WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

«По благословению Блаженнейшего Владимира Митрополита Киевского и всея Украины Издательский отдел Украинской Православной Церкви Киев 2009 ...»

По благословению

Блаженнейшего Владимира

Митрополита Киевского и всея Украины

Издательский отдел

Украинской Православной Церкви

Киев 2009

Координатор проекта

епископ Переяслав-Хмельницкий Александр,

викарий Киевской Митрополии

© Алексей Горбунов, 2009

© Международный клуб православных

литераторов «Омилия», 2009

то в жизни нашей самое главное? Радость общения: с Господом, с нашими ближними и дальними, радость общения человека с самим собой и с окружающим его

миром... Залогом такой, желаемой всеми, радости является доброжелательность и чистота сердца, его благодарность и благодатность. Именно об этом, на мой взгляд, замечательные рассказки о Ерошке, написанные Алексеем Горбуновым.

Нам предстоит пройтись, пробежаться вместе с веснушчатым мальчишкой по тропинкам его детства, чтобы выйти на дорогу юности его, когда он станет Ерофеем. Но именно детские впечатления, детские воспоминания, несомненно, будут опорой Ерофея во взрослой его жизни, ибо в них разлита та самая радость — солнечная, многоцветная, акварельнопрозрачная, животворящая душу каждого человека.

Хочется пожелать маленьким читателям увлекательного путешествия по Ерошкиным дорожкам, радости встречи с довольно милым литературным персонажем и талантливым автором — его создателем, который скромно прячется в тени своего лучезарного героя. У них обоих есть чему поучиться. А главное — с ними легко подружиться, потому что оба они светят и греют, чего я искренне желаю всем нам.



С любовью, Светлана Коппел-Ковтун, руководитель Международного клуба православных литераторов «Омилия», член Союза журналистов Украины Солнце только-только поднялось над земл ко-тол лько землёй, пробуждая мир. Его лучи пронизывали утренний воздух, совсем его не нагревая. Луг, засверкавший капельками росы на листьях и цветах, потихоньку просыпался.

Любопытный жаворонок с интересом выглядывал из травы. На земле, на подстилке из еловых лап, спал веснушчатый мальчишка. Спал, сладко посапывая, как умеют спать только маленькие дети. Рядом с ним сидел худощавый старик.

Дед сидел тихо, только время от времени вертел головой, посматривая вокруг, бормоча что-то себе под нос.

В ногах сума и дорожный посох. Смотреть на деда жаворонку было неинтересно, ему гораздо интересней было другое: к верхней губе мальчишки прилипла маленькая пушинка, и всякий раз, когда он, сопя, втягивал воздух, она была готова залететь в его веснушчатый нос. От неудержимого любопытства жаворонок даже выбрался из травы, приблизился совсем близко к мальчишке, уселся перед самым его лицом и, наклонив головку, внимательно следил за пушинкой.

—А-ап-чхи!

Пташка мигом порхнула ввысь, заливаясь весёлой песенкой.

— Фу ты, Ерошка! Всех пташек-букашек распугал! — Дед весело смотрел на внука, а тот отчаянно тёр рукавом нос. — Три-три да смотри, отвалится носопырка-то или красной станет, как мухомор! — старик улыбнулся своей шутке. — Ох, Ерошка, и денег мы тогда с тобой соберём на ярмарках!

Дед встал и заходил по кругу, важно подбоченясь, запричитал молодым задорным голосом:

— Дивись, народ, на хозяина болот — сам князь Мухомор пришёл к вам на двор!

От его голоса вся живность на лугу, будто получив разрешение, зазвенела, затрещала, запорхала.

Пташки-мурашки, жуки-пауки — все забегали, заспешили по своим делам, а в высоте разливался трелями уже целый хор жаворонков.





Дед остановился перед внуком:

— Ну как, согласный?

— Не, не согласный! — Ерошка сел на своей ночной постели, потягиваясь. Потом почесал за ухом и, задрав голову, звонко протараторил: — А в Мухоморы я не гож, потому как не похож!

— А не гож, так хватит валяться да чесаться, беги скорей умываться! — дед взял суму. — Торопись, пока мураши всю росу своим деткам не перетаскали.

Ерошка вскочил, подбежал к высокой траве на краю луга, помедлил минутку — залюбовался прозрачными капельками хрустальной росы, потом осторожно собрал в руки немного влаги, провёл мокрыми ладошками по лицу и прибежал назад к деду.

— Всё уже? Ну и мастер же ты умываться, — приговаривал дед, вытряхивая всё их имущество из своей сумы. — Вот ведь какая беда, Ерошка, — почесал он бороду, глядя на внука, — небогатый у нас сегодня завтрак: чуть хлебушка, чуть водички...

— Я, деда, сейчас ягод отыщу, их тут много должно быть! — мальчишка сорвался с места, побегал недолго, поползал на коленках по лугу и вскоре вернулся, улыбаясь во весь рот. В его шапке, вперемешку с травой, лежала горсть ярко-красной земляники. — Вот! На целый пир хватит!

— Хе, — дед улыбнулся. — Три ягодки, две крошки — вот и пир у Ерошки. И то верно, нам много не нужно, — он засуетился, расстилая суму. — Давай их сюда, только сор выбери!

Позавтракали чем Бог послал, засобирались в дорогу. Теперь уже не только луг, но и весь лес проснулся. Из-за ветвей столетних деревьев на путников выглядывали любопытные беличьи глазки. А то вдруг мелькнёт в кустах заячий хвост.

Дед быстро шагал по лесной дороге, Ерошка шнырял вокруг него по траве да по кустам. То гриб принесёт, то ягоду. Или найдёт интересную корягу и сядет, разглядывает её, раздумывает — на что похожа?

Дед тем временем уходил далеко, останавливался и поджидал внука, ругая его шутейно.

Шли долго, солнце уже высоко поднялось, начало припекать.

— Дед, а дед! — канючил Ерошка. — Давай отдохнём! Устал, сил нет.

— Чуток осталось, потерпи, — отозвался старик. — Вон, видишь, ленточка блестит? Должно быть, река. Там и отдохнём, а если добрых людей встретим, так и пообедаем. Ну, друг мой странный, вставай!

Ерошка сидел на дороге, повесив голову, и никак не хотел подниматься. Дед сочувственно покачал головой:

— Давай полезай ко мне на загривок! — Ерошка медленно поднялся, примостился деду на спину. — Крепче там держись, я знаешь как шагаю — как верблюд: быстро, но тряско.

— А кто это — верблюд?

— Верблюд — это... — старик задумался, соображая, как бы понятней объяснить, — это такой корабль пустыни. Шагает он себе, шагает... Целый день шагать может, не устанет.

— Ну, ты, деда, даёшь! Как же это корабль шагатьто может? — Ерошка устроился у деда на спине и задремал, довольный тем, что поймал-таки его на хвастовстве. Вскоре уже Ерошка спал, и снилось ему, что они с дедом стоят на большом-пребольшом корабле, а корабль этот плывёт, плавно покачиваясь по зелёной степи, по травам да цветам, и нисколечко их не мнёт. Никак не мог взять в толк Ерошка, как это корабль плывёт по траве, а дед только хитро улыбался: «А ты думал, я тебе врать стану».

Наконец добрались до реки. По пути, увы, никто не встретился, и жилья не было видно. Они спустились к воде возле моста. Дед быстро развёл огонь, достал из своей сумы нехитрые снасти и, пока горел костёр, поймал несколько рыбок, ловко орудуя только что срезанной удочкой.

— Ну, Ерошка, пляши: уха у нас сегодня будет! — старик помешивал воду в котелке. — Ты сбегай-ка травки какой-никакой поищи, луку дикого.

Ерошка мухой улетел выполнять поручение, но вскоре вернулся:

— Дед, ты глянь, кого я нашёл! — мальчишка держал в руках огромную зелёную жабу.

Старик с интересом поглядел на находку.

— Важная какая, прямо царица! — оценил он, продолжая кашеварить.

Ерошка посмотрел на деда, потом на жабу:

— Ты, деда, вправду, что ль, думаешь, что царица? — Ерошка вертел жабу в руках, оглядывая её со всех сторон.

— А чего, места здесь глухие, самое что ни на есть место для заколдованной красавицы, — дед дул потихоньку на ложку, пробуя похлёбку. — Проверить можно… — Это как?

— Забыл, как в Тридесятом государстве Иванцаревич нашёл себе царевну? — он хитро прищурился на внука. — Поцеловать надо!

— Это её, что ль?

— Ну а кого же? — простодушно улыбнулся дед и подошёл поближе. — Её, голубушку. Смотри, какая здоровая, поди, лет триста дожидается, мучается бедняжка, — старик сочувственно вздохнул и легонько погладил пальцем жабу по голове. — Простые лягушки столько не живут.

Эхе-хех, — вздохнул он и вернулся к своей ухе.

Ерошка постоял ещё немного.

— Пойду на место отнесу.

Вскоре он вернулся с травами для ухи: в кустах у реки нарвал сныти и медвежьего лука, а с берега выдернул стебель ирного корня. Уха вышла душистая, наваристая, обед получился знатный. Посидели ещё немного возле костра. Дед, подкладывая хворост в огонь, рассказывал о своих странствиях, о местах, где побывал, о том, что видел. Ерошка под конец уже ничего не слышал, сморил его сон… Проснулся он от резкого крика. Дед стоял на ногах перед какой-то важной расфуфыренной боярыней с огромной красной бородавкой на носу, и та орала на него так, что хоть уши затыкай. А вокруг народ толпился.

— Кто разрешил тебе, старый хрыч, есть мою рыбу и спать на моей земле?! — кричала боярыня. Она так была разгневана, что со стороны и вправду можно было подумать, что её ограбили.

— Государыня, царица-матушка! — какой-то горбун с козлиной бородкой, должно быть, дьяк, с поклоном обратился к ней. — Дозволь слово молвить! Этот хрыч, матушка, ещё и цельную вязанку хвороста спалил! — он погрозил старику сухим кулаком. — Ты уж, матушка, проучи его! А то эти бродяги, неравен час, нас в зиму без дров оставят.

Ерошка ахнул неслышно — сама царица перед ними!

— И то верно! — царица повернулась к деду. — Эй ты, старик, ну-ка расскажи мне, как ты очутился здесь, на моей земле, без моего царского на то дозволения? Отвечай!

— Так странники мы. Странствуем по земле, народ веселим, добрые вести носим. Спим, где ночь застанет, едим, что Бог подаст. Вот рыбки вчера довелось… — Как это Бог подаст? Здесь всё моё, а не Богово! — грозно вскричала царица, а свита её угодливо засмеялась. — И никто здесь никому без моего ведома подать ничего не может! А может, вы лазутчики? Ходите здесь, высматриваете, воруете чужое! — кажется, она разозлилась не на шутку. — А ну, докладывай немедленно, чего ещё вы у меня украли?

— А я вчера ягод на лугу нарвал! — Ерошка не утерпел и выскочил вперёд, уж больно противная была эта царица. — Полную шапку набрал! Вку-у-усны-е-е!

— Не лги, глупый мальчишка! Ягодам ещё не было моего указа созревать.

— Ха, нужны им ваши указы! Как солнце нагреет, так они и краснеют. — Ерошка аж сам засиял, солнышком: так складно у него получилось — почти как у деда.

— Ах вот оно что! Заговор! Где Главный писарь?

К ним тут же подбежал маленький человек с небольшим сундуком, битком набитым чем-то тяжёлым. На поясе у него висела чернильница с золотой царской печатью и пучок гусиных перьев.

— Отвечай, был в этом году указ солнцу греть? — кричала царица.

— Одну минутку, государыня! — писарь нервно искал что-то в своём сундуке. — Так-с, это не то, это совсем не то, и здесь нет… А, вот! Нашёл! — Он, наконец, достал какой-то свиток, развернул его и важно сообщил: — Последний Высочайший Указ солнцу о сугреве и освещении наших… — Он поперхнулся и исправился: — то есть Ваших, государыня-матушка, земель, принародно объявлен, — писарь прищурился, силясь разобрать чью-то лихую закорючку, — в прошлом году, кажись, в среду. — Писарь приосанился и важно посмотрел на окружающих. — А так как прошлый год был отменён Высочайшим царским Указом ещё на прошлой неделе, то выходит, что… — Он значительно помолчал. — Что светить и греть солнце права не имеет.

— Вот, дрянной мальчишка, знай, у меня всё учтено! — Царица повернулась к писарю: — Приказываю немедленно издать Высочайший Указ о наказании солнца, луговых ягод и этих двух бродяг. И объявите народу мою волю!

Слуги тем временем принесли царице походный трон, быстро развернули шатёр. Огромный палач в красной рубахе стоял в стороне, ожидая приказа.

Царица важно уселась на трон и задумалась.

— Где Главный воевода? Позвать немедленно! — крикнула она в сторону стоявших поодаль бояр. К ней степенно подошёл один из них, грузный, усатый, и поклонился.

— Что тебе, воевода, ведомо о Боге?

— Прости, государыня, я, видать, ослышался, о ком ты слово молвила? — Главный воевода склонился ближе к царице, стараясь при этом саблей не поцарапать её трон.

— О том, который подаёт бродягам моё имущество без моего на то ведома! — царица гневалась всё сильнее и сильнее на несообразительность своих подданных.

— М-м… — Воевода немного замялся, посмотрел по сторонам, потом решился: — А ничего, государыня-матушка, и не ведаю. Должно быть, он в нашем царстве ежели и был, то незаконно. Да, точно так, государыня, незаконно! — Главный воевода выпрямился, довольный своим ответом.

Дед с Ерошкой переглянулись.

— Я так и думала, — сказала царица, шумно вздохнув. — Даже без указа, без подорожной… — Она постучала толстым кулаком по подлокотнику трона. — Везде у нас непорядок и недосмотр! Однако поглядим, кто тут главный — я, царица ваша, или этот их Бог! — Она встала. — Подать сюда Главного писаря!

— Тут я, государыня! — Человечек с гусиными перьями тут же встал на изготовку.

— Сейчас же подготовить Высочайший царский Указ, запрещающий Богу пребывать в моём царстве!

— Слушаюсь, государыня, будет исполнено! — Главный писарь примостился за походным столиком, развернул перед собой чистый лист бумаги, открыл чернильницу, взял в руки перо и… Он обмакнул перо в чернильницу еще раз… Взял её в руки, заглянул внутрь, потом перевернул, потряс, даже пальцем залез — пусто. Царица заметила его возню:

— Что у тебя там опять?

— Государыня-матушка, — главный писарь пожал плечами, — царских чернил нет! Высохли, — для пущей наглядности он ещё раз перевернул чернильницу вверх дном, — совсем пусто!

— Так возьми другую, должна же у тебя быть запасная чернильница! Поищи там, в своём сундуке. Всё вас учи да учи! — царица поёжилась, сидя на своём троне. Погода как-то резко поменялась, с севера вдруг налетел холодный ветер и принёс с собой тёмные грозовые тучи. Солнце спряталось.

Дед с Ерошкой, о которых на время все забыли, с интересом следили за происходящим. Мальчишка раньше всех заметил, что идёт гроза, и теперь испуганно жался к старику.

А тот вертел по сторонам растрёпанной на ветру бородой, а потом вдруг весело подмигнул внуку:

— Как у нашей у козы были роги до грозы, а как кончилась гроза — так без рог стоит коза!

— Смешно тебе, дед, а ну как нам с тобой тоже достанется?

— Не трусь, Ерошка! На Бога надейся, и сам не плошай. А ну бежим под мост прятаться! — Никем не замеченные, дед с внуком, взявшись за руки, совсех ног побежали к мосту.

Главному писарю пришлось вытряхнуть всё содержимое своего сундука на траву, прежде чем он нашёл запасную чернильницу с золотой царской печатью:

— Вот она, нашлась! — Он сорвал печать, открыл чернильницу, но и эта оказалась пустой. Писарь растерянно смотрел на всех. — Ох, да как же? Я же точно помню, два дня назад налил и запечатал! — Он сел на землю рядом с ворохом приказов.

