WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:   || 2 |

«Вероника Юрьевна Кунгурцева Девушка с веслом Текст предоставлен правообладателем ...»

-- [ Страница 1 ] --

Вероника Юрьевна Кунгурцева

Девушка с веслом

Текст предоставлен правообладателем

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8735430

Девушка с веслом : [роман] / Вероника Кунгурцева: АСТ;

Москва; 2015

ISBN 978-5-17-086172-9

Аннотация

Сказочный сюжет нового романа Вероники Кунгурцевой

– русской Джоан Роулинг, как ее окрестил

критик Лев Данилкин, – как всегда помещен в

остросоциальную реальность. Действие разворачивается

накануне Олимпиады в неком южном городе, куда высадился подозрительный десант: говорящая собака, лесная нимфа и фокусник-душеприказчик. Странная троица нагрянула в обычную семью и развязала цепь причудливых событий. Герои всеми силами сопротивляются наступающей на их дом стройке века, привлекая на свою сторону всё – включая потусторонние силы и… девушку с веслом.

Содержание Глава 1 5 Глава 2 26 Глава 3 38 Глава 4 59 Глава 5 76 Глава 6 92 Глава 7 105 Глава 8 116 Глава 9 130 Конец ознакомительного фрагмента. 147 Вероника Юрьевна Кунгурцева Девушка с веслом И.Х. посвящается Глава 1 Телестудия Кулаков достал из почтового ящика очередное письмо, адресованное матери, со срочным уведомлением о вручении главного приза в один миллион рублей; для этого Кулаковой А. П. предлагалось выслать ООО «Русбьюти», на а/я 39 в Москве, – две тысячи, заказав книги из списка: «Жизнь без боли в пояснице», «Английский за 24 часа», «Практическая магия школьника» и т. п.; в прошлый раз это был набор кастрюль.

Мать велась на такие аферы, мечтая осчастливить родных (в девяностые она разом лишилась многолетних накоплений на сберкнижке и верила, что, согласно туманной высшей справедливости, должна каким-то образом – пусть и в виде пугающего выигрыша – вернуть утраченное). Зимой по секрету от сына она послала очередному ООО деньги, ожидая получить кроме коричневых сапог с опушкой бронзовую «Тойоту», которая печатно была ей обещана. Однако даже сапоги матери не прислали. О том, что Антонина Петровна переводит деньги аферистам, Кулакову приватно сообщили в почтовом отделении. Вырвав у старухи четверть пенсии, кудесники из ООО временно затаились, а по весне подняли головы и вновь принялись бомбардировать Антонину Петровну искусительными письмами. Мать, в сутолоке дней забывшая про неполученные сапоги, заговаривала про то, что при советской власти была такая услуга – «Книги – почтой», и что, дескать, в этом плохого?!

В конверт была вложена распечатка с фотографиями директора ООО «Русбьюти» с полуоткрытой, точно консервная банка, хищной улыбкой и двух пенсионеров, напропалую хваставших, как они распорядились своим выигрышем: старушка оплатила учебу внука в МГУ, старик съездил в Египет. Их выигрыш составил всего-то триста тысяч! Кулаков опасался, что это не первое письмо от фарисеев-книжников, что мать не выдержит натиска и вновь отправит мошенникам кровные пенсионные денежки – но уже не с сельской почты, где все ее знают, а из Города.

Из-за гигантской пробки Кулаков вынужден был выйти из маршрутки возле санатория имени Серго Орджоникидзе – тут отдыхали когда-то советские труженики, здесь в пятидесятых годах снимали «Старика Хоттабыча» и отсюда уволили намедни полтысячи работников (по слухам, премьер подарил сталинский дворцовый комплекс гимнастке) – и топать до работы пешком. Впрочем, он любил ходить, но только не вдоль трассы, запруженной машинами, где встречные пальмы провоняли бензином до кончиков сухих ногтей на растопыренных пальцах, когда в затылок прицельно бьет солнце – желтый снайпер, засевший в небе.





В вахтенной сторожке дежурили Гога и Магога: Гоша Бутко и Георгий Пята, оба в армейском камуфляже, Пята отличался от Бутко треугольником тельняшки на груди. Охранники сидели рядком у телевизора, но, когда Кулаков прошел через металлическую вертушку-карусель, Гоша Бутко лениво поднялся, подошел к столу и склонился, что-то записывая. К воротам со стороны студии подъехала съемочная «газель»: дернулся и Пята, чтобы нажать кнопку и поднять шлагбаум.

Коридоры студии были пусты, и девчонок еще не было… Дверь в кабинет Ольги Митрофановны Прянишниковой, его начальницы, была приоткрыта – на удивление явилась раньше всех! Кулаков решил выяснить, как там дела с его заявкой на передачу, он потоптался у входа, раздумывая, надо ли, затем обругал себя тряпкой, постучал и вошел.

Ольга, по своему обыкновению, резалась в картишки с компьютером. Она уж даже и не скрывалась. Кулаков терпеть ее не мог: пару лет назад она перехватила его должность – он был уверен, что руководителем редакции художественных программ назначат его. Видимо, он недостаточно хотел этого. А грудастая дама с густыми красными волосами – будто киллер вытер об ее седеющую голову испачканные ладони – постаралась сделать все, чтобы стать во главе художки. Хотя существовало негласное правило: режиссеров руководителями не назначать, а Ольга была режиссеркой – и нате вам: стала начальницей редакции! Ей оставался год до пенсии, но Кулаков опасался, что еще несколько сезонов под ее началом не протянет: настроение климактерички менялось чуть не каждый час. Он надеялся, что, выйдя на пенсию, начальница эмигрирует к дочери в Грецию: Лариса – закатный ребенок безмужнего режиссера, прижитый от спившегося диктора, – вышла замуж за грека, с которым училась в институте культуры, и теперь с трудом управлялась в этой вальяжной и жаркой Греции с двумя детьми и престарелыми родителями мужа.

Ольга то и дело талдычила о своих греческих планах.

Но вдруг посиделки с компьютером в отдельном кабинетике все-таки пересилят родительское притяжение – и пенсионерка Прянишникова по-прежнему будет владычицей редакции?! Тут еще бабушка надвое сказала.

В гетто художки Кулаков сбежал несколько лет назад из молодежной редакции, а перед этим работал в «Новостях», изо дня в день гоняя по Городу с высунутым языком. Боже, как он устал! Ну что им стоит дать ему наконец персональную программу, если уж отняли возможность снимать документальные фильмы.

– Программу ему подавай! – Пасьянс у начальницы не складывался, и она была не в духе. – А эфирное время кто будет оплачивать?.. Пушкин? В кадре покрасоваться – это всякий сумеет, а ты спонсора найди! – В глаза Прянишникова не смотрела, уставившись в экран монитора. – И нашел время, Кулаков! Вы бастовать, что ли, вздумали?! Кофтун звонила сейчас, кашляла в трубку, у Сердюковой ребенок отравился, у Воропаевой – давление. Знаю я ваши болезни! Не редакция – грыжа, которую вырежут в конце концов.

Да, да! Блезнюк приказал: кровь из носу – чтоб «Дневник кинофестиваля» был каждый день, и чтоб без повторов! Что, не знаете: договоренность у него с москвичами. Не хочет в грязь лицом ударить – новая-то метла!

Сундучок-кондиционер, застрявший в форточке – ни туда ни сюда, – надсадно гудел, силясь вывалиться наружу; в кабинете, обставленном траурной офисной мебелью, державшейся на икейных соплях, веяло погребальным холодом.

– Коль программа заявлена – так и снимайте, – талдычила свое Ольга. – Раз в году-то вы можете оторвать свои задницы и хоть что-то сделать, совсем разленились! Так что, Володенька, придется тебе постараться. Кончится кинофестиваль – тогда и поговорим о твоей передачке. Пиши концепцию, обсудим. Ах да, ты написал… Помню, помню! Ты не думай: я Блезнюку передала, он смотрит. Иди, Володя, иди, бери Брагинца, ноги в руки – и бегите! И учти: нужна какая-то звезда, лица нужны узнаваемые, а то вчера понаснимали шваль всякую, кому они нужны. Крутиться надо, Володечка, кру-тить-ся, а ты погас. Беги, Володя, беги!

Кулаков, выйдя в коридор, сплюнул: сегодня была очередь Ирки Кофтун делать «Дневник кинофестиваля»; вчера он едва успел смонтировать передачу к эфиру, пришел домой – и повалился, весь в мыле, а сегодня – снова здорово! И куда бежать? В такую рань звезды, приехавшие в приморский город отдохнуть, потусоваться, еще дрыхнут, ловить на гостиничном пляже ранних пташек – любительниц позагорать – глухой номер: актриски без макияжа откажутся сниматься. Обычно Кулаков договаривался накануне, звонил в «Жемчужину»: кто-нибудь да соглашался дать интервью. Соскочивших девчонок понять можно, этот кинофестиваль – сплошная головная боль: столичные звезды, узнав у налетчиков с камерой и микрофоном, что они не с первого-второго канала – или, на худой конец, канала «Культура», – а с местной телестудии, скучнели и всячески от интервью отмазывались, на десяток «нет» приходилось одно «да», а выслушивать отказы – как прямые, так и завуалированные – было, конечно, унизительно, особенно женщинам.

К фестивалю в редакции приуготовлялись заранее, как к неизбежному злу, вроде безбожно растянутого похода к стоматологу. Местная обтёрханная культурная элита перед телевизионщиками заискивала, так что в остальное время – кроме этих злополучных двух недель июня – самолюбие журналистов художки не страдало. Впрочем, Ирка Кофтун, тщедушная блондинка с плоским монгольским лицом, умела раскрутить на интервью престарелых актеров, так что, скорей всего, она и впрямь простудилась, а вот сорокалетней Сердюковой и растолстевшей Воропаевой не везло; сегодня они постарались просто-напросто свалить. Кулаков и сам мог бы взять больничный, не проблема, но после этого он бы совсем перестал себя уважать. Но все же как это унизительно – выпрашивать интервью у актеров с бодуна или у актерок, только-только выползших из режиссерских постелей.

Тоска, тоска… Комната операторов располагалась в полуподвале.

Юра Брагинец лежал на диване, затянутом желтой парчой, в жар-птицах, захватанных жирными пальцами, – реквизит, принесенный из зальчика, жавшегося к телевизионному павильону (туда сваливалось всякое барахло, скопившееся на студии за шестьдесят лет), и читал «Розу мира»; Брагинец был стар, одинок, тратил всю зарплату на вздорожавшие книги, порой недоедая и недопивая. Наискосок, пристроив на коленях ноутбук, сидел в сломанном зубоврачебном кресле (тоже реквизит) Коля Недошитко, показывая зрителям грязные подошвы кроссовок, курил и азартно выстукивал комментарии в «Живом Журнале»; Недошитко топал по Интернету страшным троллем и порой как-то раздваивался: не успевая перестроиться, отвечал непозволительно агрессивно для реальности, не ограниченной тесными рамками монитора. Остальные операторы были на выезде.

Всякий корреспондент знает: резко отрывать операторов от их излюбленных занятий не стоит – рассерженный оператор наснимает такого говна, что ни на одном монтаже не расхлебаешь. Следовало обождать.

– Есть ли жизнь в Интернете? – задал Кулаков риторический вопрос и в ответ услышал:

– А не пошел бы ты, Славыч!

Отчество у Кулакова было Святославович, что в сочетании с именем Владимир оказалось не по зубам ни одному сотруднику телестудии, поэтому до сорока двух лет он все был Володя, иногда Славыч; порой Кулакову казалось, что начальство не решается втащить его хотя бы на первую ступеньку карьерной лестницы из-за непроизносимых имени-отчества;

впрочем, Ольга Митрофановна – не намного лучше…

– Жизнь в преисподней кипит, – констатировал Кулаков, усаживаясь в пустое кресло с ножками и подлокотниками в виде львиных лап. (Кто-то записывал на подлокотниках чернильные номера телефонов, ктото складывал цифры, кто-то малевал рожицы – но, видать, давненько это было, до эпохи компьютеров и мобильной связи.)

Настенный телевизор бормотал шершавым провинциальным говорком старшего Малахова:

– Я не люблю, когда мужчину подвигают на вегетарианство. Мужчина – всегда охотник, всегда победитель, это всегда мышцы. А поэтому животный белок:

говядина, кролик, индейка, рыба, особенно морская, жирная. Но, конечно, в правильном количестве.

Пощелкивая пультом, Кулаков наткнулся на выпуск новостей с сюжетом о натовских бомбежках Ливии:

диктор без особого успеха старался проскользнуть между Сциллой и Харибдой, желая угодить и Западу, и Востоку. Кулаков нажал на кнопку – ведущий поперхнулся на имени: Кад… «Дафи» осталось по ту сторону погасшего экрана.

– Ты смотри, что творится! – закинул удочку Кулаков (вторым увлечением Брагинца была политика). – Неужто третья мировая начинается, а, Юр?! Дожили!

Этак Америка скоро и до нас доберется… Брагинец отложил черную «Розу мира», спустил ноги с дивана, сунул очки в карман и, перемежая слова тяжкими вздохами, заговорил:

– А чего ж ты хочешь, Володя? Конец света майя возвестили в 2012 году? Возвестили. А сменщики индейцев по материку приводят тот план в действие. Им деваться некуда, у них мозги так заточены: может, и хотели бы повернуть вспять – да не могут, управляют ими…

– Кто управляет? Масоны? Мировая закулиса?

Опять еврейский заговор?! – проворчал тролль Недошитко. – Надоело слушать… Заговор банкиров? Так им тоже жить охота! На фига им конец света устраивать, мужики, охренели вы совсем, что ли?!

– Ни то и ни другое… Ты вот не дослушаешь, Николай, и сразу в бутылку лезешь. Я прочитал у Даниила Андреева, – постучал по обложке Брагинец, – это сын Леонида; в школе, небось, изучал «Рассказ о семи повешенных»? Дескать, под каждой державой живет существо такое жуткое – уицраор, навроде дракона или кракена, величиной эдак с материк. – Брагинец, читая очередную книгу, полностью подпадал под ее влияние; в эту неделю он был адептом «Розы мира». Недошитко присвистнул. – Да, да, Коля, – продолжал старый оператор, – это как бы не в нашем измерении происходит, а…

– Да понял я, другой уровень, – кивнул Недошитко, знавший толк в компьютерных играх.

– Ну да. Вот глядите, чего Даниил Андреев тут пишет, – Брагинец вернул очки на нос и прочел: – «… На почве Второй мировой войны с головокружительной быстротой вырос до умопомрачительных размеров уицраор Америки. Казалось, гряда небоскребов отделена теперь от Европы не океаном, а лужей воды.

Этот уицраор сумел объединиться со своими дальними родственниками в Западной Европе и расположиться так, что его щупальца шарили чуть ли не у всех границ Советского Союза». Во-от… А теперь те щупальца и до Кремля дотянулись…

– Да уж давно ихний уицраорище нашего на лопатки положил, – вмешался Кулаков, – еще в девяностых.

Наш уицраор сейчас агонизирует.

– Нет, Володя, уицраор наш, конечно, измельчал, ужался, потерял много голов в битве, но живехонек. Жив, жив, курилка! Он сил поднабрался за двадцать-то лет от земли-матушки, магмой насытился и теперь к последнему броску изготовился. Американец, само собой, силен сейчас как никогда, арабских уицраорчиков за загривки таскает, мордой в дерьмо тыкает, всех хочет под себя подмять. Подмял уж Восточную-то Европу, да и Западную; дальних-то родственников, седьмую воду-то на киселе, вот-вот скушает – чтобы самому воцариться. Отсюда и глобализация. Уицраор тот и затачивает мозги своих америкашек: Пентагона, сената, да и простых людишек, – на войну. Ему-то конец света только в радость. Вот мы тут сидим, лясы точим, а где-то там, на нижнем уровне, в страшной огненной пучине буча идет: гоняется уицраор-американец за аравийцем, а тот – от него.

«Крагр» та пучина называется. А наверху страны воюют. Уицраор американский больно страшон, весь в броне – не подходи! Ну, и у америкосов, соответственно, техническое вооружение первоклассное. Уицраор тот готовится с китайским драконом сразиться. Но в последней битве все ж таки вступят в единоборство наш и американец.

– Жаль, мы этого не увидим, – сунув окурок в плевательницу зубоврачебного кресла, проворчал Недошитко. – Ну и херню ты порешь, Брагинец, даром что седой весь как лунь. Уицраор… Там все гораздо проще: битва за нефть идет. И не уицраоров, а людей. Ты еще скажи, что Барак Обама – антихрист! Уверяют же, что антихрист захватит мировое господство, победив на войне трех царей: египетского, ливийского и эфиопского… И вот, пожалуйста! И родился Барак, говорят, не в Америке, а в Кении и, как и положено, из колена Данова. Все сходится! Чего ж вам еще?

– А и впрямь! – воскликнул Брагинец. – Не много ли совпадений?!

– Да ты серьезно, что ли, Юр? – слетел с кресла Николай. – Я же шучу. Утрирую, так сказать! Извини, конечно, но у тебя, по-моему, маразм начинается. Брось ты эту книгу, она тебя с ума сводит. Давай сюда, в помойный бак отнесу.

– Я те отнесу! Ты вон лучше свой ноутбук в мусорку кинь!

– Или знаешь что: давай я тебе игру одну покажу – тоже с драконами, за уши не оттянешь… Только Кулаков собрался вмешаться в перепалку операторов, мол, хорош, Брагинец, языком молоть, пора камеру брать да идти работать, как в операторскую влетела секретарша председателя Ритка Надрага, поблескивая карими глазами, потряхивая полосатыми, как у зебры, волосами, – дескать, Кулаков, тебя ждут в бухгалтерии (мобильной связи в глухом подвале не имелось, поэтому секретарше пришлось самой спуститься вниз). Одно время Ритка положила на Кулакова глаз, он дал тогда ей от ворот поворот. Теперь Ритка нацелилась на такой кусок, который осилить никак, ни при каких условиях не смогла бы. Но Надрага так не считала. За полгода она сделала головокружительную карьеру, превратившись из простой секретарши в серого кардинала нового Председателя; следующий шаг был – перепрыгнуть в законные королевы. На застывшую без движения пешку-Кулакова она теперь поглядывала сверху вниз.

Блезнюк, спущенный на телестудию из губернии, – поговаривали, что он любовник тамошней председательши Тамановской, – был человек-невидимка: за полгода Кулакову удалось его увидеть только раз.

Председатель приходил и уходил украдкой, укрывшись за квадратными черными очками, он даже обедать в столовую не спускался – Ритка носила еду на подносе в кабинет. В первые дни воцарения нового Председателя заведующая студийной столовой статная Лидия Сергеевна по секрету рассказывала, что сегодня Сам заказал суп-харчо, котлету по-киевски, на гарнир – отварную лапшу и салатик из свеклы, а также четыре кусочка хлеба, чай и пирожок с кизиловой начинкой. Но скоро никакого секрета в том, чем Председатель набивает брюхо, не стало: обед изо дня в день состоял из одних и тех же блюд. Даже начинка пирожка не менялась. Тут можно было сделать несколько выводов: то ли Блезнюк консерватор до мозга костей (точнее, до дна кишок), то ли космополит, учитывая грузинское харчо и киевскую котлету, то ли коммунист, мечтающий вернуть бывшие республики в лоно империи, – если исходить из того же набора, – а может, наоборот, пособник Запада, если вспомнить, в какую сторону Грузия и Украина навострили лыжи.

