и ранг индивида, его место в той классификации, которую о существляет дисциплинарная власть. Так, преступников распределяют в зависимо сти от характера преступления, больных — от характера заболевания, учеников в классе — в зависимо сти от поведения и успеваемо сти.

Понятно, что при утверждении такой системы власти совместное интернирование нерасчлененной массы “неразумных” начинает во сприниматься как скандал и безобразие. Оно не функционально. Требуется интернирование, позволяющее возможно более полно контролировать и использовать девиантов. Поэтому прежде всего встает вопро с об отделении тех, кого можно заставить принудительно трудиться, от совершенно неуправляемых. Так делается принципиальный шаг на пути выделения безумных в совершенно о собую группу, которую надлежит отделять от прочих девиантов.

Концептуализация данных процессов, выражающаяся в появлении понятия безумия и выделении психических болезней в о собый класс заболеваний, по времени следует за изменением обращения с такими больными в технологиях дисциплинарной власти.

Дисциплина, организуя “ячейки”, “места” и “по следовательно сти”, тем самым формирует сложное дисциплинарное про странство, одновременно архитектурное, функциональное и иерархическое.

Стремление уподобить дисциплинарное про странство большой таблице сочетало сь с пристрастием к таблицам в науке. По строение “таблиц” было одной из важнейших проблем науки, политики и экономики XVIII в. Ботанические сады и зоопарки превращались в материальные про странственные классификации живых существ. Наблюдение, контроль и регулирование обращения денег и товаров о существлялись с помощью по строения экономических таблиц. Военный лагерь становился таблицей видов и родов находящихся в этом лагере вооруженных сил. Про странство го спиталя отражало систематическую классификацию болезней. Таблицы и размещения были средствами и наблюдения-контроля, и изучения. Таблицы в XVIII в. были одновременно техникой власти и процедурой познания.

Мы подошли к такой важной для творчества Фуко теме, как “власть-знание”.

Про странство внутри тюрьмы, казармы, больницы, психиатрической лечебницы, учебного заведения заполняется людьми, которым вменяется в обязанно сть — под страхом наказания того или иного рода — подчиняться правилам внутреннего распорядка, т. е. соблюдать требуемую данным учреждением дисциплину. Человек во всех заведениях такого типа несвободен. Он — объект отношения власти. Это отношение пронизывает все дисциплинарное про странство: даже архитектура подобных заведении подчинена стремлению сделать находящего ся в нем человека объектом по стоянного надзора и контроля.

Принципы этой дисциплины, в частно сти размещение людей в таких про странствах (что равнозначно их классификации), воплощают представления властной инстанции о своих функциях и об их объектах. Следовательно, тут мы имеем дело уже не про сто с властными отношениями, но с о собым образованием, для которого Фуко ввел термин “власть-знание”.

Это такое знание, которое непо средственно определяется целями и задачами власти и присущим ей аспектом видения своих объектов. Если верно, что любое познание само формирует свой предмет, то же самое делает и власть. Она изучает подчиненных ей людей не как вещи в себе, а как явления их в определенных дисциплинарных институтах — но об этом, разумеется, не подозревает сама власть. Тем более это не о сознается объектами ее изучения.

Помещение людей в дисциплинарные институты и навязывание им определенных режимов есть один из спо собов, какими власть “укладывает” явления в свою “априорную форму созерцания”. Разумеется, и проявления власти, и формы существования власти-знания шире, чем дисциплинарные институты. И Фуко в 1-м томе “Истории сексуально сти” описывает власть, перехлестнувшуюся за пределы любых дисциплинарных институтов и пронизывающую собой все общество и все виды отношений между людьми, включая самые близкие и интимные.

Однако на примере дисциплинарного института проще всего пояснить понятие властизнания. Недаром власть, сложившаяся в новейшее время, так тяготеет к созданию дисциплинарных институтов. Власть-знание — это такое знание, которое развивается и обогащается путем сбора информации и наблюдений за людьми как объектами власти — например, находящимися в специфической и до статочно неестественной ситуации дисциплинарного института. Фуко подчеркивает, что одна из функций всех дисциплинарных институтов современного общества — сбор статистических данных и создание определенных сводов знаний о своих объектах. Власть-знание — это также и власть, существующая и реализующая себя в форме знания — о собого знания о людях, включенного в существование и во спроизводство властных структур.

Власть, неразрывно связанная со знанием, опирающаяся на знание в своем стремлении к эффективно сти, — это о собая система власти, “власть над живым”.

На этом понятии, являющемся итогом всего цикла исследований Фуко, следует о становиться подробнее. Оно анализируется в заключительных разделах “Воли к знанию”.

Фуко напоминает прежде всего, что в течение долгих веков, предшествующих эпохе Про свещения и буржуазных революций, отличительной чертой права суверена было право на жизнь и смерть его подданных. Точнее, это было право на то, чтобы умертвить или оставить жить.

Так, суверен мог лишить подданного жизни, если тот выйдет из повиновения и о смелится угрожать жизни суверена. Право суверена означало в сущно сти право взять у подданного все что угодно: имущество, время, тело и, наконец, самую его жизнь. Но в классическую эпоху Запад пережил глубокую трансформацию подобных механизмов власти.

Отбирание у подданных того, что им принадлежит, перестало быть главной формой о существления власти. Зато сформировало сь большое количество других форм: побуждение, поддержка, контроль, надзор, управление и организация. Право отобрать у подданного жизнь сменило сь разнообразными формами управления его жизнью и жизнью социального тела вообще.

Власть стала находить свою легитимно сть в обеспечении эффективного функционирования социального тела во всем многообразии его жизненных функций.

Если раньше право на смерть подданного защищало жизнь суверена, то теперь оно стало оборотной стороной права социального тела на защиту своей жизни, ее поддержку и развитие. Фуко обращает внимание на то, что никогда ранее войны не были такими кровавыми, как с начала с XIX в., и даже с учетом всех пропорций никогда прежде никакие режимы не устраивали подобных истреблений собственного населения. Но это чудовищное право на смерть выступает теперь как дополнение власти, которая о существляет положительное управление жизнью, распоряжается ею, усиливает и умножает, контролируя и регулируя ее. Военный принцип: убить, чтобы выжить, — становится принципом отношений между го сударствами. Но при этом, как подчеркивает Фуко, речь идет о жизни не в юридическом, а в биологическом смысле: власть теперь располагается на уровне жизни, биологического вида, расы и популяции. Оборотной стороной этого оказывается то, что геноцид, т. е. истребление чужой популяции ради сохранения своей, становится мечтой многих правительств Нового времени.

Наглядный симптом изменения характера власти в конце XVIII в. — отношение к смертной казни. В течение долгого времени казнь была, наряду с войной, одной из о сновных форм реализации права суверена: она представляла собой ответ на покушение на его лично сть, закон или волю. По степенно, по мере того как войны становились все более массовыми и кровавыми, на эшафотах лишало сь жизни все меньше и меньше людей. Одна и та же причина обусловливала и первое, и второе. В самом деле, по скольку власть взяла на себя функцию управления жизнью, сама внутренняя логика ее существования, а вовсе не появление гуманных чувств, все более затрудняла применение смертной казни. Для такой власти смертная казнь была одновременно пределом и внутренним противоречием. Власть как бы расписывается в том, что она неспо собна сделать данное человеческое тело управляемым. Поэтому о снованием для смертной казни становится не чудовищно сть самого преступления, а опасно сть лично сти для общества. На законных о снованиях убивают того, кто представляет для других прямую биологическую опасно сть.

По степенно отмирают ритуалы и церемонии, которыми обставлялась некогда смертная казнь, они перестают быть публичными.

В то же время Фуко обращает внимание, что в XIX в. одной из первых тем, попавших в поле социологического анализа, оказывается самоубийство Не случайно, что именно это явление стало объектом удивления общества, в котором политическая власть приняла на себя задачу управления жизнью.

Власть над жизнью начала развиваться с XVII в. в двух о сновных формах. образующих как бы два полюса власти, между которыми располагается целая сеть промежуточных форм.

Первый полюс — власть над телом как машиной: его дрессировка, использование его сил и спо собно стей, увеличение его полезно сти и управляемо сти, включение в системы контроля.

Для этого развивается целая система различных дисциплинарных институтов — школы, колледжи, казармы, мастерские. В связи с этой системой институтов складываются определенные системы знаний о человеке, характеризуемые Фуко как “политическая анатомия человеческого тела”.

Второй полюс власти над живым образуют формы, складывающиеся позднее, к середине XVIII в. Это власть над телом как о собью биологического вида и связанными с ним биологическими процессами: размножением, рождением и смертью, выражающимися в показателях здоровья, продолжительно сти жизни и пр. В этой сфере власть о существляется в виде регулирующего контроля: биополитика популяции.

Право суверена лишить подданного жизни заменяется, по выражению Фуко, администрацией тела и расчетливым управлением жизнью. Такая власть над живым рассматривается им как необходимый элемент развития капитализма. Ведь по следний не мог бы утвердиться без включения тел в систему производства и приспо собления поведения популяции к экономическим процессам. Однако власть над живым требует большего:

укрепления тел и увеличения популяции одновременно с увеличением их полезно сти и управляемо сти. Для этого и требуется выработка новых методов и приемов власти, пригодных для управления силами, спо собно стями и склонно стями. Такие механизмы и формы вырабатывались в самых различных общественных институтах, будь то семья, армия, школа, полиция, медицинские учреждения.

Макс Вебер ставил вопро с о роли аскетической морали на ранних этапах развития капитализма. Фуко же полагает, что процессы, происходившие в XVIII в. в некоторых западных странах и также связанные с развитием капитализма, но сят иной характер и представляют явление более широкое, чем аскетическая мораль, которая не придавала телу никакой ценно сти. Происходило не утверждение аскетизма, а вхождение жизни в историю — т. е. вхождение явлений, связанных с жизнью людей как определенного биологического вида, в порядок знания и власти, в область технологий власти. Власть и знание начинают принимать в расчет эти явления и пытаются контролировать и модифицировать их.