— Ах так?! — Царица была вне себя от гнева. Она вскочила на ноги и закричала испуганным боярам: — Тогда этот указ я прикажу вырубить топором на воротах нашего города! Я прикажу… Последние слова грозной царицы потонули в громе внезапно обрушившейся с небес бури. Яркий шатёр сорвало с места и унесло куда-то во мглу, всюду в воздухе летали Высочайшие Указы, прилипали к убегающим людям, рвались в клочья о кусты. Бояре и слуги, дьяки и писцы, бросив свою государыню-матушку, бежали к коням и повозкам, стоявшим у реки, а вслед за ними, громко визжа от ужаса, подхватив подол, неслась и сама царица. Небо раскололось, грянул гром. Молния, на мгновение озарив всё вокруг, ударила в золочёный царский трон и разбила его в щепки. Тут же хлынул ливень. Лошади несли царский двор прочь из грозы, но она шла за ними по пятам, и чем там дело кончилось — неизвестно… А дед с Ерошкой сидели под мостом у реки, пережидая грозу, их даже не намочило. Вскоре ливень закончился, сменился лёгким дождиком. А потом и вовсе, ярко переливаясь, засветило солнышко.

— Дед, гляди скорей! — Ерошка выскочил из-под моста. Над рекой, перекинувшись с одного берега на другой, сверкала радуга. Мальчишка вдруг рассмеялся и запел, пританцовывая: — Ой ты радуга-дуга, проплывают облака, только-только дождь пройдёт, сразу радуга встаёт! — Ерошка сиял. — Так, деда?

— Так, Ерошка!

Ночевать остались на старом месте. Поужинали, и Ерошка сразу завалился спать, а дед ещё сидел у костра, обдумывая что-то своё.

— Ерошка, — позвал старик, — не спишь?

— Нет.

— Я чего спросить-то хотел, ты давеча ту жабу целовал?

— Что я — маленький, в сказки верить? — даже не повернувшись, буркнул Ерошка.

Ерошка бежал вприпрыжку по дороге, оставив деда шагать далеко позади. Рано утром они вышли из города, где прожили несколько дней в гостях у старого купца Мармеладова. Купец был богатый, торговал на городском базаре разными сладостями из дальних стран. Принимали их хорошо: Мармеладов, видимо, давно знал деда, разговаривал с ним уважительно, даже звал остаться насовсем. Но дед махнул рукой, отшутился: «Мне дома сидеть, только чахнуть да болеть».

Ерошке же в гостях очень понравилось, да ещё кухарка перед уходом насовала ему пряников и леденцов, так что настроение у него было преотличное.

Вокруг весело порхали мотыльки и бабочки, как будто волшебный ветер повеял над полем и закружил в воздухе разноцветные лепестки цветов. Ерошка приметил одну особенно крупную бабочку, и теперь, как кот, осторожно подкрадывался к ней, норовя поймать. Вот, наконец, она села на цветок и сложила крылья. Ерошка опустился на коленки и тихо, стараясь даже не дышать лишний раз, подобрался к ней.

Наконец подкрался, замер и быстро накинул шапку.

Довольный пойманной добычей, Ерошка поднялся на ноги, и тут же кто-то легонько потянул его за ухо:

— Зачем, сорванец, мотыля полонил? — рядом стоял дед. — А если он крыла пообломает?

— Да я, деда, легонько, — Ерошка аккуратно открыл ловушку. — Ты только глянь — красота какая! — Он, наконец, развернул шапку — и вот, в руках у него диковинная бабочка! Узор её больших бархатных крыльев причудливо переливался в лучах солнца, а она, будто нарочно красуясь перед людьми, то складывала их, то расправляла. Ерошка поднял руки над головой:

— Лети, чудо-мотылёк, поля вольного цветок, в небе крыльями махай, да про нас не забывай!

Мотылёк слетел с Ерошкиных рук и закружил в воздухе, танцуя над поляной. Дед с внуком проводили его взглядом и, радуясь, пошли дальше своей дорогой.

— Я, деда, когда вырасту, знаешь, кем буду? — Ерошка, прищурив от солнца левый глаз, многозначительно посмотрел снизу вверх на старика.

— Знаю — Ерофеем.

— Да не, не то! Что делать буду, знаешь? — мальчишка забежал вперёд деда.

— Села мошка на лоб Ерошке, — дед шагал, едва не наступая на него, — замешкалась немножко, и вот — лепёшка. А ну-ка брысь, мошка, а не то — наступлю, и делать будет нечего!

Мальчишка перестал путаться под ногами и зашагал рядом.

— Ведуном буду! — объявил он торжественно.

— Эк тебя угораздило!

— А чего? — Ерошка, забыв про свою важность, снова заскакал. — Ведуны всё на свете знают. Или вот, например, захотелось тебе: махнул рукой раз — и бабочка, махнул другой — цветок. Или, к примеру, нарисовал на песке каравай, р-раз — и вот стоит он, жаром пышет, будто только из печи. А?! Здорово!

— Ох, Ерошка, под ноги гляди, — дед ничего не ответил на его россказни. — Тучки вон набежали, как бы дождик не запустил. Поищи-ка, где спрятаться!

Ерошка начал смотреть по сторонам, обычно они с дедом пережидали такие дожди или в стогу, или в пещерке. А однажды даже залезли в дупло огромного дуба, но на этот раз ничего подходящего поблизости заметно не было. Вокруг быстро стемнело, вот-вот хлынет ливень, и тут Ерошка приметил в леске, возле высокого холма, маленький огонёк, наверное, лесная избушка. На дорогу уже начали падать первые, самые крупные капли дождя, и мальчишка со стариком заторопились к жилью.

— Бог в помощь! — дед с Ерошкой стояли на пороге маленькой пещерки, вырытой в склоне холма, за их спинами вовсю лил дождь. — Пусти, хозяин, ненастье переждать… Вход в пещеру был закрыт стволом росшего здесь древнего дуба. Его корни, переплетаясь, устилали пол жилища. На стене тускло горел масляный светильник. Посередине пещеры, у очага, на звериной шкуре сидел согбённый старик и в неровном свете тлеющих углей читал какую-то большую книгу. Ерошка любопытным взглядом быстро осмотрелся: ни стола, ни лавок в пещере не было, да и вообще почти ничего не было. Только кое-где на скалистых выступах виднелась нехитрая утварь, да огромный дубовый сундук стоял возле дальней стены.

Старик, оторвавшись от книги, поднял голову и посмотрел на вошедших. Огромный чёрный кот, спавший у очага и до этого почти невидимый, вдруг вздыбил шерсть и грозно зашипел.

— Проходите, странники, — ответил хозяин, поглаживая кота. Голос у него был тихий, но неожиданно молодой. — Подсаживайтесь ближе к огню.

Пока Ерошка усаживался рядом с дедом, огонь в очаге разгорелся веселее, даже слышно стало, как потрескивают от жара сухие сучья. Только вот не приметил Ерошка, чтобы кто-то дров подкинул. «Должно быть, показалось», — решил он, устраиваясь подальше от чёрного котищи. Уж больно тот ему не глянулся.

— Откуда, путники, идёте, какие вести несёте? — спросил без интереса хозяин, подпихивая в огонь отлетевшую головешку.

— Так известно, — дед, беспечно улыбаясь, грел руки у огня. — Сзади дорога, впереди дорога, шагаем понемногу, слава Богу. — Свет на минутку в пещере померк, будто кто-то прикрыл свечу ладонью. Дед подмигнул оробевшему Ерошке. — И вести наши нехитрые: солнышко греет, в лесу гриб да ягода зреет, птенец в гнезде у синицы, заяц убёг от лисицы.

Хозяин ничего не ответил на дедовскую прибаутку. Ерошка тем временем обсох, согрелся и немного успокоился: снаружи дождь льёт как из ведра, а тут тепло и уютно. Если не обращать внимания на всякие глупости, так даже и уснуть можно. Только вот поесть бы чего-нибудь.

— Простите, гости дорогие, совсем из головы вон, — хозяин повернулся к путникам. — Вы, наверное, голодны?

Ерошка вздрогнул от неожиданности: «Будто мысли ведает».

Старик меж тем достал откуда-то из складок своей одежды небольшую скатерку, расстелил её и, взмахнув рукой, пригласил деда с внуком:

— Не побрезгуйте угощением!

В тот же миг на скатерти возникло множество всякой снеди: тут и блины со сметаной, и сыр, и пироги, и душистый хлеб… В отдельной вазе лежали всякие расчудесные сладости, да такие, каких купец Мармеладов и в жизни не видывал!

Ерошка от удивления хлопал глазами:

— Ух ты! Чудеса-а!

Ему даже немножко обидно стало за деда: всю-то жизнь они вдвоём ходят по площадям да базарам, добывают себе кусок хлеба. А тут раз — и готово! Здорово! «Вот бы мне так!»

— А ты оставайся, — Ерошка и не заметил, как хозяин пещеры обратился к нему. — Я тебя многому научу, мне как раз ученик нужен. — Мальчишка, онемев, слушал его, боясь пошевелиться. — Дед твой пускай идёт своей дорогой, а ты оставайся. — Он развёл руками в разные стороны. — Я научу тебя править лесом и степью, дам власть над людьми. Ты будешь направлять полёт звёзд в небе.

Старик стоял над Ерошкой и казался очень высоким.

— Ты знаешь, мальчик, — нагнулся он к Ерошке, — мне подвластны все тайны мирозданья. Решайся!

— Однако, вечерять пора, — похоже, дед не только не слышал, что говорил хозяин пещеры, но даже не заметил, каким чудесным колдовством появилось угощение. — Садись, Ерошка, наедайся впрок, когда ещё доброго человека встретим!

Дед привычно произнёс слова молитвы и перекрестил хозяйское угощение, и в тот же миг вся колдовская вкуснотища с визгом разбежалась мышами и крысами по углам пещеры. Расчудесные сладости превратились в рой огромных зелёных мух, которые с жужжанием вылетели из пещеры, успев куснуть Ерошку. Тот сидел, разинув рот, и глядел по сторонам.

Чёрный кот, подняв облако золы, с воем метнулся через очаг вон из пещеры. Ерошка прижался к деду, сидевшему как ни в чем не бывало.

— А-ап-чхи! А-ап-чхи! — Зола, летавшая повсюду в воздухе, видимо, попала в нос хозяину пещеры, и тот теперь нещадно чихал. Ведун, закрыв лицо руками, шатался по пещере, как пьяный, пытаясь найти выход, но всякий раз натыкался на стену.

Погода на улице уже устоялась, и дед с Ерошкой потихоньку выбрались наружу. Они уже порядком отошли от пещеры, а сзади всё по-прежнему раздавался громкий чих её хозяина.

Ерошке было почемуто неловко перед дедом, он виновато глянул на него, а тот в ответ только хитро подмигнул:

— Много будешь знать — скоро состаришься, а сунешь нос, куда не звали — потом не прочихаешься!

Они снова шагали вперёд по дороге, настроение понемногу улучшалось. Ерошка долго шёл молча, вертел головой по сторонам, потом подобрал с земли старую изогнутую корягу.

Внимательно рассмотрев её со всех сторон, взвесив на руке, сам себе пробормотал:

— Наукам учиться пойду! — Прицелившись, Ерошка с размаху метнул корягу в шишку, висевшую на высокой сосновой ветке, но промахнулся. — К Мармеладову! — решил он окончательно и побежал догонять ушедшего вперёд деда.

— Ну вот, Ерошка, сиди у печи да поглядывай в окошко, — дед, улыбаясь, потрепал внука по голове. — Не печалься, не на век расстаёмся… Старик уходил на несколько дней по каким-то своим надобностям, а Ерошка оставался на это время в придорожном трактире на попечении у хозяйки, доброй и ещё нестарой женщины. Хозяйку этого трактира, стоящего совсем недалеко от города, они знали давно, как-то уже останавливались у неё, и потому так выходило, что о разлуке больше переживал Ерошка: он-то в тепле и сытости, а вот деду нужно идти в непогоду.

На улице моросил дождь. Мальчишка вышел к порогу проводить деда, да так и стоял у открытой двери, смотрел старику во след, пока тот вовсе не пропал из виду.

Целый день в трактире толкался народ, скучать не приходилось: Ерошка то на кухне помогал, то бегал с разными поручениями. Так за заботами он и не заметил, как день кончился. На улице снова стояла непогода, и в трактире на ночлег остановилось множество народу. Тут были и ремесленники, и крестьяне с дальних хуторов, и даже старый солдат, возвращавшийся после долгой службы домой.

С разными заботами ходили они в город: кто выгодно продать товар, кто купить, а кто за справедливым княжеским судом. Каждый старался рассказать соседу о своей заботе, и оттого трактир гудел, как улей.

— Да уж, кум, — громко говорил грузный мужик, с виду мельник, — совсем не стало порядку. На дорогах разбойнички балуют, людям добрым хоть совсем из дому не выходи.

— Давеча люди сказывали, — подхватил сосед, — на старой дороге купца заморского вчистую ограбили.

А самого посадили в одном исподнем на старую кобылу, да так и отпустили. Король ихний потом князю нашему жаловался. Конхуз!

— Вот и я говорю — нет порядку, — вздыхал мельник. — Старые люди вон сказывают, раньше такого не бывало.

— Так то раньше, — оживился кум. — Мне вот дед мой говорил, был у народа такой заступник — Пётрказак, при нём по всем дорогам тишь была такая, что хоть весь год ходи, ни одного лиходея не встретишь.

— Ну ты сказал, кум, Пётр-казак, — хмыкнул мельник. — Ты бы ещё царя Гороха припомнил. Брешут люди про Петра-казака, дети только и верят.

— Это почему же брешут? — опешил кум.

— А потому, — мельник отмахнулся от него. — Ни роду его не известно, ни могилки нету. Так бают только: «Ездил-де по дорогам Пётр-казак…» — передразнил он и отвернулся.

Разговор оборвался.

Тут от печки раздался негромкий голос:

— Был у людей в стародавние времена такой заступник — Пётр-казак!

Люди обернулись на голос: на полу, возле самой печи, сидел слепой старик, на коленях у него лежали гусли, и он перебирал тихонько струны, прислушиваясь к их звукам.

— Ты что ж это, сам его видал, что ли? — мельник ухмыльнулся, подмигнув собеседникам.

— Врать не стану — не видал, — гусляр вроде как и не заметил усмешки. — Жил он и вправду давно, а вот почему могилки его нету, про то в старой песне поётся.

— Вот ты бы и спел, дед Федос, — попросила хозяйка, — люди сами узнают и другим передадут.

Ерошка тихонько пробрался ближе к печке и устроился у ног гусляра.

А тот, оживив старыми руками гусли, начал негромкий распев:

–  –  –

Я взмахну тогда крылами могучими, Я взлечу тогда в синь соколиную.

Я увижу всю родимую сторонушку, Я прикрою её своим крылышком.

С высоты стану бить чёрных воронов, Стану гнать волков на четыре стороны, Уползут в свои логова вороги злые, Зарекутся выходить на дороги лесные.

Тут отец да мать на порог выходили, На дело ратное меня благословили.

Образ Божий да саблю в руки давали,

И такие слова в путь-дорогу сказали:

— Ты лети-лети, соколик наш ясный, Лети для врага грозою ненастной.

Людям стань ласковым солнышком, Служи Богу да родной сторонушке.

Как с отцом да матерью я простился, Так с лесом да степью породнился.

Тёмной ночкой с месяцем повстречался, С вольным ветром в степи побратался.

И пошёл я по белу свету гуляти, Песни петь да в присядку плясати.

Побежали с дорог волки драные, Покатилися головушки окаянные.

Ох, широко ветер в поле гуляет, В синем небе ярко солнце играет.

Рожь в полях растёт, поднимается, В саду яблочко зреет, наливается.

Не видать в степи люду лихого, Не слыхать ночами воя волка злого.

На земле места нет злу даже малому, Ай, спасибо мне — молодцу удалому!

А как за то царь-батюшка меня принимал, С собой рядом сажал да вина подавал.

Службу ратную удалую нахваливал, Снял колечко с руки, да им одаривал.

Куда еду я — вкруг меня слава летает, Если свистну я — враг с пути убегает.

Люди встреч идут, в пояс кланяются:

— Здравствуй, Пётр-казак, свет Иванович!»