В тот единственный раз, когда Кулаков оказался на приеме у Председателя, Блезнюк стоял у окна и во время краткого разговора нетерпеливо вычерчивал пальцем какие-то загогулины на запотевшем стекле

– а за окном в зимнем сумеречном свете, придавленные снежными шапками, поникли молодые, с короткими рогатыми стволами пальмы трахикарпусы, воткнув зубчатые зеленые веера в неожиданные для юга сугробы.

– Дмитрий Борисович, – пошел ва-банк Кулаков, которого в кабинет пустила тогда еще благоволившая к нему Ритка. – Один мой фильм, когда мне давали съемки, получил награду в Ханты-Мансийске, другой

– призер «Лазурной звезды», мои сюжеты на летучках считались лучшими, а почему-то получаю я меньше всех. Кто мне срезал зарплату и почему – я не знаю. А мне ведь еще алименты надо платить, как прикажете существовать на десять тысяч?

– Хорошо, я разберусь… – прервал его Председатель. – Вам повысят зарплату. Идите, Кулаков, идите, – голос у Блезнюка был глухой и страдальческий.

Кулаков и пошел – но надбавку, пусть и мизерную, получил. Кроме спины, обтянутой серебристым пиджаком, и узких штанов – в таких костюмах щеголяли поп-звезды лет двадцать назад, – и витиевато стриженного затылка Кулакову ничего увидеть не довелось. Впрочем, из отдела кадров как раз тогда просочилась информация, что Блезнюку двадцать шесть лет. Мальчишка! Что он умеет?! И стоит во главе студии!

Личный водитель Председателя Петя Баздагонян (по кличке Баздагон), переживший всех студийных начальников, также не удостоился его лицезреть: Блезнюк нырял на заднее сиденье, которое было отделено от шофера перемычкой, – новому Председателю приобрели за счет студии спецмашину – и сидел тихо, как мышь. Таким образом, секретарша Ритка Надрага была единственной ниточкой, которая связывала работников с Председателем: она передавала его волю студийцам подобно дельфийскому оракулу. Все в редакции художественных программ знали, что и Ольга Прянишникова к Блезнюку не вхожа – хотя упорно делает вид, что уж перед ней-то двери председателева кабинета открыты; она, как все, получала задания через Надрагу, поэтому еще большой вопрос, кто заставляет художку снимать дневники фестиваля: известно ведь, что Ритка – страстная любительница кино… Кулаков, поднявшись из подвала, отправился в бухгалтерию напрямик, через павильон высотой под крышу двухэтажного здания. В павильоне грудились мощные камеры на треножниках, висели похожие на колодезных журавлей операторские краны, зеленели парусиновые щиты, сиротливо жалась в углу освещенная софитами крошечная, пока еще пустая выгородка для ведущего новостей; на том конце павильона зигзагом шла крутая и узкая железная лесенка, что вела через черный ход на пульт управления, в аппаратную, из прямоугольного застекленного проема которой выглядывал режиссер «Новостей» Генка Голоскокин. Кулаков вышел в противоположный коридор (начало буквы П, огибавшей павильон, – сердце студии) и, поднявшись на второй этаж, услышал слаженное женское пение, на молитвенный мотив.

Первая строчка была знакомой, а вот дальше:

Я памятник себе воздвиг нерукотво-о-рный, Не сам воздвиг себя, но собран из частей, Поставлен силой я какой-то животво-о-рной Над пропастию тьмы, заполненною ей.

Открыв дверь с надписью «Бухгалтерия», Кулаков невольно замер на пороге. Бухгалтера отнюдь не сидели за столами, уставившись в экраны компьютеров, забитых программами бухучета, и начисляя студийцам зарплату или аванс (который должны были выдавать через пару дней), а в рабочее время, взявшись за руки, водили хоровод вокруг центрального стола, увенчанного мерно гудящим верховным компьютером.

Сцепленные руки бухгалтерши то отводили назад, то вздымали выше головы, притопывая шпильками, платформами, плоскими подошвами, и при этом тянули:

Теперь я твой, я тво-о-й, Навек спасен тобо-о-й, Никто меня не похитит, Ты, Сам Господь, со мно-о-й… Увидев Кулакова, главбух Раиса Андреевна осклабилась – справа вверху блеснула золотая фикса, слева внизу не было двух зубов, видимо, не успела вставить, – расцепила руки с практиканткой Любой Калошей, не прошедшей еще положенного испытательного срока, поманила Кулакова пальцем и любезно кивнула на образовавшуюся в хороводе брешь: дескать, вставайте. Кулаков, потерявший дар речи, повел перед своим носом ладонью: то ли приветствовал бухгалтеров, то ли отказывался встать в круг. Блезнюк принял на работу – по рекомендации Надраги – нового главного редактора «Новостей», приторную даму с девятиклассным образованием, прибывшую в город из неведомого далека, а та привела нового главбуха.

– Владимир Святославович, – четко выговорила главная бухгалтерша, улыбнувшись еще шире, – вы тут самый умный, самый интеллигентный, самый талантливый человек… Я ваша большая поклонница!

Какие замечательные сюжеты вы делаете, как вы знаете историю Города, и всегда-то вы найдете что-нибудь эдакое, чего никто не найдет. Например, вот этот сюжет про лестницу: как дореволюционный Мамонтовский спуск в советское время был переименован в Пролетарский подъем. Я всегда спускаюсь по этой лестнице и поднимаюсь и ничего этого не знала. А вы раскопали и с таким юмором подали. Я много смеялась, да что, вся наша большая семья хохотала до колик в животе сардоническим смехом Сарданапала. И как же, как же я счастлива теперь воочию убедиться, какой вы прекрасный, замечательный, милый человечек… Кулаков, обклеенный лестью, как изнанка стола – изжеванной резинкой, почувствовал, что краснеет.

– Бог вас любит; видно, что Он вас очень-очень любит… – продолжала, чуть не плача, главбух. – Он к вам привязан. Да и как вас не любить?! Тот, кто к вам плохо относится, тот… Если бы вы оказали нам честь и поддержали нас… видите, мы тут одни женщины, мужской голос был бы нам так кстати! Притом что и все молитвы идут от лица мужчины, от первого лица, так сказать, от лица вожака, запевалы, которого нам так недостает…

И Раиса Андреевна вновь гулко затянула:

– Теперь я твой, я тво-о-й, навек спасен тобо-о-й… О, если бы вы могли подтянуть…

Опешивший Кулаков воскликнул:

– Так вы только за этим меня звали?!

Главбух кивнула и построжавшим голосом спросила:

– Так как, Кулаков, будете молиться с нами?!

Кулаков попятился из бухгалтерии в коридор.

К счастью, в конце коридора появился Брагинец, который махал руками и орал:

– Володя! Где тебя черти носят, я давно камеру взял, жду тебя! Мы будем сегодня работать или будем ваньку валять?!

– Извините, я православный, – скороговоркой бросил липучке Кулаков и побежал навстречу Брагинцу.

Глава 2 Аниме Варька пришла со школьной практики – и заперлась в своей комнате на ключ. Это было ужасно: она написала записку Богдану Кузнецову и незаметно вручила – записка была уже неделю как готова, вся истрепалась в кармане джинсов, но удобного случая передать свернутый в несколько раз лоскуток никак не представлялось. Конечно, можно было написать обычную эсэмэску, но Варьке хотелось, чтобы всё было как в книгах. И вот наконец она улучила момент – и нате вам: Богдан показал признание в любви Вите Похиташке да еще Томе Уклейкиной, старосте класса и закадычной Варькиной врагине. Уклейкина прочитала вслух глупейшую Варькину записку, и они с Богданом переглядывались и пересмеивались. Боже, как больно в груди! И этот Похиташка подхихикивал… Тоже друг называется; а потом взял и убежал с практики домой. Классная руководительница Алла Николаевна страшно ругалась, даже послала пацанов за ним вдогонку – но всё напрасно: Похиташка не вернулся.

Уклейкина в этом году вытянулась – и стала вровень с Варькой, притом что Тома, в отличие от многих девочек, злоупотреблявших едой из «Макдоналдса», длинноногая худышка, как и Варька. А вот лучшая ее подруга Катька была этакой пышечкой, как говорила Варькина мама. Пышечка! Варька, когда подруги не было поблизости, вставала на ее защиту горой, уверяя, что нисколечко Катька не толстая. Зато в лицо Варька то и дело подругу подъелдыкивала: мол, она десятую булочку ест, никак не остановится, мол, она уже в трюмо не помещается… Должна же в конце концов Катька похудеть: разве можно в пятом классе иметь грудь третьего размера?!

И Тома Уклейкина в этом году выбилась в отличницы – Алла Николаевна говорила на заключительном собрании, что Уклейкина задницей берет: мол, ой какая же Тома усидчивая да ой какая же Тамара упорная! Как будто никто не знает, что училки за деньги занимаются с Уклейкиной после уроков, допы она берет

– вот и стала отличницей… Дескать, не зря посадила с Томой Катю Травкину – вот результат: по литературе Катя подтянулась, сочинения пишет неплохие, ой, как же хорошо Уклейкина влияет на подругу Кулаковой!

Ведь не могла же Варька сказать, что это она пишет за Катьку домашку по литературе, при чем тут Уклейкина?! И кто помогал той же Уклейкиной задания по истории выполнять – она же и помогала, дура, дура! А что было дома после того итогового собрания – Варька даже вспоминать не хотела… Ну и ладно, пускай этот дегенерат Кузнецов целуется со своей Томочкой, у Варьки будут друзья и без него. Недавно по совету мамы, которая, по ее словам, в пятом классе влюбилась в мальчика, а тому нравилась ее лучшая подруга (вот ужас! хорошо хоть это Уклейкина, а не Катька!), Варя затеяла интригу: сделала вид, что ей нравится Витя Похиташка – лучший друг Богдана, притом что он не бака 1: читает энциклопедические словари, пытается играть на гитаре, хотя и не смотрит аниме. И что же?! Похиташка поверил – и с тех пор не дает ей проходу. Ну зачем ей эта мелочь пузатая, Похиташка, скажите на милость?! Хидои 2, да и только!

Варьке было так плохо, что хотелось отскоблить от себя собственное имя. Конечно, если бы она звалась Сакурой или… Бельфигорой (как-то она сказала матери, что свою дочь назовет так, и мама, смеясь, спросила: «А сокращенно это будет Фига? Фига Кулакова

– звучит…») – Кузнецов на Уклейкину и не глянул бы!

А вот если бы она умерла – этот завзятый троечник Богдан проронил бы хоть одну слезинку? Даже если бы и проронил, его бы Томочка тут же утешила, поняДурак ( яп.).

Ужас, жестоко, жесть ( яп.).

ла Варя. Ой-е-ей, как тяжело жить! Итай! 3 Но тут Варька вспомнила, что Катя помимо трех дисков – которые еще предстояло посмотреть – принесла ей целую кипу кавайных 4 картинок, скачав их из Интернета и распечатав: у Вари кончилась краска в цветном принтере. Три стены в комнате уже были обклеены вдоль и поперек листами А4 с лицами Наруто, Саске, Реборна, Франа, Мэлло, Мэта и других, и только кое-где проглядывали салатные обои с корабликами. И Варька, стараясь забыть выражение лица Богдана Кузнецова, когда тот читал слова любви (которые она так долго придумывала, зачеркивала, перечеркивала, пока не нашла подходящие, как ей казалось), а также ехидную усмешечку удачливой соперницы Уклейкиной, занялась оклеиванием бесхозной стены.

Большую часть стены занимали окно с батареей да угол книжного шкафа: места для картинок почти не осталось. Варька взобралась на стол и принялась за работу: над окном в ряд поместилось два десятка листов. Варька оглядела дело рук своих, тряхнула челкой, мысленно себе поаплодировала, соскочила на диван и улеглась, разметав руки-ноги, – и тут ей открылось непаханое поле потолка… «Ого-го-го!» – восБоль ( яп.).

Прелестные, восхитительные ( яп.).

кликнула Варька и бросилась во двор за стремянкой.

Мать сидела в саду на скамейке и говорила по мобильнику. Варька, замедлив шаги, прислушалась – уловила имя «Наташа» (с подружкой!), помахала матери и побежала к сараю.

В первый день долгожданного отпуска Анна занималась большой стиркой, хотя очень хотелось пойти с дочкой на море. Пока стиральная машинка крутила белье, Анна поливала анемоны, лилии, колокольчики (в последние пару лет она занялась цветами, которые, в отличие от овощей, не требовали особого ухода) и влаголюбивые киви (вот их каждый день нужно поливать, а Варвару не заставишь!).

Экзоты посадил Кулаков и слинял, а она поливай… Но тут позвонила Наталья, и Анна сгоряча принялась жаловаться на бывшего мужа, на городскую администрацию, на правительство, на Бога… Наталья, в свою очередь, жалилась на бездельницу свекровь, на дуру-начальницу и на тирана-мужа – с которым, правда, и не думала разводиться. После разговора с подругой у Анны совсем испортилось настроение. Зачем поливать цветы, если скоро их раздавят гусеницы бульдозера?! Все, все, все снесет бульдозер – прошлое, настоящее, будущее… И некому, некому, совершенно некому помочь!

Анне очень хотелось заплакать, но она сдержалась.

И еще это чертово увлечение Варьки аниме – бегство от мира в рисованную страну. Челка до носа, нарочито косолапая походка и четыре четверки в году – куда это годится?! Вот тебе и отличница! Если в пятом классе появились четверки, то что будет дальше? И как поступать в институт с такими отметками? Притом что Варваре все дается без труда, уроки она делает – на и… раз! В два года девочка уже знала буквы, в четыре – запоем читала… И что, с такими способностями тоже на чайные плантации?! Как Сашка?! Ну нет, этому не бывать! Анна скорее умрет или… банк ограбит! А что – придется, ежели скоро надо будет платить за учебу. Вначале сделали высшее образование платным, теперь до среднего добрались, сволочи! Эх, попался бы ей этот фурия Фурсенко, она бы… она бы… как Вера Засулич… только ее бы, разумеется, никакие присяжные не оправдали.

Анна вспомнила, как ходила унижаться к преподавательнице института, которая не хотела поставить Сашке зачет. Психолог Серенко, дама пенсионного возраста, с кудрями цвета ржавчины, от корней тронутыми окалиной, с почти вылезшими из орбит карими глазами, для пущего эффекта обведенными черным карандашом, обошлась с Анной как с первоклассницей, орала, что такого тупого студента у нее отродясь не бывало. Слабые попытки Анны возражать: мол, мальчик поступил на бюджет, у него результаты ЕГЭ очень высокие, пожалуйста, дайте ему возможность пересдать, – а также не без гордости произнесенные имена: он-де и Юнга, и Фрейда, и Фромма читал (по наводке отца), – только разозлили Серенко. Глаза ее превратились в темные дула двустволки, и бестолковая попытка Анны сунуть ей того же Фромма (в книжке лежала тысяча – все, что у Анны было) оказалась неудачной – психолог с победоносным видом отмахнулась от книжицы: мол, хоть она и получает шесть тысяч, на которые невозможно прожить, но не собирается зависеть от студентов, которые не посещают ее лекции (Сашка пытался совмещать учебу с работой). В ответ на слова Анны, что сейчас все студенты подрабатывают, такова ситуация в стране, Серенко заорала: мол, вы еще сошлитесь на ситуацию на планете Венера, лоботряс – он и на Марсе лоботряс, а тупица – и на Юпитере тупица, и, во всяком случае, теперь ей ясно, откуда у него эта манера спорить с преподавателями, теперь ей понятно, в кого он такой… Без зачета по психологии Сашку не допускали до экзаменов, и Анне некуда было деваться, она решилась идти до конца: ну пожалуйста, если Саша что-то пропустил, то обязательно наверстает, дайте ему шанс… Но психолог закусила удила: «Разве я неясно выразилась? Я не поставлю вашему сыну зачет ни за что на свете!» И Анна поняла наконец Сашку, который собирался забрать документы и с которым она ругалась до слез, умоляя не бросать институт: сын говорил, что он не в состоянии идти на пересдачу, психологу Серенко доставляет латентное удовольствие пытать людей, и хватит уж с него этой садомазо-учебы.

Когда Анна рассказала Кулакову о своей попытке изменить судьбу сына, он только хмыкнул – надежда на то, что муж что-нибудь предпримет, лопнула. Вот, может, ради Варьки… Да, кстати, куда это она бегала?

Дверь в комнату дочери оказалась заперта – Анна подергала и позвала:

– Варвара, открой!

– Сейчас, мама… Анна не выносила запертых дверей: до Кулакова у нее был парень – они собирались пожениться, – который обманывал ее с каждой мини-юбкой; однажды он заперся с очередной пассией – Анна была тогда на третьем месяце беременности: она кричала, стучала в дверь, била в нее ногами – он так и не открыл. Анна пошла и сделала аборт. Теперь любая запертая изнутри дверь приводила ее вначале в отчаяние, а если долго не открывалась – в настоящее бешенство: как будто за дверью прятался закатившийся от нее под кровать нерожденный первенец.

Варька не отпирала нестерпимо долго… Анна накалялась.

– Варя, впусти меня!

– Сейчас, сейчас, только слезу.

Наконец дочь повернула ключ – Анна влетела в комнату и огляделась: новые картинки над окном…

– Умная девочка, а увлекаешься какими-то детсадовскими мультиками.

– Это не мультики, это аниме, я же говорила.

– Какая разница! Я в шестом классе «Очарованную душу» читала Ромена Роллана, знаешь ты такого писателя? Ты уже шестиклассница, считай…

– Не-е-ет… А ты знаешь Хаяо Миядзаки?..

– Не знаю и знать не хочу! Я тебе уже говорила, Варя, смотри свои мультики, если это не мешает учебе!..

А это помешало учебе! Опять новые?.. – Анна заметила на столе как будто увеличившуюся стопку дисков. – Откуда они у тебя? Отец деньги дает на эту дрянь?!

– Нет, нет, это Катька диски принесла… посмотреть… И все же Анну что-то смутно беспокоило: сложенная стремянка была засунута между шкафом и окном… Она не успела спросить, зачем дочери стремянка, подняла голову – и оторопела: потолок пестрел картинками… Анна пока не знала, как к этому отнестись. Ну… ладно: пускай пестреют, в самом деле, почему потолок обязательно должен быть белым? Но тут ее внимание привлек рисунок, на котором изображены были обычным анимешным способом – стрекозиные глаза, гулькин нос и ротик куриной гузкой – двое парней, у одного красные волосы, у другого черно-синие, и парни… и парни… лежа друг на друге, целовались… У Анны отвисла челюсть. Она вскрикнула и ткнула пальцем в потолок:

– Что… что… что это такое?! Это из мультфильма?!

Варька задрожала.

– Это просто… это из «Темного дворецкого», там демоны пол меняют, не заметил – и поменял случайно, из девочки стал мальчиком, вот и…

– Это трансвеститов в мультиках показывают?! – закричала Анна (кажется… так это называется?); ей казалось, она сходит с ума. Она старалась взять себя в руки. Очень-очень старалась – но не получилось.

Анна подскочила к шкафу, в мгновение ока расправила стремянку – и, вскарабкавшись на самый верх, содрала гнусную картинку, разорвала ее и бросила вниз, а после и остальные, до которых смогла дотянуться.

Передвигая лестницу, она методично срывала картинки, мяла и кидала на пол. Варька забилась за книжный шкаф, на место стремянки. Покончив с потолком, Анна принялась за стены – кавайные листки осыпались с тихим осенним шорохом: сайонара, сайонара5!

