WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 ||

«Православие и современность. Электронная библиотека О страдании По сочинению епископа Л. Буго Изложил Е. Поселянин © Москва, 2006 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Бытие страдания ставит две задачи: разгадать заключающиеся в нем для ума тайны и помочь сердцу облегчить его.

Пред тайной страдания и пред потребностью облегчить его все бессильно, кроме веры. Философия сознается здесь в своем бессилии точно так же, как ничего не могут объяснить и страдающие люди. Одна христианская вера может сказать здесь слово утешения. В свете ее учения ужасный призрак не так уж страшен. Для христианина страдание не есть ни тиран, ни недруг. Оно является верным помощником в деле развития души. Его назначение высоко. Оно просвещает, очищает, делает лучше, возвращает добродетель, творит в своем пламени для человека как бы новое сердце и делает его достойным Бога.

Душа человеческая, встретив страдание, начинает свыкаться с ним, старается постичь его, с удивлением видит его пользу, покорно начинает принимать его удары и, начав с этого добровольного подчинения, кончает тем, что уже любит его, а иногда даже желает его. Христиане не только не бежали от казни, не отворачивались от лобных мест,— их не приходилось влечь на казнь как рабов; они шли на казнь добровольно, свободно, в высоком вдохновении любви. Вот чего достигает вера в области страданий.

Но тут еще не последнее ее слово.

Вера не только знает происхождение и причину страданий. Она знает также, чем кончается страдание. Она дает человеку такие точные указания, которые окончательно успокаивают [его]. Вера знает, что жизнь эта есть только начало жизни; она знает конец ее или, вернее сказать, венец земной жизни. Христианство знает и утверждает, что ни один из лучших инстинктов нашей природы не будет обманут. Христианство гласит, что вопреки смерти осуществятся на небе все наши заветные чаяния: бесконечный свет, безграничная любовь, вечная блаженная жизнь. Смерть есть только тоннель. За смертью — блеск лучезарного света.



Да, вера громко утверждает, что нас ждет вечность, то есть полное насыщение души, соединение навек, любовь, переживающая смерть. И этим утверждением вера окончательно успокаивает страдальца.

Помедли же еще, душа, на этих высоких вершинах боговедения! Там хорошо. С них еле видна земля, но как близко небо! Жизнь похожа на крутую гору. Трудно на нее взобраться, но, когда вы поднялись на вершину, вы видите над головою вашей небо, а под вашими ногами едва различаете роскошную панораму равнины…

7. После смерти жизнь расширяется Есть счастливые люди, для которых неопровержимым доказательством вечности является смерть.

Они не могут подойти к тем местам, где сложены останки дорогих им лиц, без того, чтобы не чувствовать, что смерти нет, а есть лишь разлука, и что люди, отнятые от них смертью, будут возвращены им в вечности в новом блеске бытия.

Всякая новая могила заставляет таких людей пристальнее всматриваться в небо. Не изнуренные духом достигают они конца своей жизни. Они знают, что лучшая часть их самих перенесена уже на небо и что там они ее найдут. И как, наоборот, жалки те, на которых смерть производит обратное впечатление. Надежда бессмертия заволакивается в их сердце печалью, словно ночь царит в их душе, пронзаемая острым сомнением: а если все кончено! Горькое испытание, хотя оно и родится иногда на почве любви. Они меньше бы сомневались, если бы меньше любили. Вот именно тут, над такими людьми, вера и проявляет свою силу. Она успокаивает смятенную душу. Она приоткрывает для человека таинственную дверь и позволяет ему бросить взгляд, полный надежды туда, за гробовые тени. Вера помогает человеку найти у себя в душе заглохшие в ней убеждения. Ибо Бог не на камне или на пергаменте начертал этот неизбежный догмат бессмертия. Он внедрил его в наш разум, Он напечатлел его в нашем сердце. И мы не можем откинуть этот догмат иначе, как отрекаясь от самих себя.

Душа существует. Значит, и будет существовать. Вот самый простой, самый непобедимый аргумент, начертанный Богом на человеческой душе. Аргумент без возражения. И доказательство этому то, что когда не хотят признавать душу в вечности, то начинают отрицать душу и в земной жизни. Как тут быть? Надо много ловкости, чтобы убедить себя, что души нет. Не все способны на такое усилие. И все люди, как только освобождаются от самовнушения, испытывают незаглушимую веру в бытие своей души.