Становление такой системы власти имело ряд существенных по следствий как для социальной жизни, так и для изучения человека. Во-первых, оно определило существенные изменения в научном дискурсе о жизни: проблематика жизни и человека изменила структуру классической эпистемы. Во-вторых, оно привело к появлению всесторонних и разветвленных технологий власти, которые охватывают все, что касается тела: здоровье, приемы кормления и ухода за младенцами, условия жизни и пр.

В-третьих, оно привело к по стоянному усилению роли норм за счет законов. Власть, взявшая под свой контроль процессы жизни, нуждается в механизмах непрерывного действия, т. е. механизмах регулирующих и корректирующих. Для этого уже не подходят механизмы законов и наказаний (вплоть до смертной казни) за их нарушение. Власть над живым управляет, распределяя живое в про странстве ценно сти и полезно сти. Она уже не проводит линию, разграничивающую законопо слушных и враждебных суверену: она распределяет отно сительно нормы.

По скольку власть оперирует нормой, нормой начинает оперировать и оппозиция.

Вследствие этого борьба против существующей системы ведется теперь уже во имя права на нормальное существование, которое должна обеспечить власть. Целью была жизнь, понимаемая как фундаментальные потребно сти, как реализация конкретной сущно сти человека и о существление его возможно стей. И уже не важно, говорит Фуко, является ли все это утопией или нет. Борьба вполне реальна; жизнь как объект политики была во спринята оппозиционными течениями буквально и обращена против системы, пытающейся о существлять ее регулирование. “Право” на жизнь, на тело, на здоровье, на счастье, на удовлетворение своих потребно стей стало лозунгом движений, направленных против нового типа власти.

В таком контексте становится понятным место, которое занял секс как момент политической борьбы, по скольку, с одной стороны, к нему имеет отношение “дисциплина тела”, куда Фуко отно сит все, связанное с интенсификацией и распределением сил, использованием и экономией человеческой энергии; с другой же стороны, к нему имеет отношение регуляция демографических процессов. Вообще секс связан одновременно и с жизнью индивида, и с жизнью вида. Поэтому он о собо важен для процедур и технологий власти над живым. Контроль над сексуальным поведением, в частно сти, путем детализации нормы и более детального анализа отклонений, приобретает все большее значение. С этим Фуко связывает то обстоятельство, что в XIX в. медицина, педагогика, юриспруденция уделяют отклонениям все большее и большее внимание, а психиатрия начинает открывать все больше и больше различных типов отклонений. Перед лицом такого множества возможных отклонений мобилизуются различные формы власти, контролирующие индивида и сверяющие его с нормой: власть врачей, психиатров, педагогов, родителей. Все эти направления и типы власти поддерживают, обусловливают, подкрепляют друг друга. Эти процессы происходят на уровне семьи и частной жизни человека. Но они поддерживают систему власти и сами поддерживаются ею в масштабе всего общества, потому что по стоянный контроль за сексуальной нормально стью как ничто другое приучает человека быть объектом процедур власти, быть под неусыпным надзором, сопо ставлять себя с нормой и оценивать себя по степени соответствия ей.

Отсюда вытекает совместная стратегия всех этих многочисленных, действующих в собственных интересах инстанций: всячески подчеркивать сексуально сть человека, глубину и силу сексуальных побуждений, акцентировать внимание на теле и его инстинктах, возбуждать по стоянную тревогу по поводу возможных отклонений и несовместимо сти инстинктов с моральными нормами и социальными требованиями.

В таком контексте становится объяснимым формирование представления о безумии как приоткрывающем опасную тайну сущно сти человека, связанную с его телом и инстинктами, о чем Фуко рассуждает в главе “Антропологический круг” “Истории безумия”. Так более поздние исследования Фуко проливают новый свет на более ранние, вписывая их в главный проект Фуко — исследование генезиса современного человека.

При этом Фуко полагает, что в своих исследованиях он выступает не как историк, но именно как фило соф. “В самом деле, что такое сегодня фило софия — я хочу сказать:

фило софская деятельно сть, — как не критическая работа мысли над самой собой?”13 Это означает, что фило софия должна исследовать истоки сложившего ся знания и его структур и попытаться понять, могло ли наше знание иметь иную структуру. Фило софские исследования не могут формулировать законы и нормы для каких бы то ни было иных областей знания.

Фило софское исследование — это всегда “эссе”. Но эссе в своем первоначальном буквальном значении — это “попытка”. Фило софское исследование, говорит Фуко, это попытка изменить самого себя (а не другого). Эссе — “это живое тело фило софии, если она о стается тем, чем была некогда, т. е. „аскезой" и упражнением собственной мысли”14. В этом смысле предпринятое Фуко исследование современного человека является фило софской деятельно стью, ибо “это попытка исследовать, в какой мере работа мысли над своей собственной историей может о свобождать мысль от ее молчаливых допущений и позволять ей мыслить иначе”15.

З. Сокулер Примечания 1 Подробнее об этом см.: В. П. Визгин. Образ истории науки в трудах Жоржа Кангийема. — Реф. сборник: Современные историко-научные исследования (Франция). М., 1987, с. 104–140.

2 См.: D. Eribon. Michel Foucault (1926–1984). Р., 1989, р. 20–21.

3 Ibid., p. 27.

4 Ibid., p. 43.

5 Ibid., p. 68.

6 Цит. по: D. Eribon. Op. cit., p. 93.

7 Ibid., p. 107–108.

8 Ibid., p. 189.

9 М Foucault. Power. - Knowledge: Sel. interviews a. other writings, 1972–1977. Brighton, 1980, p. 114.

10 О подтверждении тезиса Фуко на материале истории медицины см., например: H.

Hakosalo. Biopower and pathology: Science and power in the Foucauldian histories of medicine, psychiatry a. sexuality. Oulu, 1991.

11М. Foucault. Surveiller et punir: Naissance de la prison. P., 1975.

12 М. Фуко. Воля к знанию. — В кн.: М.Фуко. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуально сти. М., 1997.

13 М. Foucault. Historire de la sexualite. Vol. 2. L'usage des plaisirs. P., 1984, p. 14.

14 Ibid., p. 15.

15 Ibid.

ПРЕДИСЛОВИЕ Книга эта вышла давно, и я должен был бы написать к ней новое предисловие. Не скрою, мне это претит. Ведь, как бы я ни старался, мне все равно захочется объяснить, почему в свое время она получилась именно такой, и по мере сил вписать ее в те процессы, которые происходят сегодня. Неважно, насколько это возможно в принципе и насколько удачно вышло бы у меня; в любом случае это было бы нечестно. Прежде всего, это бы не вязало сь с той сдержанно стью, с какой подобает отно ситься к книге человеку, ее написавшему. Книга появляется на свет — крошечное событие, вещица в чьих-то руках. С этого момента она включается в бесконечную игру повторов; вокруг нее — да и на удалении — начинают роиться двойники; каждое прочтение на миг облекает ее нео сязаемой, неповторимой плотью; ее фрагменты получают само стоятельное бытие, им дают оценку вместо нее самой, в них пытаются втиснуть чуть ли не все ее содержание, и, случается, именно в них она в конце концов находит по следний приют; возникают двойникикомментарии — иные дискурсы, в которых она должна наконец предстать такой, какая она есть на самом деле, сознаться в том, что скрывала прежде, о свободиться от всего напускного и показного.

Переиздание, о существленное в другое время и в другом месте, — такой же двойник: это не совсем подделка, но и не та же самая книга.

Тому, кто пишет книгу, трудно избежать искушения и не подчинить все это пестрое мельтешение симулякров единому закону, не задать для них предначертанную заранее форму, не наделить их внутренним подобием, по ставив на них о собую метку, сообщающую им всем определенное и неизменное значение. “Вот он я, автор, — вглядитесь в мое лицо, в мой облик; вот на что должны быть похожи все те образы-двойники, которые появятся в обращении под моим именем; и грош цена тем из них, что удаляются от этого образца, а о до стоинствах прочих вы можете судить по степени их сходства с ним. Я — имя этим двойникам, я их закон, их душа, их тайна и чаша весов”. Именно так обычно и пишут Предисловие — первый по ступок, с которого начинается единовластие автора, ибо здесь провозглашается его тирания: вы обязаны ни в чем не отступать от моего замысла, свое прочтение книги, свой анализ ее, свои критические замечания вы будете поверять моими намерениями; и не заблуждайтесь отно сительно моей скромно сти: говоря о границах предпринятого мною труда, я имею в виду по ставить пределы вашей свободе; а если я заявляю, что, должно быть, оказался не на высоте по ставленной задачи, то только потому, что не желаю уступать вам свою привилегию, не хочу, чтобы и у вас, в противовес моей книге, возникал фантазм книги иной, весьма и весьма похожей на нее, но более совершенной.

Я — царь сказанному мною и сохраняю над ним всю полноту власти: власти моего замысла и власти того смысла, какой мне угодно было придать своим словам.

Мне бы хотело сь, чтобы книга (по крайней мере в глазах человека, ее написавшего) была только совокупно стью со ставляющих ее фраз и ничем иным; чтобы у нее не было двойникапредисловия, самого первого ее симулякра, почитающего себя вправе диктовать свои законы всем о стальным подобиям, которые могут в будущем сложиться на ее о снове. Мне бы хотело сь, чтобы эту вещицу-событие, едва заметную среди великого множества других книг, переписывали вновь и вновь, чтобы она распадалась на фрагменты, повторялась, отражалась, двоилась и в конечном счете исчезла — причем так, чтобы тот, кому случило сь ее создать, никогда не смог добиваться для себя права быть ей хозяином или навязчиво внушать другим, что именно он хотел в ней сказать и чем именно она должна быть. Короче, мне бы хотело сь, чтобы книга не сводила собственный статус к статусу текста — с этим прекрасно справится педагогика или критика, — но чтобы ей хватило нахальства объявить себя дискурсом, иначе говоря, одновременно сражением и оружием, стратегией и ударом, борьбой и трофеем или боевой раной, стечением обстоятельств и отголо ском минувшего, случайной встречей и повторяющейся картиной.