– Господ-ди, хорошо, что мой отец не дожил до этоПока-пока ( яп.).

го, твой дедушка Тимофей! Он с япошками воевал, после немцев-то, в Манчжурии, героя ему дали… А теперь япошки эти вместе с америкашками детей наших портят, внуков да правнуков фронтовиков, извращенцев из них лепят. Где цензура?! Нету цензуры… Своим-то деткам америкосы, я уверена, такое не покажут! Если они даже Карлсона, который на крыше, забраковали… А нашим – можно, нашим – пожалуйста!

Мультфильмы… Вот они какие нынче, мультфильмы!

– Аниме, – машинально вякнула из-за шкафа Варька.

– Мне плевать, как это называется, др-рянь малолетняя! – завизжала совершенно вышедшая из себя Анна.

Варька испугалась, что сейчас будет так же, как в прошлый раз, когда мать узнала, что она уже не отличница… Как она кричала! «Ты будешь дворником, как таджики! Да, да, Варечка, уборщицей будешь при таких оценках! Той же Уклейкиной в коттедже будешь прислуживать! Служанкой отличницы Уклейкиной станешь! Подумать только: троечница Уклейкина в отличницы выбилась, а ты?! Не стыдно тебе… А все это аниме!..» Варя, всхлипывая, кричала: «Прости, прости, мама, я больше не буду! Я опять стану отличницей, только прости!» – но мама развернулась и ушла.

Анна тоже вспомнила свою истерику, но никак не могла остановиться: рвала и швыряла картинки, рвала и швыряла… Только шрам на левой руке дочери, точно застежка-молния приоткрывавший прошлое, привел ее в чувство. В тот раз дочка в конце концов закрылась в комнате, и Анна, едва сыскав ключ, ворвалась к ней – и увидела поперечный разрез на запястье левой руки, который Варька безуспешно старалась скрыть под коротковатым рукавом, на котором проступали посторонние рисунку материи красные пятна. В тот же миг Анна отрезвела. «Что это?» – спросила она слабым голосом. «Это так, ничего, это я просто поцарапалась…» – пряча глаза, говорила девочка. «Не вздумай, Варька… Варька, не вздумай…»

Анна бросила взгляд на левую руку дочери – там алел шрам – и тихо сказала:

– Прости меня, Варя… Как и в прошлый раз, обе долго плакали.

– Но только аниме ты смотреть не будешь! – сказала Анна, утирая слезы.

– «Темного дворецкого» – клянусь, не буду, – подтвердила дочь. – А другие, прости меня, мама, буду… Анне очень захотелось стукнуть Варьку, но она сдержалась.

– Ты как твой отец-дезертир! Лишь бы сбежать от жизни… Глава 3 Вокруг да около Девятнадцатиэтажная гостиница «Жемчужина», стоявшая в низине, в устье осушенного сто лет назад Верещагинского ручья, ребром к морю, рябила неподалеку от телестудии – но престарелому оператору было нелегко пройти с тяжелым «Бетакамом» и пятьсот метров, поэтому приходилось брать машину. Шоферы, во главе с начальником гаража здоровенным казачиной Андрием Дурноляпом, забивали «козла» в сторожке; Аркаша Чичкун – водитель, прикрепленный к редакции художественных программ, – вместе со всеми.

Увидав Кулакова, Чичкун кивнул: иду-иду – и, с сожалением оглядываясь на пятнистое доминошное животное, распятое на журнальном столике, пошел выводить «газель».

Скоро Кулаков, который нес штатив, и Брагинец, тащивший камеру, которую никому не доверял, шагали по фойе гостиницы.

Пресс-конференция уже началась, народу у столов, составленных прямоугольником во всю длину зала, с рядами изогнутых микрофонов-тюльпанов, выросших на синих столешницах, сидело немного:

несколько полуголых растрепанных девиц с обожженными плечами положили перед собой широкополые соломенные шляпы и сумки (видать, прибежали прямо с пляжа), гнусавые мальчики в майках с надписью “Gold” о чем-то перешептывались меж собой, седовласые критики курили. Двух критикесс Кулаков запомнил с прошлых фестивалей: юркая старушка в открытом рябеньком сарафанчике, с бритой под призывника головой, и дебелая женщина за пятьдесят, в чалме из атласных лазурных платков.

После пресс-конференции (много слов, мало смысла) Кулакову удалось взять в фойе пару коротеньких интервью; оставив Брагинца в гостинице снимать жанр, он помчался на студию. Откодировав кассеты, Кулаков поднялся в пустую редакцию строчить тексты для дневника – он писал по старинке шариковой ручкой. Стол стоял боком к распахнутому окну, под которым ветвилась магнолия, покрытая молочными бутонами; порой ветерок заносил в комнату обморочный аромат ядовитых цветов. Когда редакторш не было, Кулаков не включал кондиционер – тот высасывал кислород в комнате и морозил воздух так, точно готовил его для сохранности покойников.

В углу стоял громоздкий металлический сейф с пятнистыми, точно армейская форма, боками: пару лет назад в бухгалтерии меняли мебель, и прежний главный бухгалтер велел выставить непрезентабельный ящик в коридор; Кулаков бросился к завхозу, царственной Тамаре Ивановне Рушак, – в то время не только он, но и все на студии думали, что его назначат главным редактором художки, поэтому надменная завхоз позволила взять сейф; теперь девчонки посмеивались над тем, что он хранит в сейфе съемочные да эфирные кассеты и никому не дает ключ; но там лежали не только кассеты… В просторной комнате было тихо: часы с ртутного цвета маятником величиной с блюдце щелкали секунды, как семечки. Шелуха прошлого с электрическим треском осыпалась за плечами склонившегося над листом бумаги Кулакова. Дореволюционные часы висели над черным прямоугольником плазменного телевизора, толщиной с два тома «Войны и мира».

Когда Кулаков принес домой такой же плоский телевизор, кошка Вереда, привыкшая спать на вместительной крышке прежнего, прыгнула наверх и… промахнулась: вместо материальной теплой лежанки Вереда наткнулась на пустоту, куда с досадливым мявом и рухнула. Больше кошка никогда не ошибалась: к телевизору, который способен проделывать такие подлые фокусы, она и близко не подходила.

Стена редакции за спиной Кулакова была оклеена страницами, вырванными из журнала «Огонек»: Галя Сердюкова, разбирая залежи бумаг и фотографий в стареньких шкафах – на смену которым прибыли новые, черные офисные, – наткнулась на свернутые рулоны репродукций, которые кропотливо собирали неизвестные редакторы шестидесятых годов, и составила из них настенный коллаж. Порой картина умещалась на странице, зачастую это был разворот; женщины Рубенса соседствовали со спортсменками Дейнеки; красного коня Петрова-Водкина купали в непосредственной близости от брига «Меркурий», атакованного двумя турецкими кораблями; «Взятие снежного городка» плавно переходило во взятие Зимнего дворца.

Покончив с текстами и отправив за Брагинцом в «Жемчужину» машину, Кулаков помчался в столовую, а отобедав, вышел на волю – покурить. Из кустов олеандра с узкими, как глаза монголоида, листьями выставил алое металлическое плечо автомат «Газированная вода»; аппарат, партизански укрывшийся в густых зарослях, один уцелел из огромной разгромленной армии собратьев, некогда заполонившей улицы курорта, а нынче ставшей металлоломом; на смену основательным автоматам пришли субтильные кулеры. Причем автомат работал. Напившись бесплатной минералки – хотя не исключено, что это была обычная вода, – Кулаков опустился на скамейку, стоявшую напротив входа в здание.

Внезапно из-за его спины, из-за купы деревьев, скрывавших сухой студийный фонтан, вывернул бывший оператор «Новостей» Сапфиров, недавно уволенный со студии. Возможно, охранники на вахте пропустили его на территорию предприятия по недомыслию, возможно, по незнанию или просто по привычке.

Сапфиров едва держался на ногах. Он пил всю весну:

в марте отправили на пенсию жену Сапфирова Ленку Смыслову, главного редактора «Новостей», на место которой поставили Людмилу Тунику (тоже по рекомендации Надраги).

Ленка была уникум: красавица с лицом и грудью Брижит Бардо и с мозгами Софьи Ковалевской; влюблены в нее были поголовно все мужики телестудии;

в ногах у Ленки, обутой в моднейшие туфли на платформе, валялся сам председатель Лабзин, правивший, в отличие от нынешних, двадцать лет кряду. Ленка крутила роман то с одним студийцем, то с другим, а на юного Сережу Сапфирова тридцатипятилетняя Ленка внимания не обращала. Сапфиров отрастил волосы до плеч, купил замшевый пиджак с заклепками, создал собственную группу, где пел голосом, позаимствованным у Цоя, – все напрасно. Сапфиров хотел травиться… Но весной Ленка заболела менингитом, к осени выкарабкалась, вот только гормональные препараты изуродовали ее, точно компрачикосы:

руки и ноги остались прежними, а туловище разбухло так, будто на лето Ленку посадили в бочку и откармливали на убой. Когда искореженная Смыслова, с оплывшим лицом, в чертах которого уже ни один любитель кино не смог бы разглядеть и тени французской звезды, вернулась на студию, все кавалеры от нее отпрянули. Остался верен Ленке только длинноволосый паж Сережа Сапфиров; скоро они поженились и жили вместе долго и почти счастливо: умница Ленка руководила «Новостями», воспитав плеяду блестящих корреспондентов, а Сапфиров снимал новостные сюжеты. Однако, видимо, не все было ладно в Ленкином королевстве… Кулаков, пришедший на студию в 1995-м, застал такую картину: Ленка, так же как нынче Ольга Прянишникова, зависала с компьютером, закрывшись в кабинете, а выпуски новостей прекрасно выходили и без ее участия. Потом Смыслова совсем распустилась. Кулаков как-то встретил ее в коридоре – наверное, выскочила на минутку в туалет, – она была в оранжевом байковом халате… Кулаков остолбенел. Уверяли, что Ленка, возвращаясь домой или идя на работу, поверх халата набрасывает плащик – и готово: в самом деле, какая разница компьютеру, как она выглядит. Рассказывали, что, выйдя на пенсию и лишившись ежедневного моциона – до студии и обратно, – Смыслова совсем разленилась, перестала выходить из дому, обрюзгла и обмякла. И вот теперь уволили ее мужа: за пьянку…

Совершивший незаконное проникновение на территорию телестудии Сергей Сапфиров стоял под окнами Председателева кабинета, топал ногами и орал:

– Эй ты, Димка-невидимка, ну-ка выходи, поговорим, как мужики! Ты за что жену мою в нокаут отправил, а, гад? Что она тебе, паскуде, сделала? Ты на горшке сидел, когда Ленка БДТ снимала. Знаешь ты такой театр? Ни хера ты не знаешь… Она Лаврова снимала, и Лебедева снимала, и Ульянова тоже снимала… Хотя этот не оттуда уже, но все равно… Да, и если хочешь знать, то и Пугачеву с Леонтьевым она тоже снимала, если это тебе ближе… А ты Ленку мою… – Тут Сапфиров заметил Кулакова и стал обращаться к нему: – Володя, а он, гад, Ленку мою… А она теперь с постели не встает, помрет она, Володя, а я куда? Я за ней уж тогда, Славыч… А куда мне ещето?!

В одном из окон Председателева кабинета мелькнула тень – и пропала; впрочем, может, Кулаков перепутал, и это окно предбанника, где восседает секретарша?.. Он не знал, что делать: может, завести Сапфирова в редакцию, благо там пусто, поговорить с ним по душам?.. Сергей никогда не буянил, да ведь он прежде и не пил так, но придется идти мимо дверей приемной… вдруг Сапфиров рванет туда – и выйдет только хуже. Надо вести его к черному ходу… Бывший оператор, которого Кулаков придерживал за плечо, тем временем вывернулся, схватил камень и, размахнувшись, шваркнул в сторону студии. И… на удивление попал – да не в стену, а как раз в то окошко, за которым вновь мелькнула тень… Раздался звон разбитого стекла, пауза… (в которую дрозд успел клюнуть иссиня-черную бусинку лавровишни).

Над стеклянными зубцами, торчавшими из рамы, точно горная гряда Ацетука, появилось разъяренное лицо Надраги. Так и есть: это ее окошко.

– Ну, погоди, Сапфиров, я сейчас милицию вызову! – орала Ритка-кардинал. – Окна бить на студии вздумал! Сейчас ты у меня ся-адешь, сейчас сядешь… Из дверей высыпали студийцы; проехала «газель», которой управлял Аркаша Чичкун, Брагинец высунулся в открытое окошко; Кулаков, проводив машину взглядом, закричал Ритке, что Сапфиров уходит, не надо милиции… И уже бежали охранники Гога и Магога, схватили Сережу под белы рученьки и поволокли прочь. Сапфиров вырывался, продолжая орать:

– А-а-а, спрятался, вредитель! А-а-а, не хочешь выходить, гусь лапчатый! Ну, гад, погоди… Знаю я, кто ты такой… Зна-а-ю… Знаю! Зна-аю… Вопли Сапфирова еще долго раздавались из-за высокого забора; Кулаков выбрался из толпы студиозов, обсуждавших скандал, и ушел в заросли азартно цветущей индийской азалии.

Здание телестудии окружал заросший парк, по периметру обнесенный оградой из черных металлических пик с бронзовыми наконечниками. Парк, со студией посредине, располагался в самом центре Южной Столицы, между двумя городскими артериями:

Курортным проспектом и улицей Серго Орджоникидзе; вход через вахту был со стороны поперечной Театральной улицы, почти добегавшей до моря; с тыла студийная земля граничила с землями церкви евангелистов.

За стоянкой машин, среди зарослей азалии, отцветающего рододендрона с ангельскими цветами, манерной камелии и лезущей напролом, как злой сорняк, китайской пальмы, белела подружка Кулакова

– гипсовая девушка с веслом, которую отправили в ссылку из соседнего санатория, чтобы не портила своим псевдоклассическим видом вкус нынешним отдыхающим, воспитанным на постмодерне и перформансе. Ссыльнокаторжная с короткими волнистыми волосами, закрывающими ушки, одетая в сплошной, гипсовый же купальник, стояла, опираясь на весло, – кто-то нацарапал на лопасти «ЗОЯ» – и была повернута грустным лицом к оживленной улице Орджоникидзе, то есть к морю. Черного моря не было видно с ее постамента, но дух моря – полного косяков рыб, холодцеватых медуз, улыбчивых дельфинов афалин, затонувших фелюк с убыхами, сероводорода на донной тьме, – доносился и сюда; от сладостной вони сине-зеленой, венерианской воды трепетали алебастровые ноздри и выше вздымалась меловая грудь.

Увы, у гипсовой девушки, покрытой слоем пыли, точно загаром, не было лодки, чтобы уплыть, было только весло. Кулаков ее жалел. Он взобрался на постамент, сел, прислонившись к ноге девушки, вылепленной по мерке Праксителя, и закурил наконец. Тут же раздался звонок мобильника (обычное телефонное курлыканье – Кулакову не нравились музыкальные вызовы), на экранчике высветилось имя: Анна – бывшая жена. Кулаков не хотел нажимать на зеленый значок, но палец привычным движением оставил отпечаток на кнопке.

– Кулаков, где ты? – орала Анька. Кулаков посмотрел на весло с именем, усмехнулся и ответил, что на студии.

– Кулаков, тебе совсем на нас наплевать? – спрашивала бывшая жена и, не слушая, как Кулаков начал мямлить, что не совсем наплевать, то есть не наплевать совсем, отправила поезд заготовленных обвинений на станцию «Муж»: – Хорошо устроился, Кулаков! Свалил к мамаше – накормлен, напоен, наглажен, и никто на мозги не капает, да? Тебе, Кулаков, жизненное равновесие подавай, а я тут воюй?! Не сегодня-завтра судебные приставы нагрянут! Ты же в таком месте работаешь, Кулаков, неужто ничего не можешь сделать?!

– В каком таком месте? – привычно защищался Кулаков. – Это что, Первый канал? Или администрация президента? Или ФСБ? Решение уже принято, ничего сделать нельзя… Ань, и ты немного думай головой своей: я что, сдвину железную дорогу в сторону от твоего дома?!

– Не сдвинешь. Куда уж тебе… Но ты же можешь хоть что-то сделать, Володя?!

– Я просил ребят из «Новостей» снять еще один сюжет – наверху не пропустили. Да и толку-то от этого – сама знаешь.

– Надо, чтобы нам в центре квартиру дали, а не у черта на куличках, или чтобы нам заплатили адекватно, а не с гулькин нос, – частила жена, как будто это от него зависело. – Ну что мы купим на эти деньги, Кулаков?! Или нам из Города выметаться? Конечно, для тебя это лучший выход…

– Что ты говоришь!

– Да, да, я же вижу… Ладно, Кулаков, пускай тебе на меня наплевать, но ведь пострадают твои дети!!! О них ты подумал?..

– Сашка у меня живет, а Варька…

– Конечно, отправил Сашку вкалывать! Сам-то выучился… И мать твоя – с высшим образованием… А ребенка на чай отправили, как последнего…

– Почему как последнего? На свежем воздухе, и мускулатура у него теперь будь здоров.

– Мускулатура… машинку-то потаскай, будет мускулатура! А сколько раз резался?! То ногу порежет, то руку…

– Он сам решил. Если учиться не получилось…

– У всех почему-то получается, а у него не получилось. Что Сашка наш, глупее черножопых?

– Они платят за экзамены. Потому и сдают.

–Вот именно! Сашка на бюджет поступил, а ты деньги жилил экзаменаторам. Ну ладно, бросил он институт, – так ты бы хоть к себе взял парня, на студию. Оператором, например…

– Еще чего! Из операторов мало кто до пенсии дотягивает, мрут как мухи.

– У тебя, Кулаков, на всё есть отговорки. Тебе палец о палец не хочется ударить для нас. Конечно, разве Сашка стоит твоего покоя?! Это же к Ольге надо идти, просить, унижаться. Да и зачем он тебе на студии: не хочешь ты, чтобы парень видел, как ты там шашни крутишь с девицами… Мешать Сашка будет.

– А что ж ты его к себе в банк не возьмешь, поближе к финансам? Не хочешь, чтобы сын видел, как ты там шашни крутишь… с охранниками?!

– Кулаков! – со слезами в голосе воскликнула жена. – Это бесчестно! Его нет давно, а ты всё попрекаешь. И какое право ты имеешь?! Ты мне не муж уже.

И…

– Анна Тимофеевна, оставим этот бесплодный разговор! Меня зовут, на съемки ехать надо, – соврал Кулаков и нажал на красный значок, отключаясь от Аньки; нарочито называя бывшую жену по имени-отчеству, он ясно давал понять, что они теперь чужие. Она отлично чувствовала всю подноготную такого величания и злилась.

Устраиваясь на постаменте удобнее, он поглядел на девушку с веслом: где бы ему найти такую же – белую да молчаливую?..

В последнее время от каждого разговора с Анной оставался тошнотворный осадок:

они пикировались, как два дуэлянта. Несмотря на обвинения Аньки (да и какое ей дело?!), у него никого не было. Небольшой романчик с замужней редакторшей Галей Сердюковой не в счет, всё уже давно быльем поросло.