Душа не только существует,— она хочет доказать свое существование, хочет проявлять себя все сильнее. Она говорит: "Еще, еще света! Еще, еще любви! Еще, еще жизни!". Это — крик всякой души. И неужели это может кончиться ничем! Эти вечные порывы души являются главными признаками ее жизни на земле, и они были бы тогда бесполезны, безрассудны, ненужны, лишены всякого смысла; они, можно сказать, обращались бы против нее, как насмешка.

— Вы жаждете бесконечного света: радуйтесь, вы будете в вечном мраке. Вы алчете жизни: вам дадут только смерть и уничтожение. Вы говорили: всегда! Вам ответят:

никогда!..

Достойно ли это любви Божественной? Нет, все существующее может кончиться только для того, чтобы начаться вновь. Это поступательное движение жизни, это расширение духа человека есть не только потребность, это — факт. Есть души, которые растут очень заметно. Этот рост совершается силою страдания и силою любви. Но если страдание и любовь существуют в мире, если они очищают душу, развивают ее, если они дают ей красоту, которой никто не отрицает, то к чему все эти вспомогательные средства, если нет бессмертия? Все, что я любил, умерло; чего я желал, растаяло в моих руках; все мои мечты погибли. Но я утешался при мысли, что по крайней мере остается мне мое сердце, очищенное, расширенное, украшенное, достойное Бога, Который ждет меня и в Котором я обрету все, что потерял! А вы меня уверяете, что мое сердце погибнет со всем остальным. Нет, все мое существо противится вашему уверению. Моя душа чует бессмертие!

Вот уже двадцать, тридцать лет, как я работаю над своим сердцем, чтобы сделать его чистым, плодоносным, чтобы отдалить его от всего, что низко, временно, что погибает. И в ту минуту, как оно приносит плоды и цветы, неужели смерть одна соберет эти цветы, и нирвана скосит плоды? Нет, нет, это невозможно. Я утверждаю, что вы ошибаетесь. Душа не может расти только для того, чтобы исчезнуть. Она не может украшать себя для одной нирваны. Да, я чувствую, как разгорается во мне надежда бессмертия, как только я запрашиваю мое сердце, полное страдания, любви и жажды уже начавшегося обновления.

И это станет для меня еще несомненнее, когда я подыму глаза мои к небу с мыслью о Боге.

А Бог есть. В этом я никогда не сомневался; ни одна жгучая страсть моей молодости не затемнила во мне этой веры. Каждое мое горе заставляло меня вновь произносить Его имя. Все, что я пережил, доказывало мне Его величие. Я обладаю теперь Евангелием, которое не допускает меня до сомнений; у меня уже поседели волосы и угасли сны.

Итак, Бог есть. Он Творец, Он Отец наш. Он любит наши души и ради любви сотворил их, потому что другой причины найти нельзя. В продолжение двадцатитридцати и более лет Он благословлял, охранял, оживотворял, любил эти души, и неужели Он их уничтожит? Неужели забудет их, уступая в любви той евангельской матери, о которой говорится в Писании, что она не желала утешиться, потому что детей ее уже нет в живых44? И неужели Он истребит все души, жившие на нашем земном шаре,— если только есть другие души на солнцах и на миллионах миров, которые вращаются над нами,— истребит после того, как они жили, молились, страдали, любили?

Неужели все Его дети, рожденные от Его Духа, угаснут, уничтожатся по Его воле, и навсегда, и остальное время Его вечности пройдет у Него в том, что Он не будет иметь более детей и будет бодрствовать, как могильщик без работы, над кладбищами, где даже не будет более останков? Какого бога вы себе делаете!

Если же вы говорите, что Он будет творить беспрестанно, то каким странным художником представляете вы Его себе: Он как бы творил с одной целью разрушения. Но тогда в великом творчестве Божием были бы только начатки, пробы, какие-то опыты — ничего цельного и законченного! Был бы концерт, в котором только раздавались бы прелюдии; драма, которая была бы вдруг прервана на каком-нибудь ужасе! Нет, это невозможно, "я увижу моего Бога в стране живых"45.

Да, я увижу Бога, я в это верю несомненно. В Нем я найду все, что ищу. Я так давно ищу света, чистого света без тени — и его не нашел! Я ухожу, затронув все задачи и не решив ни одной, окруженный в шестьдесят лет еще большими недоумениями, чем в двадцать, зная лишь, что человек ничего не знает — но еще не отчаявшийся, все жаждущий знания, радостно приветствующий Землю, где я, наконец, им насыщусь.