Едет по лесу молодец — бахвалится, Себя хвалит казак — не нахвалится.

А тропиночка-то меж деревьев петляет, Лес дремучий-то теснит, подступает.

Вот уж солнце за ветви спряталось, Верный конь захрипел, попятился.

Видно, здесь кончается дорожка длинная, Лес стеной вокруг да гора Змеиная.

В той горе пещерка виднеется, Рядом старец сидит, не шевелится.

Идёт казак к человеку старому, Под уздцы ведёт коня буланого.

Подошёл, а старик уж его встречает,

Встал с земли да по имени величает:

«Здравствуй, Пётр-казак, удалец лихой, Долго ж ехал ты по дороге лесной.

Видно, слава тебя в городах держала, Да забота ратная от себя не пускала.

Тридцать лет да три года кончаются, Как тебя я здесь жду-дожидаюся.

Знай, тут, в пещере Змеиной горы, Хранятся шлем с кольчугой до поры, Сорока колдунами заколдованы, Сорока ведунами заговорены.

Шлем силы великой прибавляет, От вражьих сабель кольчуга сберегает.

А кто доспехи те чудесные добудет, Тому вовек беды в бою не будет.

Коли согласен судьбу испытать, Ступай за мной, я подскажу, как их взять».

Призадумался казак, покачал головой, Потом снял шапку да махнул рукой.

«Эх! Веди, старик, в ту пещеру меня, Добуду доспехи и опять на коня!»

И ведёт старик удальца смелого В пещеру тёмную от света белого.

Идут они лазом узким и тесным За скрытыми в тьме доспехами чудесными.

Ночь кутает лес, далеко до зари, А они уж в сердце Змеиной горы.

Вдруг тьма отступила, тени играют, На белом камне доспехи сверкают.

Узор змеёй золотой по ним извивается, Изумруды да яхонты переливаются.

Стоит удалец перед этой красой, Никак не решается тронуть рукой.

«Ну, что ж ты? — Провожатый смеётся.— Бери скорее. Власть смелым даётся!»

Казак очнулся, на шаг подступил, Хотел было взять, да не достало сил.

«Тут надобно, — стал снова старик говорить, — Оставить выкуп. Что-нибудь положить».

Нет у казака ни серебра, ни злата, Сабля да нож из звонкого булата.

И снова чуть слышный глас старика:

«А образок, что мать тебе дала?»

Будто во сне, Пётр икону берёт, Целует лик и на камень кладёт.

Потом блистающую кольчугу надевает, Пылающим шлемом главу венчает.

В пещере витязь стоит молодой, Горит, словно месяц ночною порой.

Могучая сила в плечах играет, А сердце в груди точно в лёд замерзает.

Хотел было Пётр шлем волшебный снять, Да крепко тот сел — с головы не сорвать.

Всей силы могучей его не хватает, Пот льётся кровавый, глаза застилает.

По левую руку смех громкий раздался:

«За дело пустое ты, молодец, взялся.

Кто силу купил — тот её уж не бросит, Надел кто доспехи — до гроба пусть носит», —

–  –  –

Старик замолчал. Его большие смуглые руки тихо лежали на струнах. Казалось, песня ещё не покинула стен трактира, и люди вокруг молчали, словно боясь её спугнуть.

— Дед Федос, — Ерошка тихонько толкнул гусляра в локоть, — а дальше-то что было?

— Дальше? — отвечал тот, не поворачивая головы. — Что было дальше, то один Бог знает. Но…

Певец немножко помолчал и продолжил:

— Людская молва говорит, что Пётр-пещерник и по сей день стоит на камне в Змеиной горе.

— Ещё говорят, — старый гусляр обратился к Ерошке невидящими глазами, — что Господь его помиловал. Доспехи те колдовские через тридцать лет ржа изъела, и они осыпались в прах, а Пётр так и остался стоять на молитве, на том же самом месте — Бога славословит.

— А я слышал, — отозвался молодой паренёк из ремесленников, — что у той пещеры люди от болезней исцеляются. Что будто кто ночь на молитве простоит, того Господь от любой хвори избавит.

— Про то мне неведомо, — гусляр снова взялся тихонько перебирать струны, прислушиваясь к их звуку. — Знаю только, что вера горы передвигает… Люди, слушавшие песню, возвращались к своим прежним разговорам. Сначала потихоньку, а потом всё бойчее, вскоре трактир уже снова гудел, как улей.

Ерошка посидел ещё немного, ёрзая на лавке, потом опять легонько толкнул слепого певца и шёпотом спросил:

— А что надо, чтоб вера такая была?

— А надобно, — негромко отвечал дед Федос, — чтоб в сердце огонь горел, чтоб оно в лёд не обращалось.

Ерошка положил руку себе на грудь, посидел так, словно прислушиваясь.

— Нет, у меня там не огонь, — вздохнул он, — у меня там вроде как свечка теплится.

— Вот и слава Богу! — улыбнулся старый гусляр.

День проходил за днём а дед всё никак не в ил днём, возвращался, и Ерошка уже начал скучать взаправду.

Народу в трактире стало поменьше, и хозяйка как-то вечером, подозвав его к себе, предложила:

— Завтра утречком Иван Прокопыч, приказчик наш, в деревню едет. Яичек там да сметанки прикупить. Съездил бы и ты с ним, чего тебе тут сидеть-то!

Мальчишка с радостью согласился. Ивана Прокопыча, ещё не старого, хромого на правую ногу мужика, он уже немного знал. Тот хоть и ходил по двору, строго покрикивая на работников, однако частенько замечал Ерошка взгляд его весёлых озорных глаз изпод мохнатых бровей.

Утром, ещё до петухов, выехали они на одной телеге. Ехали молча, приказчик только тихонько чтото напевал себе под нос. Деревня была недалеко, и добрались они до неё быстро. Намного больше времени ушло у Прокопыча на торг, сразу видно было — любил он дело это. Заходил во двор к знакомому крестьянину, степенно здоровался. Пока хозяйка грела самовар, подробно расспрашивал об урожае в нонешнем году, о картошке, капусте, о пчёлах, о том, что в деревне новый кузнец дорого берёт, да и ещё много о чём. Потом они все вместе садились пить чай, Прокопыч при этом всем показывал Ерошку: «Вот, придали помощника, делу учить».

Затем мальчишку обязательно гладили по голове и давали пряник. Ерошка чаю напился быстро, а пряники не ел, складывал себе в кошёлку:

«Вот придёт дед, тогда мы с ним чаю с пряниками и напьёмся», — решил он про себя.

Вскоре ходить по гостям ему наскучило, и он стал оставаться на улице, в телеге. Прокопыч не возражал.

Только слышно было из-за очередного высокого забора: «И не уговаривай, Фёдор Силантьевич, не могу я, дело у меня, да и ученик вон в телеге дожидается».

Последний крестьянский двор на улице, хозяйство своего старого товарища — Василия Савельевича — Прокопыч оставил напоследок. Важно зашёл во двор, поднялся на высокое крыльцо, троекратно расцеловался с хозяином, раскланялся с хозяйкой и зашёл в горницу. И вот уж часа два как из приоткрытого окна раздавался ровный гул неспешного разговора.

Стоял жаркий летний полдень, деревенская улица погрузилась в сладкую дремоту. Казалось, вся жизнь замерла, даже мухи в тяжёлом воздухе летали как-то медленно, лениво.

Ерошка сидел на телеге, свесив ноги, ждал, когда Прокопыч наконец выйдет. Вдруг в конце улицы возникло какое-то оживление. Мальчишка соскочил на ноги и, прикрыв от солнца глаза ладошкой, всматривался вдаль. Странная процессия быстро приближалась и вскоре уже подошла совсем близко.

По краю дороги шла, опираясь на кривую палку, горбатая старуха, одетая в рубище. Она шла, низко опустив голову, так что лица совсем не было видно, Ерошка только заметил тёмную сухую руку, сжимавшую клюку.

— Старушка Марфушка — кривая клюшка! Старушка Марфушка — кривая клюшка! — бежали вслед за ней, дразня, деревенские мальчишки.

Гуси, до того мирно щипавшие траву у дороги, заслышав такой ребячий гвалт, тоже принялись тревожно гоготать на разные голоса, а тут и дворовые кобели проснулись — залились лаем. Вмиг поднялась такая канитель, что хоть уши затыкай, от полуденного покоя и следа не осталось.

У дома напротив отворилась резная ставня, и оттуда, зевая, выглянул бородатый заспанный мужик:

— Ух, Марфутка! — увидел он нищенку у ворот. — Ты чаво тут шастаешь? А ну шагай, шагай себе, не то собак спущу!

Мужик незло погрозил старухе жилистым кулаком, а та стояла молча, ожидая милости.

— Ступай, говорю! — уже злее прикрикнул на неё хозяин. — Бог подаст!

Он отошёл от окна и закрыл ставню, только слышно было, как в глубине избы он кому-то громко говорил:

— Хоть всё добро раздай! Съедят, не подавятся! — и уже громче, в сторону окна: — Работать надо, тогда и хлеб будет! — И ещё долго, но уже тише чего-то там ворчал.

Старушка быстрым шагом прошла мимо телеги, ребятня вскоре от неё отстала, а Ерошка так и остался стоять, глядя ей вслед. Потом, вдруг что-то вспомнив, спрыгнул на землю и побежал вслед нищенке. Догнал.

— Вот, возьми, бабушка! — Ерошка, запыхавшись, держал в руках все пряники, которыми его наделили сегодня. — Возьми, пожалуйста.

Старушка низко поклонилась:

— Спаси Господи, внучек.

Ерошка вывалил ей в руки угощение, буркнул чтото в ответ и бросился опрометью обратно.

Ждать пришлось недолго, вскоре хлопнула дверь избы, и на крыльцо вышел раскрасневшийся Прокопыч с хозяином, тот его провожал. Подошли к телеге.

— Вот, брат, ученика мне приписали, — увидел Прокопыч Ерошку. — Учи, говорят, уму-разуму.

Он благосклонно посмотрел на мальчишку.

— А то мало у меня забот, — Прокопыч пригладил бороду и вздохнул тяжко. — Известно: какой мерин везёт, на того и валят.

— Здорово, малец, — Василий Савельевич подмигнул Ерошке, — ну как, даётся наука-то? — И, не ожидая ответа, протянул широкую мозолистую ладонь, — на-ка вот тебе пряничек.

Ерошка поблагодарил, взял пряник и убрал его аккуратно в кошёлку.

Наконец-то товарищи распростились, и Прокопыч с Ерошкой двинулись в обратный путь.

Ехали неспешно. Прокопыч полулежал на узлах, держа вожжи в руках, Ерошка сидел рядом, смотрел на дорогу. Вдруг он увидел на обочине маленькую фигурку в тёмных лохмотьях.

— Дядя Иван, глянь-ка, — Ерошка окликнул приказчика и показал пальцем на дорогу.

Прокопыч приподнялся, посмотрел:

— Марфушка! — узнал он и натянул поводья. — А ну, тпрру-у! Стой, милая!

Прокопыч соскочил, выудил откуда-то каравай хлеба, взял ещё кой-какой снеди и бегом подбежал к нищенке, сказал ей что-то, передал милостыню. Старушка в ответ низко поклонилась и так стояла до тех пор, пока они не отъехали.

Прокопыч правил молча.

— Дядя Иван, — позвал его Ерошка, — а зачем эту бабушку в деревне не любят?

— Да уж, не от большого ума, — отмахнулся тот.

А потом, подумав, продолжил:

— Она, Марфа-то, ведь не старше меня, — обернулся он к удивлённому мальчишке. И, повернувшись к дороге, продолжил: — Я ведь из этих мест. С малолетства её знаю, ох и красивая девка была! И красивая, и работящая, и весёлая, а как петь начинала… эхе-хех, — вздохнул он. — В общем, на всю округу первая красавица. Да вот беда, вскочил у неё на носу прыщик, махонький такой, почти и не видать. Да только это ведь нам с тобой не видать, а для девки на выданье это прямо-таки напасть. Одна она дочка у матери была, мамка её и к лекарям в город возила, и травы разные прикладывала — всё не помогает. А здесь в деревне одна бабка жила, дом у ней вон за той балкой стоял, на отшибе, стало быть. Эта бабка, уж как её звали, дай Бог памяти, — Прокопыч задумался, а потом махнул рукой. — Теперь уж не вспомню, да и не надо. Так вот, бабка эта, значит, ворожила. Кому жениха нагадает, кому скотину вылечит. И потихоньку, значит, тайком, потому как старый князь на эти дела, на ворожбу, то есть, строгий был до лютости. Если про кого дознается — вмиг за тридевять земель пошлёт горе мыкать, а избу спалит. Такто вот! Да та бабка, видать, не только бородавки сводила, но про то собака днём не брешет, а уж люди-то и подавно.

И вот надумала Марфа к той бабке, значит, идти.

Ну что ж, вольному — воля. Сходила она. Уж чего там было — никто не знает, а только прыщик тот с носато у Марфушки сошёл. Сошёл, и ладно, забыли все про него. А тут и жених сыскался, не из здешних мест. Сосватали, всё чин по чину, свадьбу стали готовить. И тут люди замечать стали: Марфушка-то вроде как согибаться стала. Раньше-то шла — словно лебедь плыла, а таперича, значит, в кочергу сгибается.

Прокопыч загнул свою ладонь, показывая Ерошке, какая бывает эта самая кочерга, а потом продолжил:

— Вот так, Ерошка, стало быть — бородавку свела, а горб себе навела. Ну, а как стало всё понятно, так какая уж там свадьба, жених к ней ни ногой — «спорченная», мол.

Марфушка с матерью к ворожке, а та руками разводит:

«Не знаю, милая, ты с бедой пришла — я тебе помогла.

А что горб вырос — так то, видно, на роду тебе написано».

Вот уж горюшко!

Завидовали ей, Марфе-то, а как беда случилась, так и посмеиваться над ней начали.

Время пришло, старый князь про это дело проведал и уж больно разгневался:

бабку ту в острог, а дом ейный огнём сжёг. А ворожка, видать, много кому ворожила, потому, как её не стало, народ и вовсе обозлился на Марфу: мол, из-за неё такой помощницы лишились! Марфушка-то с матерью вдвоём жили, без отца. На войне он сгинул, когда она ещё совсем малая была. Защитить, стало быть, некому, вот она из дому и подалась, от греха подальше, по белу свету скитаться. Долго её здесь не было, а как мать померла, так вот и вернулась.

— А чего её никто в дом не примет? — Ерошка вспомнил упрёк мужика.

— Да её не то что в дом, её и на двор-то никто не пустит, — хмыкнул Прокопыч. — Одно слово: спорченная. М-да, — покачал он головой, — за столько лет не забыли ей люди чужую вину.

Иван Прокопыч замолчал, вспоминал, должно быть, старое.

Обратно доехали мигом. Когда подъезжали к трактиру, солнце уже клонилось к закату. Им открыли ворота, и, как только телега въехала во двор, Ерошка сразу же увидал деда, распрягавшего чужую лошадь.

Рядом стоял чумазый конюх.

— Лошадь, она умная, — приговаривал дед, — ежели её разнуздать, так она сама на речку побежит купаться. Кому ж не охота с дороги-то!

— Чего её, скотину-то, баловать, — ворчал конюх.

— Как же не баловать? — удивился старик. — Она хоть и скотина, а всё ж тоже Божья тварь, — он погладил серую в яблоках кобылу. — Гляди, как она ласке радуется!

— Чудак-человек, — конюх хмыкнул, — скотина — она овсу радуется, а кнута остерегается.

Лошадь при этих его словах фыркнула и присела на задние ноги.

— Ты, Фёдор, чего-то много болтаешь, — Прокопыч лихо соскочил с телеги. — А ну бегом на реку, коней купать, — строго прикрикнул он на конюха. Оглядел его с ног до головы и уже спокойнее продолжил:

— Да и сам ополоснись, а то вон лошади от тебя шарахаются.

Потом услужливо кивнул деду и прошёл, припадая на правую ногу, в трактир.

— Деда! — Ерошка бросился к деду. — А я тебя заждался!