У бывшей жены о Кулакове были самые нелепые представления. Анна, не верившая ни в каких богов, функции всевышнего перенесла на мужа. Мужчина казался ей лично для нее слепленным наместником бога на земле. Кулаков должен был ее любить, ублажать, спасать, решать ее проблемы, защищать от невзгод, снабжать деньгами, при этом никогда не повышать голоса, не злиться, не устраивать бурь. Хотя, пожалуй, ни одно божество не делает этого для своих верующих. Ей нужен был светоносец, в котором не было бы ни толики тьмы. Кулаков до бога никак не дотягивал, да что там – он даже самым маленьким божкам с крылышками на сандалиях не годился и в подметки. Он старался, он очень старался быть защитником своей женщины, но в последние годы у него перестало что-либо получаться. И они развелись. Но попыток переложить на него свои проблемы бывшая жена не прекращала. Кулаков втайне надеялся, что она найдет наконец кого-то, кто хотя бы сделает вид, что он бог… Но увы… Она сошлась с каким-то олухом-охранником, который пил и однажды так надрался, что кинулся бить что-то сказавшего ему поперек Сашку. Сын примчался к отцу, олух через какое-то время исчез, но Сашка к матери уже не вернулся. (И… и все же, что ни говори, ревность – добрая вещь: ведь довольно поменять местами буквы, чтобы превратить ее в верность.) Кулаков мечтал, что однажды и Варька, его любимица, останется у него, но понимал, что это недостижимо. Он был постоянно занят, вышло бы, что заботы о девочке свалятся на его мать, которой и так достается. Да и понимать надо: Варьку Анна ни за что от себя не отпустит. Впрочем, сейчас, когда их дом снесут, есть вероятность, что дочь все же очутится у него… увы, с нагрузкой в виде бывшей жены.

Алебастровая девушка, за весло которой ухватился Кулаков, притягивала солнце; его разморило, кажется, он заснул. Ему привиделся дом Анны, обитый поперечными старенькими досками в облупившейся зеленой краске, асимметричный из-за позднейших надстроек, с крышей набекрень; позади дома ветвился на разные лады небольшой сад, в котором любили возиться его дети. Кулаков сидит на скамейке с бетонными лепными боковинами (скамью, некогда стоявшую в парке Ривьера, притащил со свалки тесть), сжатый с двух сторон кустами гортензии, раздувшимися от напряжения жизни шарообразных сиреневых соцветий; из одного крестообразного цветика вылез бойкий жучок-солдатик с двумя нашивками на крылышках-погонах, переполз на плечо Кулакова, побежал атаковать ладонь – и был пойман. Над его головой раскинули сеть два дерева хурмы, листья уже облетели и устилают землю сезонным ковром, а на голых сучьях висят налитые неукротимым марсианским огнем плоды. Сашка, еще дошкольник, – во рту недостает двух верхних репяных зубков – катит хаки-грузовик с кузовом, наполненным подгнившим фундуком, машинка буксует среди дыбом встающих листьев, сын что-то говорит, но отсюда не слыхать. «Саша, Саша, что?» – силится понять Кулаков. Сын, оттопырив нижнюю губу, принимается старательно изображать шум буксующего автомобиля. Вдруг из-за кустов фундука – дальше там глухой поперечный забор – выходит бабушка, давно похороненная, никогда в этом месте не бывавшая, с черной дерматиновой сумкой в руке, две молочные бутылки с серебристыми нашлепками выглядывают из сумки – «молния» не до конца застегнута. «Эх, Володя, Володя, – говорит бабушка, качая головой, – так и не сделал ты мне хорошую челюсть! Вот на кого теперь бабушка твоя похожа?

Обезьяна обезьяной, вишь, какую челюсть-то сделали, руки бы им поотрывать за такую работу». Бабушке незадолго до смерти и впрямь сделали неудобный вставной протез с пластмассовыми белыми зубами и кукольно-розовыми деснами; когда она совала зубастую игрушку в рот, лицо ее пугающе менялось: она превращалась в бабушку неандертальца. Кулаков после школы пошел в медицинский, учился на стоматолога, но, протянув два года, бросил институт и поступил в МГУ, на отделение классической филологии;

мать до сих пор ему пеняла, дескать, был бы ты протезистом, как бы мы сейчас жили! Зубы-то у людей болят что при социализме, что при капитализме.

Вдруг до Кулакова доносится шип вроде змеиного, он вглядывается в траву – ничего, вскидывает голову

– и видит стальную кобру в синем, без единого облачка небе. Он вскакивает: строительный кран высится за забором, а на конце поворотной стрелы, на подвеске, зацепленный на концах тросами, завис над садом, над головами его родных, – рельс. И кран вот-вот бухнет стальной минус на Сашку и бабушку, а они ничегошеньки не замечают. Кулаков хочет бежать, чтоб подхватить сына, унести прочь, – и не может: ноги приросли к земле. Тут раздается звонок: бабушка сует руку в карман черной плюшевой жакетки, достает мобильник и в недоумении его разглядывает – она умерла до появления сотовой связи.

…Кулаков очухался: он сидел на земле – видать, сполз во сне, – спиной прислонившись к постаменту девушки с веслом, а телефон и впрямь надрывался.

Это была не Анька – звонила мать.

– Да, мама…

– Володенька, они опять приехали! Я не хотела тебя беспокоить, но это уже пятая машина, вот послушай, какой шум, – Кулаков и вправду уловил далекий гул. – Володя, что делать? Возят бетон… Экскаватор ходит за окном и своим ковшом потряхивает, бьетбьет, чтоб бетон до капельки вылился. Такой грохот, Володя, такой страшный грохот! Бедная моя головушка… Все стекла дребезжат, и боюсь, трещина в доме появится. Стены-то какие – в полкирпича. Они говорят, что сделали документы, разве это возможно, Володя? Как же мы будем жить?!

– Ничего, мама, как-нибудь, ничего, – хриплым со сна голосом бормотал Кулаков. – Еще не все потеряно. Я попрошу ребят из «Новостей» снять сюжет, но только не сегодня, ты же знаешь… этот фестиваль.

А потом опять напишем: и в прокуратуру, и в администрацию, и президенту… Кому ты хочешь, чтобы я написал?! Я напишу! И они тут же, по моему слову, снесут все хамовы махины в округе и развоплотят сволочей-застройщиков…

– Хорошо, хорошо, Володя, я же понимаю: кинофестиваль… Не сердись только!..

У Кулакова опустились руки: только этого не хватало! Если с железной дорогой, которая пройдет по костям хижины, где жила его бывшая жена, где родились его дети, он ничего не мог поделать, то с многоэтажкой, выраставшей за забором материнского дома, он пытался бороться и даже, идиот, думал, что положил ее на обе лопатки.

Сбежав от Анны, живущей в центре курорта, он вернулся домой: поселок Прогресс привольно развалился в долине, с двух сторон сжатой волнистыми рамками гор. А ведь в горах, пожалуй, можно прожить и на подножном корму, мелькнула вороватая мыслишка: каштаны, лакированные орешки чинарики с лезвийными гранями, грибы «оленьи рожки», похожие на готические церковки эльфов, груша-дичка с вяжущей шоколадной мякотью, шиповник, кизил, боярышник, сассапарель (из весенних побегов этой колючей лианы мать делает салаты, маринует, жарит с яйцом и луком) – да мало ли что растет, летает и бегает в горах!

Нагорный переулок, где жили Кулаковы, лепился вплотную к западному отрогу и напоминал аппендикс, до которого никому нет дела; но пять лет назад к аппендиксу подвели газопровод, в прошлом году узкую каменистую дорогу покрыл бетон. Эту провокационную бетонку вымолила-выходила активистка-общественница, боевая старушка, свидетельница Иеговы Людмила Климентьевна Жилкина, закадычная подруга Антонины Петровны. И на аппендикс тут же положил глаз слоноподобный застройщик Руслан Черноусов с компанией иногородних приятелей. Следом за домом Кулаковых в аппендиксе стояла хибара пьянчужки Севы Белоконева; однажды ночью, когда Сева с товарищем понуро отмечали 23 февраля, начался пожар: квелый домик сгорел, сгорел и Сева, и товарищ, и сидящий на цепи пес Валет, спасся только разбойный кот Баюн – кавалер кошки Вереды. Пожарная команда, подоспевшая аккурат к пепелищу, утверждала, что причина пожара – брошенный пьяницами-горюнами окурок. Соседи же поговаривали о поджоге. Севина дочь-наследница тотчас примчалась из Губернии, продала пятнадцать соток Руслану Черноусову – и под окнами кулаковского дома вырыли котлован во всю величину соседнего участка. К этому времени в долине имелся полный комплект наркотических труб, на которые легко было подсадить жаждущее удобств население.

После череды писем в прокуратуру и администрацию обнаружилось, что застройщики Черноусовы собираются возводить пятиэтажное здание, не имея никаких документов, и стройка замерла. И вот теперь мать говорит, что у них появились нужные бумаги… Документов быть не могло – Кулаков выяснил: на земле, которая значилась как «личное подсобное хозяйство», доходный дом нельзя было строить ни при каких условиях, но бумаги появились! Значит, их просто купили! Новый виток борьбы… «Боже! Уйти в лес

– и вырыть землянку, там его никто не достанет!» – мелькнула упоительная мысль… Покидая свою подружку с веслом, Кулаков наткнулся на Генку Голоскокина, режиссера «Новостей», и юную бухгалтершу Любу Калошу: укрывшись за пампасной травой, они обнимались. Завидев Кулакова, Люба ойкнула, одернула ситцевый сарафанчик, сказала, что ей пора, и, обмахиваясь тут же сорванной седовласой метелкой, побежала к зданию студии, под крыло главбуха.

Глава 4 Чайная церемония Русло Бешенки когда-то изменили, и речонка, которая мирно струилась у западного хребта, несла свои воды к морю уже у восточной цепи покрытых юношеским пушком июньской зелени гор, перечеркивая течением долину. Подле моста, у мини-маркета, на неказистой площади с разбитым вдрызг асфальтом разворачивались городские маршрутки. Но Сашка ехал не в Город. Сашка с презрением поглядывал на толпу, ожидавшую таксомотор под сорок третьим номером; толпа с куда большим презрением, помноженным на каждого ее члена, поглядывала на Сашку, одиноко стоявшего на той стороне дороги. По ходу, маршрутки опять застряли в пробке.

С некоторых пор Сашка, любивший поспать, вставал раньше солнышка. Пока добирался в пустом автобусе, который мчался к истокам речки, в горы, до чай-колхоза, как раз начинало светать. Колхоз имени Ленина давным-давно – тогда Сашка еще пешком под стол ходил – развалился, чайные плантации одичали, заросли колючей ожиной, но лет пять назад земли колхоза скупил московский плантатор Кошман, и мацестинский чай через пень-колоду стал возрождаться.

Отец рассказывал Сашке, что когда-то пионеры проходили летнюю трудовую практику на чайных плантациях. На складе выдавали круглые корзины, точно нарочно сплетенные для медведя, чтобы он мог посадить туда Машу, талию обвязывали капроновым чулком (край чулка продевался через верхние отверстия лыкового плетения), корзина висела с левого боку и била при ходьбе по ногам. Дети вручную рвали флеши

– верхушки чайных побегов: два едва развернувшихся листика и над ними – новорожденная почка. Выезжали с бригадой чаеводов затемно, тряслись в кузове грузовика, с натугой поднимавшегося в гору; собранный чай несли к дощатым сараям, построенным вблизи плантаций; норма была – десять килограммов в день, работаешь до тех пор, пока не соберешь; приемщица взвешивала на больших стационарных весах наполненные чаем корзины, особо ушлые совали в утрамбованное листьями пахучее нутро камень – и еще до обеда выполняли норму (когда высыпали чай на бетонный пол сарая, то камень незаметно выбрасывали). «А ты мухлевал?» – с любопытством спрашивал Сашка. Отец качал головой: дескать, одного пацана Леню Зарвирога застукали с этим булыжником, так чуть не исключили из пионеров. Нет, таких ловкачей не уважали, в основном все трудились честно.

Порой автобуса не было – и Сашка опаздывал; он мечтал о мотоцикле, но пока денег не хватало. Его напарники – все под шестьдесят – жили на центральной усадьбе бывшего колхоза, в селе Измайловка. Здесь в одну из прошлых кавказских войн возвышался бревенчатый форт, где был расквартирован Измайловский лейб-гвардии Его Императорского Высочества Николая Павловича полк; деревянную крепость осаждали упорные убыхи, после бесследно растворившиеся за морем, в Турции. Форт в один из набегов сгорел, а лейб-гвардейское название местности осталось.

Бывшие колхозники наперекор всем преградам тащились в далекий Город: пробки не казались сельчанам таким уж большим испытанием. Только в Южной Столице была настоящая, курьерским поездом летящая жизнь, только тому, кто оказался в Городе в нужное время и в нужном месте, могла улыбнуться золотыми зубами проводница тетенька Фортуна. Да, это стоило любой многочасовой пробки. Сашка один, против течения реки, приезжал со стороны Города;

в Измайловке он торопливо выскакивал из автобуса, в двери которого ломились сельчане всех возрастов.

Иногда случалась такая давка, что старенькая отцовская рубаха не выдерживала напора и начинала отстреливаться пуговицами.

Когда-то и Сашка рвался в Город. Поступив после школы в местный институт туризма и курортного дела

– который, поднатужившись, выпускал, кроме экономистов да юристов, еще и учителей (Сашка учился на истфаке), – он с трудом перешел на третий курс. Экзамены оказались кошмаром: всем преподавателям нужно было платить, отец денег не давал, у него был такой резон: я-де учился в Московском университете, и за все пять лет никто с меня денег не содрал, наоборот, платили стипендию, и потому, дескать, за учебу в этом паршивом вузике ни копейки не дам! Мол, учись, Сашка, ежели будешь всё знать – не завалят. Но всё знать оказалось невозможно. Однажды отец раскопал среди старых бумаг и вручил Сашке доклад, за который, учась в МГУ, был вознесен тамошними профессорами до небес: стало быть, меня в аспирантуру прочили с этой темой, да… карта не легла. Отдашь доклад, Сашка, и будешь в этом мнимом институтике на хорошем счету. Однако эмгэушный доклад никакого ажиотажа у южных преподавателей не вызвал: с кислой миной заново распечатанные листки взяли, потрясли – ничего не вытрясли и, прочитав, только пожали плечами. В конце концов случилось неизбежное:

он вылетел из шарашкиной конторы туризма и курортного дела – кубарем, на беспощадную свободу.

Тогда мать через знакомых устроила его менеджером по продажам: Сашка стал торговым представителем британского чая «Ахмад». Он съездил на недельную стажировку в Губернию, прокатав деньги, которые накопил за лето, работая Шреком. Обычно фотографы брали с собой попугая или обезьянку, завлекая курортников мнимой экзотикой, а Сашкин напарник решил сыграть на голливудской карте. Сашка топтался под пальмой в пудовом костюме тролля с откидной башкой, глушившей уличные шумы, а фотограф зазывал детишек, которые окружали Шрека, пытаясь на ощупь определить, настоящий ли перед ними тролль; правда, не всякий родитель готов был выкладывать денежки за фото. К концу рабочего дня со Шрека сто потов сходило, будто он выстоял смену у мартеновской печи.

В Губернии Сашку натаскивали, как втюхивать в магазинах английский чай, ну и в придачу еще много всяких продуктов по прейскуранту. Но главным был чай, он стоял первой строкой. Роман Недвига, главный знаток чая «Ахмад» по Южному федеральному округу, обещал, что скоро Сашка разбогатеет и, вполне возможно, сам станет натаскивать молодых волчат оптовой торговли.

Сашка, одетый в белую, школьную еще рубашку и серый отцовский свадебный костюм (пиджак с подставными плечами и брюки с наглаженными стрелками), на крестьянских лапах – начищенные утром, но к вечеру напудренные пылью, как две престарелые кокотки, носатые туфли, на шее – полосатый галстук, под мышкой – специально купленная черная папка с прейскурантом цен (полномочный представитель английского чая, по словам доки Романа, должен был выглядеть именно так), исходил ближний край Южной Столицы вдоль и поперек, так что на ногах образовались роговые наросты, – киоски, магазины и магазинчики находились не далеко, но и не так чтобы близко друг от друга, а разъезжать на маршрутках Сашка не мог: просадил бы все с таким трудом заработанные проценты от продаж. У Сашки не оказалось менеджерских клыков, а без клыков продавать чай в нужных количествах не удавалось. В супер– и гипермаркеты Сашке соваться не велели – с маркетами выходили на связь такие гиены оптовой торговли, что даже Роман Недвига с жалким воем отбегал в сторону.

Мать, проезжая однажды мимо и увидев упористо шагавшего в расслабленной толпе Сашку, спешащего к очередному магазинчику, где ему обычно говорили, что у них уже заключен договор с представителем этой фирмы, или что чай очень дорог, нельзя ли сбавить цену (цену сбавить было нельзя – Роман Недвига не велел), или что нужного человека нет на месте и приходите, мол, завтра, послезавтра, никогда… – расплакалась. Так он был жалок и нелеп: двухметровый красавец, выросший из свадебного костюма отца, с папочкой под мышкой, бегущий под безжалостным курортным солнцем по цепочке менеджерских унижений. Сашка, случайно услыхав, как мать рассказывает отцу по мобильнику про свои слезы, весь сжался. Он бросил менеджерство, где волка клыки кормят, и пошел в стоики-продавцы магазина «Трек», до последней полки заваленного аудио– и видеодисками, а также компьютерными играми. Сашка должен был наблюдать за залом и давать ценные советы потенциальным покупателям, которых в трехэтажном особняке зимой, в мертвый сезон, было шаром покати. В первый же день он одурел от бестолкового стояния в зале, где даже воздух от множества кондиционеров, качающих тепло, казался испорченным. В «Треке» Сашка продержался недолго; затем был продуктовый гипермаркет «Магнит» – там он таскал со склада в торговый зал гнилую картошку, липких кур, банки с зеленым горошком, сделанным из сухого гороха (вот оно

– повернутое вспять время!), и прочую несъедобную бурду, которой питались его соплеменники, да и он сам. Каждую ночь Сашке снилась школа, а, просыпаясь, он с тошнотворным ужасом вспоминал, что уже три года как закончил одиннадцатый класс. И – в отличие от втихомолку радующейся матери – переживал, что из-за плоскостопия его не взяли в армию. Он был уверен, что, вычеркнув из списка годных к службе, его выбили из нормальной колеи. Он сам себе казался непригодным к жизни: вполне возможно, просроченным (срок его годности был выбит где-нибудь на спирали ДНК).

В конце концов Сашка докатился до чайных плантаций – и решил, что взрослая жизнь не так уж никудышна. Одно было плохо: на горных плантациях не было девушек. Совсем. Все они мельтешили в Южной Столице, сбиваясь в кучки в различных офисах, за пределами досягаемости.

В этот раз Сашка опять опоздал – и ему достались бензоножницы. Витя Качкаланда с Борисом Ворониным, взяв в инструменталке граблезубую японскую машину по имени «Харука», в меру поглощавшую коктейль (двести граммов машинного масла на шесть литров девяносто второго бензина), – вовсю уже резали чай на плантациях бывшей пятой бригады. Вторую чаерезку, оставшуюся от советских времен, раза в три тяжелее японки и коктейля потреблявшую допьяна, – звалась она «Тырындычиха» – несли над поверхностью чайного ряда, взявшись за стальные ручки, Гордей Таранов и Самвел Шагисян. Они поддерживали Тырындычиху с двух сторон, будто перебравшего товарища, а машина надсадно стрекотала

– крыла всех тяжелым матом с перегаром машинного масла. Парусиновый мешок, пристроенный позади машины, казался надутой ветром-борой оранжевой рубахой загулявшего мужичка. В сетчатое окошко видать было, как срезанные железными крестцами-зубьями листья, направляемые горячим дыханием из трубок-поддувал, летят, кружась, вертясь и извиваясь, наполняя мешок, который с каждым шагом становился тяжелее. Миша Раздобутченко и Роберт Заблуда орудовали саблезубыми бензоножницами: каждый подстригал бок своего чайного ряда, чтобы между ними можно было протиснуться.