Вот почему, когда меня попро сили написать новое предисловие к переизданию моей книги, я мог ответить только одно: давайте уберем старое. Так будет честно. Давайте не будем пытаться ни объяснять, чем была в свое время эта давняя книга, ни вписывать ее в реалии сегодняшнего дня; той цепи событий, к которой она принадлежит и которая и есть настоящий ее закон, пока не видно конца. Что же до новизны, то давайте не будем делать вид, будто мы обнаружили ее в самой книге, словно какой-нибудь тайник, сокровище, которого не заметили поначалу: новизна возникла только из слов, что были о ней сказаны, и из событий, во власти которых она оказалась.

— Но ведь вы только что написали предисловие.

— По крайней мере короткое.

Мишель Фуко ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава первая. “STULTIFERA NAVIS” На исходе Средних веков западный мир избавляется от проказы. По окраинам по селений, за воротами городов образуется нечто вроде больших проплешин: болезнь, отступив, надолго превратила эти места в бесплодные, необитаемые про странства. Отныне они на века будут отданы во власть нечеловеческого начала. С XIV по XVII в. они, замерев в ожидании, станут призывать к себе странными заклинаниями новое воплощение зла, новую гримасу страха, новые магические обряды очищения и изгнания из сообщества.

Начиная с эпохи Высокого Средневековья и до конца Крестовых походов количество проклятых селений — лепрозориев по всей Европе неуклонно ро сло. Согласно Матвею Парижскому, в христианском мире в целом их насчитывало сь до 19 тысяч1. Во всяком случае, во Франции к 1266 г., когда Людовик VIII ввел в действие свои правила для лепрозориев, их было более 2 тысяч. В одном только Парижском диоцезе их число доходило до 43; среди них были Бур-ла-Рен, Корбей, Сен-Валер и зловещий Шан-Пурри, Гнилое Поле; к ним принадлежал и Шарантон. Два самых крупных лепрозория — СенЖермен и Сен-Лазар2 находились в непо средственной близо сти от Парижа; их названия встретятся нам в истории другой болезни. Ибо начиная с XV века лепрозории по степенно приходят в запустение;

Сен-Жермен уже в следующем столетии превращается в исправительное заведение для малолетних преступников, а в Сен-Лазаре к тому моменту, когда здесь появляется св.

Винцент, о стается один-единственный прокаженный, “сьёр Ланглуа, стряпчий светского суда”. В Мансийском лепрозории, одном из крупнейших в Европе, в эпоху регентства Марии Медичи содержатся всего четверо больных. Согласно “Мемуарам” Кателя, к концу Средневековья в Тулузе насчитывало сь 29 больниц, и 7 из них были лепрозориями; но уже в начале XVII в. встречаются упоминания только трех — Сен-Сиприена, Арно-Бернара и СенМишеля3. Избавление от проказы нередко становится поводом для празднеств: так, в 1635 г.

жители Реймса устраивают торжественную процессию, дабы возблагодарить Бога, спасшего их город от этого бедствия4.

Королевская власть на протяжении всего предшествующего столетия пыталась взять под контроль те огромные богатства, какие представляли собой земельные владения и недвижимо сть лепрозориев, и заняться их перераспределением. 19 декабря 1543 г. Франциск I своим ордонансом повелел произвести их учет и со ставить опись, “дабы положить конец великому беспорядку, каковой издревле царил в лечебницах для прокаженных”; в свою очередь, Генрих IV эдиктом от 1606 г. предписывает произвести ревизию их счетов и направить “все средства, от сего разыскания полученные, на содержание впавших в нужду дворян и увечных солдат”. То же требование держать лепрозории под контролем звучит и в эдикте от 24 октября 1612 г., но теперь на дополнительные деньги предполагается закупить пропитание для бедняков5.

На самом деле проблема лепрозориев так и не была урегулирована во Франции вплоть до конца XVII в.; вокруг этого вопро са, весьма важного в экономическом отношении, не раз вспыхивали споры. Ведь в одной только провинции Дофине о ставало сь к 1677 г. целых 44 лепрозория!6 20 февраля 1672 г. Людовик XIV передает ордену св. Лазаря и кармелитам имущество всех духовно-рыцарских орденов и возлагает на них управление всеми лепрозориями королевства7. Не проходит и двух десятилетий, как эдикт 1672 г. утрачивает силу: в результате по следовательных мер, о существляемых с марта 1693 по июль 1695 гг., имущество лепрозориев должно перейти в ведение других больниц и благотворительных учреждений. Нескольких прокаженных, разбро санных по 1200 сохранившимся к тому времени лечебницам, соберут в Сен-Месмене, под Орлеаном8. Прежде всего эти предписания исполняются в Париже: парижский парламент направляет соответствующие доходы на нужды заведений, принадлежащих Общему го спиталю; его примеру следуют и провинциальные суды. В Тулузе имущество лепрозориев передается го спиталю для неизлечимых больных (1696); в Больё, в Нормандии, — Канскому ОтельДьё; в Воле — го спиталю Сент-Фуа9. Кроме Сен-Месмена, одни только стены Гане, в окрестно стях Бордо, будут отныне напоминать об ушедшей болезни.

В XII столетии только в Англии и Шотландии с их полуторамиллионным населением было открыто 220 лепрозориев. Однако уже в XIV в. они часто пустуют; к тому времени, когда Ричард III приказывает провести проверку в Рипонском го спитале, т. е. к 1342 г., в нем больше не о стается ни одного прокаженного, и король передает средства, принадлежащие заведению, на нужды бедняков. В больнице, о снованной в конце XII в. архиепископом Пюизелем, к 1434 г. только два места о ставлены для больных лепрой — на случай, если таковые будут обнаружены10. В 1348 г. в крупном Сент-Олбанском лепрозории находится всего трое пациентов; 24 года спустя за неимением прокаженных заброшена лечебница в Роменолле, в графстве Кент. Лепрозорий св. Варфоломея в Чатеме, один из самых больших в Англии, был о снован в 1078 г.; при Елизавете там о стается лишь два человека, и в 1627 г. его ликвидируют окончательно".

Отступление проказы, разве что чуть более медленное, наблюдается и в Германии; точно так же изменяются функции лепрозориев. Как и в Англии, этот процесс ускоряется Реформацией: все благотворительные заведения и больницы передаются в ведение городских властей; так обстоит дело в Лейпциге, Мюнхене, Гамбурге. В 1542 г. имущество всех лепрозориев Шлезвиг-Гольштейна переходит к другим лечебницам. В донесении одного из штутгартских магистратов от 1589 г. указано, что за по следние 50 лет в местный лепрозорий не по ступило ни одного больного. В Липлингене в лепрозорий очень рано начинают помещать неизлечимых больных и умалишенных12.

Странное исчезновение лепры не было, конечно, долгожданным результатом таинственных медицинских процедур; это произошло само собой, благодаря изоляции больных, а также вследствие прекращения контакта с во сточными очагами инфекции по сле окончания Крестовых походов. Проказа отступает, и с ее уходом отпадает надобно сть в тех местах изоляции и том комплексе ритуалов, с помощью которых ее не столько старались одолеть, сколько удерживали на некоей сакральной дистанции, как объект своего рода поклонения навыворот. Но есть нечто, что переживет саму проказу и сохранится в неизменно сти даже в те времена, когда лепрозории будут пустовать уже не первый год, — это система значений и образов, связанных с персоной прокаженного; это смысл его исключения из социальной группы и та роль, которую играет в во сприятии этой группы его навязчивая, пугающая фигура, отторгнутая от всех и непременно очерченная сакральным кругом.

Прокаженный изгнан из этого мира, из сообщества видимой церкви, однако его бытие по-прежнему о стается напоминанием о Боге, ибо оно несет на себе знак его гнева и отмечено его мило стью: “Друг мой, — говорится в требнике Вьеннской церкви, — Го споду Богу было угодно, чтобы заразился ты сей болезнью, и великой о сеняет тебя Го сподь благодатью, желая покарать за то зло, какое ты совершил в мире сем”. И в тот самый момент, когда священник со служками выволакивают его из церкви gressu retrogradо1* (Цифрой со звездочкой помечены примечания переводчика.) он, как его заверяют, продолжает свидетельствовать в пользу Бога:

“И пусть отлучен ты от церкви и от заступничества святых, но не отлучен от мило сердия Божьего”. У Брейгеля за во схождением на Голгофу, куда во след Христу идет весь народ, издали наблюдают прокаженные: таково их место во веки веков. Запечатленные священной болезнью, они обретают спасение в самом своем положении изгоев и даже благодаря ему: по закону того странного воздаяния, что противоположно воздаянию за молитвы и заслуги, их спасает рука, к ним не протянутая. Грешник, не пускающий прокаженного на порог, открывает ему путь в Царствие небесное. “А потому будь терпелив в болезни своей; ибо Го сподь отнюдь не презирает тебя за болезнь твою и не отлучает от Себя; если же будешь ты терпелив, обретешь спасение, подобно тому нищему в струпьях, что умер у ворот богача и вознесся прямиком в рай”13. Прокаженный всеми о ставлен, и в том его спасение; изгнание для него — о собая форма причастия.

Исчезнет лепра, фигура прокаженного изгладится или почти изгладится из памяти людей, — однако все эти структуры о станутся неизменными. Обычаи исключения из сообщества, до странно сти похожие, встретятся нам через два-три столетия, зачастую в тех же самых местах. Роль, когда-то принадлежавшую прокаженному, возьмут на себя бедняки, бродяги, уголовные преступники и “повредившиеся в уме”; мы увидим, какого рода спасения ждут от своего исключения и они сами, и те, кто их исключает. Все формы этого исключения сохранятся, хоть и наполнятся, в рамках совершенно иной культуры, совсем новым смыслом — и прежде всего та высшая форма строгой изоляции человека, когда он исключается из социума, но духовно реинтегрируется в него.

* * * Но не будем забегать вперед.