Любви я искал и ее тоже не нашел. Я не говорю только о любви к тварям; эта любовь лишь мелькнула, была каким-то призраком. Едва я коснулся ее чаши губами, как ее у меня вырвали. Я говорю о любви к Богу, много ли я вкусил ее? А как я ее жаждал! Какое расстояние от меня до Него, в каком я мраке и какая завеса разделяет нас! Но эта завеса разорвется. Я не буду искать более Бога, как слепец, который бродит в потемках. Я увижу Его лицом к лицу и, видя Его, буду вечно полон любовью к Нему.

Я искал жизни. В течение нескольких лет я чувствовал, как она росла во мне. Я укреплялся, я возрастал. Вдруг она во мне остановилась. И, дойдя до этой вершины, до этого периода цветущей молодости, в котором остаются столь недолго, после которого неизбежно спускаются по быстрому склону годов, я почувствовал в себе умаление жизни, как [керосиновая] лампа, которую не оправляют. И вот теперь я ослаблен, разбит, склонился к земле. Конец ли это? О, нет! "Я увижу моего Бога в стране живых". Я найду в Нем жизнь, о которой мечтаю, жизнь неиссякаемую, жизнь вечную.

Такими мыслями вера поддерживает, укрепляет, умягчает души, помогает им пройти одинокие пути старости и ласково убаюкивает их смертью. По мере того как люди склоняются в "тень смертную", открывается великий свет. Когда христианин не видит более земли, вера садится у его изголовья и показывает ему на небо. Она нежно предупреждает его о последнем часе, чтобы приготовить его к последней борьбе; она прикасается к его членам, уставшим от жизни, и венчает слова раскаяния словами надежды. Сделав его смиренным, тихим, покорным чрез воспоминание о его грехах, она облекает его в силу, вручая ему в руки образ Бога, умершего за нас. Вооружив его так, она ведет его за руки навстречу смерти и учит его приветствовать ее как избавительницу. Еще См.: Мф. 2, 18.— Изд.

См.: Пс. 26, 13.— Изд.

мгновение — и все сны исполнятся. Он утолит свою жажду у неиссякаемых источников света и любви… Вот чем утешает религия эту смятенную душу, которая столького жаждала, так страдала, столь малым владела. Умирающий уже предвкушает всю эту отраду. Заря беззакатного дня уже брезжит пред ним, налагая только отблеск на его чело. Веяние бессмертия окружает ложе, на котором он умирает в мире.

И глаза людей, любивших его, ищут его еще на земле, тогда как он уже отлетел на небеса.

8. Семья, дружба и любовь после смерти Велика и утешительна надежда, что после смерти душа не только не исчезает, но как бы расцветает в новых формах бытия. И все же эта надежда была бы недостаточна и для умирающих, и для тех, кто их переживает. Слишком много в ней отвлеченного. Нам мало того, что нам обещают в далекой вечности. Скорбь разлуки прежде всего падает на людей, теряющих существо, с которым больно расстаться. В этом вопросе нельзя забыть того нашего чуткого привязчивого сердца, которое вложил в нас Сам Бог и которое Он тоже хочет сделать бессмертным. И вот религия находит этому смятенному потерею сердцу новое утешение.

Вот что говорит она… В той счастливой земле, куда я приду по смерти, я встречу не только Бога. "Я увижу моего Бога в стране живых". Да, я найду Его окруженным всеми, кто жил, живет и будет жить, ибо Писание о Нем говорит: Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых46.

Если я буду жить в вечности, возможно ли, чтобы там не жили также и мои близкие?

Моя вера, моя любовь, моя нравственная красота восторжествуют над смертью, победят смерть. Я сохраню мой разум, мою совесть, мою свободу, мою личность. Все это сохранят и они. Да, я встречусь с ними, я дочувствую, я доживу все, чего не дожил я в жизни, в дружбе, в любви. То, что я не успел перечувствовать за раннею смертью тех, с кем бы я мог быть так счастлив,— это глубокое единение связанных духом людей,— переживу я там в увеличенном размере. Как сын я вступлю в общение со всеми предками до самого начала, я всех их узнаю. Как отец я увижу все нисходящие поколения моих детей, вплоть до того дня, когда мой род по воле Божией угаснет. Я встречу там и всех друзей, которых любил, и всех их буду любить истинною любовью, улыбаясь с ними при воспоминании о том недостаточном чувстве, которое мы называли на земле привязанностью. В этом моя абсолютная вера.

Как и личная жизнь моей души, так и эта жизнь — жизнь семьи, дружбы, любви, общества — все, что дает мне соприкосновение с людьми,— будет иметь свой венец на небе.