Горы в сплошной чешуе плантаций казались многогорбым зверем, разлегшимся под приморским солнцем. Порой плантацию пересекала желтая колея, уходящая в знойную даль, порой из зеленого подшерстка вырастал двуногий деревянный столб электропередачи, сделавший жирафий шаг в сторону Абхазии.

Лес, окороченный, но по-прежнему наступавший на чайные поля, возвышался обок, заманивая зыбкой сонной тенью, птичьими трелями, поспевающей дикой черешней.

Летом рабочий день начинался в шесть ноль ноль и заканчивался в четырнадцать, с небольшим перерывом на водопой и перекус. Обедали тут же, в тени крайнего дерева с яйцевидной кроной, расстелив на траве самобраные газетки, сложив на них немудрящую снедь; пластиковая бомба со льдом, вынутая утром из морозилки, как раз к обеду превращалась в бутыль с холодной водицей. На верхосытку лезли на ближайшие черешни-дички, где лакомились наперебой с черными дроздами: люди сплевывали косточки под комель, птицы, снявшись с веток, устремлялись ввысь, на лету роняя помет с запеченной счастливой косточкой, которая прорастет новым черешневым деревом, – дрозды, повторявшие пернатым тельцем изгиб ветки, оставляли живое слово на земле лесными зелеными прописями. Когда мужики спускались вниз, у всех были чернильные рты, языки и подушечки пальцев, будто там, наверху, они тоже заново учились писать!

До перекуса собрали тонну чая, грузовичок с белой лаковой кабиной и дощатым кузовом, заполненным оранжевыми мешками с листвой, уже смотался вниз на фабрику – и вернулся обратно в гору. Небольшая фабричка в низине, на выровненной площадке, где когда-то возвышался Измайловский форт, силами десяти работниц обрабатывала и фасовала самый северный в мире чай, который затем отправляли на продажу: кило оптом – тысяча рублей.

После верхосытки устроили небольшой перекур – перед тем как из чешуйчатой черешневой тени вынырнуть под раскаленное добела солнце. У Сашки каждый день сгорало лицо, особенно нос, хотя вроде дальше краснеть было некуда. На голову он наматывал белую майку – в виде чалмы – и становился похож на погонщика верблюдов в Аравийской пустыне. Матерые мужики были черны, как головешки: все они работали на чае по нескольку лет. Борис Воронин рассказывал, что начальство, позарившись на дешевизну, попыталось взять на работу гастарбайтеров, живущих у тех сельчан, что имели дома попросторнее, но мигранты не выдержали – и через месяц сбежали, даром что их отцы-деды у себя на родине собирали хлопок на таком же солнцепеке. Мести свежим утром улицы Южной Столицы, водить маршрутки да строить и отделывать дома гастарбайтерам нравилось больше, чем вялиться на чайных плантациях.

Витя Качкаланда – сухой бойкий мужичок с озерной синевы глазами на дубленом лице – говорил сожалеючи:

– Ведь полторы тыщи гектаров обрабатывали в советские-то времена… А нынче что?! Если треть плантаций возродили – и то хорошо.

– Да куды там – треть! – отвечал, махнув рукой, похожий на советского бухгалтера очкастый Гордей Таранов. – Меньше, Витя, куда меньше… А сколько бригад было! А между ними соцсоревнование: кто больше чая сдаст! Правда, вручную чай собирали, без машинок обходились и одно бабье работало. Передовики в Москву, на ВДНХ ездили, твоя баба, Витек, и ездила…

– Ну и ездила…

– А как она в передовики-то вылезла? Соберет всю свою ораву – шестерых ребятешек, все лето дети так работают, а на мать собранное записывают, вроде это она собрала… Вот тебе и передовичка!

– А тебе и завидно! И ты бы настрогал шестерых

– да на чай бы их отправил, пускай бы на твою бабу записывали. Легко ли на жаре-то?! Сам знаешь…

Борис Воронин поддержал Витю:

– Род-то один: Качкаланды все вроде как одно тело о четырнадцати руках чай сбирало. Будто Будда работал. Пускай… Была Зинка и мать-героиня, и передовичка!

– А теперь доходичка… Ногами больно мается. В сырости-то зимой по самое никуда в резиновых сапогах-то походи! – говорил, вздыхая, Витя.

– А все ж таки нечестно это было – приписки, – не сдавался Таранов. – Все равно как стахановцы эти все. На Стаханова вся смена работала. По телевизору показывали…

– Ты больше телевизор-то этот гляди, там не то еще покажут, – черноусый красавец Роберт Заблуда, лежащий в траве, с лицом, повернутым к небу, открыл глаза и повернулся к сидящим. – Чего прошлое-то ворошить… Когда вокруг сейчас тако-ое творится!

– Да-а, сейчас ни одну девку на чай не загонишь, – по-своему понял Роберта лысоватый Миша Раздобутченко.

– Почему ни одну? Две есть… Самвел Шагисян с ухмылкой указал на белевшие вдали поясные фигуры в шляпах-сомбреро с музыкально мельтешившими пальцами: будто пианистки сноровисто играли Первый фортепианный концерт Петра Ильича Чайковского на зеленом рояле в широкой поднебесной консерватории. Пианисток, завалящих бабенок за пятьдесят, звали Софьями – одна Буравлева, другая Ставская.

– Семеро мужиков да две бабы-сезонницы – вот и все чаеводы! – посчитал Миша Раздобутченко.

– А Харуку с Тырындычихой ты забыл?! – ухмыльнулся Витя Качкаланда, кивая на машины, тоже остывающие в тени.

– А еще помню, – мечтательно говорил Раздобутченко, поглаживая лысину, – студенток московских к нам присылали на трудовую практику, в общежитии они жили. Вот лафа была! Из МГУ… Все красотки – как на подбор!

– Там не только студентки, там и студенты были, – уточнил Борис Воронин. – Дрались мы с ними-и… на убой.

– Не-е, – протянул Раздобутченко. – Студентов не помню, студенток помню. Одна такая длинноногая, в цветастой юбке, волосы кудрявые – аж до коленок, глаза – во, зелены-е… Чуть не женился. До сих пор жалею. И где она теперь?

– Где… На пенсии. Внуков воспитывает, – вновь открыв глаза, сказал флегматичный Роберт Заблуда.

– Да-а, западло теперь нашим детям да внукам на чаю работать, – протянул Витя Качкаланда. – Вон только Сашок один и есть… Сашок, а ты почему в офис не идешь прохлаждаться, компутеру прислуживать?

Сашка, больше слушавший разговоры мужиков, чем трепавший языком, пожал плечами, вроде как извиняясь:

– Да как-то… не знаю… Я там вроде как рыба на берегу, задыхаюсь – и все… Мне как-то под небом больше по душе: пускай жара, дождь пускай. Даже снег… Хотя он редко… Ну, дурак я такой – дураки ведь тоже на свете нужны?!

– Не, Сашок, ты не дурак, – подумав, ответил Борис Воронин; он когда-то учился у Сашкиной бабушки, был из памятного первого выпуска, – это, может, они все дураки-то… Офисное стадо в загородке. А у нас тут – воля, мужики! Начальство – далеко, Бог – близко… И все поглядели на одинокое облако в зените, похожее на широкое морщинистое лицо, в курчавой белоснежной бороде, с неровно округлыми голубыми просветами глаз. Из одного глаза выскользнула черная птица – показалось, будто облако подмигнуло мужикам. Коршун камнем ринулся вниз – облако-Бог заплакало черной слезой.

После обеда Сашка с Мишей Раздобутченко и Робертом Заблудой формовали на склоне чайные ряды;

для этой цели имелась особая машина – Плоскорезка с подвесным мотором от бензопилы «Урал». Весила Плоскорезка, как Харука с Тырындычихой вместе взятые. Стальная махина единым духом отчекрыживала пилой половину чайного куста, переводя ряд-акселерат в недоростка: с такого-то рядка флеши срезать сподручнее.

Миша Раздобутченко, прежде чем сделать шаг в заросшее чайными кустами поле, шипел, топал и махал руками: прошлым летом в сапог ему угодила гадюка Казнакова. Миша с воплем рухнул между рядами, а его напарник мог наблюдать, как над плантацией взметнулся резиновый сапог, отороченный полоской камуфляжа, из голенища, широко разинув зубастую пасть, свешивалась ошалевшая змея – это был первый в мире полет рожденной ползать на борту людского сапога. Пилотируемый сапог упал на чайный куст, гадюка угодила между рядами – и тотчас уползла в одиночку переживать небывалое событие. К счастью, черная казнаковка не ужалила Мишу, но с тех пор без предварительного шипа и шуганья Раздобутченко в ряды не лез.

Солнце повернуло к западу; пожалуй, пора было отправляться по домам, но Сашка с товарищами-музыкантами сговорились завтра порепетировать (Сашка играл на бас-гитаре, собирал то одну группу, то другую – но все они, не продержавшись и полгода, разваливались), и потому он решил сегодня задержаться подольше. Мужики же, погрузив Плоскорезку, Харуку и Тырындычиху в кузов, туда же отправили мешки с чаем, а после перемахнули через борта сами и за руки затянули обеих баб-сезонниц – помахав Сашке и посигналив, укатили вниз.

Сашка с бензоножницами в руках остался один на бескрайней плантации, придирчиво повторявшей все неровности ландшафта. В горах сотовая связь – ни «МТС», ни «Билайн» – не брала, и Сашка был для всего мира вне зоны доступа. Он срезал бока чайного ряда, заросшего бузиной, борщевиком, плющом и ожиной, вдыхая горький запах никших под ножницами трав, думая про то, что к концу лета, пожалуй, накопит на дешевенький мотоцикл (ножницы издавали мотоциклетные звуки), что очередной вокалист опять ушел из группы и вся подготовка к рок-фестивалю – коту под хвост. Музыка была отдушиной в Сашкиной жизни, хотя он понимал уже, что и на этом пути для него ничего, кроме подземного перехода, не светит.

Точно игла швейной машинки, Сашка выстрачивал по зеленой ткани плантации шов «зигзаг», обходя ряд за рядом, и прострочил уже половину горы. Пожалуй, он перегрелся на солнце, пожалуй, это был солнечный удар… Облачное лицо вздулось, искажаясь, ктото, прямо на глазах, формовал в поднебесье могучую руку с непомерно вытянутым указательным пальцем.

Сашка нажал на стартер, выключая ножницы, машинально проследил взглядом за старческим, искореженным подагрой перстом – и вдруг услыхал визг: таких страшных звуков не издавали даже Харука, Тырындычиха и Плоскорезка, работавшие одновременно. Сашка оглядел плантацию, вздыбившуюся в этом месте штормовым валом, никого не увидел и побежал, перемахивая через ряды, туда, куда указывала узловатая перистая рука.

Глава 5 Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Манерный блондин и сплетник Генка Голоскокин, то и дело красневший и к месту и не к месту похохатывающий, был вовсе не тем, кем казался на первый взгляд: ему нравились девушки, и он был ценным работником – собранным, быстро соображающим, умеющим делать мгновенный выбор, причем всегда лучший, с попаданием в десятку. Как все честолюбивые студийцы – операторы, редакторы, режиссеры, – Генка мечтал о большом кино или, на худой конец, о центральном телевидении, а также – чем черт не шутит! – о театральных постановках. И если для шестидесятилетнего Брагинца, кумиром которого был Павел Лебешев, мечты так мечтами и остались, то Генка, которому пока не исполнилось сорока, все еще держал нос по ветру: для него кинофестиваль был последней попыткой прищучить удачу. Он с бейджиком на груди ходил на все кинопросмотры, где пытался завязать полезные знакомства. Его воодушевлял пример модного театрального режиссера Кирилла Серебренникова, ростовчанина, нынче сводившего с ума столицу, с которым Генка – кстати сказать, вместе с Кулаковым – дважды участвовал в конкурсе телефильмов «Лазурная звезда».

– Вот смог же он, Славыч, а мы чем хуже?! – вопрошал Генка, конечно, разумея под этим «мы» – себя.

Кулаков давно понял тщету таких надежд.

Сейчас Генка, шагая по тропке вслед за Кулаковым, говорил, растягивая слова:

– Ой, Кулаков, ты слыхал, что бухгалтерия учудила? Они офигели совсем: отправляют десятину с наших доходов!..

– Какую десятину? – не понял Кулаков. – Куда отправляют?

– Какую-какую. – Ты что, маленький, Славыч? Десятую часть с доходов студии главбух отправляет своему черножопому гуру в Киев. Любка сейчас проговорилась…

– Не может быть!

– Точно! Там у них эта церковь, как ее, «Посольство Божье», базируется… Во главе, говорят, негритос нигерийский стоит, и у церкви десятки тысяч адептов!

– «Котлета по-киевски»!..

– При чем тут «котлета по-киевски»?.. – спросил Генка и, не удержавшись, хихикнул.

– Да нет, это я так, – спохватился Кулаков.

Опять затрезвонил мобильник: на этот раз звонила Ритка Надрага.

– Извини, Геныч, – кивнув на телефон, пробормотал Кулаков. Почему-то так выходило, что любое существо из мобильника, беспардонно влезавшее в разговор, получало пальму первенства, как будто техническое устройство переносило общение на более высокий уровень, а живые, рядом находившиеся люди могли и обождать.

Ритка официальным тоном сообщила, что его вызывает Председатель. Вот те раз – вызывает невидимка!.. Кулаков собирался сказать, что он на съемках, но, подняв голову, увидел в окне второго этажа (стеклянные зубцы уже вынули из рамы) Надрагу, державшую мобильник в горсти подле уха. Голоскокин меж тем открывал тяжелую дверь студии с вертикальной, похожей на скалку отполированной ручкой.

Кулаков, разом преодолев три ступеньки и тоже ухватившись за желтую скалку, бросил Ритке:

– Иду… Крайне неприятное воспоминание прибрежной штормовой волной накрыло Кулакова – и ударило камнем в висок: тот самый диван с обтерханной парчовой обивкой, с изогнутой спинкой, отделанной побитым шашелем деревом, который недавно перетащили в комнату операторов, стоял тогда в реквизиторской. За стенкой в павильоне гремел колонками студийный новогодний вечер; перебравший водки с шампанским Кулаков и Ритка – чей ополовиненный бокал крутился на граммофонной пластинке с наклейкой «Сирена грандъ рекордъ», – каким-то образом очутились на этом диване. Как это случилось, Кулаков ни за какие коврижки не смог бы вспомнить, однако дело зашло уже очень и очень далеко. Отступать было некуда и совсем невозможно, но внезапно протрезвевший Кулаков понял, какими извилистыми последствиями грозит этот шапочно-шампанский флирт, как сложно будет избавиться от Риткиных притязаний, как он будет спешить, а она станет попадаться за всеми углами студии, глядеть в него этими своими глазами черного дрозда в ободке подводки, – и отступил. Да и, несмотря на недавно состоявшийся официальный развод, он все еще набегами появлялся у жены, выгнавшей олуха: кажется, это тоже сыграло свою роль.

(Впрочем, адюльтер неизбежен, ибо мир жизни пресен без такой пряности, как чувство вины.) Он сказал тогда, вроде бы заботясь о Риткиной чести, что в реквизиторскую могут войти… Разнеженная

Ритка пыталась Кулакова не отпустить, мол, кто сюда войдет, кому это надо! Хватала его за руки, звала:

«Володя, Володя…» Но Кулаков уже был застегнут сверху донизу; переступив через украшавшую Риткины волосы и тянувшуюся по бетонному полу мишуру в серебристой щетине, он пошел к двери.

– Кулаков, – позвала его Надрага, он обернулся:

Ритка, жалостливо накрывшаяся какой-то дерюгой, но предусмотрительно оставившая на виду голое плечо, отчетливо – так что слышно было и в июне – произнесла:

– Смотри, Кулаков, не пожалей! Женщины такого не прощают.

…Миновав Надрагу, уткнувшую нос в монитор, Кулаков постучал в дверь с надписью «Председатель»

и вошел. А вдруг… ну да, Ольга же сказала, что передала Блезнюку концепцию новой передачи: Кулакову так осточертели люди, что он хотел снимать природу.

Вот сейчас Председатель одобрит концепцию – и будет Кулакову счастье. Хотя… ведь Прянишникова не вхожа к Председателю, а все бумаги фильтрует Ритка… Блезнюк на этот раз сидел за столом и во время разговора менял местами предметы на затянутой зеленым войлоком столешнице: стакан с ручками и набор трубок (он что, курит трубку?!), песочные часы и рамку с фотографией (кто на ней изображен, Кулакову увидеть не удалось), бронзовую фигурку фавна и настольную лампу с желтым абажуром. У Председателя оказались нервные руки с длинными пальцами и обгрызенными ногтями; лица за черными очками было не разглядеть, разве только плохо выбритые щеки да длинный рот с изломанной линией губ; серая челка модными косыми прядями свешивалась на очки. Кулаков отметил, что Блезнюк тоже не включает кондиционер – окна в кабинете были нараспашку.

– Владимир Святосл… – дальнейшее Блезнюк зажевал, – я вынужден просить вас написать заявление по собственному желанию… Ошеломленный Кулаков молчал. Председатель, подождав ответа, перевернул песочные часы и продолжил:

– Советую вам сделать это поскорее, иначе, как это ни прискорбно, мне придется уволить вас по статье как нарушителя трудовой дисциплины.

– Ка-кой дисциплины?! – наконец вырвалось у Кулакова: на время у него отнялся язык.

– Трудовой дисциплины. Вот у меня тут отмечены все ваши опоздания, – в руках у Блезнюка оказался какой-то разграфленный листок, и он принялся нудно перечислять, что такого-то числа сотрудник государственной телерадиокомпании Кулаков В.С. опоздал на десять минут, такого-то – на пять, а такого-то – и вовсе на полчаса… Кулаков был раздавлен: чего-чего, а этого он не ожидал. Ходили слухи, что с воцарением нового Председателя на вахте отмечают, когда пришел и когда ушел каждый работник, но это было настолько дико, что никто этому не поверил. Ведь телестудия – не завод, если кто-то приходил позже девяти, так и задерживался порой до полуночи, отсюда то и дело выезжали на съемки, уходили на переговоры, бегали осматривать площадки – недоработки и, наоборот, переработки сотрудников телестудии учесть было невозможно. Хотя согласно трудовому законодательству студийцы и впрямь должны были приходить в девять ноль ноль и уходить в восемнадцать, никуда не отлучаясь. Первое время народ – кто знает эту чертову новую метлу! – все же делал попытки соблюдать закон, а потом все понеслось своим чередом и про отметки на вахте забыли.

Кулаков делал слабые попытки защищаться, но вал нарушений графика был так велик – Председатель все перечислял и перечислял дни, когда Кулаков пришел позже, а ушел раньше (порой он писал тексты дома, чтоб не мешали сплетничавшие редакторши), что объяснить каждое нарушение не представлялось возможным. Кулаков подумал, что Ольга Прянишникова, которая зачастую приходит часа на два позже положенного, не станет за него вступаться, опасаясь и за свою участь. Обмирая, он сказал себе: а вот и выход… а ведь это, пожалуй, выход… (Он потерял нить жизни, а теперь теряет последнее: работу… что ж – вот и хорошо-с!..) И, уже не сопротивляясь, написал заявление, на котором Председатель тут же поставил резолюцию и придавил тяжелой фигуркой бесстыжего фавна: заявление могло улететь в окно и зацепиться за ветку магнолии, как плоский ядовитый канцелярский цветок.