— Здорово, Ерофей! — Дед обнял внука. Потом отступил на шаг, осмотрел мальчишку: — Вот так чудеса: уходил — оставлял галчонка, а пришёл — нашёл соколёнка.

Ерошка рассмеялся. Мимо них быстрым шагом пробежала в сторону реки серая в яблоках лошадь, а за ней, понуро передвигая ноги, плёлся ворчливый конюх.

— Глянь, деда, никак тоже чудеса, — Ерошка кивнул головой и тихонечко проговорил:

«Мы видали чудеса, вам таких не увидать, Как кобыла конюха водила на реку купать».

Дед с внуком зашли в трактир, где их давно поджидала хозяйка. Поужинали и сели чай пить. Дед принялся обстоятельно рассказывать о том, куда ходил, с кем и о чём говорил. Ерошка сидел-сидел — да и вспомнил про свой гостинец, выскочил из-за стола и мигом вернулся с пряником.

И тут чудо свершилось:

все тот пряник ели, и все наелись, да ещё и осталось!

На другой день, только-только солнышко выглянуло, дед с Ерошкой уже были в дороге. Мальчишка всё время старался держаться рядом с дедом: так по нему соскучился, ожидаючи в трактире, что решил больше никогда и никуда его не отпускать. Он шагал вприпрыжку, и ему казалось — ещё чуть-чуть, и он сможет порхнуть воробьём над дорогой.

— Дед, а дед, — повернулся он к старику, — вот бы нам птицами стать. Да?! Мы бы тогда всю землю облетели, от края до края. — Он запрокинул голову к небу и закружился на месте, широко раскинув руки в стороны.

— А если бы устали лететь, — мальчишка остановился, — сели бы на облако и отдыхали.

Дед взглянул на проплывающие над головой облака:

— Нет, — сказал он, — я не согласный.

— Чего так? — удивился Ерошка.

— Уж больно к солнышку близко, — качнул головой дед, — боюсь, напечёт. Разморит меня, старого, на облаке, усну, и унесёт меня за тридевять земель в тридесятое царство. Я уж тут как-нибудь своими ногами, так-то оно сподручнее.

— А я бы полетел, — не унимался мальчишка, — и тебе бы спать не давал.

Дед на это ничего не ответил, шагал молча.

— Деда, а нам далеко идти?

— А вон, — охотно отозвался старик, — до той ёлки, что стоит на пригорке, а от неё до балки, где зимуют галки. А оттуда через лес, по степи да по реке к одинокой горе. Как на гору зайдём — там на облаке и отдохнём, а с той горы увидишь море, что берегов не видать, а уж как море перейдём — так там рукой подать.

— Ух-ты! — у Ерошки почему-то зачесалось за ухом. — Этак мы с тобой всю жизнь шагать будем.

— На то она и жизнь, чтоб шагать.

Дед помолчал немного и продолжил:

— Не вешай нос! — старик шутливо щёлкнул внука по рыжей макушке. — До того моря нам идти ещё долго, а пока дорога наша лежит к отцу Иерониму.

— А он где живёт? — встрепенулся мальчишка.

— В монастыре.

— И мы там будем жить?

— И мы, — дед подмигнул Ерошке. — Я за лошадьми приглядывать буду, а ты покамест наукам учиться станешь, батюшка обещал тебя выучить.

— Здорово! — Ерошка подпрыгнул. — А то я уж было собрался к Мармеладову в ученики проситься.

— Это пряники с кренделями считать? — спросил дед. — Что ж, дело это хорошее, однако, — он немного помедлил и заключил: — может обождать. Успеется ещё.

— Я, деда, все-все науки выучу, — пообещал Ерошка. У него с этими словами даже походка как-то сразу изменилась, поважнела, что ли.

— Ну-ну, — неопределённо ответил дед.

Разговаривая, путники прошли мимо старого, засохшего дерева, стоящего у самой дороги. Дерево было большое и мрачное. Казалось, что это и не дерево вовсе, а огромная когтистая лапа, нависшая над дорогой и готовая вот-вот схватить проходящего путника.

Ерошка, оказавшись под тем деревом, невольно поёжился, вроде как зябко стало, хоть и солнышко светило ярко. Он поднял голову вверх и увидел высоко на ветке больших чёрных воронов, старого и молодого. Птицы сидели, глядя с высоты на дорогу, что-то высматривая. Ерошка немного испугался, но набрался храбрости и даже погрозил им снизу кулаком, а потом припустил догонять деда.

Вороны глядели молча на одиноких странников, и тут один из них, тот, что был помоложе, тяжело соскользнув с ветви, расправил большие чёрные крылья и уверенно направился на деда с внуком.

Он подлетел к ним уже совсем близко, да вдруг с граем шарахнулся в сторону, будто кто-то невидимый отшвырнул его прочь могучей рукой. Ворон с криком стал подниматься ввысь, торопливо махая крыльями, только чёрные перья да пух остались кружиться в воздухе.

— Ишь ты, — дед поднял голову, — раскаркался нечистый… И снова замолчал, шагая дальше по дороге.

Ерошка, гоняясь в это время за стрекозой, услышал громкое воронье карканье, но, обернувшись, успел увидеть только небольшое тёмное облако кружившихся перьев да улетающую тёмную птицу.

Потрёпанный ворон вернулся к своей ветке.

— Кхарр, кхарр, — смехом-кашлем встретил его сидевший, — попрробовал? Кхарр, кхарр! Смотрри, в дрругой рраз все перрья ррастерряешь! Кхарр, кхарр!

Прилетевший молча уселся на прежнее место и принялся рассержено поправлять торчавшие в разные стороны перья. В его чёрных глазах тёмным пламенем тлела извечная злоба.

— Кхарр, кхарр! Летим в горрод, там сейчас в кабаке на базарре наррод собиррается! — Старый ворон расправил крылья. — Кхарр, кхарр! Летим! Веррное дело! Кхарр, Кхарр!

Молодой посидел ещё немного один, а потом, с силой оттолкнувшись от ветки, полетел вслед старому.

От его толчка толстая ветвь сухого дерева накренилась и, с треском отломившись от ствола, повалилась вниз, обрушивая попадающиеся на пути ветви и сучья.

Ерошка, задрав голову, проводил сердитым взглядом улетающих воронов, уж так они ему не глянулись! Ещё раз погрозив им кулаком, подпрыгивая на одной ноге, он пустился вперёд по дороге, время от времени приостанавливаясь и поджидая деда. А тот шёл своим неспешным шагом, помогая себе лёгким посохом. Шёл молча, глядя под ноги.

А воздух вокруг него тихонечко звенел:

— Святый Ангеле Божий, Хранителю мой, моли Бога о мне!

Солнце склонилось к краю поля. В Воздух летнего вечера был наполнен духом разнотравья, природа отдыхала после жаркого дневного зноя. Дед с Ерошкой приметили небольшой костёр косарей, устраивающихся на ночлег, и пошли на их огонёк.

— Бог в помощь! — странники подошли к костру.

Вокруг него сидела крестьянская семья: отец, два сына, годами постарше Ерошки, и мать с маленькой дочкой на руках. Косари готовились вечерять.

— Благодарствуйте, — глава семейства поднялся с земли, быстро и внимательно оглядел странников и пригласил к столу, — присаживайтесь, люди добрые, отобедайте с нами, чем Бог послал.

— Спасибо, — поклонился старик, и, сняв с плеча суму, отдал её Ерошке. — А ну-ка, погляди, Ерофей, чего там у нас есть для людей.

Ерошка раскрыл дедову суму:

— Вот хлеб, вот соль, — доставал он запасы, — три картошки, рыба вяленая и ещё вот… — Он с осторожностью вынул из сумы платочек, развернул его и протянул малышке, сидевшей у матери на руках, немножко изюма. — Ягода сушёная, заморская!

Потом деловито потряс сумой и доложил деду:

— Всё, остальное не про нашу честь!

Он ещё раз заглянул внутрь, чего-то ещё там перебрал и заключил:

— Это только мышам да тараканам есть.

— Оставь мышиное мышам, — смеясь, махнул рукой мужик, — чужого не надобно нам.

Дед с Ерошкой присели к расстеленной скатерти, и, пока варилась каша в котелке, гости с хозяевами завели негромкий разговор. Тогда и познакомились: отца семейства звали Степаном, жену его Марьей, сыновей — Семёном да Матвейкой, а маленькую дочку Дашуткой.

Вскоре каша сварилась, Марья сняла котелок с огня и аккуратно поставила его посередине расстеленной скатерти. Тут уже стояли кринка с молоком и свежий хлеб, а когда Ерошка положил свои запасы, так и вовсе получился целый пир.

Сели вечерять. Степан ел неспешно, медленно жуя, видно было, что хотя он и устал за день, однако усталость эта была ему радостной. Сам по себе Степан был не высокий и не низкий, не широкий и не узкий, только вот в тёмных от солнца и ветра руках угадывалась спокойная сила.

Вокруг заметно потемнело, ещё чуть-чуть — и ночная тьма совсем накроет землю. Сделалось так тихо, что казалось — весь мир затих, готовясь ко сну. Вдруг захрипела лошадь и шарахнулась в сторону, на границе света и наступившей тьмы мелькнули жёлтые огоньки волчьих глаз, а где-то недалеко — видимо, на опушке близкого леса — раздался вой.

Семён — он был постарше — подскочил к лошади, обнял её за шею и, поглаживая руками, нашёптывал ей что-то на ухо. Кобыла успокоилась, только изредка по крепкому крупу пробегала дрожь. Ерошка сидел, широко открыв глаза — хоть и были рядом люди, а всё ж таки боязно!

— Не бойсь, — важно сказал ему Матвейка, он был только года на два старше Ерошки, — гляди, чего сейчас будет.

Степан прервал разговор с дедом и, прищурившись, всматривался в темень. Наконец заметил чтото ему одному ведомое, громким голосом позвал:

— Ты чего там, разбойник, промышляешь?

А ну выйдь на свет к людям, мы на тебя поглядим!

И тут не только Ерошка, но и сам дед рот открыл:

из темноты к Степану на свет послушно вышел здоровый серый волчище. Вышел и встал прямо перед людьми. Лошадь, почуяв серого совсем близко, снова захрипела и заметалась так, что Семену пришлось повиснуть у неё на шее, чтоб на месте удержать, а бирюк стоял спокойно, будто не он виновник переполоха. Степан подошёл к нему и, потрепав за холку, шутливо пригрозил:

— Если станешь ещё добрых людей пугать, я на тебя ос нашлю, вмиг присмиреешь. А ну, беги теперь в лес и не озоруй. — Он хлопнул серого по загривку, и тот, как послушная собака, одним прыжком впрыгнул в темноту. Немного времени спустя лошадь совсем успокоилась, видно, ушли-таки волки далеко в лес.

Так это что ж, — наконец выговорил дед, — ручной, что ли?

— У него весь лес ручной, — тихо ответила Марья, а Матвейка при этом свысока посмотрел на Ерошку.

— Да нет, дедушка, — рассмеялся Степан, — не ручной. Просто слушаются меня звери, дал вот Бог такое уменье.

Дед удивлённо покачивал головой.

— Нашего батю все-все звери как родного слушаются, — говорил Матвейка Ерошке. — А ещё он им разные хвори лечит. Раз как-то Серебрянка, — он кивнул в сторону лошади, — ногу сломала, так её старый хозяин прибить хотел, а батя наш её себе выпросил да в два дня выходил. Во как!

— А ещё он говорит, — мальчишка заговорщицки наклонился к самому лицу Ерошки, — что лечит-то Бог, а он только рядом стоит.

— Про то я знаю, — так же тихо проговорил Ерошка.

Ночь накрыла луг. Мальчишки, устроившись на мягкой овчине, ещё недолго возились, шёпотом делясь друг с другом какими-то своими мальчишескими тайнами, и вскоре уснули, свернувшись двумя маленькими калачиками. Семён, решив не оставлять Серебрянку в ночь одну, ушёл с ней в поле. Стояла тишь, только слышно было, как Марья в телеге тихонько напевала колыбельную, укачивая Дашутку.

Дрова в костре уже давно прогорели, а дед со Степаном всё ещё сидели возле тихо тлевших углей, разговаривали.

— Хорошо как всё у вас, — негромко сказал старик, — ладно.

— Ладно, — согласился хозяин, — а ведь было время, дедушка, что совсем не ладилось, — проговорил, глядя в огонь, Степан. Его лицо осветилось красным сполохом догоравшего костра. — Я ведь через то уменье чуть было сам себя не погубил, — повернулся он к деду. — Сколько себя помню, сызмальства нянчился со щенками да кошками…

Степан ухмыльнулся и, принявшись длинной палкой ворошить вспыхнувшие с новой силой угли, продолжил:

— А когда подрос, и вовсе в конюшню жить перешёл. Мать-то меня всё грамоте выучить хотела, к дьяку нашему водила, да куда там! Дьяк у нас древних лет старичок был, глухой. Бывало, начнёт по книге-то читать да и заснёт, а мы только того и ждём. Только он засопит — шасть в окошко — и в поле, к коням.

Ох и лупил же меня за то отец, — хмыкнул мужик, качнув головой, — а потом отступился. Упрям я был.

Степан немного помолчал, как бы раздумывая, а потом продолжил:

— Когда подрос, люди замечать стали, что у меня вроде как рука лёгкая, — ну там, скотину успокоить, подлечить, ещё чего. К примеру, корова телится — ко мне идут: помоги, мол, Степанушка; не доится — опять же ко мне. Потом благодарить начали, понесли — кто муку, кто дровишек. Жизнь наладилась, с Марьей вот свадьбу сыграли. А я вроде ничего такого-то и не делаю, всё только как мать ещё мальцом выучила. И тут я решил: дай в город подамся, чего я в этой деревне сижу, в городе-то оно, чай, повеселее будет. Перебрались. Жизнь завертелась.

Про моё уменье слух быстро пошёл, зазывать меня стали в богатые дома, принимали ласково, чарку подносили. Уж с деревенскими-то коровами я боле не возился, всё больше со скакунами барскими да княжескими. Селяне как-то приходили, просили помочь, да я их на порог не пустил.

Степан говорил, не отрывая взгляда от огня.

— Деньга завелась, вот и понёс я её в кабак: там весело было, друзей полная улица, — Степан прищурился. — Да только верно в народе говорят: вход рубь, а выход — три. Не уйдёшь и не откажешься, вроде, как в склизкую ямину угодил. Марья вон, — Степан снова повернулся к деду, — из того малого, что дома оставалось, милостыней по церквам рассылала.

— Тебе бы самому в церкву надо было, — тихонько проговорил дед.

— А я туда и прибежал, — ответил Степан, — ночью.

Страшно стало, аж до костей пробрало. А наутро мы с Марьей связали узлы — да и назад домой, к земле.

Степан вздохнул.

— А твоё уменье как же? — спросил его старик.

— Да оно и не моё вовсе, — Степан, улыбнувшись, пожал широкими плечами. — Я ведь его как дар получил, вот теперь даром и отдаю. Одно я понял, — он повернулся к деду, — Божий дар — это тебе не медовый пряник, не для баловства. Он хоть и одному человеку датся, однако ж, для всех людей назначен. Мы ж все вроде как в одной ладье сидим, если каждый начнёт на себя тянуть, так и до беды недалеко, — помолчал немного и закончил: — А так, для себя землю пашем да хлеб растим. Руки, ноги есть, да и земля, слава Богу, родит.

— Слава Богу, — повторил дед.

Посидели ещё немного да легли.

Рано утром, распрощавшись со всем семейством, дед с внуком шли своей дорогой дальше. У Ерошки настроение было отличное, они с Матвейкой крепко подружились и пообещали никогда друг дружку не забывать. Мальчишка шагал по дороге, посвистывая жаворонком, а то вдруг, сложив ладошки у рта, начинал ухать рассерженным филином.

— Что за чудеса? — удивлялся дед, хитро поглядывая на внука. — Филин днём кричит.

Ерошка расплылся в улыбке:

— Это я, деда. Правда здорово получается?

— Это когда ж ты птичьим языкам выучился?

— А это меня Матвейка научил, — важно ответил Ерошка. — Мы с ним, считай, всю ночь не спали.