"Я увижу моего Бога в стране живых…"

9. О том же

Встретимся ли мы на небе? Один из сомневающихся говорил: "Птицы так счастливы:

они переселяются из страны в страну целыми стаями. Наше переселение всегда одиноко.

Смерть выхватывает нас по одному. Жили вдвоем, отправляется один в неизвестный путь.

Эта безнадежная разлука бесконечно тяжела для любящих сердец. Я верю, я надеюсь, я желаю предаться воле Божией; я знаю, что умру, чтобы жить. Но, Господи, что будет значить для меня та жизнь, если я не найду в ней тех, кого любил!".

Я знал одну мать, которая схоронила семнадцатилетнюю дочь и в то же время была удалена от дочери, тяжко заболевшей.

Она со стонами говорила:

— Ах, если бы я была уверена, что увижу мою дочь!

Cр.: Мф. 22, 32.— Изд.

— Вашу маленькую больную? — спросил я, полагая, что она говорит о второй дочери.

— Нет, другую.

— Как, неужели вы в этом сомневаетесь?

— Не сомневалась, пока была счастлива. Но теперь сомневаюсь. Я вижу в этом лишь благочестивое верование. Церковь не говорит ничего, Евангелие молчит, а в некоторых книгах приведено учение, что в небе мы не встретимся. Эта мысль меня убивает.

Не могу достаточно осудить распространителей этих унылых взглядов. Вот путь, которым ложные мистики замораживают души и создают, не понимая сами того, на что посягают, своими ложными взглядами целые пропасти между религией и благороднейшими инстинктами благороднейшего сердца. А крайности сходятся, и эти люди своими благочестивыми руками играют на руку неверию. Атеисты вовсе не признают бессмертия, а эти унылые мистики учат о нем, но делают его ужасным и ненавистным. Где взяли они мысль, что люди не узнают друг друга на небе? Где нашли они, что высшее созерцание Бога изгладит воспоминание о нашей земной жизни? Как гибелен этот прием — под предлогом торжества благодати оскорблять самые законные запросы человеческой природы! Как будто Бог может наслаждаться тем, что Его дети лишились лучших чувств! Как будто глубочайшие, непобедимые инстинкты людского сердца не предвозвещают и здесь, и повсюду абсолютную истину! Разве все то, что доказывает бессмертие души, не доказывает в то же время бессмертия воспоминания любви, бессмертия единения с тем, кого любишь? Ведь высшее выражение бессмертия можно передать такими словами: "Желаю вечно любить тех, кого люблю,— значит, они будут жить". Да, если Бог существует, если мир имеет смысл, если сотворение его не было насмешкой и великим недоразумением, то в этой надежде и потребности человеческого сердца, в вечной привязанности заключается вернейшее доказательство вечности.

Вслушаемся в разные отголоски человеческого сердца.

Один благородный ум говорил: "О, смерть, я бы мог все уступить тебе; но никогда не выдам тебе моих друзей".

А вот крик женской души, в которой чудным сплетением переплелась пламенная вера с беззаветной любовью: "Нельзя любить глубоко и верно без чувства веры и бессмертия. То, что я испытываю, кажется мне предвестником другой жизни. И невозможно, чтобы волнения этого рода не переступили за гробовую доску". Русские поэты часто затрагивали мысль о будущей жизни, о встречах в вечности. Над гробом поэта Баратынского, одного из глубочайших лириков славной плеяды Пушкинской поры, в Александро-Невской Лавре стоит памятник с надписанным на нем четверостишием, посвященным им страстно любимой жене, которая его пережила.

Поэт в боязливой думе о том, что останется жить без нее, с радостью рисуя себе встречу с ней в вечности, написал так:

Им бессмертье я привечу, Им в тебе воскликну я, И к душе моей навстречу Полетит душа твоя47.

Один из современных поэтов, К.Р48., в прекрасном стихотворении выражает свое упование на то, что загробная жизнь явится развитием всего благородного, чистого и высокого, что билось в душе нашей во время земной ее жизни.

Вот это стихотворение:

Нет! Мне не верится, что мы воспоминанья О жизни в гроб с собой не унесем;

Баратынский Е. А. Своенравное прозванье... (1832) // Полное собрание соч. Т. 1: Стихотворения.

М., 2000. С. 110.— Изд.

К.Р. — великий князь Константин Константинович Романов (1858–1915) — автор пьес, стихотворений и переводов.— Изд.

Что смерть, прервав навек и радость, и страданья, Нас усыпит забвенья тяжким сном.

Раскрывшись где-то там, ужель ослепнут очи И уши навсегда утратят слух?