– Да, но две недели, согласно законодательству, вы все же должны отработать, – услышал Кулаков уже в дверях. – В противном случае мы также вынуждены будем уволить вас, но уже по статье тридцать три, пункт четыре КЗоТ, согласно которому… Дальнейшего Кулаков не слышал. Надрага в предбаннике так и не отвела глаз от монитора. «Ритка, – подумал Кулаков, – Ритка, Ритка…»

Ольга Митрофановна, как он и предполагал, ничего не знала и, ужасаясь, даже делала слабые попытки бежать к Председателю, но Кулаков эти попытки пресек, чему Прянишникова была только рада; он же был благодарен ей за то, что она хотя бы тут же, при нем не бросилась к своему компьютерному пасьянсу.

Когда он уходил, начальница просительно сказала:

– Володенька, но ты ведь сделаешь сегодняшний «Дневничок», правда же?

Кулаков кивнул: тогда он будет вне студии, в гостинице или на кинопросмотрах… монтаж начнется в двадцать часов, когда большая часть народу уже разъедется по домам. Он представил все эти сожалеющие, насмешливые, злорадные, задорные взгляды студийцев, которые пронзят его навылет: вот вам и Кулаков – гордость телестудии, пал от тычка секретарши!.. Унизительнее всего были эти две недели, которые ему иезуитски навязали отработать.

Кулаков зашел в редакцию, открыл сейф, чтобы взять кассету. Вверху было отделение в виде стальной шкатулки, открывавшееся тайным набором цифр;

Кулаков призадумался и набрал-таки заветный номер… И вдруг вспомнил… весь день в нем что-то свербило, чесалось, томила какая-то расслабленная неудовлетворенность, он напрочь забыл, каким образом проснулся сегодня… А проснулся он от того, что кто-то шептал в левое ухо (причем, очнувшись, Кулаков понял, что ухо вмялось в подушку): «Основной вопрос философии: успеть умереть прежде, чем испортишь со всеми отношения, или успеть испортить отношения, прежде чем умрешь?» Кулаков протянул руку

– в шкатулке сейфа лежал пистолет «ТТ»… Он сунул оружие в большую коробку от эфирной кассеты и обе коробки – и с кассетой, и с пистолетом – положил в черный «съемочный» портфель, который ему преподнесли всей редакцией на сорокалетие.

Услышав посторонний звук, он резко обернулся: в дверях с траурным лицом переминался с ноги на ногу Генка Голоскокин. Кулаков прищурился: видел Генка или не видел оружие?.. Кажется, не видел… Должно быть, вошел позже.

– Славыч, – скорбно произнес Генка и бухнулся на старенький диванчик, обитый бордовым тиком с торчащими из подлокотников нитками, – я все знаю… («Еще бы! – подумал Кулаков. – Ты бы да не знал!») Я буду следующим… Это совершенно точно. Я же тоже подписывал то письмо…

– Ка-кое письмо? – силился понять Кулаков, виновативший в увольнении секретаршу.

– Ну как же… Помнишь, в январе Токарев написал, главный режиссер, против сектантов-то наших – дескать, новый Председатель напринимал на работу невесть кого; еще Тамановская приезжала из Губернии, просила не выносить сор из избы. Мол, у нас светское государство и каждый человек может верить во что угодно, даже в рабочее время. А потом подписанты-то и полетели один за другим, и полетели! Ну, смотри: Токарева, инициатора, на пенсию спровадили – раз…

– Ему уж шестьдесят стукнуло!

– Ну да. И спровадили, а так бы работал да работал. За ним Ленку Смыслову в марте туда же отправили? Отправили – это два. Потом Серегу Сапфирова за пьянку уволили, это три. Твоя подпись стояла четвертой, Кулаков, я помню. А моя – пятой… Вот и считай! Так по списку и косят людей. Только не сразу всех выгоняют, а постепенно, и кого за что, чтобы в глаза не сильно бросалось: кого за возраст, кого за пьянку, кого за опоздания. По-умному действуют. Но Голоскокина не проведешь! «Посольство Божье» старается, это я тебе говорю, сектанты воду мутят! И ведь не подкопаешься: у кого и впрямь время к пенсии подкатило, кто запил по-черному с горя, кто трудовую дисциплину нарушал. На каждого, если постараться, можно найти компромат, Славыч. И даже в суд не подашь: все равно не выиграешь дело, только деньги зря потратишь.

Я буду следующим, Кулаков, вот попомни мое слово!

Лицо у Генки было такое скорбное, что жалко смотреть. Черт знает что: ему же, выходит, надо Голоскокина утешать!

– Да ладно, не уволят тебя, – сказал Кулаков. – «Новости» без тебя встанут, Людмила-то Туника – дура дурой, на тебе все держится. Ежели всю художку разогнать – ничего не изменится, а без «Новостей» студия остановится, вхолостую будут шестеренки крутиться.

Нет, тебя они не тронут.

– Погляди-им, – уныло протянул Генка.

– Да постой-ка! – воскликнул Кулаков. – Там пятьдесят подписей было в том письме, ты сам говорил. Мол, четверть коллектива подписалась – не халам-балам! Что ж ты думаешь, пятьдесят человек полетят? Что, всех они уволят?! И для каждого найдут какой-то повод?! И… и никто там, – Кулаков ткнул пальцем в потолок, – не удивится?!

Режиссер «Новостей» на все вопросы только согласно кивал, все ниже опуская голову, и Кулаков, подумав, решил: да, никто не удивится, а если и удивится, то сделает вид, что так и надо; во всяком случае, никто и пальцем не пошевелит, чтобы что-то переменить. А уволенные только горестно вздохнут – и утрутся.

Голоскокин, вздыхая, говорил:

– А может, и изощряться больше не станут: общий какой-то приказ издадут, мол, что-то много народу развелось на студии – и всех пятьдесят, то есть сорок шесть уже, ежели вместе со мной, – под сокр-ращение!..

Кулаков, то и дело хватавшийся за «съемочный»

портфель, в третий раз ухватился за ручку, и Генка, обратив на это внимание, удивленно спросил:

– А ты что ж, на съемки собрался? Они тебя, как шавку, ногой под хвост, а ты им эфир будешь делать?

Славыч?!

– Две недели велели отработать, – угрюмо отвечал Кулаков; впрочем, он не обиделся на «шавку»:

увесистый пистолет, который занимал место кассеты в серой пластмассовой коробке, уничтожал обмылки прежних мелких чувств. Какой-то немотивированный восторг подбросил Кулакова под потолок редакции – что ему теперь земное тяготение!

– Володя, тебе нехорошо? – придвинулось к нему встревоженное лицо Голоскокина.

– Хорошо. Мне, Геныч, очень хорошо! Лучше не бывает, – сказал чистую правду Кулаков и, вскочив с дивана, как школьник, сбежавший с уроков, взмахнул портфелем, в котором брякнули две коробки. Одновременно раздался звонок мобильника: его искал оператор.

– Прощай, Гена, мне пора… – показал имя Брагинца, отпечатанное на экранчике мобильника, Кулаков.

– Ну ладно, хы, Славыч, ты не сильно давай расстраивайся-то, хы, ладно? – подхохатывая от того, что не умел утешить, говорил Голоскокин. – Обойдется все, какие наши годы, ха-ха-ха-ха…

– Перестань, – прервал его просветленный Кулаков. – Все отлично.

Брагинец уже ждал в машине; уставившись в «Розу мира», оператор едва бросил на Кулакова осоловелый от уицраоров и дуггуров взгляд: еще не знает, понял Кулаков.

В пресс-центре «Жемчужины» Кулакову, холодному, стремительному и напористому, удалось взять несколько интервью, которыми наверняка останется довольна Ольга: в полночь в телевизорах жителей Города-курорта появятся, сменяя друг друга, Федор Бондарчук, Гоша Куценко и Константин Хабенский.

«Ну и кому это надо, – думал Кулаков, – рассуждения двух лысых и одного метр с кепкой (то есть с бейсболкой) о кино, Городе и жизни? Телезрителям это надо?

Хоспод-ди! Да и вылетит все в эфир, как в трубу. И ради этого он жил?! А что если плюнуть на мнение окружающих, да и пойти с Сашкой чай резать машинкой… Солнце светит, птички поют – красота! Но понял, что нет, не выйдет уже у него… А вот у Сашки выйдет! Пускай Сашка станет крестьянином, как деды-прадеды, вернется к земле. Ну чего он, Володька Кулаков, ломал комедию на этом местечковом телевидении: тьфу ведь! Губил себя. Годы, годы… Горы, горы… Землянка в горах…» Почему-то выплюнулось слово из выпуска «Новостей»: бандформирования. Эх, а не отправиться ли к застройщикам с пистолетом-то, да и… «Мужчина – всегда охотник, всегда победитель, это всегда мышцы…» А он – червяк, кормивший своей душой, своим отмеренным до секунды временем голубой эфир!

Аркаша Чичкун, ожидая корреспондента с оператором, слушал в «газели» радио; когда они расселись по местам, он завел машину и включил звук погромче:

– По словам Кирсана Илюмжинова, при личной встрече Каддафи предъявил ему документ о разоружении, подписанный руководством Ливии в две тысячи третьем году. Тогда высвободившиеся от сворачивания ядерных программ деньги перенаправили на социальные программы, однако в данный момент неформальный глава страны об этом жалеет. «Я все приостановил, а меня сейчас бомбят. Какой пример НАТО показывает Северной Корее, Исламской Республике Иран и другим странам? То есть право существует только у того, у кого есть оружие», – привел шахматист слова Каддафи.

Юра Брагинец, потрясая «Розой мира», произнес:

– Ой, сколько же гавваха выделяется в Ливии, мужики! Небось сам Гагтунгр сейчас там – людскими страданиями подпитывается.

Хорошо, Аркаша Чичкун не расслышал того, что говорил оператор. Он уже переключился на радио «Шансон» и слушал Елену Ваенгу, интересуясь, как Кулаков относится к певице. Кулаков что-то отвечал,

Чичкун дивился:

– А по мне, так она в самый раз! Ты ж вроде интеллигентный человек, Володя, почему ж она тебе не нравится?!

А Кулаков, отрекаясь от матери, первой в их роду получившей высшее образование, и от себя вчерашнего, прокричал водителю:

– Нет, я – не интеллигентный человек, Чичкун! И интеллигенция – это не мозг нации, а ее говно, как сказал Ленин великому пролетарскому писателю. Правда, отсюда не следует, что интеллигенцию надо гнобить. Напротив, не трожь, пока не воняет… У меня, Аркаша, бабушки – крестьянки и деды – крестьяне. Они, ежели что, за топоры хватались да за вилы.

Нет, я не интеллигент, Чичкун. Уволь уж… – и, вспомнив, что уже уволен, принялся беззвучно хохотать, сотрясаясь всем телом, вызвав недоумение оператора;

впрочем, скоро Кулаков успокоился, и Брагинец вновь углубился в книгу.

Глава 6 Собака!

– Мама, я к бабушке поеду… – сообщила Варька, немного придя в себя.

Она долго стояла у трельяжа, разделяя челку на пряди, как у Мета, и смазывая их гелем, а то на ветру разлетятся – и вся работа насмарку. Если бы еще волосы у нее были короткие; везет же Катьке! Тайком она подрезала волосы по всей длине по сантиметрику, чтоб было не так заметно, и все равно грива ореховых, цвета спелого фундука, волос болталась до середины спины. Ну зачем ей такие волосы – скажите пожалуйста! Столько с ними возни! Косы надоели, хвост тоже, распускать волосы летом – жарко;

несколько раз Варька просила сделать стрижку, и всякий раз просьбы оканчивались ничем: в этом вопросе все родные, включая брата, были не на ее стороне. Ну, ничего – через три годочка ей исполнится четырнадцать, она получит паспорт, и тогда никто ее не остановит! Сугои!6

– К бабушке?!

Смесь ощущений – от великолепно, круто, здорово, клас-сно до – жутко. Здесь – круто! (Яп.).

Анна все еще собиралась отправиться на море часика в четыре, чтоб не сгореть, одной ей идти вот как не хотелось; но Наталья работала, оставалась Варька…

– Ну да. Я же вчера тебе говорила… Бабушка звонила, я давно у них не была.

– Хорошо, иди, – убитым голосом отозвалась Анна:

на сегодня хватит скандалов. Придется тащиться на море одной… Не сидеть же в отпуске дома! В прежние годы в июне Кулаков водил ее на фестивальные кинопросмотры, а тепе-ерь… Хоть бы Варьку разок сводил на хороший фильм – да где они нынче, хорошие-то фильмы, если уж мультики… Ой, не вспоминать, не вспоминать!

– Я с ночевкой, ладно?

– Да уж ладно, что по пробкам-то таскаться туда да сюда… И кепку, кепку обязательно надень!

– Хорошо!

– Да не забудь: завтра на практику!

Варя, пока мать не передумала, схватила сумку, где лежал диск с аниме, сунула ноги в шлепанцы – черная резиновая петля просунута между большим пальцем и вторым, который был длиннее первого (греческая ступня, говорил отец, а мать вздыхала: мол, будешь хозяйкой в доме – то есть безмужней или… разведенкой), – и поскорее выскочила за калитку.

– И обязательно позвони, как приедешь! – не-слось ей вслед.

– Да, да, – отозвалась девочка, втыкая наушники и отгораживаясь от реальности оглушительной музыкой. Чтоб ни одной мысли не давать ходу… Забыться… Улица, заставленная частными домами с высокой оградой то из металлопрофиля, то из шлакоблоков, была пустынна; Варя вприпрыжку спустилась по длинной лестнице с обвалившимися ступеньками, пробежала по строительным мосткам, переброшенным через глубокую канаву, – весь Город из-за будущей Олимпиады превратился в одну большую стройку – и оказалась у вокзала. На верхушке узкой башни с редкими стрельчатыми окошками помещались часы:

в солнечном круге рядом с мелкими цифрами крупно изображались знаки зодиака. Сейчас двухметровая стрелка указывала на козерога, полутораметровая – на стрельца: стрелец готовил покушение на козерога.

В бабушкину сторону пробок не было, а вот навстречу караваны машин стояли, продвигаясь гусиным шагом, страдальчески шурша по асфальту летними шинами. Хорошо тем, у кого в автомобиле стоял кондиционер; остальные пеклись и варились заживо.

Варька, вынув наушники, высунулась в окошко; волосы хлопали на ветру сухопутным парусом, пронизанным солнцем; чернявый водитель сделал ей замечание – и она, смутившись, вернула остуженную голову в пышущее жаром нутро маршрутки.

Варька раздумывала о том, как испортился характер матери после ухода отца. При нем она держала себя в руках. Он был точно путы, надетые на нее.

Раньше она никогда так не кричала, раньше она была веселой, часто шутила. Как им было хорошо всем вместе!.. Хай! Да и пока брат оставался с ними, все еще было не так плохо. Может быть, все дело в том, что от матери и Валерка ушел?! При Валерке мать расцвела: охранник был старше Сашки лет на пять всего. Но как он матерился! В их доме никогда прежде не бранились. Впрочем, матерился он только по пьяни. А потом случилась безобразная драка между Валеркой и Сашкой, когда мать сунулась между ними и ей тоже досталось. А потом Сашка сказал, что уйдет из дому, чтоб она выбирала… И мать выбрала Валерку. И Сашка ушел, а потом и Валерка тоже ушел. Хидои! Как тяжело жить!..

Во дворе у бабушки зеленым тестом лезла за отмеренные пределы арматурного круга ветвящаяся виноградная лоза, раскидывая на шесть сторон трилистники, вцепляясь ласковыми усиками во все – живое и мертвое: карабкалась по ветвям ближнего инжира, заплетала ограду, подкрадывалась к калитке, пыталась воровски залезть в раскрытые окошки; гигантская смоковница, взнузданная лозой, разметала над беседкой крону с трудовыми шершавыми ладонями – получалась двойная тень, и все равно солнце умудрялось просунуть дружественную золотую Мидасову руку то в один промежуток между сцеплением виноградной и фиговой листвы, то в другой. В беседке на плоских речных камнях стоял дощатый стол и полусгнивший за зиму диван, накрытый стареньким покрывалом, – всё в амебных солнечных пятнах.

Варька открыла калитку – навстречу ей метнулся рыжевато-пегий пес с острой мордой, большими стоячими ушами и хвостом метелкой с черной метиной на конце; на шее собаки поблескивал ошейник, отделанный разноцветными камешками и бусинами, образующими замысловатый узор.

– Собака! – воскликнула Варька. – Ты чья? Неужели это наша собака?

На крыльцо вышла бабушка Антонина Петровна и сказала, кивая:

– Пока наша, считай: приблудилась. Да вишь – ошейник на ней. Небось, хозяин есть…

– Ой, нету, нету, нету! Пускай нету! – косноязычно восклицала Варька, всю жизнь мечтавшая о собаке.

Перед последним днем рождения она всячески намекала, что подарков ей никаких не надо – только бы собаку! Но, как обычно, ей надарили книг, дисков, нарядной одежды, даже новый мобильник. Но Варька и мобиле не обрадовалась. На следующий день мама стала объяснять отсутствие подарочного пса так: мол, собака гадить станет на клумбах, мол, будет носиться

– и все цветы изомнет, мол, гулять с ней надо да кашу варить, – а кто станет этим заниматься? Не Варька же

– все ляжет на чужие плечи, а именно на материны.

Эх! Варя тогда даже тайком всплакнула. Она бы все, все делала для своей собаки… Но увы… Нет в мире счастья!

– Охайо!7 – сказала она псу и кинула сумку на драный диван. – Как тебя зовут, кавайный? Ой, няша… Хотя почему няша: ты же не кошка. Бабушка, ты уже назвала его как-нибудь?

– Как-нибудь звала, да он не откликается, – наблюдая за внучкой, теребившей пса, говорила Антонина Петровна.

– Дружок, Дружок, иди сюда! – отбежав от собаки, звала, причмокивая губами, девочка. – Или как тебя?

Может, Шарик? Шарик, Шарик, ко мне! Жучка… Нет… Ох ты бака8!

– Барбос, – подсказала бабушка.

Доброе утро! ( Яп.).

Дурачок ( яп.).

– Барбаросса, – засмеялась Варька. – Нет, это, наверное, Наруто9. Да? Ты Наруто? Или… Отаку10… Отаку, Отаку…

– В атаку? – не расслышала бабушка, и Варька залилась неудержимым смехом, упала на диван и засучила ногами, никак не могла остановиться.

Пес не лаял, наблюдая за хохочущей девочкой, потом вскочил на диван и развалился рядом, украсившись солнечными заплатками на сердце и между ушами, но Антонина Петровна не дремала – согнала его колючей дворовой метелкой: бамбуковая палка вставлена в середину растрепанного букета иглицы и крепко-накрепко – вместе с колхидским букетом – перевязана бечевкой, выдернутой из полипропиленового мешка, в котором продавался сахар.