Поначалу проказа передает эстафету венерическим болезням. В конце XV в. они, словно законные наследники, приходят на смену лепре. Венериков принимают во многие больницы для прокаженных:

при Франциске I их сначала пытаются разместить в приходской лечебнице в СентЭсташе, затем в Сен-Никола — прежде обе больницы служили лепрозориями. В два приема, сперва при Карле VIII, потом в 1559 г., им были переданы те лачуги и хибары в Сен-ЖермендеПре, где в свое время обретались прокаженные14. Вскоре число венериков настолько возрастает, что приходится предусмотреть возведение для них новых зданий “в известных пустынных местах нашего города, поименованного выше, и в пригородах, от со седних отгороженных”15. Взамен прежней проказы рождается новая. Впрочем, смена болезней происходит отнюдь не легко и не гладко. Ибо чувство ужаса не чуждо и самим прокаженным.

Они испытывают отвращение к пришельцам и не желают принимать их в свой жуткий мир: “Est mirabilis contagiosa et nimis formidanda infirmitas, quam etiam detestantur leprosi et ea infectos secum habitare non permittant”162*. Но хотя права прокаженных на обитание в подобных “отгороженных” местах древнее, их самих о стается слишком мало, чтобы заставить с собой считаться. Венерические больные не замедлили вытеснить их почти отовсюду.

И все же исполнять ту роль, какая в средневековой культуре отводилась проказе, суждено в классическом мире отнюдь не венерическим болезням. Несмотря на все те меры, которые принимаются поначалу для исключения венериков из сообщества, вскоре они уже занимают свое место в ряду прочих больных. Их, пусть и неохотно, принимают на лечение в больницы. Они по ступают в парижский Отель-Дьё17; попытки изгнать их оттуда всякий раз кончаются неудачей — венерики приживаются там и смешиваются с другими пациентами18.

В Германии для них строят специальные заведения, не ради их изоляции, но чтобы обеспечить необходимое лечение; в Аугсбурге семейство Фуггеров о сновывает две такие больницы. Город Нюрнберг берет на жалованье врача, умевшего, по его утверждению, “die malafrantzos vertreiben”193*. Ибо, в отличие от лепры, эта болезнь очень быстро стала чисто медицинской проблемой, исключительно предметом врачевания. Повсюду разрабатываются свои курсы лечения; община св. Ко сьмы, в подражание арабам, использует для этой цели ртуть20; в парижском Отель-Дьё применяют главным образом териак. Затем широкое распро странение получает гваяковое дерево, которое, если верить “Syphilidis” Фракасторо и Ульриху фон Гуттену, ценило сь дороже американского золота. Чуть ли не повсеместно прибегают к потогонным средствам. Короче говоря, на протяжении XVI в. венерические болезни по степенно включаются в число заболеваний, подлежащих лечению. Конечно, нельзя не учитывать и всей совокупно сти отно сящихся к ним моральных оценок, однако на собственно медицинское во сприятие их эти оценки оказывают очень незначительное влияние21.

Любопытный факт: в XVII в. венерические болезни до некоторой степени отрываются от своего медицинского контекста и, наряду с безумием, интегрируются в нравственное про странство исключения из сообщества — и происходит это под воздействием сложившего ся в эту эпоху мира изоляции. На самом деле истинными наследниками лепры выступают не они, а другой, весьма сложный феномен, который войдет в сферу медицинских интересов еще очень нескоро.

Этот феномен — безумие. Однако для того, чтобы это новое наваждение заняло место проказы в ряду многовековых страхов и стало, подобно ей, вызывать по отношению к себе реакцию отторжения, исключения, очищения — ему, впрочем, очевидным образом родственную, — потребуется длительный, продолжающийся около двух столетий, латентный период. Прежде чем безумие было укрощено, прежде чем его во сприятие снова вызвало к жизни древние ритуалы, что про29 изошло к середине XVII в., оно настойчиво и неотвязно сопровождало все главные сферы человеческого опыта в эпоху Возрождения.

О том, как существовало безумие в этот период и какие о сновные образы оно принимало, мы сейчас и напомним — по необходимо сти очень кратко.

* * * Начнем с наиболее про стого — и наиболее символичного — из этих образов.

С наступлением эпохи Ренессанса область воображаемого пополняется новым объектом, который вскоре займет в ней о собое место: это Корабль дураков, загадочный пьяный корабль, бороздящий тихие воды притоков Рейна и фламандских каналов.

Известно, что Narrenschiff- это литературный конструкт, заимствованный, судя по всему, из древнего цикла легенд об аргонавтах, цикла, который, наряду с другими мифологическими темами, незадолго перед тем обрел вторую жизнь и вторую молодо сть и был возведен в статус го сударственного мифа в герцогстве Бургундском. В моду входит сочинение “Кораблей”, чей экипаж, со стоящий из вымышленных героев, из олицетворенных добродетелей и пороков или социальных типов, отправляется в великое символическое плавание; оно прино сит персонажам если не благоденствие, то по крайней мере встречу со своей судьбой либо с правдой о самом себе. Так, Симфориан Шампье слагает “Корабль го сударей и бранных подвигов дворянства” (1502) и вслед за ним, в 1503 г., “Корабль добродетельных дам”; создаются “Blauwe Schute” Якопа Ван Устворена (1413), “Narrenschiff” Бранта (1497), сочинение Иодока Бадия “Stultiferae naviculae scaphae fatuarum mulierum”4* (1498) и даже некий “Корабль здоровья”. И конечно, ко всей этой вымышленной флотилии принадлежит знаменитое полотно Бо сха.

Однако Narrenschiff- единственное из всех этих судов, которое существовало не только в романах и сатирах, но и в самой действительно сти; такие корабли, заполненные сумасшедшими и перевозившие свой необычный груз из города в город, были на самом деле.

В те времена безумцам ничего не стоило вести бродячий образ жизни. Города при первом удобном случае изгоняли их за пределы своих стен; и они так и скитались по отдаленным деревням, если только их не препоручали какой-нибудь группе купцов или паломников.

Особенное распро странение этот обычай получил в Германии; в Нюрнберге в первую половину XV в. было зарегистрировано 62 умалишенных; 31 человек был изгнан из города; за следующие пятьдесят лет, судя подошедшим до нас свидетельствам, еще 21 человек не по своей воле покинул город — причем речь идет только о безумцах, задержанных муниципальными властями22. Нередко бывало, что их передавали на попечение морякам: в 1399 г. во Франкфурте матро сам поручают избавить город от безумного, который расхаживал по улицам нагишом; в самом начале XV в. какого-то невменяемого преступника таким же образом переправляют в Майнц. Случается, что моряки ссаживают на берег своих неудобных пассажиров раньше, чем обещали; подтверждением тому — история с франкфуртским кузнецом, которого дважды выдворяли из города и который оба раза возвращался обратно, покуда наконец его не до ставили в Крейцнах, где он и о сел23. Должно быть, у причалов европейских городов часто можно было встретить такие “корабли дураков”.

С точно стью во сстановить смысл подобного обычая не так легко. Можно было бы счесть, что власти попро сту применяли к безумным общепринятую меру — высылку из города всех занимающихся бродяжничеством; но эта гипотеза не покрывает всех фактов:

ведь бывало и так, что некоторых умалишенных помещали в больницы и лечили именно от безумия, причем еще в те времена, когда для них не строили специальных домов; в дортуарах парижского Отель-Дьё были по ставлены приспо собленные для них койки24; да, впрочем, и в большинстве европейских городов на протяжении всего Средневековья и Возрождения существовали о собые места лишения свободы, предназначенные для сумасшедших, — как, например, Шатле в Мелене25 или знаменитая канская Тур-о-Фу, Башня Безумцев26; таковы же бесчисленные немецкие Narrturmer, вроде Любекских ворот или Гамбургского Jungpfer27.

Значит, изгнанию подлежит не всякий безумец, и можно, таким образом, предположить, что изгоняют только безумных чужеземцев: город соглашается брать на свое попечение только тех, кто отно сится к числу его граждан. В самом деле, в отчетных ведомо стях некоторых средневековых городов мы обнаруживаем отчисления на нужды умалишенных либо дарения в их пользу28. Однако в действительно сти это гораздо более сложная проблема — ведь существуют и своего рода сборные пункты, где безумцев больше, чем в других местах, но они не принадлежат к коренному населению. Это, прежде всего, места паломничества, такие, как церковь Сен-Матюрен-де-Ларшан или Сен-Хильдевер-де-Гурне, а также святыни Безансона и Геля; паломничества к ним организовывались, а иногда и субсидировались тем или иным городом или го спиталем29. И не исключено, что корабли дураков, неотступно занимавшие воображение людей в период раннего Ренессанса, были именно кораблями паломников, плавание на которых обретало в высшей степени символический смысл:

умалишенные отправлялись на поиски своего разума — кто спускаясь по рекам Рейнской области вниз, по направлению к Бельгии и Гелю, кто поднимаясь вверх по Рейну, к Юре и Безансону. Но существуют и другие города, такие, как, например, Нюрнберг: они, безусловно, не являются местом паломничества, однако в них скапливается много безумных — во всяком случае, гораздо больше, чем может оказаться в самом городе. Средства на их размещение и содержание выделяются из городского бюджета, но их не лечат, а не долго думая сажают в тюрьму30. Можно предположить, что в некоторые крупные города — те, что стояли на пересечении дорог или были торговыми центрами, — безумцев, причем в довольно значительном количестве, привозили с собой купцы и моряки и там “теряли”, очищая от них город, откуда те были родом. Возможно, случало сь и так, что места подобного “паломничества наоборот” по степенно сливались с пунктами, куда безумцев, напротив, приводили именно как паломников. Стремление излечить умалишенного сочетало сь со стремлением изолировать его; он оказывался в замкнутом сакральном про странстве, про странстве чуда. Возможно, что именно по такой схеме шло развитие деревни Гель: место паломничества по степенно превращало сь в некий анклав, землю обетованную, где человека ждет избавление от безумия, но где над ним, в соответствии с древними представлениями, совершается нечто вроде ритуала исключения из сообщества.

Ведь смысл подобного перемещения безумных, смысл действа, которым обставляется их изгнание, смысл самого их отбытия или отплытия вовсе не сводится к одной только общественной пользе либо к безопасно сти их сограждан. Здесь, безусловно, присутствовала и иная система значений, более близкая к ритуалу; отдельные следы ее можно различить до сих пор. Так, безумным запрещено появляться в церкви31, тогда как, согласно церковному праву, они могут исповедоваться и причащаться32. Церковь не предусматривает санкций против священника в случае, если тот лишится рассудка; однако же в Нюрнберге в 1421 г.