И память о былом во тьме загробной ночи Не сохранит освобожденный дух?

Ужели Рафаэль, на том очнувшись свете, Сикстинскую Мадонну позабыл?

Ужели там Шекспир не помнит о Гамлете И Моцарт "Реквием" свой разлюбил?

Не может быть! Нет, все, что свято и прекрасно, Простившись с жизнью, мы переживем И не забудем, нет! Но чисто, но бесстрастно Возлюбим вновь, сливаясь с Божеством49!

Приведем еще прекрасную мольбу графа А. К.

Толстого, обращенную им к горячо любимой женщине пред ее кончиной:

О, не спеши туда, где жизнь светлей и чище Среди миров иных;

Помедли здесь со мной, на этом пепелище Твоих надежд земных!

От праха отрешась, не удержать полета В неведомую даль!

Кто будет в той стране, о друг, твоя забота И кто твоя печаль?

В тревоге бытия, в безбрежном колыханье Без цели и следа, Кто в жизни будет мне и радость, и дыханье, И яркая звезда?

Слиясь в одну любовь, мы цепи бесконечной Единое звено, И выше восходить в сиянье Правды вечной Нам врозь не суждено50!

Как ясно в этом прекрасном стихотворении выражено это заветное чувство любящей, нежной души — вместе продолжать вне условий земли то одно, слитое из двух существование, которое образует истинная любовь!

Вот другое стихотворение того же поэта на ту же почти тему с мольбою — среди блаженства рая не забыть его еще томящуюся на земле душу:

В стране лучей, незримой нашим взорам, Вокруг миров вращаются миры;

Там сонмы душ возносят стройным хором Своих молитв немолчные дары;

К.Р. Нет! Мне не верится, что мы воспоминанья... (24 мая 1885) // Времена года. Избранное. СПб., 1904.— Изд.

Толстой А. К. О, не спеши туда, где жизнь светлей и чище... (1858) // Колокольчики мои... М., 1978.— Изд.

Блаженством там сияющие лики Отвращены от мира суеты, Не слышны им земной печали клики, Не видны им земные нищеты;

–  –  –

Прощальный взор бросая нашей жизни, Душою, друг, вглядись в мои черты, Чтобы узнать в заоблачной отчизне Кого звала, кого любила ты, Чтобы не мог моей молящей речи Небесный хор навеки заглушить, Чтобы тебе, до нашей новой встречи, В стране лучей и помнить, и грустить51!

Никто, как поэты, не умеет так выразить те сокровенные, невысказываемые упования, какими полна душа человеческая. Так и с этою надеждою загробного свидания.

И в житиях святых есть немало указаний на то, что мы вполне сохраним там нашу индивидуальность, а следовательно, и наши привязанности. Наконец, евангельский богач в загробных муках видит издали Авраама и Лазаря и узнает их52.

Но главное доказательство лежит в нашем сердце. Оно верует, что смерть не есть разлука, а соединение, и эта вера будет оправдана.

10. По учению Христа мы встретимся на небе Когда саддукеи спросили у Иисуса Христа о тайнах будущей жизни и, в частности, о судьбе тех, которые были женаты несколько раз, Он ответил: В воскресении не женятся и не посягают53. Что же будет там? Они не будут супругами лишь в земном смысле слова.

Их положение будет как положение обрученных людей, любящих друг друга вечной любовью. Если вы меня спросите: "Но что станет с их любовью?" — я отвечу: она будет походить на привязанность брата к своим сестрам, или на любовь матери к детям, или на любовь Иисуса Христа к людским душам.

Так учит Евангелие. Оно есть повесть о Спасителе, об умерших и воскресших. Он любил Своих, но возлюбил их до конца, дальше гроба. В Божественном сидении одесную Отца Он не потерял никого из тех, кого Он любил. Много раз Он возвещал это словами любви еще большей, чем до крестной смерти, с заботливостью и оттенками нежности безгранично трогательными. У Него была Мать. И что сделал Он с Ней? Не сидит ли Она одесную Его? И кто осмелился бы сказать, что в небе Она не узнает более Своего Сына и Он не узнает Ее! Да, отношение Иисуса Христа к Его Божественной Матери Толстой А. К. В стране лучей, незримой нашим взорам... (1856) // Колокольчики мои... М., 1978.— Изд.

См.: Лк. 16, 22–23.— Изд.

Ср.: Мф. 22, 30.— Изд.

является сильнейшим доказательством54 того, что близкие на земле в небе не только не теряют друг друга, но приходят в еще более близкое и неразрывное общение.