— А чего делали? — заинтересовался старик.

— Да так, — Ерошка, прищурившись, глянул в сторону близкого леса, — о жизни беседовали.

— Здравствуйте, люди добрые! — дед низко поклонился подъезжавшим всадникам. — Дозвольте под ваш щит встать, дорога у нас дальняя, а в небе уж братец-месяц с сестрицами-звёздами хоровод заводит, лихим людям раздолье наступает.

Всадники, подъехав к путникам, остановились.

Передний сидел, подбоченясь в седле, разглядывая свысока деда с внуком. Его Ерошка плохо разглядел, зато увидал сапоги добрые в золочёных стременах да богатую сбрую на холёном коне.

Мальчишка протянул руку, чтоб приласкать жеребца, но тут с высоты раздалось:

— А ну брысь! — Ерошка поднял глаза и увидел рассерженное лицо молодого барина. — Не трожь коня, смерд, а не то прикажу — вмиг плети отведаешь!

Мальчишка нахмурился и отступил к деду, а старик прикрыл его рукой и стоял так, поглаживая внука, ждал ответа.

— А вы кто такие? — начал барин допрашивать деда. — Чего-то раньше я вас здесь не видывал. Может, вы сами воришки, от суда бежите, а? Добрые-то люди в такую пору по домам сидят, а не по дорогам шастают. А ну, сказывай, чего ты на дороге делаешь? — Всадник наклонился в седле и ткнул деду плетью чуть ли не в лицо.

— Господь с тобою, батюшка, — старик, казалось, ничуть не смутился, — какие ж мы разбойники? Один старый, другой малый.

— А чтоб коня скрасть, сила и не нужна, — барин зло ухмыльнулся. — Вон как к мальчишке жеребец-то потянулся, будто слово какое заветное услыхал. Видать, научил ты его, старый, коней привораживать, да не научил ещё хитрости. Уж я вас, конокрадов, за версту чую! А ну, — крикнул он своим слугам, — связать их — завтра в острог посадим, а уж там допытают, кто они такие.

Барин аж вспотел от ярости. Молодые слуги подбежали к старику с внуком, обмотали их верёвками да и бросили на последнюю телегу, рядом с гусями в корзинах да поросятами в мешке.

— Ну, деда, попали мы с тобой в силок, — Ерошка пытался потереть ушибленный нос о плечо.

— А чего, — дед ёрзал, устраиваясь поудобнее, — хотели спать — вот тебе солома, боялись разбойников — вот тебе охрана, да и соседство, — старик скосился на мешок с поросёнком, — весёлое.

— Верёвки тянут, — пожаловался Ерошка, — да и есть хочется.

— А ты поершись, — дед показал внуку, как это — «ершиться», — полегче станет. А уж поесть теперь, видно, только завтра придётся.

— Ага, завтра… — Ерошка всё ж таки немного боялся. — Завтра нас с тобой в острог!

— Вот-вот, — не унывал дед, — я и говорю, завтра.

Я слыхал, в остроге такой кашей кормят — нигде такой больше не попробуешь.

Ерошка тяжко вздохнул, да делать нечего, поершился немного, как дед научил, и, пристроившись к нему под бочок, затих.

Вскоре телега остановилась, забегали туда-сюда люди, устраивались на ночлег.

Тут к пленникам подошёл один из барских слуг:

— Эх-эх, горе горемычное, — вздыхал он, развязывая узлы на руках пленников, — нечто на дороге к нашему барину подходят. Виданное ли дело.

Наш-то барин, Митрофан Игнатьевич, он того не любит, ох как не любит, — качал головой слуга. Потом он помог путникам усесться поудобнее и, развязав узелок, дал им немного хлеба да поставил кувшин с водой: — Нате-ка вот, чтоб в животе не урчало.

— А чего ваш барин любит? — с трудом кусая чёрствый хлеб, спросил дед.

— А он любит, чтоб его уважали, — важно проговорил слуга. — К нему знаешь как с челобитной идут, аж за тридцать шагов на коленях, во как! — Мужик даже палец поднял к небу, от важности.

— И чего так просят? — не унимался дед.

— Да разное, — уже нехотя продолжал слуга и, оглянувшись по сторонам, шёпотом продолжил, — хлеб посеять да пожать, да оброк ему отдать.

— Ишь ты, — удивился старик, — уж тут уважение.

— Ну ладно, я пойду, — слуга заторопился — А вы, как повечеряете, так тут и ложитесь, на земле-то зябко. Только, — он немного смутился, — не убегите, а не то мне батогов не миновать.

— Спаси Бог, — поблагодарил дед, — не убежим.

Дождёмся утра, на всё воля Божья, авось всё и устроится.

Слуга ушёл, а дед подмигнул Ерошке:

— Гляди-ка, Ерофей, мир не без добрых людей, — и потрепав его по голове, шепнул на ушко: — А что до острога, так бывало: меня и лошадь лягала, да только вот по мне не попала.

Ерошка тихонько прыснул смехом в кулачок.

— Ложись, Ерошка, утро вечера мудренее, — дед улёгся на сене и почти сразу уснул, а мальчишка ещё лежал, глядел на звёзды.

Вскоре в стане поужинали, стали готовиться к ночи.

И тут вдруг сразу со всех сторон с гиканьем и уханьем налетели какие-то люди. В шароварах и рваных кафтанах, бородатые, у каждого в руках или топор, или дубина.

— Ну, Ерошка, вот, кажись, и лихой народ. Ты полезай-ка под подводу, — дед, пробудившись ото сна, поторапливал внука, — да сиди там, помалкивай.

Мышь долго живёт, если тихо грызёт.

Как разбойники налетели, так молодой Митрофан Игнатьевич вместе с верными слугами и ускакал на добрых лошадях, а с обозом только и остались: дед с Ерошкой да ещё три работника, из тех, которые безлошадные. Быстро растащив боярское добро, переругавшись и передравшись из-за него, разбойники наконец-то заметили людей.

Обступили их со всех сторон, стояли, насмехались:

— Вот так, горемыки, служили своим господам, послужите теперь нам!

— Да где уж им там служить! Дрожат, как зайцы в силках!

Ерошка лежал под подводой у колеса и, затаив дыхание, смотрел во все глаза. Из толпы вышел особенно свирепый на вид разбойник. Высокого роста, с огромной чёрной кудрявой бородой, чёрные глаза строго сверкали из-под хмурых бровей. В ухе блестела золотая серьга. На голове шапка, отороченная дорогим мехом, на серебряном поясе богатая сабля.

Толпа раздалась в стороны, давая ему дорогу:

— Проходи, атаман Ерофей, погляди на добычу!

Ерошка нахмурился: «Гляди-ка, тоже Ерофей».

— Чего гогочете, горлопаны, — главарь встал посередине разбойничьего круга, отставив вперёд ногу. — Ну-ка дайте глянуть свому атаману на добычу.

— Гляди, Ерофей, — старый разбойник сидел на большом мешке, — добыча богатая, полон взяли — живём!

— Да разве ж это полон? — Ерофей, сморщив губы, осматривал пленников. — Ни барчуков, ни красных девок. Ни продать, ни выкуп взять. Так, маята одна.

Барские слуги стояли, повесив головы, смотрели под ноги. Одному только Ерошкиному деду интересно было: стоял — глаз не прятал, смотрел по сторонам.

— А ты бы, мил-человек, и не маялся бы, — дед обратился к атаману. — Отпусти с Богом людей-то.

На что они тебе?

— Не тебе, старик, меня, грозного атамана Ерофея, учить, — разбойник поправил шапку на голове. — Как захочу — так и будет. Моя воля!

— Так нечто я спорю? — дед не унимался. — Вот и покажи свою добрую волю.

— Ты гляди, какой сердобольный, — атаман обернулся к товарищам, вокруг дружно засмеялись. — Ну так вот моя тебе воля: этих, — он указал на слуг, — отпустить. Да каждому дать аршин парчи барской да по рублю. Пущай знают доброту атамана Ерофея.

А ты, дед, — он обернулся к старику, — останешься со мной. Ишо поглядим, какой ты сердобольный.

Всех барских слуг быстро собрали да выпроводили в сгущающуюся темноту. Разбойники никуда уходить не стали, так были уверены в своей безнаказанности.

Остались тут же. Развели большой костёр, сели вокруг него. Атаман рядом с собой посадил деда.

— Ну что, братья-разбойнички, — атаман оглядел своё воинство, — нет более чужих? Всех выпроводили?

— Есть, Ерофей, есть, — из дальнего ряда шел разбойник и тащил кого-то за собой. Дед ахнул: «Да это ж Ерошка!»

— Вот, нашел у тебя в обозе мышь, — он поставил мальчишку на ноги, — под подводой прятался.

— Это что за зверь такой? — атаман громко рассмеялся. — Ну-ка, чудо-юдо, покажись честному люду!

— Так, — дед поспешил на помощь, — внук это мой — Ерошка. Без меня уходить не хотел, ждать остался.

— Ерошка? — атаман с интересом глянул на мальчишку. — Тёзка, значит. Ну, будь по-твоему, старик, забирай мальца.

Ерошка, как только его отпустили, прижался к деду. Он сразу почувствовал себя лучше, вдвоём-то надёжнее. Кто-то кинул им старый зипун укрыться, да откуда-то появился котелок с горячей кашей.

Вскоре о них забыли. Разбойники веселились, пели песни, плясали. Один атаман сидел угрюмо, изредка только вступая в разговор. Ерошка хоть и был напуган, да только каша и зипун сделали своё дело, сон его всё-таки понемногу одолевал. Он стал засыпать у деда на коленях.

Старик долго сидел молча, только поглядывал на атамана разбойников.

Потом не утерпел:

— Смотрю, мил-человек, дума тебе какая-то жить не даёт, — он обратился к Ерофею. — Никак, не по нраву тебе разбойничья жизнь?

Тот вздрогнул, ответил не сразу:

— Есть дума, да вот никак обдумать не могу. Однако, — атаман нахмурил брови, — хоть ты и старый человек, а всё ж таки мои думы не твоего ума дело.

— Как знаешь, атаман, — согласился дед, — как знаешь.

Разбойники, успокоившись, затянули какую-то грустную протяжную песню.

Тут из темноты на свет выступила маленькая согбённая фигура.

— Здравствуй, грозный атаман Ерофей!

Вокруг замолчали. Атаман оглянулся на голос, всматриваясь в темноту.

Потом, узнав говорившую, встал со своего места и поклонился до земли:

— Здравствуй, бабушка Марфа! Присаживайся к огню.

— Спаси Бог за доброту, — ответила Марфа, — только недосуг мне сидеть с тобой. Прослышала вот, что опять разбойное дело учинил, пришла поглядеть.

— Да какой там разбой? — ухмыльнулся атаман. — Так, помяли бока барчуку Митрофанушке, да целёхонький утёк он. И слуг его отпустили, все целые, сами ушли.

— Все ли ушли, Ерофей? — спросила Марфа.

— Да все, — махнул рукой атаман, — дед вот только с внуком остались. — Ерофей кивнул на старика головой. — Так то до утра, куда им теперь.

— Да ты не волнуйся за них, бабушка Марфа, — догадавшись, о ком хлопочет нищенка, рассмеялся атаман, — нам они ни к чему. Пусть идут своей дорогой.

— А я не только за них, я и за тебя беспокоюсь, — ответила старушка. — Когда баловать-то перестанешь? — вдруг спросила она его.

— Да скоро, бабушка, скоро, — отмахнулся Ерофей, — ты за меня не бойся, ничего мне не сделается.

— Ну, как знаешь, — нищенка пошла прочь от костра, — слово своё не забывай!

Старушка растворилась в темноте так же незаметно, как и появилась.

— Куда ж она теперь? — не утерпел дед.

— А никто не знает, — думая о чём-то своём, ответил атаман. — Странствует по свету. Приходит вот так вот нежданно-негаданно и уходит так же.

— Знает она вас откуда-то, — обернулся он к старику, — хлопочет. — Однако спать пора, светает уж. — Атаман зевнул широко и, потянувшись, улёгся тут же, у огня, подложив руки под голову.

Утром чуть свет, не успел ещё Ерошка до конца проснуться, как снова с ними случилось лихое дело.

На этот раз налетела на разбойников княжеская дружина, видать, добежал-таки Митрофанушка до города.

Пока спали разбойнички на награбленном, окружили их дружинники да и связали без боя. Деда с Ерошкой отвели в сторонку к сотнику, приставили охрану.

— Ну, деда, — сидел, зевая, мальчишка, — я уж в острог сам хочу, там, поди, поспокойнее.

Мимо них по дороге шли, повесив буйные головы, связанные разбойники, впереди атаман.

— Отлетался вольным соколом грозный атаман Ерофей, — говорил, глядя на него, сотник, — однако за Митрофанушку-то Игнатьевича спасибо тебе, порадовал. — Всадники вокруг него рассмеялись. — Нам самим-то не с руки, а проучить его давно надо было.

— Видишь, — горько усмехнулся Ерофей, — и у меня доброе дело сыскалось.

— Какое доброе, какое нет, то суд княжий решит, — строго ответил сотник. — А как решит, так и ответ держать придётся.

— Отвечу, — спокойно, произнёс Ерофей, — сам знаю — есть за что.

— Вот оно и ладно.

— Дяденька, а дяденька, — Ерошка тряс сотника за сапог, — атаман Ерофей, он добрый. Он нас с дедом накормил и у костра согрел. Ты скажи князю, чтоб он его не строго судил.

— Ишь ты, заступник, — улыбнулся в усы сотник.

Он слез с коня, и, внимательно вглядываясь, спросил, — да это не ты ли тот самый конокрад, что разбойникам знак подал, а?

Ерошка насупился и спрятался за деда.

— Кхе, вот так раз, — дед аж крякнул, — видно, всё ж таки не миновать нам с тобой, Ерошка, острога.

— Острога, говоришь? — сотник качнул головой. — Уж не Митрофан ли Игнатьевич вам его посулил?

— Так, он самый, — ответил дед.

— Боярина Митрофана я давно знаю, а потому, — сотник махнул рукой, — ступайте с Богом своей дорогой. Или погодите-ка…

Он повернулся к стоявшим рядом всадникам:

— Сенька! А ну дай путникам чего-нибудь из моих запасов.

Молодой дружинник Сенька проворно сбегал кудато и вернулся с узелком в руках, передал его старику.

— Ну, ступайте, — сотник одним махом влетел в седло, — и мы пойдём.

— Мил-человек, — позвал его дед, — ты всё ж передай князю наше словечко за атамана Ерофея.

— Передам, — обещал тот, — князь наш зря не судит. Глядишь, Бог даст, ещё и свидитесь с Ерофеем, — и, стеганув коня плетью, поскакал вслед сотне.

Дед с внуком, оставшись вдвоём, постояли ещё немного у дороги и пошагали дальше.

— Вот ведь как бывает, — качал головой дед, — на дороге стояли, людей добрых ждали. А как добрые люди на конях прискакали, так верёвками связали да острогом напугали. Разбойники, которых боялись, добрее добрых оказались, каши нам дали да путы сняли, сами песни пели, нас у костра грели. А как утром солнце встало, снова все поменяло: атамана до острога, нас обратно на дорогу, стрельцы путь указали да с собой гостинцев дали. Во как!

— Однако, — задумался Ерошка, — не всё мы посчитали — людей тех добрых мы боле не видали.

— Если их нам опять увидать, боюсь — острога не миновать.

— Так там же каша вкусная, — хитро прищурившись, напомнил Ерошка.

— Известно — вкусная, — дед подмигнул внуку, — как дней пяток на хлебе с водой поживёшь, так и рябину сахарной назовёшь.

— Дед, а дед, а как з ёз звёзды на небе висят?

а ебе с ?

Ерошка лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в высокое звёздное небо. Дед сидел тут же рядышком, у костра. Уже давно стемнело, да что-то им обоим не спалось, вот и полуночничали, болтали о том, о сём.

— А как они светят? — не унимался мальчишка.

Он и не замечал, что дед иногда и вовсе не отвечает на его вопросы.