безумного священника изгоняют из города с о собой торжественно стью, как если бы фигура его сделалась еще более нечистой вследствие своей сакрально сти; подъемные деньги выделяются ему из городского бюджета33. Бывало и так, что умалишенного подвергали публичной порке, а затем, по сле своеобразной игры в погоню, преследования понарошку, изгоняли из города ударами розог34. Все эти черты указывают на то, что высылка безумных стояла в одном ряду с прочими ритуальными изгнаниями.

Теперь понятнее становится та интереснейшая и богатейшая смысловая нагрузка, которую несло на себе плавание дураков и благодаря которой оно так поражало воображение. С одной стороны, не нужно преуменьшать бесспорную практическую пользу от этого плавания; препоручить безумца морякам значит наверняка от него избавиться, чтобы он не бродил где попало под стенами города, а уехал далеко, сделался пленником своего отъезда. Но с другой стороны, тема воды привно сит во все это целый сонм связанных с нею смутных представлений; вода не про сто уно сит человека прочь — она его очищает; к тому же, находясь в плавании, он пребывает во власти своей переменчивой судьбы: на корабле каждый предо ставлен собственной участи, всякое отплытие может стать для него по следним. Дурак на своем дурацком челноке отправляется в мир иной — и из иного мира прибывает, высаживаясь на берег. Плавание сумасшедшего означает его строгую изоляцию и одновременно является наивысшим воплощением его переходного статуса. В известном смысле это плавание — всего лишь распро странившееся вширь, на все полуреальное, полувоображаемое географическое про странство, пограничное положение безумца; он пребывает на той линии горизонта, какая очерчивает круг интересов средневекового человека, и это его положение и символично, и в то же время вполне реально, ибо ему дарована привилегия быть запертым у ворот города: исключенный из городской жизни, он превращается в заключенного, а по скольку у него нет и не может быть иной тюрьмы, кроме порога в буквальном смысле слова, то и держат его строго на линии границы. Для внешнего мира он — внутри, для внутреннего — вовне. Такое в высшей степени символичное положение он занимает и поныне — если, конечно, иметь в виду, что прежняя вполне зримая крепо сть порядка превратилась сегодня в цитадель нашего сознания.

Именно такова роль воды и плавания на корабле. Безумец заперт на его борту, словно в тюрьме, побег из которой невозможен; он — всецело во власти реки с тысячью ее рукавов, моря с тысячью его путей, их великой переменчиво сти, неподначальной ничему. Он — узник, стоящий по среди самой вольной, самой широкой из дорог; он накрепко прикован к открытому во все концы света перекрестку. Он — Пассажир (Passager) в высшем смысле слова, иными словами, узник перехода (passage). И неведома никому земля, к которой причалит его корабль, — равно как не знает никто, из каких краев он прибыл, когда нога его ступает на берег. Нет у него иной правды, иной родины, кроме бесплодных про сторов, пролегающих между двумя берегами, двумя чужбинами35. Неважно, ритуал ли отплытия с присущей ему системой значений находится у истоков этой связи помешательства и воды, которая про слеживается в сфере воображаемого западноевропейской культуры на протяжении всего ее существования, — или же, наоборот, именно их сближение вызывает из глубины веков этот ритуал и закрепляет его в сознании. Одно бесспорно: в во сприятии европейца вода надолго связывается с безумием.

В свое время уже Тристан, прикинувшись безумцем, позволил морякам ссадить его на побережье Корнуэльса. И когда он появляется во дворце короля Марка, никто его не узнает, никто не ведает, откуда он держит путь. Но уж слишком часто ведет он странные речи — они и знакомы, и словно бы идут откуда-то издалека; слишком хорошо ему известно, что скрывается за самыми привычными вещами, — а значит, он выходец из какого-то очень близкого к нашему, но иного мира. Он — не пришелец с твердой суши, на которой покоятся твердыни городов; он — выходец из беспокойного, неугомонного моря, этой волшебной равнины, изнанки мира, чьи неведомые пути хранят в себе столько удивительных тайн.

Изольда лучше, чем кто-либо, понимает, что этот безумец — сын моря, вестник беды, брошенный здесь дерзкими матро сами: “Будь прокляты моряки, что привезли с собой этого дурака! Зачем они не вышвырнули его в море!”36 5*. Та же тема не раз возникает в по следующие века: у мистиков XV столетия она трансформировалась в мотив души-челнока, одинокой в безбрежном море желаний, в бесплодном поле забот и неведения, окруженной бликами ложного знания, заброшенной в самую сердцевину неразумного мира; челн души обречен о ставаться во власти великого моря безумия, если не удастся ему бро сить надежный якорь веры либо поднять свои духовные паруса, дабы веяние духа Божьего направило его в порт37. В конце XVI в. Деланкр был убежден: именно море причиной тому, что все племя мореплавателей служит дьяволу: неверная пашня, по которой, полагаясь лишь на звезды, ведут борозду корабли;

секреты, передающиеся из уст в уста; удаленно сть от женщин; наконец, самый вид этой бескрайней волнующейся равнины лишают человека веры в Бога и сколько-нибудь прочных связей с родиной; и тогда он вверяет себя дьяволу и безбрежному океану его происков38. В классическую эпоху влиянием морского климата обычно объясняли меланхолический темперамент англичан: вечный холод и сыро сть, неустойчивая погода приводят к тому, что крошечные капельки воды, проникая во все жилы и фибры тела, делают человека хилым и предрасположенным к безумию39. Наконец, не касаясь богатейшей литературной традиции — от Офелии до Лорелеи, упомянем лишь грандиозную полуантропологию, полуко смологию Хайнрота, у которого безумие становится проявлением в человеке некоего темного “водного” начала, того сумрачного беспорядка, зыбкого хао са, где все зарождается и все умирает, — хао са, противо стоящего светозарному, зрелому, устойчивому разуму40.

Но если в воображении европейца плавание дураков связывается со столькими мотивами, во сходящими к незапамятным временам, то почему тогда эта тема так внезапно оформляется в литературе и в иконографии именно к XV в.? Почему вдруг возникают очертания Корабля дураков, а его дурацкая команда начинает назойливо вторгаться даже в привычнейшие картины жизни? Почему от древнего союза воды и безумия, в один прекрасный день — не раньше и не позже — появило сь на свет подобное судно?

* * * Потому, что оно символизирует собой ту тревогу и беспокойство, которые внезапно охватывают европейскую культуру в конце Средних веков. Безумие и безумец становятся важнейшими персонажами этой культуры — во всей своей двойственно сти: они несут в себе и угрозу, и насмешку, и головокружительную бессмыслицу мира, и смехотворное ничтожество человека.

Прежде всего, возникает целая литература сказок и моралите. Корнями своими она, повидимому, уходит в далекое прошлое. Однако к концу Средних веков она захватывает все новые и новые про странства: теперь это длинная вереница “дурачеств”, где пороки и недо статки по-прежнему клеймятся, но возводятся уже к иному истоку — не к гордыне, не к недо статку мило сердия, не к забвению христианских добродетелей, как было встарь, а к какому-то великому мировому неразумию, в котором, строго говоря, никто не повинен, но которое втайне влечет к себе всех и всех увлекает за собой41. Разоблачение безумия становится общепринятой формой критики. В фарсах и соти все более важное место занимает персонаж Безумца, Про стака или Дурака42. Отныне это не про сто забавная, привычная в своей маргинально сти фигура43; он — хранитель истины, его место в самом центре театральной сцены, а роль обратна роли безумия в сказках и сатирах, но дополняет ее. Если Глупо сть ввергает каждого в какое-то о слепление, когда человек теряет себя, то Дурак, напротив, возвращает его к правде о себе самом; в комедии, где все обманывают друг друга и водят за но с сами себя, он являет собой комедию в квадрате, обманутый обман; на своем дурацком, якобы бессмысленном языке он ведет разумные речи, комичные, но становящиеся развязкой комедии: влюбленным он объясняет, что такое любовь44, юношам — в чем правда жизни45, гордецам, нахалам и обманщикам — как они в действительно сти ничтожны46.

Даже старинные праздники дураков, которые были в такой чести во Фландрии и в Северной Европе, теперь перено сятся на подмо стки, а вся стихийная пародия на религию оформляется в социальную и моральную критику.

Глупо сть вершит свое дело и в ученой литературе, возникая из самой сердцевины разума и истины. Именно она, погрузив всех без разбору на свой полоумный корабль, обрекает людей на совместную одиссею (“Blauwe Schute” Ван Устворена, “Narrenschiff” Бранта);

именно ее, злокозненную повелительницу, заклинает Мурнер в своем “Narrenbeschworung”6*; именно она действует заодно с Любовью в сатире Корроза “Против Безумной Любви” — и пререкается с нею, выясняя, кто из них двоих старше и главнее, которая из них вызывает к жизни другую и влечет за собой, куда захочет, как в диалоге Луизы Лабе “Спор глупо сти с любовью”. У Глупо сти есть и свои академические забавы: она становится предметом ученых речей, произно сит их сама и о самой себе; ее разоблачают, она защищается, требует признать, что ближе стоит к счастью и истине, чем разум, ближе к разуму, чем сам разум; Вимпфелинг пишет свою “Monopolium Philosophorum”47 7*, а Юдок Галл — “Monopolium et societas, vulgo des Lichtschiffs”48 8*. Наконец, среди этих серьезных забав появляются великие тексты гуманистов — Флейдера и Эразма49. В виду этих бесконечных словопрений, этих неутомимых со стязаний в диалектике, в виду этого возобновляющего ся вновь и вновь обмена речами, выстраивается длинная череда зрительных образов — от “Операции Глупо сти” и “Корабля дураков” Иеронима Бо сха до “Dulle Grete”9* Брейгеля; а гравюра запечатлевает сплетение мотивов Праздника Дураков и Танца Дураков, которое прежде было уделом театра и литературы50. Воистину начиная с XV в. лик безумия поражал воображение европейца.