Трудна была жизнь Богоматери от самого рождения Христа до Ее преславного Успения. Не в людском жилье, не в тепле и при самых необходимых удобствах, а среди свежести, хотя и южной, но холодной ночи, в пещере, куда загоняли скот, родился от Нее Спаситель мира. Еще до рождения Его, чудесно зачав от Духа Святого, Она вынесла тяжкие подозрения от обручни-ка Иосифа, хранителя Ее девства, который даже хотел отпустить Ее от себя. Когда Младенец был впервые принесен в храм, Богоматерь услышала страшное пророчество о том, что некогда оружие пройдет Ее душу. Затем является Ангел и велит бежать в Египет, где они скитались, пока не прошла опасность для жизни Иисуса. Потом годы бедности и лишений в ничтожном Назарете, и, в детские годы Отрока, впервые за Него великая тревога материнского сердца, первое предчувствие того, что Он больше принадлежит человечеству, чем Ей, когда Он остался в храме Иерусалимском и когда Она искала Его три дня.

Когда Христос выступил на проповедь, Он расстался с Богоматерью. Мы видим Ее с Божественным Сыном лишь на браке в Кане Галилейской при совершении Его первого чуда.

Глубоко скорбное слово пришлось выслушать Богоматери, когда однажды ко Христу, находившемуся с народом внутри одного дома, пришли сказать, что Мать Его вне дома стоит, ожидая Его.

На этот зов и ожидание Матери Он ответил, что тот, кто творит волю Отца Его Небесного, тот Ему брат, и сестра, и мать55.

Можно думать, что Богоматерь была свидетельницей торжественного вступления Ее Божественного Сына в Иерусалим. Но в настоящие права Свои, которые для Нее были главным образом правами страдания, Богоматерь вступает лишь при Кресте. В эти невыразимо скорбные минуты, когда преданный Христу ученик, Петр первоверховный, отрекается от Него, а другие [апостолы] бегут в страхе,— Дева Мария снова стоит при Нем.

Та, Которая дыханием Своим согревала Младенца Иисуса в яслях в ночь Рождества, теперь, в страшный час муки, сколько может, взором, полным бесконечной любви и сострадания к Распятому, утоляет Его неутолимую муку. Снова здесь, у Креста, совершается великое таинство материнской любви Высшей из жен, рожденных женами, к воплотившемуся чрез Нее Богу. И здесь произошло это дивное усыновление страдающего ученика, который знаменовал собою в ту минуту все страдающее человечество, страдающей Богоматери56. Точно предчувствуя, что сияние Божества может смутить грешный взор человеческий, Христос избирает Ходатаицу за человечество, одинаково близкую Богу и человечеству.

И доселе во всяком страдающем христианском сердце отдается звук этих скорбных Божественных слов: Жено! се, сын Твой! — и: се, Мати твоя.

Чтоб понять, что пережила Богоматерь, стоя у Распятия, надо вспомнить, что Она более всех людей постигала высоту Своего Сына. Ей были с первых Его дней внятны движения Его Божественной души и открыты все невыразимые ее сокровища. И вот — присутствовать при позорной и мучительной казни такого Сына: нет слов на языке человеческом, чтобы выразить это горе!

И Она присутствовала при Его последнем вздохе, при Его снятии со Креста, при перенесении Его пречистого Тела в сад Иосифа Аримафейского, при погребении Его. И весть последовавшего затем Воскресения была лишь вестью разлуки с Ним.

Замечательно глубокая мысль, которая должна обратить на себя внимание всякого догматиста.— Е.

Поселянин.

См.: Мф. 12, 46–50.— Изд.

См.: Ин. 19, 26–27.— Изд.

Некоторое время прожив в доме Иоанна Богослова, Богоматерь потом проповедовала Евангелие, а последние годы жизни проводила в Иерусалиме.

Скорби составляли Ее удел до последних дней. Жажда соединения с Ее Возлюбленным Сыном вечно жгла душу Пречистой. Она любила ходить на места, где Он страдал, и трогательное предание говорит, что деревья склонялись пред Богоматерью, когда Она входила в сад Гефсиманский. Ненависть иудеев преследовала Ее до конца. Со всех сторон мира христиане стремились в Иерусалим, чтобы [увидеть Ту], Которая послужила священным орудием Божественного воплощения. И, по свидетельству современников, столь обаятелен для человеческой души был вид Пречистой Девы, что Она и без слов была дивною Проповедницею Христа. За это и ненавидели Ее книжники и фарисеи, всюду старались подстеречь Ее и, конечно, посягнули бы на Ее жизнь, если бы Ее не охраняла чудотворящая Божия благодать.