— Эх, вот бы знать… — Ерошка на минутку замолк, да вдруг как подскочит на месте: — А я знаю!

Они не висят!

Дед оглянулся на внука:

— Ты чего это развоевался на ночь глядя?

— Они дырки!

— Это как же?

— А так! Как у Мармеладова в горнице! Помнишь? — Ерошке никак не сиделось на месте: — Висит за печкой занавеска, и так гляди, и эдак — вроде целая, а как на свет посмотришь — так вся в дырочках, моль изъела. Вот и здесь, — он кивнул на небо, — занавесили от нас солнышко, а в занавеске-то дырочки, — заключил мальчишка, — в них солнышко-то и светит, а мы тут думаем — звёзды сами горят.

Ерошка, довольный своей догадкой, снова улёгся.

Вроде даже совсем успокоился, уже и на бок повернулся, чтобы уснуть, да опять сел:

— Так это что же выходит? Выходит, там, за небом, ночи и вовсе не бывает, — он удивлённо хлопал глазами, глядя на старика, — всегда-всегда солнце светит. Вот здорово! Да, деда?! — Ерошка весь просиял. — День никогда не кончается, и ночи не бывает!

Там, наверное, и спать совсем не хочется!

Он вдруг замер:

— А если та занавеска упадёт?

— А ну, ложись, пострел, — старик, шутя, пригрозил ему хворостиной, — я вот тебе сейчас… Ерошка рассмеялся на дедову угрозу, укутался в своё одеялко и завалился набок, а старик остался ещё немного посидеть возле догорающего костра.

— Ишь ты, чего выдумал, — улыбаясь, качал он головой, — день без ночи, и спать совсем неохота.

Он поднял глаза к небу, долгим взглядом осмотрел звёзды:

— Дырочки, говоришь. А месяц выглядывает — это, выходит, заплатка оторвалась, — старик, негромко разговаривая, наклонился к заснувшему Ерошке, посмотрел на него, подправил одеялко да и сам улёгся рядышком.

На следующий день они снова шли по узкой, петляющей меж холмов дороге. Останавливались, где понравится, отдыхали, сколько хотели, а потом снова поднимались и шагали себе дальше. Ближе к полудню их догнал небольшой торговый обоз. Два брата, молодые купцы, везли в город на ярмарку свои товары. Обоз был небольшой: всего-то десять двуконных подвод с тюками да узлами и две подводы с утварью и запасами. Старик с внуком попросились к торговым людям дойти вместе до города, и те их с радостью приняли. Дед тут же нашёл себе дело — стал помогать вознице управляться с лошадьми, а Ерошка залез на последнюю подводу и сидел теперь там, свесив ноги. Смотрел на пыльную дорогу, неспешно выползающую из-под колёс. Братья-купцы ехали верхом среди своих слуг впереди обоза и негромко переговаривались между собой.

Ехали долго. Но как только солнце начало клониться к тёмной кромке дальнего леса, обоз остановился.

Быстро развернули стоянку. Тут же загорелись костры, в больших чугунных котлах закипела вода. Шум множества людей, ржание лошадей и запах костра наполнили собой всё вокруг так, что теперь даже дикое поле как-то сразу вдруг показалось жилым и даже немного домашним.

Ерошка ужом вертелся возле стряпухи:

то воды ей поднесёт, то сбегает, куда пошлют, а дед тем временем вдвоём со старым возницей распрягали лошадей, готовили их к ночи.

Тут к деду подошёл молодой, нарядно одетый купеческий слуга, поклонился ему в ноги:

— Купцы Гордей да Прохор Удалые зовут тебя, дедушка, с внуком к своему столу отобедать с ними чем Бог послал.

— Спаси Господь, — дед поклонился в ответ. — Передай молодым купцам: придём, как только ноги принесут. А ты ступай, не жди нас.

Слуга ушёл, а следом за ним неспешно пошли и старик с Ерошкой.

В купеческом шатре было шумно и весело, на разостланном ковре в изобилии стояла нехитрая еда.

Гостей ласково приняли, сразу же проводили на почётное место, усадили. Шатёр был полон людьми, во главе стола сидели сами хозяева, два молодых купца, а вокруг них служилые люди да попутчики. Ерошка осторожно присматривался: братья были и похожи друг на друга, и в то же время очень разные. Тот, что постарше, был темноволос и кучеряв. Ворот рубахи распахнут на широкой богатырской груди. Такому не парчой да шелками торговать, а воеводой служить.

Он и разговаривал-то редко, всё больше указывал, кому что делать. Видно было, что давно привык распоряжаться. Младший был молод и строен, а оттого, что часто шутил и смеялся, так и вовсе против старшего казался беспечным мальчишкой.

— Садитесь, гости дорогие, угощайтесь, — старший брат широким жестом пригласил странников к столу. — Будьте гостями купцов Удалых! Меня Гордеем величать, а это брат мой — Прохор.

— И ты, малой, не стесняйся, — Прохор заметил Ерошку, — отведай-ка нашей походной каши. Тебя как звать-то?

— Ерошкой, — ответил тот, он почему-то нисколько не робел, будто был в гостях у давно знакомых людей.

Сели обедать. Вскоре взрослые повели свои обычные важные разговоры, а Ерошка, быстро наевшись, сидел и с любопытством оглядывался по сторонам. Широкий купеческий шатёр был богато украшен. По стенам вытканы разные диковинные деревья и цветы, среди которых ходили незнакомые Ерошке звери и птицы. Сверху из одного угла на гостей из-за облаков выглядывало красное солнышко, а из другого — серебряный месяц со звёздами. Множество молодых проворных слуг то и дело сновали взад-вперёд, носили серебряные да золотые узорчатые блюда со снедью.

Ерошка приметил, что у обоих братьев на поясе висели большие, богато украшенные ножи. «Должно быть, от разбойников», — подумал он.

Повернулся, хотел что-то спросить у деда и только тут заметил, что за столом уже давно идёт спор:

— Так ежели человек сам себя обманул, — Прохор весело оглядел гостей, — я-то зачем буду деньгу упускать? — он повернулся к Гордею. — Или ты запамятовал, брат, как батя наш, Царствие ему Небесное, богатство скопил? Копейку к копейке! Так в кулаке деньгу держал — медведь не выцарапает. — Прохор ухмыльнулся.

— Так-то оно так, Проша, — Гордей перебирал пальцами бороду, — да только копейка копейке рознь.

— Чем же, брат? — младший, веселясь, хлопнул себя по коленям, достал из подвязанного к поясу кошелька монетку. — На-ка, сравни со своими. Я так разумею — не отличишь.

— Да не про то я, — Гордей глянул на брата. — Родитель наш, твоя правда, дело крепкими руками держал. Однако ж, и не чужим добром разбогател, а своим трудом.

— А где ж оно чужое-то? — Прохор даже привстал. — Вот ежели пришёл человек, приглядел товар, и в цене мы сошлись. Я ему всё как есть по договору отмерил, а он просчитался и мне сам рубль или два лишку дал.

Какое же это воровство? — Купец снова оглядел гостей, ища себе поддержки. — Это ж сам Бог мне подаёт, а его, стало быть, наказывает. Грех не взять-то. А если чего, так отдай потом тот рубль Божиим людям. А? Верно я говорю?

Народ вокруг молчал, не встревая в братнин спор.

— А не так сказал, так давай спросим старого человека, — Прохор обратился к деду, — рассуди нас, дедушка, кто прав?

Братья замолчали, ждали, что скажет старик.

— Посадили около: «Суди, мышь, орла да сокола», — начал дед. Вокруг засмеялись, а он, выждав немного, продолжил:

— Я так думаю, добрые люди, если человек обронил что — поднять надобно да хозяину вернуть.

— В народе говорят: «Что с возу упало — то пропало», — Прохор хитро подмигнул Ерошке, — да если ещё ночью… А тут само в руки идёт, как откажешься?!

— Так ведь на то человеку и воля дана — чтоб уметь отказываться, — дед говорил негромко, и люди вокруг него примолкли. — Вот Господь тебя теми рублями и испытывает, устоишь али нет?

— А если не достанет сил устоять-то? — уже серьёзно спросил Прохор.

— А ты у Него сил-то и попроси.

На том спор и закончился, люди начали вставать, благодарили хозяев, расходились. Братья вдвоём вышли из шатра провожать гостей, подошли и к деду с Ерошкой.

— Спасибо тебе, дедушка, за науку, — Прохор поклонился.

Может, Ерошке и показалось, да только он не приметил в глазах молодого купца привычной смешинки.

— Завтра рано утром приедем на ярмарку и уж боле не увидимся, — прощался Гордей. — Как будете в наших краях — милости просим! В доме купцов Удалых вы всегда желанные гости.

— Спасибо на добром слове, — дед поклонился братьям. — Божьей помощи вам в ваших трудах. Дело своё твёрдо знайте да не забывайте — придёт такое время, когда наступит вечный день и никогда уж не будет ночи, тогда и все наши тайные дела станут явными. Прощайте.

Старик с мальчиком пошли потихоньку к своей подводе.

Дед молча ступал в темноте, а Ерошку прямотаки распирало любопытство:

— Дед, а дед, ты это чего им сейчас такого наговорил? — дёргал он старика за рукав. — Я же тогда, про занавеску-то на небе, пошутил… Старик и тут ничего не ответил, только погладил внука по вихрастой голове.

Утром дед с внуком уже б были у городских стен.

Большой город встречал их широко распахнутыми воротами, по обеим сторонам которых стояли высокие стражники с огромными, сверкающими на утреннем солнце секирами. Они прошли под высоким сводом, и толпа нарядного люда тут уже подхватила их и понесла прямиком на городскую площадь, окунула с головой в шум и суету праздничной ярмарки.

Ерошка еле поспевал за дедом. Вокруг было столько интересного, а тот знай себе шагает вперёд, помахивает посохом.

— Не отставай! — в который уже раз остановился дед, поджидая внука. — Топай быстрее, гляди веселее!

— Я и гляжу, — подскочил Ерошка, — да только быстро не получается. — Ой, смотри — медведь!

Рядом с ними прошёл невысокий вертлявый мужичок с медведем на цепи.

— А ну, добры молодцы, богатыри удалые! Подходи погулять, ножки-ручки поразмять, силу-удаль молодецкую честному люду показать! — кричал он звонким голосом. — А кто сумеет заломать Потапыча, — он дёрнул за цепь, и медведь повёл головой, сердито рыча, — тому боярин Кунцов шапку жалует бобровую да шубу новую!

За мужиком гурьбой вилась ребятня. Мальчишки и девчонки дразнили медведя, кидали в него камешками, а когда тот начинал реветь, с визгом разбегались в разные стороны.

— Всякая тварь на своём месте хороша, — дед грустно смотрел на медведя, — лебедь в небе, кошка в доме, а медведь в буреломе. Так-то вот, Ерошка.

Они подошли к медовой лавке, старик завёл какойто разговор с хозяином, а Ерошка стоял рядом, глазея по сторонам. Особенно не давал ему покоя яркий шатёр у засохшего дерева: уж больно густо возле него толпился народ. Вскоре любопытство его одолело.

— Я, деда, пойду, вокруг погляжу, — сказал он и заторопился, чтобы дед не остановил его.

Ерошка протиснулся сквозь плотную стену народа и оказался возле самого шатра.

Вокруг стояли люди, а на цветастом ковре, сложив ноги «калачиком», сидела старуха. Из-под пёстрого платка, покрывавшего её голову, ниспадали на худые плечи длинные седые волосы. Прямо перед старухой на чёрном шёлковом платке лежали разноцветные камешки и лоскутки, нитки да бусинки. Чуть поодаль — кошачья лапа и сушёная лягушка.

Бормоча себе под нос какую-то тарабарщину, быстрыми морщинистыми руками старуха перекладывала все эти вещи, то собирая в кучу, то бросая их перед собой россыпью. Напротив, затаив дыхание, сидела в нарядном выходном сарафане молодая девка. Ерошка разглядывал её, открыв рот, и было отчего: лицо убелённое, брови подчернённые, щёки красные. Девка сидела, поджав губы, и внимательно следила за старушечьими руками.

— Чего это с ней? — Ерошка потянул за рукав какогото паренька, стоящего рядом с ним. — Хворает?

— Кто? — не понял тот.

— А вон, — Ерошка мотнул головой, — всё лицо намазано зачем-то.

— Так это для красоты! — хохотнул паренёк. — Никогда не видал, что ли?

— А-а, для красоты, — протянул Ерошка, потом ещё раз взглянул на лицо девки и отвернулся. — Не, раньше не видал.

Постоял немного молча, да не утерпел, снова дёрнул соседа:

— А чего это здесь?

— Вот гадалка нашей Парашке жениха нагадывает, — охотно откликнулся тот, растягивая рот в улыбке. — Уж больно девке замуж невтерпёж! — Потом нагнулся пониже к самому Ерошкиному лицу и, подмигнув, шепнул: — За боярина! Да вот только чего-то не ладится, — закончил Ерошкин сосед уже в полный голос.

— Да тише ты, окаянный! — важная тётка, видно, мать Парашки, прикрикнула на паренька и, обернувшись к стоявшей рядом соседке, громко возмутилась: — Сил нет, кума! Как люди до чужого счастья завидущие!

— Вижу, вижу, — начала тут старуха, прикрыв глаза, — вижу прынца заморского на большом корабле. Плывёт он через море-окиян, по зелёным волнам, — шепелявила она беззубым ртом.

Парашка покраснела и опустила глаза.

Мамка её приосанилась, стрельнула глазами поверх народа:

«Знай, мол, наших, и не боярин какой из местных, а сам прынц».

— Лебедем летит кораблик, — продолжала гадалка, покачиваясь из стороны в сторону, не открывая глаз. — Шибче, шибче ветер в паруса, подгоняй, торопи жениха к суженой!

Парашка опустила глаза ещё ниже, теребила в руках платок.

— Кабы только не утоп, — негромко проговорила кума, — жених-то.

Невестина мать молча с силой пихнула её локтем в бок — та, охнув, замолчала.

Ерошка приметил здоровенную осу, растревоженную шумом. Она, видимо, вылезла из гнезда на дереве и теперь рассержено летала вокруг старухи, громко и зло жужжа. Но гадалка так зашлась, нагоняя руками ветер в паруса прынца, что и не слышала её. А оса покружила немного вокруг, да как ужалит гадалку в крючковатый нос!

Что тут началось! Старуха подпрыгнула, завертелась волчком, топча ногами свои камешки-тряпочки.

Невестина мать с раскрасневшимся лицом лупила платком гадалку по голове, пытаясь сбить «аспида».

Парашка, вмиг забыв о прынце, вскочила на ноги и, повизгивая от страха, отмахивалась от осы. Народ, до того времени молча стоявший вокруг, разразился смехом да улюлюканьем.

— Ой, не могу! — хохотал Ерошка вместе со всеми. — Прынца заморского за сто вёрст увидала, а что оса сидит на носу — не знала!

Невестина мать, услыхав звонкий голосок, извернулась и схватила Ерошку за ухо.

— Я вот тебе, сорванец! — приговаривала она. — Научу тебя, как смеяться над людьми!

— Ой-ой! — заверещал тот. — Пусти, тётенька!

Маленькое ушко легко выскользнуло из толстых и влажных пальцев, мальчишка вырвался и юркнул в толпу людей на четвереньках. Невдалеке его уже поджидал дед.

— Ну что, пострел, всё посмотрел? — старик с интересом разглядывал запыхавшегося внука и правое ухо его, горевшее волшебным цветком-огнецветом.

— Ага, всё! — ответил Ерошка, пытаясь важничать.

Потом шмыгнул носом, поддёрнул штаны и пошёл вперед: — Идём, деда, дальше, тута больше не на что глядеть.

Дед спорить с ним не стал, пошёл следом.

Они шли сквозь множество народа Ярмарка к озь народа. кипела, всюду сновали люди: покупали и продавали, разносили пироги да блины. Но дед шёл дальше. Вскоре они уже вышли на крайние ряды, где торговали мукой да крупой. Вдруг старик остановился.

Возле гружёной телеги, запряжённой рыжей кобылой, стояли два коренастых рыжебородых мужичка и громко ругались друг на друга.