По следовательно сть дат говорит сама за себя: изображение Пляски Мертвецов на кладбище Невинноубиенных младенцев отно сится, по-видимому, к самому началу XV в.51; та же Пляска в Шез-Дьё создана около 1460 г.; а в 1485 г. Гюйо Маршан выпускает в свет свою “Пляску смерти”. Бесспорно, все эти шестьдесят лет прошли под знаком образа ухмыляющейся смерти. В 1492 г. Брант пишет “Narrenschiff”, который пятью годами позже будет переведен на латынь. В по следние годы XV столетия Иероним Бо сх создает свой “Корабль дураков”. В 1509 г. появляется “Похвала Глупо сти”. Очередно сть ясна.

До второй половины XV в., и даже несколько позже, над всем го сподствует тема смерти.

Конец отдельного человека и конец истории принимают облик войн и эпидемий чумы. Над человеческим бытием тяготеет предначертанный свыше предел, который никому не дано перейти. Мир заключает в себе скрытую угрозу — и угроза эта бесплотна. Но вот на исходе столетия всеобщая тревога вдруг резко меняет свою направленно сть: на смену смерти с ее серьезно стью приходит насмешница-глупо сть. Открыв ту роковую неизбежно сть, с которой человек обращается в ничто, западный мир перешел к презрительному созерцанию того ничтожества, какое представляет собой само существование человека. Ужас перед по следней чертой — смертью затаился в глубине неиссякаемой иронии; теперь он обезоружен заранее;

он сам становится смешным, приобретая повседневные, ручные формы, повторяясь в каждый миг житейского спектакля, распыляясь в пороки, причуды и потешные черточки каждого человека. Небытие в смерти отныне — ничто, потому что смерть уже всюду, потому что сама жизнь была всего лишь тщеславным самообманом, суесловием, бряцаньем шутовских колокольчиков и погремушек. Голова превратится в череп, но пуста она уже сейчас. Безумие, глупо сть — это присутствие смерти здесь и теперь52. Но в то же время это присутствие смерти побежденной, укрывшейся во всех тех будничных приметах, которые и возвещают о наступлении ее царства, и свидетельствуют, что поживиться-то ей будет нечем. Смерть срывает маску, но под маской и не было ничего другого; до статочно приподнять нечто — не истину, не красоту, а всего только гипсовую личину, пестрые лохмотья, — и откроется о скал скелета. У суетной маски та же улыбка, что и у мертвеца. Но в смехе безумца есть одна о собенно сть: он уже заранее смеется смехом смерти; умалишенный, предрекая смертельный мрак, уже обезоружил его. В эпоху зрелого Возрождения вопли “Безумной Марго” торжествуют над “Торжеством смерти”, во спетым в конце Средних веков на стенах КампоСанто10*.

Подмена темы смерти темой безумия не означает, что с прежней тревогой покончено;

скорее, тревога эта обретает новые черты. Человеческое существование по-прежнему ничтожно, однако его ничтожество больше не во спринимается как внешний конечный предел, угрожающий и итожащий одновременно; теперь оно испытывается изнутри, как по стоянная и неизменная форма существования. Прежде безумие людей заключало сь в том, что они не замечали приближения по следнего, смертного часа, прежде их следовало призвать к мудро сти, показав им смерть, — теперь же мудро сть будет разоблачать безумие везде и всюду, растолковывать людям, что они уже, в сущно сти, мертвецы и что смертный час близок именно по стольку, по скольку безумие, охватившее всех, спо собно слиться со смертью в единое, неразделимое целое. Именно об этом — пророчество Эсташа Дешана:

А ныне [мир] мерзок, вял и хмур, Дряхл, алчен стал и злоречив:

Зрю лишь одних глупцов и дур, Конец уж близок, так и есть… Все вкривь да вко сь…53 Теперь элементы поменялись местами. Уже не конец времен, не конец света задним числом явит людям, что они были безумны, ибо нисколько об этом конце не тревожились; но именно нарастающее безумие, его незримое нашествие служит признаком того, что мир приближается к конечной катастрофе; и призывает ее, делает ее необходимой как раз людское помешательство.

Безумие и небытие переплелись в XV в. так тесно, что их связь сохранится надолго: мы обнаружим ее и в сердцевине опыта безумия, который возникает в классическую эпоху54.

* * * Все формы, какие принимает этот опыт помешательства, — и пластические, и литературные — внешне предельно когерентны. Живописное изображение и текст по стоянно отсылают друг к другу, выступая то комментарием, то иллюстрацией. Одна и та же тема, все тот же Narrentanz встречается нам снова и снова — и в народных празднествах, и в театральных представлениях, и на гравюрах; а по следняя часть “Похвалы Глупо сти” целиком строится по образцу длинного шествия дураков, где все ремесла, все со словия, проходя перед нами в свой черед, вовлекаются в великий хоровод неразумия. Не исключено, что большая часть фантастической фауны, заполняющей собой все полотно лиссабонского “Искушения”, заимствована из традиционных масок; некоторые фигуры, возможно, перешли туда из “Malleus”55 11*. А что такое знаменитый “Корабль дураков”, если не прямой перевод на язык живописи “Narrenschiff” Бранта? Картина, но сящая название этой книги, во всех деталях иллюстрирует ее XXVII песнь, где также клеймятся позором potatores et edaces12*.

Высказывало сь даже предположение, что она входила в целый цикл полотен-иллюстраций к о сновным песням Брантовой поэмы56.

И однако не следует обольщаться внешне строгой преемственно стью мотивов и предполагать нечто большее, чем то, что поведано самой историей57. Вполне вероятно, что такого исследования, какое провел Эмиль Маль для предшествующих эпох, о собенно в отношении темы смерти, в нашем случае выполнить не удастся. Прекрасное единство слова и образа, того, что изображено средствами языка и что высказано средствами живописи, начинает распадаться; в данную единицу времени они не обладают одним и тем же, общим для них значением. И пусть Образ все еще призван говорить, передавать собою нечто едино сущное языку — нельзя не признать, что говорит он уже не вполне то же самое; и что живопись благодаря своим специфическим изобразительным смыслам погружается в некий новый опыт, который все больше и больше будет расходиться со сферой языка, — какой бы тождественной ни казалась их поверхно стная тематика. Изображение и речь пока еще иллюстрируют одну и ту же басню о глупо сти в пределах одного и того же нравственного мира; но они уже разнонаправленны, и еле заметная трещинка между ними намечает ту главную линию раздела, которая станет определяющей для западноевропейского опыта безумия.

Появление безумия на горизонте ренессансной культуры сказывается прежде всего в распаде готической символики; мир готики с его завязанными в тугой узел духовными значениями начинает словно бы затуманиваться, и из этого тумана возникают фигуры, чей смысл нельзя воплотить иначе, нежели в различных видах помешательства. Какое-то время готические формы еще живут — но малопомалу они умолкают, перестают вещать, взывать и наставлять и, лишенные всякого возможного языка, но по-прежнему привычные для глаза, обнаруживают лишь присутствие своей фантастично сти. Образ, отныне свободный, не подчиненный более мудро сти и назиданию, попадает в гравитационное поле собственного безумия.

Как ни парадоксально, но причина этого о свобождения образа — в разрастании его значения, в том самопроизвольном умножении смысла, благодаря которому между вещами сплетается столь плотная ткань многочисленных и запутанных отношений, что их уже невозможно расшифровать, не обладая эзотерическим знанием, а сами вещи, со своей стороны, настолько обременены атрибутами, признаками, аллюзиями, что в конечном счете теряют свой привычный облик. Непо средственному во сприятию уже не под силу уловить смысл изображения, оно не говорит само за себя; между знанием, одушевляющим его, и формой, его облекающей, разверзается пропасть. Пустота образа заполняется видениями и галлюцинациями. Свидетельство подобной пролиферации смысла на закате эры готики — книга “Speculum humanae salvationis”58 13*, где между Ветхим и Новым заветом, помимо традиционных, во сходящих к патристике соответствий, выстраивается целая система символических связей, не профетического порядка, но принадлежащих к сфере воображаемого. Прообразом Страстей Христовых служит не только жертвоприношение Авраама; Страсти вовлекают в свою орбиту все, что есть притягательного в пытке, все ее бесчисленные видения; рядом с крестом появляется Тувал, кузнец, и колесо Исайи, создается фантастическая картина ожесточения, страдания и истязаемых тел, никак не связанная с поучительными сторонами жертвоприношения. И вот уже образ перегружен дополнительными смыслами, вынужден стать их но сителем. Но в этот смысловой избыток может про сочиться греза, бессмыслица, неразумие. Фигуры-символы легко превращаются в силуэты из кошмарного сна. Свидетельством тому — старинная аллегория мудро сти, на немецких гравюрах нередко изображаемой в виде длинношеей птицы, чьи мысли, медленно поднимаясь от сердца к голове, успевают стать взвешенными и продуманными59; система значений этого символа излишне подчеркнута — и словно наливается тяжестью: долгий путь размышления, обретая зрительный образ, превращается в тигель утонченного знания, в инструмент для дистилляции квинт эссенций. Шея Gutemensch14* становится все длиннее, выступая образом не столько мудро сти, сколько всех реальных переходных ступеней знания;

и человек-символ преображается в фантастическую птицу со сложенной в тысячу раз непомерной шеей — в бессмысленное существо, стоящее на полпути между животным и вещным миром, влекущее не так строго стью смысла, как собственно изобразительным обаянием. Символическая мудро сть эта — в плену у безумствующих грез.