Наконец, настал предел и Ее земным испытаниям, и в день Ее Успения Христос сошел с небес, чтобы на Своих руках вознести на небо душу Своей Матери.

И тогда-то началась Ее новая жизнь, блаженство которой состоит как в непрестанном видении Ее Божественного Сына, так и в той непрестанной помощи, которую Она, по Своей близости к Богу, оказывает усыновленному Ей роду людскому. С высоты небес Пречистая часто спускается в тот мир, страдание которого Ей по личному опыту так хорошо известно, так понятно.

Велико значение события Покрова Богоматери, когда некоторые святые видели Ее распростершею Свой омофор над молившимися в храме христианами, а Божественный Сын вещал в ответ на Ее молитвы о роде людском: "Проси, Мать Моя, Я не отвращусь от Тебя, но исполню все хотения Твои".

И вот, это вечное ходатайство Девы Марии пред Ее Сыном, единение в небесах вознесшегося на небо Иисуса Христа с Его Пречистою Матерью дают право и нам несомненно надеяться на соединение с людьми, нам близкими.

От Богоматери перейдем к ученикам Христовым.

Забыл ли Он их? Что сказал Он им пред разлукою? Да не смущается сердце ваше; Я иду приготовить место вам. С какою целью? Дабы там, где буду Я, и вы были57. О, священное слово! Ведь это та же мысль, что выражена в том крике души, который мы недавно приводили: "Смерть, смерть, охотно отдам тебе все остальное, но не тех, кого я люблю!".

Что говорит Он еще? Сядете вы на двенадцати престолах, судя двенадцати коленам Израильским58. Кто осмелится утверждать, что на этих двенадцати престолах они не узнают друг друга, или что не узнают тех, кого должны будут судить, или те, кто будут ими судимы, не узнают своих судей!

В каком образе представляет Господь небесную жизнь? В образе пира. "Тот, кто будет победителем, тому Я дам сесть за Моей трапезой в Моем царстве"59. И эти званные на трапезу неужели могут не знать друг друга? Неужели же это тень пира, состоящего из чуждых друг другу и не узнающих друг друга теней!

11. По учению Церкви мы встретимся на небе От доказательства Евангелия обратимся к тому, что говорит Церковь.

Тысячу раз в разных формах с совершенной ясностью она утверждает, что на небе люди встретятся, узнают друг друга, будут взаимно друг друга любить. Церковь учит молиться для того, чтобы люди достигли этого счастья.

На чем основано почитание святых? Неужели святые только бледные, пустые тени, лишенные личности, не узнающие одна другую, не помнящие более о земле, поглощенные исключительно высшим созерцанием Бога?

Ин. 14, 1, 2, 3.— Изд.

Ср.: Мф. 19, 28; Лк. 22, 30.— Изд.

См.: Лк. 22, 30.— Изд.

Наоборот, это существа деятельные, живые, полные личного начала. Они и в небе сохраняют присущий каждому характер; и там они соединены одним чувством любви и заботятся о нас, о нашей жизни, принимают участие в земных делах, зорко следят за нашей борьбой, за нашими победами и помогают нам.

И о чем просит для нас Церковь на всяком празднике святых? Чтобы мы удостоились жить среди них. А очевидно, что счастье жизни среди святых предполагает, что мы их узнаем и будем ими узнаны. Мало того, чтобы не оставить нас в сомнении, Церковь просит дать нам счастье их видеть. Наше блаженство будет в том, что мы будем чувствовать их, видеть их и сами будем ими видимы, а не будем только находиться около них, поглощенные Божественным созерцанием. Мы их увидим, взаимно друг друга узнаем, будем любить друг друга. Это говорит Церковь, которая заставляет повторять это двадцать раз, сто раз всякий год, или, вернее, всякий день при [праздновании] памяти каждого святого.

12. Все отцы Церкви верили в продолжаемость семьи, дружбы и любви на небе Мы привели столько торжественных доказательств нашего положения, что теперь может показаться малополезным приводить здесь свидетельства того, что писали по этому вопросу учители Церкви.

Но мы сделаем быстрое обозрение главнейших их положений. Перед вами пройдут слова и мысли величайших гениев и благороднейших сердец, и вы лишний раз почувствуете, какая существует гармония между Богом и человеком, между истинами религии и законными требованиями человеческой души. Мы приводим эти свидетельства в хронологическом порядке [жизни] их авторов.