Кошка Вереда с появлением собаки в ее владениях вскарабкалась по виноградной лозе со слоившейся струпьями корой на изогнутую ветку смоквы и пристально наблюдала сверху, решившись ни за что не покидать свой пост. Варька, заметив кошку, принялась звать ее: «Вереда, Вереда, ну спускайся, вредина, поздороваемся…» Кошка только презрительно шипела в ответ и не повелась даже на ливерную колбасу, которой искушала ее девочка и которую Вереда любила Имя главного героя японского аниме «Наруто».

Большой любитель аниме ( яп.).

пуще отца-матери.

Варька бросилась в дом, все перерыв, отыскала свой старый пупырчатый оранжевый мяч и принялась швырять в сторону армированной калитки: «Апорт!»

– ожидая, что воспитанный пес («Ведь ты воспитанный пес?» – спрашивала девочка) принесет ей мячик в зубах.

Но собака провожала полет мяча взглядом, а бежать за ним и не думала – бегала за мячом Варька.

Команды «к ноге!», «сидеть!», «лежать!» «голос!» пес, несмотря на замысловатый ошейник, говоривший о неглупом прежнем хозяине, тоже не исполнял. Но Варя не отчаивалась: она решила, что сама займется образованием пса и, уж конечно, уговорит отца, бабушку и Сашку ни в коем случае не писать объявлений вроде: «Найден пес неизвестной породы в таком-то и таком-то ошейнике». (Касательно пород Варька была дока – когда ждешь, что тебе вот-вот подарят собаку, то про породы знаешь все, ну, или почти все.) Антонина Петровна, услыхав, что внучка будет теперь приезжать часто, чтобы воспитывать пса, уже призадумалась.

– А где наша собака будет жить? – интересовалась коварная Варька.

– Ну, если хозяин не найдется, так в будке будет жить.

– А будки-то и нет! Сашка придет – я попрошу сколотить конуру. Я там доски видела под крольчатником.

Девочка побежала к пустому крольчатнику (бригада кроликов, обитавшая здесь, однажды в одночасье подохла от неизвестного вируса) и, поднатужившись, вытащила из-под разного древесного хлама две длинные доски (распугав при этом кур в загородке). И пилу приготовила, и рубанок, и молоток, и гвозди, и кусок рубероида для крыши. Оставалось только дождаться Сашку – летом он приезжал с работы рано, гораздо раньше отца.

Варька успела перекусить дома, но бабушка, не слушая возражений, принялась собирать на стол – тут же, во дворе. С виноградной троеперстой листвы перескакивали на голые руки людей больно кусавшиеся мошки с белыми хвостами веером – насекомые, похожие на дикобразов. Один такой мушиный дикобраз прыгнул на нос собаке, скосившей изумленные глаза на виноградного жителя, а тот, прогулявшись до настороженного левого уха, кажется, в ухе и пропал… По дороге с танковым гулом и грохотом, едва вмещаясь в дорожный проем между ограждениями, проехала машина-бетономешалка; сквозь сетчатый забор и в прорези ворот полетели клубы цементной пыли.

– Фу! – воскликнула Варька.

А собака взвыла – и помчалась в дом, открыв дверь лапой. Бабушка, не одобрившая этого, выманила ее наружу только ливерной колбасой. Вереда в отчаянии смотрела сверху, как пес, или кто он там есть, в мгновение ока расправился с ее обедом.

– Вот тебе и «фу», – ворчала бабушка, застывшая с кастрюлькой на пороге. – Придется в дом идти. А то вместо соли-то цементом голубцы запорошит, я голубцы сделала из молодых виноградных листьев и белый соус к ним: в кефир, разбавленный водичкой, кладешь чеснок давленый да кинзу…

– Знаю, знаю, бабушка… Обедали в доме у закрытого окошка; время от времени, когда вновь проезжали грузовики, в железных желудках которых булькал бетон, стекла в окнах жалостно дребезжали, двери сами собой распахивались, а стены дрожмя дрожали: казалось, начинается землетрясение.

Когда очередное домотрясение закончилось, бабушка принялась перечислять, что съел Сашка на завтрак:

– Ой, плохо поел он чего-то сегодня, Варенька!

Яйца вкрутую сварила – не стал есть, отказался. А ведь свои яички-то, не покупные, свеженькие, утром от несушки вынула. Я спагетти еще отварила да котлет налепила с вечера, с собой дала, в баночку литровую все сложила и крышкой закрыла капроновой, еще яблок насовала потихоньку в рюкзак – белый налив поспел: он-то не любит, так мужики поедят на плантации.

Основной темой бабушкиных разговоров была еда:

что она приготовила, что из продуктов купила и за сколько да кто что съел. Варька кивала со знанием дела, потом, хитро улыбаясь, спросила:

– А папа хорошо сегодня поел?

– Папа-то? – приняла все за чистую монету бабушка. – Папа – хорошо. И яйца съел, которые Сашка есть не стал; я их порезала пополам, желток-то вынула, покрошила да перемешала с чесночком и майонезом, этим нафаршировала половинки – улетели яички за милую душу! Да и пару котлет с макаронами уплел твой папа. Ничего, голодный не остался. Компот еще сварила: смородина поспела, тутовник и алыча, так я всё собрала – алычу Сашка вчера снял, ведро целое, варенье надо варить, – белого налива порезала, такой вкусный компот получился! Да я тебе сейчас налью, Варенька!

– Да я сама налью – что у меня, рук, что ли, нет?! – Варька подскочила к холодильнику, вытащила громадную кастрюлю с ароматным розовым варевом и налила по стакану: и себе, и бабушке.

– Ох, и красавица же ты у нас, Варюша! – восклицала бабушка, любуясь внучкой, умявшей голубцы и добравшейся до компота.

– Скажешь тоже! – вздохнула Варька, вовсе не считавшая себя красивой. – Это потому что я на тебя похожа, да?

– Ну, почему же… Да и не похожа ты на меня особо-то…

– Сашка вот – и вправду красавец.

– В греческом зале, в греческом зале, – забормотала бабушка. – Ах, Аполлон, ах, Аполлон…

– Это что? – удивилась Варька. – Цитата какая-то?

– Ну да.

– Точно, Сашка у нас вылитый Аполлон! Бельведерский… Мне до него… как отсюда – до Японии.

– Не-ет, ты у нас и Сашку затмила. Хоть у тебя личико и не такое правильное…

Внучка скривилась – и Антонина Петровна поправилась:

– Не совсем правильное, зато об-во-ро-жи-тельное. Бровки-то соболиные…

– Выщипать надо…

– Глазки-то – как море Черное: то синие, когда радуешься, то зеленые – в обычные дни, то серые – когда злишься.

– Да, и у-узенькие!

– Скифские. Не всем шары-то вытаращенные иметь, – отрезала бабушка. – Зато ресницы красить не надо: вон какие пушистые… Носик точеный.

– И длинный…

– Не длинный, если рожи корчить не будешь.

– И щеки красные…

– Кожа – кровь с молоком: значит, здоровенькая… Чего ж, как смерть, что ли, бледной ходить?

– Да-а, у всех-то девочек бледная кожа. Одна я… как индеец североамериканский.

– Рост у тебя хороший, – продолжала нахваливать внучку Антонина Петровна, – вон уж на сколько бабушку переросла, ноги длинные… сейчас же это модно, говорят?

– Только плоскостопие у меня наследственно-е-э! – заголосила дурашливо Варька. – Все башмаки внутрь стаптываю-у! Обувки на меня не напасешься-а-а-а…

– Да тебе все неладно! – воскликнула Антонина Петровна в сердцах и ушла в огород – грядки полоть.

Варю с собой звать не стала – и так внучка редко приезжает, а то и вовсе гостить не захочет, скажет: бабушка работать заставляет.

И Варька отправилась смотреть аниме: на одном диске помещалось двенадцать серий «Тетради смерти».

Глава 7 В зимнем театре Театр, построенный в тридцать седьмом году под патронажем Сталина, с оглядкой на греческий Парфенон, был предметом особой гордости жителей Южной Столицы: колоннада театра была такой же величественной, что и в греческом храме, и число колонн совпадало. На портике, увенчанном остроугольным фронтоном, по углам его, опасливо накренившись над краем, стояли босые музы, вылепленные мозолистыми руками Веры Мухиной; казалось, вот-вот Терпсихора, Мельпомена и Талия снимутся с насиженных мест и полетят, точно три чайки-хохотуньи, гортанно взвизгивая на лету: вон-де отсюда, вон, домой, домой

– в милую Элладу.

Недовольство муз можно было понять: в местном Парфеноне не имелось труппы – ни оперной, ни балетной, ни драматической, – и в промежутках между чужими гастролями храм искусств лежал, точно каменное желтое тело, лишенное души, впустую исполосованное колоннами. Впрочем, каждый прохожий мог невозбранно им любоваться – здешний Парфенон пока что не порушили. Пальмы в лохматых зеленых папахах, со стволами, одетыми в колючие бронежилеты, негостеприимными часовыми стояли по углам Зимнего театра.

Администраторы кинофестиваля зафрахтовали дубль Парфенона: здесь с утра до вечера шли конкурсные фильмы. На восемнадцать ноль ноль был назначен просмотр картины, принимавшей участие в Каннском кинофестивале; режиссер, ничего в Каннах не получивший, надеялся отхватить приз хотя бы тут, дома, на третьестепенном местном фестивальчике: на безрыбье и рак рыба!

Кулаков и Брагинец отправились на съемки пешком

– до Зимнего театра было рукой подать: мнимый Парфенон стоял наискосок от телестудии, только дорогу перейти.

Поднявшись по широкой фронтальной лестнице и пройдя между колоннами, они увидели, что в двойных дверях, открытых только наполовину, образовался затор. Билеты в кассах на каннский фильм не продавали, просмотр был организован исключительно для своих, которые и так валом валили, лишь какой-то страстный любитель кино, не имевший пропуска-бейджа, рвался в театр.

– Господин хороший, отойдите в сторону, дайте другим пройти! – увещевали его киношники, однако «господин хороший», растопырив локти, проход загораживал. Внутрь его не пускала контролерша – могучая старая стерва под шестьдесят, одетая в синее форменное платье, с шевелюрой цвета лисицы обыкновенной, начавшей летом линять.

– Да я эту картину всю жизнь мечтал посмотреть, – ныл нарушитель. – Женщина, пусти! – Одет он был в черную майку с портретом неизвестного лица на спине, защитные шорты открывали волосатые ноги кавалериста, которые заканчивались армейскими ботинками, на голове – войлочная шляпа а-ля Костя Потехин из «Веселых ребят». Лицо у проходимца было обожжено докрасна – видать, это был гость с севера, дорвавшийся до южного солнца и в первый же день сгоревший.

– Картину только сняли, что врать-то! – резонно заметил режиссер Говорухин.

– Да уберите его, делов-то, есть тут мужики или нет? Где охрана? – громогласно возмущалась актриса с омерзительно вывернутыми силиконовыми губами.

А другие – сердобольные – актрисули, напротив, стали просить пустить северянина: мол, хоть один зритель будет из народа.

– Если всех желающих пускать – так вам же мест не хватит, – кипела контролерша. – Есть строгое предписание: только по бейджам.

Но тут случилось непредвиденное: кавалерист вдруг взял лицо контролерши в ладони и наградил ее долгим, взасос, поцелуем. Контролерша осталась стоять с вытаращенными глазами и открытым ртом

– а краснолицый, воспользовавшись заминкой, проник внутрь. Публика, на мгновение онемевшая, разразилась бешеными аплодисментами и тоже протиснулась следом.

Кулаков, войдя в театр, оглянулся: как ни странно, контролерша, упавшая на стул, не стала скандалить. В парадном фойе с беломраморными колоннами, с картинами третьестепенных передвижников на стенах (дар театру от художественного музея – одному очагу культуры от другого), с жарко-желтыми шелковыми шторами, сжатыми в оборки, которые закрывали верхнюю четверть арочных окон, свирепствовало закатное солнце.

Кулаков отправил Брагинца в свободное плаванье

– снимать жанр, а сам поднялся по пышной мраморной лестнице – от площадки ступеньки расходились влево и вправо – на второй этаж, на узкую галерею, обтекавшую фойе: отсюда открывался превосходный вид на бестолковое движение внизу.

Двери в зал были заперты, с двух сторон от основного входа со столиков раздавали аппараты для синхронного перевода: в фильме, даром что он был свой, разговаривали на английском (наглец-режиссер нацелился и на «Оскар»). Публика, одетая разношерстно – кто в однотонные вечерние платья и черные смокинги, кто в шорты и аляповатые майки, – скучала. Фильм задерживали – поговаривали, что из аэропорта ждут западную звезду с русскими корнями, которую режиссер умудрился снять в своей картине. В бессмысленно дефилировавшей по мозаичному полу толпе выделялись деликатные круги пустоты вокруг тех, у кого брали интервью: в одном конце фойе телекамера нацелилась на кинорежиссера Говорухина, в другом

– на академика телевидения позера Познера, в центре – на вкрадчивого телеведущего Соловьева. Толпу непредсказуемыми зигзагами прорезали две дамы в атласных платьях, зеленом и синем, с театральными сумочками под мышками, усиленно изображавшие занятость. Кулаков заметил в столичной толпе своих: возле одной из колонн мялась Ольга Прянишникова, к ней для светской беседы шли Генка Голоскокин во фраке (он держал его на всякий случай в редакционном шкафу) с растерянной Любой Калошей, одетой в тот же простенький сарафанчик; главбух под ручку с начальником гаража Дурноляпом прохаживались вдоль ряда окон; в противоположном конце зала, как раз напротив Кулакова, на площадке у двух расходящихся лестниц, повернув лицо к горизонтальному настенному зеркалу, красила губы Ритка Надрага, успевшая нацепить красное платье на бретельках, с длиннющим хвостом, а рядом с ней, спиной к зеркалу, стоял Председатель в сером костюме и черных очках.

Внезапно толпа сгустилась у двери, возле выхода на улицу: контролерша с лисьей головой упала на пол со страшным арбузным стуком – к ней подбежали, окружили, стали наперебой вызывать скорую, наконец унесли в подсобку. Киношники, на некоторое время отрекшиеся от ничегонеделанья, отхлынули от выхода, где уже стояла другая контролерша. Просмотр злостно задерживали.

Обладательница силиконовых губ громко шлепала:

– Что эта американка себе позволяет? Почему ее должен ждать весь цвет отечественного кино?! Могла бы и загодя приехать… Подумаешь, снялась в дешевых боевиках; и всем известно, что ее прадед сбежал с одесского кичмана…

– Может, рейс запаздывает, – предположил кто-то.

– Может, в пробке стоят…

– А вот сейчас-то бы с мигалками и прикатить! Так ведь, небось, откажется американка… Кулаков стоял, облокотившись на поперечину балюстрады, касаясь плечом одной из колонн – до бронзовой коринфской капители, подпиравшей потолок, он мог бы, подпрыгнув, дотянуться, – слух его чудовищно обострился, портфель валялся у ног. Он достал из шершавой коробки пистолет, сунул патрон в магазин и примерился: приложил холодное дуло к виску, потом передумал и сунул в рот, но тут же вытащил – выглядело это крайне неприлично. Заглянув одним глазком в темный провал дула, откуда готова была выскочить его смерть, изготовленная на тульском оружейном заводе, он вновь приставил пистолет к виску. Его занимало, что будет с телом потом: рухнет ли оно с высоты вниз… скорее, да, рост Кулакова позволяет. Оно перевесится через преграду, повисит, балансируя над балясинами – ни туда ни сюда… и, кувыркнувшись, так-таки упадет, толпа успеет расступиться, оно будет лежать в луже темной крови, вытекшей из пробитой головы. Будет ли кровь? Много ли будет крови? Студийцы станут судачить: Кулаков после увольнения ушел из жизни, вот до чего переживал, бедняга, вот до чего ценил место работы – и станут еще больше цепляться за студию: руками и ногами, всеми фибрами души.

Внезапно он увидел, что Ритка в зеркале застывшим взглядом на что-то уставилась, и отпрянул от балясин. Впрочем, никакая Надрага не успеет ему помешать: длина фойе метров семьдесят… да еще придется лавировать в толпе. Но нет: секретарша увидела в зеркале своего кумира – Хабенского – и, повернувшись к отражению задом, прикусив шелковый подол зубами, со всех ног понеслась вниз по лестнице

– за автографом.

Кулаков тем не менее попятился и оказался в центре мозаичной звезды, заключенной в три концентрических круга; в крайний красной мозаикой были вписаны буквы какого-то древнего алфавита. Это… после ремонта, что ли, выложили круги? Прежде он их не видел… Он прицепился взглядом к буквам, но не смог распознать. Клинопись? Руны? Египетские иероглифы? Греческая азбука? Самаритянское письмо? Ему пришло в голову, что любой алфавит – это элементарные частицы. И электроны, испуская свет, тоже что-то хотят сказать… Только мы не можем сложить их послание в понятное нам высказывание.

Он не думал о матери, о жене, о Сашке с Варькой;

его стали занимать пустые, отвлекающие мысли: состоится ли показ фильма после выстрела? Разумеется, состоится: не только жизнь не остановится, но и фильм пойдет своим чередом. В фойе работает полиция, в темном зале смотрят кино. Каждому свое. Потом он спросил себя: зачем ему было нужно стреляться на людях – что, на миру и смерть красна?! Пошел бы к своей гипсовой подружке с веслом, да и… Что это, тщеславие? Или все же ждет, что его успеют остановить?! Черт возьми! Тут он подумал третью постороннюю мысль: а что случилось с контролершей?! И внезапно услыхал ответ на свой, кажется, машинально произнесенный вслух вопрос.

– Инфаркт. Только что померла. Это был первый и последний поцелуй старой девы. По-моему, прекрасная смерть, в отличие от… Вы не находите?

Пистолет, который Кулаков все еще держал у виска, был аккуратно вынут; указательный палец так и не нажал на спусковой крючок.

Кулаков открыл глаза:

давешний краснолицый господин в войлочной шляпе с криво провисшими полями, отороченными пышной бахромой, смотрел на него насмешливо, потом подмигнул, отчего половина лица подернулась крупными морщинами.

– В век огнестрельного оружия довольно протягивать для приветствия один только указательный палец, не открывая всю ладонь, ибо этим уже показано, что палец снят со спускового крючка, – краснолицый, по-ковбойски крутанув пистолет в руке, сунул конфискованное оружие в карман. – Основной вопрос философии: успеть умереть прежде, чем испортишь со всеми отношения, или успеть испортить отношения, прежде чем умрешь? И то и то соблазнительно, не так ли? – панибратски продолжал северянин, – а Кулаков вздрогнул, тошнотворно узнавая утреннюю фразу, запавшую в ухо. Он пригляделся: во рту у краснолицего между широких верхних резцов темнела щербинка, сквозь которую… лезла божья коровка. Оказавшись на нижней губе, жучок распустил оранжевые надкрылья с семью точками; затрепетали прозрачные крылышки, и божья коровка полетела. Кулаков проводил алую точку взглядом, машинально бормоча про себя детский стишок: «Божья коровка, полети на небо, там твои детки кушают конфетки…» А кавалерист продолжал:

– Бывали времена смутней, но не было игривей.

Правила игры: кто принял жизнь всерьез, тот проиграл. А уж кто принимает всерьез жену или начальство, тот разнесчастнейший человек, – и, широко поведя рукой, уточнил: – А это Гея? Это ведь Гея, я не ошибся?