Мир образов претерпевает коренное изменение: стиснутый множественно стью смыслов, он о свобождается от упорядоченно сти форм. Поверхно сть изображения скрывает в себе столько различных значений, что предстает уже только загадочным ликом. Отныне власть его — не в поучении, но в неодолимой притягательно сти. Показательна эволюция химеры — всем известной химеры, встречающейся повсеместно уже в Средние века, от английских псалтирей до Шартрского и Буржского соборов. В те времена химера давала наглядный урок того, как душа человека, терзаемого желаниями, становится пленницей звериного начала; все эти гротескные лица, расположенные на брюхе у чудовищ, принадлежали к миру великой платоновской метафоры и являли собой унижение духа, впавшего в безумие греха. Но вот наступает XV век, и химера, образ человеческого безумия, становится одной из излюбленных фигур в бесконечном множестве “Искушений”. Отшельник в покое своего уединения о сажден со всех сторон не предметами, пробуждающими в нем желания, но скопищем ненормальных, неразгаданных в своей тайне форм, безмолвных и мимолетных, всплывших из глубин сновидения, и пребывающих отныне здесь, на поверхно сти этого мира. В лиссабонском “Искушении” одна из таких фигур во сседает напротив святого Антония:

порождение безумия, отшельнического одиночества, покаяния и лишений; тонкая улыбка озаряет это лицо, живущее отдельно от тела, воплощение чистой тревоги в виде подвижной гримасы. Именно этот силуэт, явившийся из кошмарного сна, — одновременно и субъект, и объект искушения; именно к нему прикован завороженный взгляд аскета; и тот и другой, не в силах оторваться, глядятся друг в друга, словно в зеркало, вопрошают друг друга беспрестанно и безответно, и окружающее их молчание нарушается лишь гнусным копошением нежити60. Химера больше не напоминает человеку в сатирической форме о его духовном предназначении, позабытом в безумном угаре желания. Отныне она — безумие, ставшее искушением: все, что несет она в себе невозможного, фантастического, нечеловеческого, все, что есть в ней от противоестественно сти, от чего-то бессмысленного, ползающего, кишащего, — как раз все это и сообщает ей ее странную власть. Свобода рожденных ею грез, пусть даже пугающих, фантазмы, сотканные ее безумием, влекут к себе человека XV столетия более властно, чем вожделенная реально сть плоти.

В чем же со стоит эта неодолимая, завораживающая сила — сила, являющая себя в данную эпоху через образы безумия?

Прежде всего, человек как будто открывает для себя в этих фантастических образах одну из тайн, одно из предназначений своего естества. Средневековая мысль превращала легионы зверей, раз и навсегда поименованных Адамом, в символы человеческих ценно стей61. Но с началом Возрождения человеческое и животное начала меняются местами;

зверь вырывается на свободу; сбро сив с себя бремя легенды, перестав служить иллюстрацией моральных категорий, он переходит в мир присущей ему фантастично сти. Происходит удивительный обмен ролями: отныне именно животное будет подстерегать человека, подчинять его своей власти и открывать ему правду о нем самом. Невероятные, рожденные обезумевшим воображением животные стали скрытым естеством человека; и грешник, представ в по следний час в отталкивающей наготе, открывает всем свое чудовищное обличье — обличье бредового животного — вроде сов, чьи паучьи туловища мешаются с нагими телами о сужденных в “Аду” Дирка Боутса; вроде крылатых насекомых в духе Стефана Лохнера, бабочек с кошачьими головами, сфинксов с надкрыльями майских жуков, птиц с крыльями беспокойными и жадными, словно руки; вроде огромного жертвенного животного с узловатыми пальцами, изображенного на полотне “Искушения” Грюневальда.

Животное начало перестало быть домашним, прирученным человеческими ценно стями и символами; отныне именно оно неодолимо притягивает человека своей необузданной дико стью, неисчерпаемой, невозможной чудовищно стью — и именно оно обнажает ту мрачную яро сть, то бесплодное безумие, что царит в человеческом сердце.

Но безумие притягательно и другой своей стороной, прямо противоположной: это не только темные глубины человеческой природы, но и знание. Знание прежде всего потому, что все нелепые образы безумия на самом деле являются элементами некоего труднодо стижимого, скрытого от всех, эзотерического знания. Все эти причудливые формы изначально располагаются в про странстве какой-то великой тайны; святой Антоний, которого они искушают, терзаем не безудержно стью Желания, но жалом гораздо более коварным — жалом любопытства; его искушает знание, такое далекое и такое близкое, знание, которое дарует и одновременно скрывает в себе улыбка химеры; он отступает назад как раз потому, что не позволяет себе перейти запретные границы знания; он уже знает (в этом-то и со стоит его Искушение) то, что позднее будет высказано Кардано: “Мудро сть, как и все прочие драгоценно сти, должно вырывать из лона земли”62. А хранителем этого знания, столь недо ступного и столь устрашающего, выступает Дурак в своей про стоте и невинно сти. Если человек разумный и мудрый различает лишь разрозненные — и оттого еще более тревожные — его образы, то Дурак несет его все целиком, в безупречно сферическом со суде, в том хрустальном шаре, который пуст для всех, но для него плотно заполнен незримым знанием. Брейгель смеется над калекой, пытающимся проникнуть в эту хрустальную сферу63. Однако именно он, этот переливающийся, радужный шар знания — до смешного дешевый и бесконечно драгоценный фонарь, — качается на конце шеста, который несет на плече Безумная Марго; и он не разобьется никогда. Все тот же шар фигурирует и на обратной стороне Сада Наслаждений. Другой символ знания, древо (древо запретное, древо греха и обетованного бессмертия), по саженное когда-то в центре Земного рая, теперь выдернуто из земли и превратило сь в мачту корабля дураков: таким оно предстает на гравюреиллюстрации к “Stultiferae naviculae” Иодока Бадия; судя по всему, именно оно раскачивается над “Кораблем дураков” у Бо сха.

Что же возвещает это знание безумцев? По скольку знание это запретно, оно, конечно же, является предвестьем царства Сатаны и одновременно конца света; высшего блаженства и по следней кары; всевластия на земле и низвержения в преисподнюю. “Корабль дураков” плывет по стране наслаждений, где желанию человека до ступно все, по какому-то новому раю, ибо человек здесь не ведает больше ни нужды, ни страданий; и все же прежней невинно сти ему не обрести. Мнимое это блаженство есть торжество дьявола, Антихриста, это — подступающий вплотную Конец. Видения Апокалипсиса, конечно, не ново сть в XV в.;

однако по природе своей они совсем иные, чем были прежде. На смену слегка фантазийной иконографии XIV в. с ее замками, кувыркающимися, словно игральные ко сти, с ее Зверем, неизменно предстающим в облике традиционного Дракона, и Богоматерью, не позволяющей ему подойти ближе, короче, с ее непременным и зримым божественным порядком и грядущей победой Бога, — на смену ей приходит видение мира, откуда мудро сть исчезла вовсе. Это неистовый шабаш природы: горы рушатся и превращаются в равнины, земля извергает мертвецов, и ко сти про ступают из могил; падают с неба звезды, горит земля, и всякая жизнь, иссохнув, устремляется к смерти64. Конец перестает быть переходом к вечной жизни и ее предвестьем; это — нашествие ночной тьмы, поглощающей древний разум этого мира.

До статочно взглянуть на дюреровских всадников из Апокалипсиса — тех самых, по сланных Богом: у Дюрера это отнюдь не ангелы Торжества и примирения, не глашатаи ясного, умиротворяющего право судия, — а неукротимые воины, орудия безумного возмездия. Мир погружается в стихию разбушевавшейся Яро сти. Победа о стается не за Богом и не за дьяволом; победу празднует Безумие.

Безумие завораживает человека отовсюду. Фантастические образы, рожденные им, — отнюдь не мимолетные видимо сти, что скоро стираются с поверхно сти вещей. Странный парадокс: все эти порождения причудливейшего бреда были изначально скрыты в лоне земли как некая тайна, как недо сягаемая истина. Предаваясь беззаконной власти своего безумия, человек наталкивается на правящую миром мрачную необходимо сть; зверь, преследующий его в кошмарных снах, в бессонные ночи, — это собственное его естество, то самое, что беспощадно обнажится в свете адской истины; вздорные образы, рожденные в незрячей про стоте, — это великое, всесветное знание; и в охваченном смутой и безумием универсуме уже про ступает его жестокий, по следний предел. Эпоха Возрождения сделала все это множество образов выражением своих смутных предчувствий, ощущения, что мир полон опасно стей и загадок: видимо, поэтому они столь весомы, а прихотливая их фантастика — столь логична.

* * * В ту же эпоху в литературе, фило софии, морали тема безумия звучала совсем иначе.

В Средние века безумие прочно занимало место в иерархии пороков. Начиная с XIII в. его изображение обычно помещают среди дурных воинов Психомахии65. Как в Париже, так и в Амьене оно зачислено в дурное войско и входит в двенадцать пар противоположно стей, которые делят между собой верховную власть над душой человека: это Вера и Идолопоклонство, Надежда и Отчаяние, Мило сердие и Скупо сть, Непорочно сть и Сладо страстие, Осмотрительно сть и Безумие, Терпение и Гнев, Крото сть и Жестоко сть, Согласие и Распря, По слушание и Непокорно сть, По стоянство и Изменчиво сть. В эпоху Возрождения Безумие о ставляет свое скромное место и выдвигается вперед. Если у Гуго СенВикторского корнем генеалогического древа Пороков, древа прародителя Адама, была гордыня66, то теперь Безумие предводительствует веселым хором человеческих слабо стей.

Глупо сть — их признанный корифей, она направляет их, увлекает за собой, называет по именам: “[Их] вы видите в толпе моих спутниц и наперсниц… Вот эта, с горделиво поднятыми бровями — Филавтия (Себялюбие). Та, что улыбается одними глазами и плещет в ладоши, но сит имя Колакия (Лесть). А эта, полусонная, словно дремлющая, зовется Лета (Забвение). Эта, что сидит со сложенными руками, опершись на локти, — Мисопония (Лень).

Эта, увитая розами и опрысканная благовониями, — Гедонэ (Наслаждение). Эта, с беспокойно блуждающим взором, называется Анойя (Безумие). Эта, с ло снящейся кожей и раскормленным телом, но сит имя Трифэ (Чревоугодие). Взгляните еще на этих двух богов, замешавшихся в девичий хоровод: одного из них зовут Комо с (Разгул), а другого — Негрето с Гипно с (Непробудный Сон)”67. Исключительное, абсолютное право Глупо сти — го сподствовать над всем, что есть дурного в человеке. Но разве не она, пусть ко свенно, го сподствует и над всем, что может он совершить доброго, — над честолюбием, рождающим мудрую политику, над скупо стью, умножающей богатства, над нескромным любопытством, одушевляющим фило софов и ученых? В этом вторит Эразму Луиза Лабе; Меркурий от ее имени взывает к богам: “Не дайте пропасть этой Прекрасной Даме, до ставившей вам столько удовольствия”68.