— А я тебе говорю: моё это место! — кричал первый.

— А я говорю — моё! — отвечал второй.

— Нет, моё!

— А я сказал… — первый кинулся выдёргивать оглоблю, — моё!

Увидев такое дело, и второй бросился к телеге, но с другой стороны, за другой оглоблей. Оба торопились, сопели от натуги красными носами. Второй, быстро поняв, что не успевает, решил помешать и сопернику. Подпрыгивая на месте, он пытался через лошадь плюхнуть того по шапке. Первый мужик, не оставаясь в долгу, отвечал тем же. Оба, покрякивая, скакали по бокам рыжухи, а потом и вовсе вцепились друг другу в бороды у неё под брюхом. Кобыла не обращала внимания на потасовку, стояла, понуро свесив голову, только изредка подрагивала не то от возни мужичков, не то от мух.

— Доброго здоровья вам, люди добрые, — громко обратился к ним дед. Они с Ерошкой давно уже стояли рядом. — Подскажите странникам, как пройти к малым воротам?

Возня затихла, мужички, услыхав обращённые к ним слова, поднялись с земли, отряхиваясь от пыли.

Оба были разгорячённые, тяжело дышали, приглаживая всклокоченные рыжие бороды.

Ерошка, только сейчас хорошенько рассмотрев их, воскликнул:

— Гляди, дед! Ой, как похожи!

— Как же не похожи, — ответил один из них, не переставая стряхивать пыль со штанов, — чай, братья.

— Ага, — подхватил другой, — братья родные, он Фома, а я — Ерёма.

Оба, хитро прищурившись, глянули на Ерошку с дедом. Сейчас по ним и не видно было, что они только что колотили друг дружку.

— А кто из вас старший? — мальчишка глядел на них, пытаясь хоть как-то отличить одного от другого.

— Так известно кто, — Фома чуть приосанился, — я, конечно.

— Это с чего это ты? — Ерёма встрепенулся, как петух, заметивший в своём курятнике чужого, и, уже обращаясь к деду с Ерошкой, сказал:

— Фома у нас врёт — не дорого берёт.

— Это я-то вру? — Фома повернулся к брату. — Пойди вон хоть бабку Меланью спроси: сперва я народился, а уж потом только, на третий день где-то, и ты.

— Ну, бабка-то Меланья сказки сказывать мастерица, — Ерёма подмигнул деду. — Её вон до этих пор сам царь сватает, да только тех сватов отродясь никто не видал. — Он подставил ладонь под щёку, будто бабка у окошка, и прошепелявил, передразнивая: — «Приезжай, говорит, Меланьюшка, ко мне в стольный град. Я, говорит, ехидну свою выгоню, и мы с тобой станем во дворце жить, горя не знать». А я ему: «Что ты, царь-батюшка, куды мне! У мене тут куры, коза вон, огород. Да и не привыкшая я к городу, мене тута хорошо. Не пойду за тебя — вот весь мой сказ».

Ерошка расхохотался, так смешно у Ерёмы вышло бабку передразнивать.

А брат его, Фома, поддёрнув рукава рубахи, повернулся к пересмешнику, собрался было опять в драку:

— Ну, Ерёмка, держись… — Погоди, молодец, — остановил его дед, — как же нам выйти-то?

— А-а, выйти-то, — Фома тут же забыл про обиду на брата, — так это просто, дедушка. Шагай себе прямо по этой улице, — он махнул рукой, — вот как раз и выйдешь.

— Спаси Бог. — Дед повернулся было, чтоб идти, да остановился. — А с чего вы, братцы-молодцы, ссору-то затеяли? — спросил он.

— Так это, — Фома замялся, — место не поделили.

— Это какое?

— Известно какое, — вмешался Ерема, — торговое. На ярмарке только такие и есть.

— Это как же, — дед стал раздумывать. — Лошадь — одна, телега — одна, товар… — он повернулся к братьям.

— Один, — хором ответили те.

— И товар один, — старик смотрел на них. — А места зачем вам два?

Те стояли молча, опустив головы. Ерошка хихикал тихонько в ладошки — уж больно смешно было на них глядеть.

— Да уж, — усмехнулся дед, — всем известно: двум петухам в одном сарае места не хватает.

— Да мы, дедушка, редко дерёмся, — Фома снова глянул на брата, — мы больше в шутку.

— Ага, — поддакнул Ерёма, потирая ушибленный нос, — шуткуем мы.

— Приехали на базар торговать товар, — рассмеялся дед, — да взялись шутить — друг дружку оглоблями лупить.

— Ну, мы это, пора нам, — Фома смущённо засуетился. — Пошли, Ерёма, народ вон давно уж подошёл, а мы ещё не разложились.

Он повернулся к путникам:

— Прощайте, страннички, пойдём мы.

— Прощайте и вы, — ответил дед.

Старик с Ерошкой двинулись вдоль по улице, на которую указал им Фома. Немного отойдя, мальчишка обернулся. Братья, дружно работая, разгружали телегу. Один из них, вроде бы Ерёма, стоя на самом верху, махнул ему рукой, Ерошка помахал в ответ.

И потянул деда за руку:

— Дед, а дед, а мы, что ли, на ярмарке не останемся?

— Нет, — ответил дед, — нам дальше идти нужно. — Потом, улыбнувшись, подбодрил внука: — Гляди веселей, Ерофей! Недалеко уж… Город был большой, и улицы у него были длинные.

Внук с дедом шагали по той, что указал Фома, мимо высоких каменных домов, мимо белокаменных церквей.

Ерошка смотрел по сторонам во все глаза, уж больно ему всё чудным казалось: и нарядные люди, и золочёные кареты, и важные бояре. Он даже чуть было не убежал вслед стрелецкой сотне — так здорово пели стрельцы, прямо взял бы и ушёл с ними, да разве бросишь деда. Но как бы интересно ни было вокруг, а всё ж таки Ерошка вскоре измотался на каменных мостовых и площадях. Куда милее были ему лесные мягкие дорожки, и когда они с дедом наконец-то подошли к малым городским воротам, он даже немного заторопился вперёд, туда, где виднелась зелёная трава и деревья у дороги.

Он выбежал на дорогу и остановился посередине, вдыхая свежий лесной воздух и жмурясь под редкими лучами нежаркого солнца, выглядывающего из-за облаков.

— Ох, деда, как хорошо-то! — Ерошка широко развёл руки. — Когда обедать станем? — вдруг спохватился он.

— А как живот песни запоёт, так и положим чегонибудь в рот.

Ерошка постоял прислушиваясь.

— У меня уже поёт, — уверенно заявил он.

— Ну, раз так, давай ищи горницу со столом да лавками, — не долго уговаривался дед.

— А я уже нашёл, — Ерошка показал на широкую поляну недалеко у дороги. — Вот и горница чистая да прибранная, а вон и стол с лавками!

На краю поляны под высоким дубом лежали два брёвнышка.

— Хороши хоромы, — похвалил дед, — молодец, Ерошка! Быть тебе в них князем, править муравьями да командовать мышиными полками.

Ерошка улыбался во весь рот, видно было по всему, что согласный.

Странники устроились под раскидистым дубом.

Дед доставал из своей сумы нехитрые запасы, раскладывая их на холстине, а Ерошка сидел рядом, положив голову на руки, и смотрел на него. Старик, подшучивая да приговаривая, выудил из сумы сначала хлеб, потом сыр, яблоки и даже маленький туесок мёда.

— Князь Ерофей, — обратился к внуку, — обернулся бы ты ясным соколом да принёс бы из колодца водицы, нам с тобой напиться.

Уж если куда сбегать требуется, то тут Ерошку уговаривать не надо. Он легко соскочил с места и уже через минутку вернулся с родниковой водой.

Наскоро перекусив, снова двинулись в путь. Город, из которого они только что вышли, стоял на горе, и теперь дорога вела вниз, а потому путникам шагалось легко. Ерошка скакал впереди, время от времени оглядываясь на деда, а тот шёл своей размеренной походкой: вроде и не быстро, а только если зазеваться, то вмиг обойдёт.

Мальчишка бежал вниз по дороге, а лес вокруг него постепенно расступался в стороны и в какой-то момент совсем остался позади. Дорога вышла на открытый склон высокого холма и, петляя, уводила дальше в сторону и вниз. Ерошка остановился как вкопанный перед открывшимся ему простором.

Далеко-далеко внизу прямо перед ним, величаво извиваясь, степенно несла свои воды великая река.

Бесконечной широкой лентой уходила она в обе стороны, сливаясь с низким небом. Спокойные сероголубые воды отражали плывущие в высоте облака, и оттого казалось, будто сама река берёт начало в небе.

Словно спустилась она вниз и, чуть коснувшись земли, снова уходила в высоту, впадая где-то там, вдали, куда не мог заглянуть Ерошка, в небеса, как в море.

На берегу, между холмом и рекой, среди зелёных лугов, стоял монастырь. Белая стена окружала его высокие колокольни и храмы, солнце играло своими лучами в золоте его куполов, зажигая их время от времени ярким огнём. Окружённый высокой стеной монастырь походил на огромный корабль, стоящий у причала.

Ерошка чуть было не подпрыгнул на месте:

он вспомнил, где видел его раньше — во сне, когда спал на спине у деда — белый корабль среди зелёных лугов.

Отсюда, с высоты, Ерошкиному взору открылось множество больших и малых дорог, ведущих к монастырским воротам в высокой белокаменной стене. Этими разными дорогами, очень похожими на ту, на которой он и сам сейчас стоял, шли, спешили к кораблю маленькие люди, а тот терпеливо ожидал, когда странники всей земли соберутся на нём, чтобы плыть далеко-далеко, туда, где великая река впадает в небо.

Ерошка стоял и глядел вниз, ветер трепал его вихрастый рыжий чуб. Рядом, неслышно подойдя, остановился дед. Мальчишка повернулся к нему:

— Нам туда, деда? — Душа у Ерошки и без дедовского ответа ликовала, а глаза светились так, что сразу было ясно — будь у людей хоть самая малость того света — был бы вокруг день без ночи.

— Туда, Ерошка, — дед улыбался ему, — нам с тобой больше некуда.

В монастыре ударили в колокол, и густой, чистый звон, наполняя мир, стал медленно подниматься к небу. «Бомм!» — казалась, сама земля гудела вместе с колоколом. «Бомм!» — басили высокие холмы.

«Бомм!» — вторили камни и утёсы. «Бомм!» — звенели вокруг деревья и травы, пел ветер. Звон наполнил собой всё вокруг. И тут сверху, с самого высокого неба, тихо-тихо отозвалось далёким перезвоном: «Динь!

Донн! Динь! Донн!»

Ерошка встрепенулся:

— Деда! Их услышали! — Он было припустил вниз по дороге, да остановился. — Пойдём лучше вместе, я тебя подожду.

Солнце клонилось к закату, а дед с внуком шли вниз по дороге навстречу колокольному звону.

Ерошка хоть и торопился, но почему-то был уверен, что они не опоздают.

На дворе моросил мелкий дождь.

й «Ух и грибов должно быть сейчас в лесу», — думал Ерошка. Он сидел, держа в руках книгу, у окна маленького домика, стоящего рядом с монастырской конюшней. Они с дедом поселились тут в конце лета, сразу, как только пришли в монастырь, да так и жили до сих пор.

Как дедушка говорил, так всё и вышло: Ерошку приняли учиться в школу при монастыре, а дед остался здесь же приглядывать за монастырскими лошадьми. Жили они дружно. Наука, правда, давалась Ерошке нелегко, и всё же, читать он уже мог, хоть и переползая с буковки на буковку. «Аз, буки, веди — страшнее, чем медведи», — ворчал он иногда.

А дед его подбадривал: «Ничего, Ерофей, одолеешь медведей — заживём веселей!»

Отец Иероним, обучавший Ерошку, его особо не ругал.

И всё было бы хорошо, да вот беда — с наступлением холодов заболел дед.

В печке тихонько горел огонь, старик всё переживал, что из-за него запас дров уменьшится, и потому жарко топить не велел.

Ерошка грустил. Он немного поводил пальцем по книге, шевеля губами, а потом отложил её в сторону и тихонько подошёл к печи, на которой под одеялом лежал дед.

— Деда, а деда, — позвал он, — а ты когда выздоравливать-то будешь? А то всё болеешь да болеешь… — Да уж скоро, Ерофеюшка, — тихо ответил дед, — не век же мне на печи валяться.

— Вот и я говорю, — оживился Ерошка, — в лесу, должно быть, грибов пропасть, а мы с тобой всё никак не идём. А ещё у нас на конюшне Ромашка захромала, я ей ногу забинтовал, — похвалился он. — Сам!

— Как это сам? — чуть заметно встрепенулся дед. — И не лягнула она тебя?

— Ну ты даёшь — лягнула, — улыбнулся мальчишка. — Она меня знаешь как любит.

— А, ну тогда понятно, — дед тяжело дышал.

— Деда, тебе водицы принести?

— Принеси, Ерофеюшка, — отозвался дед, — принеси.

Ерошка выскочил из избы и босиком по лужам побежал к колодцу, набрал быстренько воды в деревянный ковш и бегом же обратно.

— Вот я как быстро, — похвалился он громко, зайдя в избу. Поднялся на приступ печи и заглянул: дед уснул, не дождавшись, и сейчас спал, тяжело дыша.

Ерошка аккуратно поставил ковшик на лавку у печи и снова сел возле окна с книгой. Он сидел и старательно водил пальцем по строчке, да только почему-то никак не мог её дочитать. Мальчишка шмыгнул носом и вытер рукавом набежавшие слёзы. Потом закрыл книгу и сел смотреть на дождь в окошко, слёзы бежали из его глаз, а он совсем их не замечал.

Низенькая дверь избы отворилась, и вошёл отец Иероним, старый монах, годами почти как Ерошкин дед. Прошёл молча к печи, внимательно оглядел спящего.

Потом поправил у него одеяло и подошел к мальчику:

— На-ка, Ерофей, — он развернул тряпицу, на ней лежало несколько маленьких хлебов, — возьми просфорки, дедушка проснётся — дай ему со святой водицей.

— Да он не принимает ничего, — сказал Ерошка, но просфоры взял.

— Это примет, — отец Иероним вздохнул и легонько прижал Ерошку к себе. — Ну, сейчас я пойду, приду позже, а завтра мы твоего дедушку причастим. Если чего, где меня искать — знаешь.

Ерошка повернул к монаху заплаканное лицо.

Отец Иероним присел на край лавки, посмотрел ему прямо в глаза:

— Вот ведь как, Ерофей, — говорил он мальчишке, — умирает твой дедушка. Он и сам про то знает, и хоть просил тебе не говорить, однако я всё же скажу — одолела его хворь. И то сказать — чудо, как он тебя к нам привёл. Исполнил, стало быть, своё последнее дело.

Да только ты поплачь и держись, на всё воля Божия, пришло, стало быть, время. Господь тебя не оставит, на Него уповай.

Отец Иероним поцеловал Ерошку и вышел. На улице быстро темнело.

Дед на печке закашлялся. Ерошка, быстро утерев слёзы, взял принесённые просфоры и встал на приступок:

— Проснулся, дедушка? — тихонько прошептал он. — Отец Иероним приходил, вот велел тебе передать.

— Спаси Бог! Проснулся, внучек… Ерошка помог деду приподняться, подложил под него свёрнутую овчину. Тот, не спеша, с молитвой, съел просфоры, запил поданой водой и даже вроде как повеселел.

— Так-то оно получше будет, — слабо улыбнулся он.

— Хочешь чего-нибудь? — услужливо спросил Ерошка.

— Да нет…

Старик немного помолчал, а потом, как бы вспомнив, спросил:

— Я вот во сне слыхал, ты вроде читал чего-то?

— Читал, — Ерошка мигом принёс книгу. — Вот, отец Иероним дал.

Дед глянул на тёмные от времени листы.

— То добрая книга, — устало опустился он на постель, — ты почитай её, Ерофеюшка, а я послушаю.

Ерошка зажёг лучину и сел на лавку возле печи.