Кулаков, глянув вниз, где по-прежнему волновалась столичная толпа, поперхнулся: ему послышалось: «А это геи? Это ведь геи, я не ошибся?» Потом, когда он вспоминал об этом, на душе становилось муторно: до чего довела его пресса, навязчиво муссирующая эту тему! Разве лет двадцать назад он бы так обдернулся? Да никогда! Он и не слыхивал до учебы в Москве этакого слова, да и не знал, что такое бывает: он был по-крестьянски чист и наивен, Володька Кулаков, даром что жил в Городе-курорте, который приехали строить по комсомольской путевке его деревенские дед с бабкой.

Внезапно его затошнило, перед глазами опустился черный занавес, и он рухнул на подставленную северянином театральную кушетку.

Глава 8 Кавказская резня бензоножницами Визг, раздиравший ушные перепонки, не прекращался. Наискось преодолев вздымавшееся волною чайное море – где бегом, где кувырком, – Сашка оказался на дороге, которая в этом месте переваливала через гребень горы, – Сашка стоял на уравновешенной вершине. Перед ним открывался широкий вид на плантацию, от пробора колеи двумя зелеными крыльями расстилавшуюся далеко вниз по крутому склону. Это был заброшенный участок с выморочными чайными кустами, не сформованными в ряды, укрытыми в зарослях колхидского плюща и ожины. Внезапно из леса, вплотную подступившего к левому, короткому крылу плантации, метрах в ста от Сашки выскочила девушка. Она бежала поперек поля, то позаячьи петляла – только грязные пятки посверкивали, – то, подхватив подол, резво перескакивала через кусты: стригла листву смуглыми ножницами. Следом за ней из леса почти одновременно в разных местах

– чуть выше, чуть ниже – вырвалась шестерка парней в спортивных костюмах; казалось, будто девушка и парни устроили бег с препятствиями, где барьеры – ряды различной высоты и ширины. Парни перекрикивались на неизвестном Сашке наречии. Он решил, что это мигранты: на местных они не были похожи. Девушка дико визжала. Вывернув на открытое пространство, гастарбайтеры загоняли ее, как лань.

Они окружали бегущую с разных сторон, один из парней вырос перед ней, подставил подножку, и девушка на всем бегу, точно срезанная флешь, упала и покатилась. Она катилась до тех пор, пока не врезалась в чайный куст. Визг прекратился – видимо, девушка, ударившись головой, потеряла сознание. Парни подбежали и, радостно гомоня, задрали цветастый подол ей на голову, так что солнцу и облаку открылась девичья менька.

Замерший Сашка – которому все казалось, что он смотрит триллер, – вдруг понял, что это не кино (а если и кино, то все равно нужно действовать), взвыл, невольно повторив визг замолчавшей девушки, нажал на стартер и с бензоножницами наперевес ринулся вниз.

Наверное, высоченный Сашка в белой чалме был похож на воина Аллаха – потому что двое малорослых мигрантов упали на колени, простершись по земле и в ужасе закрыв голову руками, но, когда Сашка заорал:

«Козлы-ы! Мрази! Пошли вон!» – они вскочили на ноги, резонно решив, что воин Аллаха по-русски ругаться не станет. Один из парней – тот самый, что подставил девушке подножку, – успел скинуть с себя штаны, накрывшие сорняком чайный куст. Парень подпрыгивал на месте в одной майке и орал: «Убери пила… Зачем пила? Выключи пила! Седьмой будешь… Ладна, первый будешь!» Бензоножницы, которыми Сашка размахивал на манер меча, пока что без толку стригли чайные кусты вокруг вопящих парней: листва летела во все стороны – Сашка никак не решался наставить длинное лезвие инструмента на человека. Боковым зрением он увидел, что лежащая в кустах очнулась: в подоле появилась влажная вмятина – это девушка пыталась глотнуть воздуха; затем она сдернула с лица подол, резко села, а потом случилось то, о чем Сашка долго не мог вспоминать без содрогания.

Девушка, лохматая, как фурия, подскочила к Сашке, уставилась в него совершенно безумными впрозелень глазами и протянула руку… В следующее мгновение бензоножницы были уже у нее (а момент передачи инструмента из рук Сашки в руки девушки оказался вырезан – то ли из реальности, то ли из Сашкиного сознания). Четверо парней успели отбежать в сторону, один с булыжником в руке подбирался к Сашке сзади, другой издали шваркнул камень, но промахнулся – и в этот момент полуметровое, иззубренное елочкой железное лезвие дернулось и срезало, точно хвощ, пистик бесштанного гастарбайтера. Пист шмякнулся на землю, никто не успел и «ух» сказать. Девушка выключила стартер – наступила тишина. Парни во все глаза уставились на упавший предмет; бывший хозяин отчекрыженной части тела, пока еще не осмысливший случившееся, – тоже. А потом раздался душераздирающий вопль – и на землю, покрытую срезанной чайной листвой, перемешанной с трилистником плюща и колючими вывертами ожины, хлынула кровь. Парень схватил штаны и, прижав их к ране, горестно воя, враскоряку побежал вниз по дороге. Остальные, ругаясь, то и дело оглядываясь, отступали, а девушка, снова включив бензоножницы, – надвигалась. Этого мигранты не вынесли – и бросились наутек: вниз, вниз, вниз… Девушка захохотала – и, проскакав с десяток шагов следом, остановилась, уронила ножницы на землю, села и, уткнув голову в колени, затряслась всем телом. Подоспевший Сашка возвышался над ней – он не знал, что делать, и вопросительно поглядел в небо: указующий облачный перст почти растаял, осталась только акварельная завитушка, легкий мазок колонковой кистью.

Плечи девушки все еще вздрагивали, концы разметавшихся каштановых кудрей лежали в пыли: в них набилась срезанная листва, древесные палочки, обкусанные крылышки насекомых, вверх по волосам бежал муравейко, а какой-то удалой паучок успел раскинуть в прядях паутину. Сашка отвел взгляд от девичьей макушки, на которой живой заколкой изогнулась зеленая гусеница, в глаза бросился рисунок ее платья: россыпь цветов по белому полю. Это не был орнамент схематичных единообразных изображений

– ни один цветок не повторял другой ни формой, ни окраской, притом что все полевые цветики были нарисованы в натуральную величину и очень близко к реальности. «Эксклюзив», – сказал себе Сашка. Он невольно отметил, что ногти на руках и ногах девушки не накрашены и… и даже не острижены. Внезапно она закашлялась – да как! Может, чайным листом подавилась? Сашка принялся стучать по цветастой спине, подумывал сбегать за водицей, которая еще оставалась в бутылке, но рюкзак был далеко, а оставлять девушку одну ему вот как не хотелось!..

Откашлявшись, девушка из-под локтя взглянула на

Сашку. Он не нашел ничего лучшего, как сказать:

«Привет!» Девушка не отвечала; она села прямо, откинув за спину волосы – прибежище бомжей-насекомых. Сашка взглянул в открывшееся лицо – и понял, что пропал. Лицо опухло от слез, на щеке темнело грязное пятно, подбородок перемазан, и тем не менее красивее девушки Сашка не видел ни в глянцевых журналах, ни на экране монитора. Правда, в яблоке имелась червоточина: воробьиный взгляд незнакомки… Казалось, сквозь тебя, высматривая родителей, глядит выпавший из гнезда птенец. Видимо, шок был слишком велик, а может, у нее сотрясение мозга?!

– Голова не болит? – деловито спросил Сашка.

Девушка снова не ответила. Она поднялась с земли, не отряхнув подола (фигура отменная, отметил Сашка, невольно вспомнив оголенное тело в кустах и быстро прогоняя непрошеное воспоминание), нагнулась и подняла бензоножницы – Сашка невольно попятился: в листве и крови все еще лежало сморщенное то…

– На, – девушка протянула ему инструмент. Это было первое слово, которое она обронила; голос у нее был несколько резковат (ну да: повизжи-ка столько – охрипнешь!), но очень своеобычен. – Хороший меч… Говорящий… Только сильно пахнет.

Сашка, приняв из ее рук инструмент, обтер окровавленное лезвие о траву и поправил девушку:

– Это бензоножницы. Кусты подрезать.

– Зачем?! – воскликнула девушка.

– Ну… Чтобы лишнее удалить. Сорняки опять же…

– Не надо, – сказала девушка. – И так хорошо.

Сашка не нашелся, что ответить, и пожал плечами, а потом вспомнил:

– Мне за рюкзаком надо сходить, а потом ножницы сдать. Вода там осталась… умыться бы тебе.

– Да, – сказала девушка. – Умыться… И попить… Сашка нерешительно двинулся по своим же следам обратно в гору, и девушка безропотно последовала за ним: внутри у него что-то оборвалось. Она думает, он знает, как надо: куда идти, что делать…

– И попить можно. А как звать-то тебя? – опомнился тут Сашка.

Девушка остановилась, наморщила лоб, как будто припоминая, потом подошла к крайнему чайному кусту и наклонилась, заглянув под него.

Точно, сотрясение, в больницу надо, подумал Сашка, но девушка тут вспомнила свое имя:

– Тая.

– Александр, – почему-то назвался полным именем Сашка и протянул руку для пожатия. Тая бережно взяла его руку, повернула ладонью к лицу, потом кистью

– и воскликнула:

– Александр! Я так и знала!

– Что… «я так и знала»?..

– Александр всегда сумеет защитить, и от сатиров тоже. От шести сатиров… Я их ненавижу. Только покажешься – они тут как тут! Я знаешь что бы сделала, если бы догнала: всем бы лишнее удалила… сорняки опять же. А потом во-он на тот кизил бы повесила… Красиво!

Сашка, угнетенный, молчал. Тая, заглянув ему в лицо, что-то почуяла:

– Ничего не бойся, ты ведь не сатир, Александр!

Конечно, какой из него сатир: Сашка был девственником. Однако фантазии красавицы его пугали. И еще эти… сатиры… почему «сатиры»?! Хотя – пускай будут сатиры: уж получше, чем именовать незваных гостей гастарбайтерами; еще бы полтергейстами назвали… Некоторое время шагали молча; Сашка приотстал завязать шнурок на кедах и смотрел на нее, удалявшуюся: шла она удивительно грациозно, почти не опираясь на черные от грязи пятки, цветастый подол закручивался вокруг ног, пошив платья был такой, какой нравился его бабушке: на талии сборка «татьянкой».



Pages:   || 2 |

Похожие работы:

«Закон Республики Казахстан от 19 октября 2000 года № 85-II Об охранной деятельности изменениями и дополнениями Глава 1. Общие положения (статьи 1 6) Глава 2. Субъекты охранной деятельности и их классификация (статьи 7 13) Глава 3. Виды и правовое оформление охранной деятельности (с...»

«Андрей Андреевич Пионтковский Чертова дюжина Путина. Хроника последних лет Серия "Власть в тротиловом эквиваленте" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6698586 Чертова дюжина Путина. Х...»

«Виктор Владимирович Меркушев Без судьбы (сборник) Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=12735239 Без судьбы./ Меркушев В.В.: Знакъ; Санкт-Петербург; 2015 ISBN 978-5-91638-109-2 Аннотация Этот сборник коротких рас...»

«ПРОГРАММА* V ВСЕРОССИЙCКОГО ФОРУМА ТРЕТЕЙСКОГО, МЕДИАЦИОННОГО И ДЕЛОВОГО СООБЩЕСТВ "Взаимодействие институтов альтернативного разрешения споров и государственной власти", посвященного памяти Валерия Абрамовича Мусина 26-27 июня 2017 г., Санкт-Петербургский государственный университет, 22 линия Васильевского острова, д. 7, Актов...»

«УДК 347.211 Правовий режим комерційної таємниці на підприємстві / Аврамова О.Є., Марченко Т.М. // Вісник НТУ "ХПІ". Серія: Актуальні проблеми розвитку українського суспільства. – Харків: НТУ "ХП...»

«Туристские формальности КОНТРОЛЬНО-ИЗМЕРИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ Вопросы для самопроверки Вопросы к зачету по курсу "Туристские формальности"1. Паспорт как один из документов удостоверяющих личность человека. Виды, характеристика, значение.2. Способы с...»

«Генрих Шлиман Троя Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=619045 Троя / Пер. с англ. Н.Ю. Чехонадской.: Центрполиграф; Москва; 2010 ISBN 978-5-9524-4621-2 Аннотация Настоящая книга является логическим продолжением и дополнением к "Илиону". И Гиссарлык, и остальная часть Троады были систематически...»

«Институт законоведения и управления ВПА КАФЕДРА УГОЛОВНО-ПРАВОВЫХ ДИСЦИПЛИН Методические и иные материалы по дисциплине: Уголовное право Направление подготовки: Юриспруденция (квалификация (степень): "бакалавр") СОДЕРЖАНИЕ 1. Тематические планы, методические рекомендации и задания...»

«Д О Г О В О Р №_ (Для юридических лиц) г. Пермь "_" 2017 г. Общество с ограниченной ответственностью "НХП-Розница", именуемое в дальнейшем "Компания", в лице директора Ляпиной Елены Николаевны, действующей на основании Устава, с одной стороны и...»

«УТВЕРЖДЕНЫ приказом ООО "АльфаСтрахование-Жизнь" от 30.05.2016 № 52 Генеральный директор Слюсарь А.В.ПРАВИЛА ДОБРОВОЛЬНОГО КОМПЛЕКСНОГО МЕДИЦИНСКОГО СТРАХОВАНИЯ И СТРАХОВАНИЯ ОТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ И БОЛЕЗНЕЙ ОПРЕДЕЛЕН...»

«Представления беларусов о правах человека и правозащитной деятельности Отчет по результатам исследования Центр европейской трансформации Исследование выполнено по инициативе беларусских правозащитных организаций Авторы: Окс...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ОРЕНБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ ДЛЯ ОБУЧАЮЩИХСЯ ПО ОСВОЕНИЮ ДИСЦИПЛИНЫ Б3.В.ОД....»

«Остроумов Н.Н. Некоторые проблемы совершенствования правового регулирования ответственности авиатранспортных предприятий по договору перевозки пассажиров и грузов: Доклад на научно-практической конференции "В...»

«ПРИЛОЖЕНИЯ: СТРУКТУРА ОСНОВНЫХ ПРОГРАММНЫХ ДОКУМЕНТОВ, ВХОДЯЩИХ В СОСТАВ ОПОП ВО Приложение 1. Компетентностная модель выпускника Приложение 2. Учебный план, календарный учебный график, справочник компетенций и их распределение по дисциплинам Приложение 3. Рабочие программы дисциплин (модулей) Прил...»

«ЗАКУПКА № 0549-010201 КОНКУРСНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ Открытый конкурс в электронной форме на право заключения договора выполнения работ по нормированию труда Москва, 2014 г.Содержание: Раздел I. Инструкции участникам процедуры закупки 1. Общие положения 1.1. Правовое регул...»

«УДК 070(078) Тройнина Татьяна Витальевна Troynina Tatiana Vitalievna соискатель кафедры международной журналистики PhD applicant, International Journalism Subdepartment, Санкт-Петербургского государственного университета, Saint Petersburg State University, ведущий специалист по взаимодействию Leading expert for development of с зарубежными...»

«БЕЗВЕРХОВ АРТУР ГЕННАДЬЕВИЧ ДОЛЖНОСТНЫЕ (СЛУЖЕБНЫЕ) ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПРОСТУПКИ Специальность 12.00.08 уголовное право и криминология; исправительно-трудовое право Диссертация на соискание учёной степени кандидата юридических наук Научный руководитель -Действительный член международной академии наук высшей школы, доктор юридических наук профессор В....»

«ОСОБЕННОСТИ ОФОРМЛЕНИЯ СДЕЛОК ПО ОПТИМИЗАЦИИ РЕКЛАМНЫХ КАМПАНИЙ В ИНТЕРНЕТЕ С ПОМОЩЬЮ ПРОГРАММНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ Латухина Мария Юридический Департамент ОЦО Москва | 01 декабря 2015 года РАСПРОСТРАНЕНИЕ ПРОГРАММНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ В ЭЛЕКТРОННОЙ ФОРМЕ ПОСРЕДСТВОМ СЕТИ ИНТЕРНЕТ Преимущество: сокращает затраты на доведение программного прод...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУВПО "Пермский государственный национальный исследовательский университет" Юридический факультет Губернатор Пермского края Семнадцатый арбитражный апелляционный суд Пермский краевой суд Арбитражный суд Пермского края Уполномоченный по правам ч...»

«Илья Альтман Неизвестная "Черная книга" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9245524 Неизвестная “Черная книга” под редакцией Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга / сост. Илья Альтман: CORPUS; Москва; 2015 ISBN 978-5-17-087585-6 Аннотация В 1947...»

«Веснік БДУ. Сер. 3. 2012. № 2 Е. В. ЗАГОРОВСКАЯ ОСОБЕННОСТИ ВОЗМЕЩЕНИЯ ВРЕДА, ПРИЧИНЕННОГО ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЕ Исследуются особенности возмещения вреда, причиненного окружающей среде. Анализируются спорные вопросы, касающиеся сущности обязат...»

«1. Цели изучения дисциплины. Целью преподавания данной дисциплины является изучение студентами теории трудового права, трудового законодательства, практики применения норм трудового права для последующего преподавания этих знаний учащимся общеобразовательных учебных заведений. Для достижения...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ЮРИДИЧЕСКАЯ АКАДЕМИЯ" "УТВЕРЖДАЮ" Первый проректор, Проректор по учебной работе _ С.Н. Туманов "" _2012 г...»

«17. Налог на прибыль организаций [Электронный ресурс] // Федеральная налоговая служба. URL: https://www.nalog.ru/rn77/taxation/taxes/profitul/ (дата обращения: 14.10.2015).18. Налог на прибыль организаций. Обзор основной правовой информации [Эле...»

«IV КУРС МП ФАКУЛЬТЕТА МГИМО (У) МИД РФ КАФЕДРА МЧиГП КУРС "МЕЖДУНАРОДНОЕ ЧАСТНОЕ ПРАВО" 7.  Постановление Президиума ВАС РФ от 22.02.2005 № 14548/04 по делу № А40-47341/03-25-179  8.  Опред...»

«"Право и политика".-2010.-№2.-С.180-187. МЕСТО И РОЛЬ ПОНЯТИЯ СУБЪЕКТИВНОЕ ПРАВО В СОВРЕМЕННОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ НАУКЕ И. Н. Васев Аннотация: В статье рассматриваются основные тенденции развития понятия субъективное право в современном правоведении. Автор подвергает критическому осмыслению устоявшееся сегодня нормативистское представление о...»

«МУНИЦИПАЛЬНАЯ ПРОГРАММА "УКРЕПЛЕНИЕ ПРАВОПОРЯДОКА И ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В МУНИЦИПАЛЬНОМ РАЙОНЕ "СУХИНИЧСКИЙ РАЙОН" НА 2014-2016 ГОДЫ" Паспорт муниципальной программы "Укрепление правопорядка и общественной безопасности в муниципальном районе "Сухиничский район" на 2014-2016 годы" Ответственный отдел по делам...»

«International law; European law 9 Publishing House ANALITIKA RODIS ( analitikarodis@yandex.ru ) http://publishing-vak.ru/ УДК 342.31 Психолого-юридические особенности конституционно-правового закрепления суверенитета наро...»

«Бугаев В. А. Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского Серия "Юридические науки". Том 27 (66). 2014. № 3. С. 147-153. УГОЛОВНОЕ ПРАВО, КРИМИНОЛОГИЯ УДК 343.351 ГЕНЕЗИС ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО ЗАКРЕПЛЕНИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ КАТЕГОРИИ "ХИЩЕНИЕ" Бугаев В. А. Таврический национальный...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.