Но царство Глупо сти имеет очень мало общего с тем всевластием мрака, о котором мы только что вели речь и которое связывало это царство с великими трагическими силами, правящими миром.

Глупо сть, конечно, привлекательна, но гипнотической притягательно сти в ней нет. Она го сподствует над всем, что есть в мире легкого, веселого, не требующего усилий. Благодаря ей “развлекаются и возвеселяются” люди, и именно она до ставила богам “Гения, Юно сть, Вакха, Силена и этого любезного садовника”69. Вся она — одна сверкающая поверхно сть: ни единой сокровенной загадки.

Разумеется, она как-то причастна извилистым путям, ведущим к знанию. Первая песнь поэмы Бранта по священа книгам и ученым; и в латинском издании 1497 г. на гравюре, иллюстрирующей этот фрагмент, изображен взгромоздившийся на свою заваленную книгами кафедру Магистр, у которого позади докторской шапочки виднеется дурацкий капюшон, расшитый бубенчиками. В эразмовском хороводе дураков немалое место отведено ученым людям: первыми идут Грамматики, за ними — Поэты, Риторы и Сочинители; затем Юристы;

следом выступают “Фило софы, почитаемые за длинную бороду и широкий плащ”, и наконец, сомкнув ряды, шествует неисчислимое воинство Бого словов70. Но знание не потому играет в глупо сти столь важную роль, что она, глупо сть, может хранить в себе какие-то его тайны;

напротив, она — возмездие, настигающее беспорядочную и бесполезную учено сть. Познание обретает в ней истину только потому, что само оно до смешного ничтожно и, вместо того чтобы обратиться к великой Книге опыта, утопает в книжной пыли и в праздных словопрениях; наука впадает в безумие и глупо сть как раз от избытка лженаук.

О vos doctores, qui grandia nomina fertis Respicite antiquos patris, jurisque peritos. Non in candidulis pensebant dogmata libris, Arte sed ingenua sitibundum pectus alebant71 15*.

В полном соответствии с давним и привычным мотивом народной сатиры глупо сть здесь представлена как комическое наказание знания и его невежественных притязаний.

Все дело в том, что глупо сть вообще соотно сится не столько с подземными, тайными формами мирового бытия, сколько с человеком, с его слабо стями, мечтами и заблуждениями.

У Эразма не о стается ничего от тех проявлений ко смического мрака, какие усматривал в безумии Бо сх; глупо сть уже не подстерегает человека во всех четырех концах света; она проникает в него самого или, вернее, становится тонкой связующей нитью, которая удерживает человека в согласии с самим собой. Мифологизация и персонификация Глупо сти у Эразма — не более чем литературный прием. На самом деле существуют лишь различные глупо сти — различные человеческие формы глупо сти: “Я считаю, что мне воздвигнуто столько статуй, сколько есть на свете людей”72; до статочно бро сить взгляд на го сударства, даже на мудрейшие из них и наилучшим образом управляемые: глупо сть принимает в них “столь разнообразные формы, они ежедневно изобретают по этой части такие новшества, что для о смеяния их не хватило бы и тысячи Демокритов”73. Нет глупо сти вне каждого отдельного человека, потому что именно человек вызывает ее к жизни через ту нежную привязанно сть, какую питает он к себе самому, через те иллюзии, какими он себя тешит.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |



Похожие работы:

«ТИПОВАЯ ИНСТРУКЦИЯ по организации защиты образовательных учреждений на территории Челябинской области от террористических угроз и иных посягательств экстремистского характера 1. ВВЕДЕНИЕ Целью Типовой инструкции является упорядочение в Челябинской области деятельности по обеспечению безопасности образо...»

«1. ВАКХОНАЛИЯ БЕСПРЕДЕЛА Или еще раз о прокуратуре! Март 2005 года. Позади выборы народных избранников в двухпалатный парламент республики Узбекистан. И на первом же заседании законодателей страны Глава государства остро поставил вопро...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА СРАВНИТЕЛЬНОЕ КОНСТИТУЦИОННОЕ ПРАВО ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ФИРМА "МАНУСКРИПТ" МОСКВА В книге, аналогов которой нет в мировой юридической литературе, на материалах множества стран Европы, Азии, Америки, Африки, Океании рассматриваются различные модели конституционно-пра...»

«НАКЛАДНЫЕ НЕ ДОГОВОР. ПРАКТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОГЛАСОВАНИЯ СУЩЕСТВЕННЫХ УСЛОВИЙ ДОГОВОРА В своей профессиональной деятельности практически каждый юрист сталкивается со следующей ситуацией. Необходимо выполнить для клиента комплексный юридический анализ договора, выявить риски, разъя...»

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ XX отчетно-выборной конференции Пермской краевой организации ОГО ВФСО "ДИНАМО" 29 июля 2015 г. г. Пермь "Об итогах работы Совета Пермского общества "Динамо" XХ отчетно-выборная конференция отмечает, что за отчтный период Пермской краевой организацией общества...»

«Справочные материалы по теме: ВОПРОСЫ РАДИАЦИОННОЙ ГИГИЕНЫ В УСЛОВИЯХ ПРОЖИВАНИЯ НА РАДИАЦИОННО-ЗАГРЯЗНЕННЫХ ТЕРРИТОРИЯХ I. Информационные запросы населения. Отношение на...»

«Валерий Хотног Двадцать пять лет в плену у веселых и находчивых Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9756146 Двадцать пять лет в плену у веселых и находчивых / Валерий Хотног.: Центрполиграф; Москва; 2015 I...»

«Абашева Екатерина Александровна ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ ФОРМИРОВАНИЯ ВНЕШНЕТОРГОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА В ОТНОШЕНИИ ШВЕЦИИ И ФИНЛЯНДИИ Статья раскрывает особенности формирования внешнеторговой политики России в связи с присоединением Финляндии в ходе русско-шведской во...»

«ПОЛОЖЕНИЕ О СОРЕВНОВАНИЯХ ПО КОННОМУ СПОРТУ ДИСТАНЦИОННЫЕ КОННЫЕ ПРОБЕГИ Соревнования для любителей CEN 16; CEN 08 I. ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ Клубные СТАТУС СОРЕВНОВАНИЙ: КАТЕГОРИЯ СОРЕВНОВАНИЙ: Открытые, личные ДАТА ПРОВЕДЕНИЯ: 03-04...»

«Александр Григорьевич Звягинцев Руденко. Генеральный прокурор СССР Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=7396034 Руденко. Генеральный прокурор СССР.: ОЛМА Медиа Групп; Москва; 2012 ISBN 978-5-373-04621-3 Аннотация Руденко – Главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском проце...»

«АННОТАЦИИ к рабочим программам учебных дисциплин образовательной программы высшего образования Направление подготовки: 40.03.01 "Юриспруденция" Направленность (профиль) ОП ВО: "Государственно-правовая"...»

«2-655-762-11 (1) Проектор данных Data Projector VPL-FX52/FX52L Перед началом эксплуатации данного устройства внимательно прочитайте данное Руководство и сохраните его для справок в будущем. РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ Русский © 2005 Sony Corporation Предупреждения ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ Для уменьшения опасности возникновени...»

«Автономная некоммерческая организация высшего образования "Российский новый университет" (АНО ВО "РосНОУ") Таганрогский филиал УТВЕРЖДАЮ Зам.директора по УР _ Н.К.Жуковская ""_20_г. ФОНД ОЦЕНОЧНЫХ СРЕДСТВ учебной дисциплины Б3.Б.10 "Уголовное право" по направлению подготовки 40.03.01...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВО "СГУ имени Н.Г. Чернышевского" ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ УТВЕРЖДАЮ Рабочая программа дисциплины Библейская теология Направление подготовки 48.04.01 Теология Профиль подготовки магистрат...»

«1 Публикуются на сайте с разрешения правообладателя. "Люби Россию в непогоду" (2006) Публицистика (М., Вагриус, 2006) Борис Васильев ОСТАНОВИТЕ ПОРУЧИКОВ. Помните старый анекдот? На параде в присутствии Его Императорского величества юный поручик от волнения шагнул не с той ноги, ну, а дисциплинированн...»

«.Ш Ж Щ ММ Ш Е П А Р Х І А Л Ь Н Ы Я ВДОМОСТИ № 71, 1883 г. ЧАСТЬ ОФФИЦІАЛЬНАЯ. Сентября 15. I. ОПРЕДЛЕНІЕ СВЯТЙШАГО СИНОДА. О 6-го—13-го іюля 1883 года за № 1195, о пріем тъ семинарскихъ во...»

«Информация о криминальной ситуации, происшествиях и мероприятиях, проводимых на территории обслуживания Управления МВД России по городскому округу Химки (с 10.05.2017г. по 17.05.2017г.) Общая характеристика За период с 10 по 17 мая 2017 года в Управлении МВД Росс...»

«1 Пояснительная записка Данная рабочая программа ориентирована на обучающихся 3класса и составлена на основании следующих нормативно-правовых документов:1. Федеральный закон от 29.12.2012 г. № 273-ФЗ "Об образовании в Российской Федерации" (с изм., внесенными Федеральными законами от 04...»

«Жестокое обращение с животными – как бороться правовыми методами Примечание dogandcat.ru: Инструкция была разработана порталом DogAndCat.Ru. Автор Сергей Ларин Редакция: kgoo.ru Автор: С. Жилина Есл...»

«СПРАВОЧНИК ВКЛАДЧИКА СРОЧНЫЕ ВКЛАДЫ ФИЗИЧЕСКИХ ЛИЦ ЗАО "Америабанк" RA, г. Ереван, ул. Гр. Лусаворича 9 Тел.: (374 10) 56 11 11; факс: (374 10) 51 31 33 эл. почта: office@ameriabank.am; www.ameriabank.am ВКЛАД "АМЕРИЯ" Минимальная сумма вклада: 200 евро Срок вкладов в днях От 181 до От 271 до От...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.