Он очень старался, чтобы деду было всё слышно и понятно, а потому читал громко и чётко, не пропуская ни одного слова. И так здорово у него получалось, как никогда до этого. Сколько времени прошло, Ерошка и не заметил, да только заготовленные днём лучины все кончились. Он отложил книгу в сторону, тихонько встал на приступку и заглянул на печку: дедушка спал и казался совсем здоровым, только немного похудевшим. Ерошка поправил постель, аккуратно слез на пол, подошёл к божнице.

Постоял немного смирно, потом поднял глаза к лику:

— Господи, Боже наш, отец Иероним сказал, что дедушка умирает, — он быстренько смахнул с глаз слезу, — он говорит, что на всё Твоя воля и что Ты нас не оставишь, как и раньше никогда не оставлял. Я про то знаю, меня и дедушка всегда учил на Тебя уповать.

Только, — Ерошка опустил глаза, — только я всё равно немножко боюсь.

Взглянул ещё раз на лик и поклонился низко, до земли.

Утром Ерошка встал ещё до зари, проведал дедушку, потом помолился и побежал на конюшню. Занятий в школе сегодня не было, и он решил с утра пораньше, пока дед спит, проведать Ромашку — как она там со своей ногой.

Кобыла встретила его, радостно качая головой.

Ерошка выудил из кармана сухарики, протянул их ей на ладошке. Потом быстренько проверил больную ногу и, уверившись, что всё идёт на поправку, побежал назад в избушку — ждать, когда проснётся дед.

Вскоре Ерошка услышал, как тот тихонько зовёт его к себе.

— Такое дело, Ерошка, — начал старик, немного помедлив, — собрался я, стало быть, в дорогу. Без тебя на этот раз.

— Это куда же, деда?

— К Отцу нашему Небесному. Пришло время и мне ответ держать. — Дед посмотрел прямо на него. — Помираю я, внучек, не встану уж боле.

Ерошка молчал, только слёзы совсем закрыли глаза.

— А если я очень-очень Его попрошу, — начал он говорить, еле сдерживаясь, — неужто Он не поможет?

— Конечно, поможет, не оставит. Только вот ведь как, Ерошка, всему своё время начинаться и всему своё время кончаться. Вот и у меня сейчас душа в груди птицей бьётся — к Богу просится. Стало быть — моя дорога кончилась. А твоя только-только начинается.

Дед помолчал, ему, видимо, трудно было говорить.

— Ты, внучок, помни: Господь нас любит и никогда не оставляет. Во всём Его воля! И Его воли бояться не надо — она благая.

— А я, дедушка, и не боюсь, — Ерошка уткнулся лицом в дедову ладонь.

Старик, улыбнувшись, погладил вихрастую голову и слабой рукой перекрестил внука:

— Господь с тобою. Ну, а теперь беги за отцом Иеронимом.

Ерошка соскочил с печи и бегом бросился в келью монаха. Тот его ждал, вышел сразу. Пока отец Иероним исповедовал и причащал деда, Ерошка сидел возле двери. Потом встал, подошёл к божнице, бережно снял образ Спасителя, начал молиться.

И тут ударили в колокола. Переливаясь на разные лады, зазвонил благовест. Полетел над рекой, над полями да лесами чистый и могучий звон.

Потянул, позвал за собою от дольнего к горнему, от земного к небесному. Будто свежий ветер напряг паруса корабля, готового к отплытию в далёкую страну. Все люди, весь народ Божий, до слуха которого он донёсся, отложили, оставили свои заботы житейские. Распрямили натруженные спины, остановили бег боевых коней и, осенив себя крестным знаменьем, славили Бога. Славили дети славу Отца своего Небесного.

Вдруг — не то показалось Ерошке, не то вправду солнце выглянуло из-за плотной стены туч, — а только стало в избе светло, как летом на лугу, когда они с дедом пировали на траве. Затихал благовест, улетал от земли в небеса. Успокаивалась душа маленького мальчика, успокаивался и мир вокруг него. Будто после летней грозы, смывшей всю пыль и тенета, засверкали свежими красками деревья и травы, дома и храмы, сердца и души.

К Ерофею тихо подошёл отец Иероним:

— Отошёл ко Господу раб Божий Гавриил.

«Надо же, — подумал мальчик, — имя-то, как у Архангела — Гавриил…»

В избу с пением вошли монахи.

Деда похоронили на монастырском кладбище, вся братия монастыря провожала его.

Когда гроб опускали в землю, снова, как тогда, в избушке, серое покрывало туч вдруг разорвал свежий ветер, и солнце заиграло на куполах монастырских храмов. На проповеди игумен сказал, что душа новопреставленного сейчас на пути к Господу, своему Создателю, и ей, как никогда, нужны наши молитвы.

Как только выдалась свободная минутка, Ерофей зашёл в избушку, затеплил свечку перед образом Спасителя и встал на колени. Его дедушка, раб Божий Гавриил, был сейчас в пути, и ему очень нужна была его помощь.

*** Небо. Куда ни кинь взгляд — всюду бескрайнее голубое небо с величаво плывущими белоснежными облаками. А совсем рядышком, только рукой подать, светит-переливается красное солнышко. Его лучи пронизывают чистый звенящий воздух, заливают всё вокруг лёгким, искрящимся светом. И ветер навстречу, солнечный, лёгкий летний ветер.

«Я лечу!» — крик восторга рвался из Ерошкиной груди. Он смеялся, раскинув руки навстречу солнечному ветру, купался в потоке яркого света, словно жаворонок после долгой ночи в утреннем светлеющем небе. Рядом с ним пронзительно закричала птица, и он кинулся было вдогон за ней, да только тогда и заметил, что он не летит вовсе, а стоит на высокой мачте белоснежного корабля, мчащегося по бескрайнему синему морю. Под его ногами хлопали упругие паруса, мачта скрипела под напором ветра, а корабль, чуть накренясь на бок, уверенно шёл вперёд. Совсем рядом на канат села белая чайка. Ерошка протянул к ней открытую ладонь, и тут вдруг кто-то легонько потряс его за плечо:

— Ерошка, солнце встаёт!

Он повернулся и увидел рядом своего деда Гавриила.

— Кому говорю, — говорил тот, смеясь, — солнце уж подымается!

— Деда! — Ерошка от радости аж подпрыгнул на месте. — Как я по тебе соскучился!

Он рванулся к деду, да тот вдруг куда-то пропал, а вместо него перед Ерошкой возникло испуганное лицо конюха дяди Мирона.

— Ты чаго кричишь, как блажной, — Мирон шарахнулся в сторону от него, — солнце, говорю, вот-вот уж встанет, а ты всё спишь!

Ерошка сел, хлопая со сна глазами, потом протёр лицо ладошками и рассмеялся:

— Ох и сон же мне снился, дядя Мирон, — он сладко потянулся, — будто лечу я в самом небе, высоковысоко!

Ерошка, раскинув руки, откинулся на спину.

— Ты куды опять завалился? — уж не на шутку начинал сердиться конюх. — Щас я вот за вожжами-то схожу, — пригрозил он.

Ерофей соскочил со своей ночной постели и, съехав с копны сена, как с горки, кинулся бегом к высокой колокольне, не забыв по дороге ополоснуться дождевой водой из стоявшей у конюшни кадки.

— От чумной, — покачал головой вслед ему конюх. — Солнышко уж поднялось, а он всё сны глядит!

И, подобрав с земли упавшее сено, Мирон поковылял в конюшню.

Небо светлело.

Ерошка взбирался по лестнице на колокольню и так торопился, что даже запыхался. А наверху его уже поджидал монастырский звонарь отец Никодим.

Он ему ничего не сказал, только глянул сурово. Ерошка встал на своё место, и они вместе, по знаку звонаря, ударили в колокола, пробуждая мир.

Когда звон затих, солнышко уже вовсю светило над землёй, а Ерошка всё не спешил уходить с колокольни, стоял, затаив дыхание, смотрел в открывающуюся даль. Радостью отзывался у него в сердце увиденный под утро сон. Ведь как наяву увидал он своего дедушку! Ох и соскучился же по нему… Вспоминал Ерошка, как когда-то ходили они по дорожкам да тропинкам, как в самое трудное время дед никогда не унывал, потому как считал это тяжким грехом: «С Божией подмогой-то всё человеку возможно: и от греха отстать, и до небушка достать, ежели только не унывать», — так приговаривал дед Гавриил.

Ерошка украдкой утёрся рукавом и пошёл потихоньку вниз.

Днём они с дядей Мироном поправляли крышу конюшни. Когда закончили работу, Ерошка остался ещё на крыше, на самом верху. Голубиным курлыканьем он подманил к себе сизую горлицу.

Когда та, совсем без опаски, приблизилась, Ерофей осторожно взял птицу в руки и, поглаживая пёрышки на крыльях, спросил конюха:

— Дядя Мирон, а почему люди по небу не летают?

— Не положено, — отвечал тот, прибирая под ногами мусор, — только Ангелам да птицам небесным Господь крылья дал.

— А я бы хотел, — не унимался Ерошка. Он осторожно расправил крыло голубки и посмотрел его на свет. — Вот сделаю себе крылья да и махну с колокольни!

— Ишь чего удумал, — ворчал конюх, — крылья сделаю! Шешнадцатый год тебе, Ерофей, — крикнул он, топнув ногой, — вон уж и грамоту выучил, а всё равно как мальчишка. Я вот отцу-то игумену скажу, он вмиг научит тебя, как с колокольни-то махать!

Ерошка на его слова рассмеялся молодым задорным смехом и, поцеловав горлицу, запустил её в синее летнее небо, озорным свистом подгоняя ввысь.

Автор этих прекрасных ск прекрасных сказок является членом международекрас ы является е международрод- о ного клуба православных литераторов «Омилия».

«Омилия» — слово греческое, в переводе «беседа» «разглагреческое переводе «беседа», «разгла р гольствование». Представим себя находящимися в летней беседке: вокруг цветы, зелень, гроздья винограда, свежий воздух и радостные лица друзей. Приятная прохлада обволакивает тело, приятная беседа согревает душу... Вот примерно такая атмосфера уже сложилась в клубе.

На сегодняшний день членами литклуба «Омилия» являются более тридцати авторов из шести стран мира. Таким образом, клуб соединяет в себе представителей самых разных регионов, воплощая в себе идею «Православие без границ».

Лучшие произведения омилийцев будут изданы отдельными книгами, подобно данному сборнику детских сказок Алексея Горбунова.

Двери «Омилии» гостеприимно открыты для новых православных авторов. Желающие войти в состав Клуба могут присылать свои произведения и краткую автобиографию на email:

omiliya@mail.ru АДРЕС Международного клуба православных литераторов «Омилия» в Интернете:

www.omiliya.org

БАНКОВСКИЕ РЕКВИЗИТЫ:

Приход в честь прп. Евфросинии Полоцкой в Московском районе г. Киева, идентификационный номер 26188343;

АКБ «ПРАВЕКС-БАНК» МФО 321983; р/с 2600101010016, с обязательной пометкой: для литклуба «Омилия»

Алексей Горбунов




Похожие работы:

«Достаточно общая теория управления Постановочные материалы учебного курса факультета прикладной математики — процессов управления Санкт-Петербургского государственного университета (1997 — 2003 гг.) © Публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношен...»

«Олег Васильевич Корниенко Инкотермс-2000 с комментариями Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=430092 Инкотермс-2000 с комментариями: Питер; СПб.; 2010 ISBN 978-5-49807-744-4 Аннотация В книге приведен полный текст последней редакции международных правил толкования торговых терминов Инкотер...»

«1. Цели освоения дисциплины "Таможенные органы в правоохранительной системе" Цель изучения дисциплины "Таможенные органы в правоохранительной системе" – получение студентами систематического представления о таможенных органах в пр...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 521 661 C1 (51) МПК A23C 19/068 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2013106108/10, 12.02.2013 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы): Власова Жанна Александровна (RU), (24) Дата начала отсчета срока действия...»

«обязательственное право: понятие, сущность договоры, сделки виды договоров. Кбязательственное право это совокупность правовых норм и правовых институтов, регулирующих гражданские (в том числе предприниматель...»

«Амели Нотомб Зимний путь Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2889685 Амели Нотомб: Иностранка; Москва; 2010 ISBN 978-5-389-00912-7 Аннотация Название романа знаменитой Амели Нотомб "Зимн...»

«Бретт Стинбарджер Психология трейдинга. Инструменты и методы принятия решений Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8230011 Психология трейдинга: Инструменты и методы принятия решений / Бретт Стинбарджер...»

«ПРАВИЛА СТРАХОВАНИЯ ЗДОРОВЬЯ ВЪЕЗЖАЮЩИХ В ЛАТВИЙСКУЮ РЕСПУБЛИКУ И ТЕРРИТОРИЮ СТРАН ШЕНГЕНА Nr. 9E-LV (Утверждены заседанием правления САО “Baltikums” 8 декабря 2014 года протокол Nr.55/2014) 1. ТЕРМИНЫ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ В...»

«УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ПО ДИСЦИПЛИНЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ БОРЬБА С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ ОРГАНИЗАЦИОННО-МЕТОДИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ Требования к обязательному минимуму содержания и уровню подготовки по дисциплине Дисциплин...»

«Приложение 20 к "Бюджету города Липецка на 2014 год и на плановый период 2015 и 2016 годов" Субсидии юридическим лицам (за исключением субсидий государственным (муниципальным) учреждениям), индивидуальным предпринимателям, физическ...»

«Владимир Иванович Шкатулла Юрий Константинович Краснов Валентина Васильевна Надвикова Юридическая техника. Учебник Серия "Образование (Юстицинформ)" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8975129 Юрид...»

«Теоретические и практические научные инновации ПОДСЕКЦИЯ 7. Гражданское право. Сывороткина И.Ю. Преподаватель, Академия ФСИН России Право оСужденных на ПолученИе беСПлатной ЮрИдИчеСкой ПомощИ: гражданСко-Правовой аСПект В последние годы по-новому пересмотрены многие правовые положения, касающ...»

«Климова Яна Александровна ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОЛНОМОЧИЙ ПРОКУРОРА НА ЗАВЕРШАЮЩИХ ЭТАПАХ ДОСУДЕБНОГО ПРОИЗВОДСТВА 12.00.09 – уголовный процесс Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный рук...»

«Июнь 2016 г. Пошаговое руководство по специализации Отказ от обязательств Эти сведения приводятся с целью указать общее направление развития продукции компании. Информация предназначена исключительно для использования в справочных целях и не предназначена для включения в какие-либо контракты. Данные сведения не я...»

«Муниципальное бюджетное учреждение "Центр психолого-педагогической, медицинской и социальной помощи "Гармония" города Чебоксары Чувашской Республики Отчёт МБУ "Центр психолого-педагогической, медицинской и социальной помощи "Гармония" г. Чебоксары о результатах самообследования за 2015-2016 у...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Дагестанский государственный университет" Юридический факультет Учебно-методически...»

«ГУСЕЙНОВ ЭЛЬЧИН ЗАУРОВИЧ ПРОИЗВОДСТВО НЕОТЛОЖНЫХ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ В УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ РОССИИ направления подготовки 40.03.01 –"Юриспруденция" юридического факультета СГУ им. Н.Г.Чернышевского Автореферат бакалаврской работы Научный...»

«Уважаемый пенсионер! Данная памятка содержит интересующую Вас информацию, а также формы заявлений, актуальных на 2017 год.Напоминаем, что: ПЕНСИОНЕР ОБЯЗАН ИНФОРМИРОВАТЬ ОТДЕЛ КАДРОВ, ТРУДОВЫХ ОТНОШЕНИЙ И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ОБ ИЗМЕНЕНИИ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ДАННЫХ!!! Пенсионер ООО "Газпром энерго"...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВПО "Кемеровский государственный университет" Новокузнецкий институт (филиал) Юридический факультет РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ (ГСЭ.В.3) Риторика для специальности (направления и профиля) 03050...»

«Михаил Иосифович Веллер Конец подкрался незаметно (сборник) Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9525117 Конец подкрался незаметно / Михаил Веллер: ACT; Москва; 2015 ISBN 978-5-17-090441-9 Аннотация Новая книга Михаила Веллера создана в том же жанре, что и ряд его бестселлеров после...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.