Тертуллиан60 Он был одним из самых глубоких умов христианства, самоуглубленный гений, [имел] аскетическое сердце, малодоступное людским привязанностям. Именно потому, а также по его близости к апостольским временам его слова приобретают двойную цену.

"В вечной жизни Бог точно так же не разлучит тех, кого Он соединил, как Он не допускает их разлучения в этой земной жизни. Жена будет всегда подругой мужа, и муж будет обладать в ней тем, что есть в ней главного и лучшего: ее сердцем. Отсутствие отношений низшего характера не будет для него потерею. И супружеское единение не является ли более возвышенным, когда оно более чисто?" Святой Киприан61 Вслушайтесь в его прекрасные слова: "Мы проходим через этот печальный мир, как чужестранные путники. Будем же тосковать о том дне, который вернет нас в родной дом, который возвратит нам небо. Изгнанник спешит вернуться в отечество. И тот, кто пускается в путь по морю, чтоб вернуться к своим, жаждет попутного ветра, чтобы поскорее обнять тех, кого он любит. Наше отечество — это небо и наши отцы, которые ушли в него раньше нас. Будем же спешить встретиться с ними. В небе нас ждет великое число лиц нам дорогих. Нас зовет туда целая семья родных, братьев и детей, которые, уверенные теперь в своем счастье, беспокоятся о нашем спасении. Пойдем к ним, обнимем их. Какая это будет радость для них и для нас!".

Святой Афанасий62 У этого великого и глубокого богослова есть одно слово, относящееся к нашему вопросу, ясное, как бриллиант. Один из его трактатов озаглавлен: "Необходимый вопрос, который должен знать всякий христианин".

В ответ на тринадцатый вопрос читаем:

Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (ок. 160 — после 200), христианский теолог и писатель, представитель латинской патристики.

Священномученик Киприан, епископ Карфагенский (†258; память 31 августа), Христианский писатель и богослов, отец Церкви.— Изд.

Афанасий Великий, архиепископ Александрийский (†373; память 18 января), святитель, богослов, отец Церкви.— Изд.

"Душам праведным на небе Господь дает великое благо: они наслаждаются взаимным общением".

Святитель Амвросий63 Его мягкий и трогательный гений не мог оставить без ответа столь важный вопрос.

Он изливает свои чувства в великолепной молитве, направленной к только что умершему брату: "Брат мой! Так как ты опередил меня, то приготовь мне место в этой общей всем нам обители, которая теперь для меня желаннее всех. И, как на земле все было между нами общее, так пусть будет и на небе. Да не будет между нами ни в чем раздела. Не заставляй долго ждать того, кто так страстно стремится соединиться с тобою! Подожди того, кто идет к тебе навстречу; помоги тому, кто спешит к тебе; и, если тебе кажется, что я слишком медлю, ускорь мой приход к тебе. О, отец, какое утешение остается мне, кроме надежды соединиться с вами двумя? Да. Я утешаюсь надеждою, что разлука наша из-за твоего ухода не будет продолжительна и что ты получишь благодать привлечь к себе скорее того, кто так горько о тебе сожалеет".

Продолжим свидетельства церковных писателей о том, что в загробной жизни мы узнаем друг друга.

Блаженный Августин64 Все его творения полны этого учения. Приведем только два отрывка.

Вот его слова о друге, который тогда только что был погребен:

"Мой Невридий, мой дорогой друг, живет в счастливой обители, о которой он так много расспрашивал меня,— меня, столь мало посвященного в эти вопросы, чтобы ему ответить. Он не склоняет уже слух свой к моим словам; но он приникает устами к Тебе, Господи, к Источнику жизни, и, навсегда счастливый, он всегда насыщается вдоволь сообразно великости своей жажды. И, однако, я не боюсь, что он пресытится до того, что забудет меня, потому что он вкушает, Господи, Тебя,— Тебя, Который меня никогда не забывал".

А вот другое место, где он говорит о своей матери:

"Нет, умершие не возвращаются. Ибо если бы эта возможность была им дана, то не было бы той ночи, в которую не являлась бы мне моя праведная мать, которая в течение своей жизни не могла жить в разлуке со мной; которая следовала за мной по суше и по морю в самые отдаленные страны, чтоб только не покидать меня. А разве Богу Самому было ли бы угодно, чтобы, вступая в более счастливое существование, она стала бы менее любящею и не пришла бы утешить меня в моих страданиях, она, любившая меня более, чем можно выразить?". "Вступая в более счастливое существование, она не могла стать менее любящей!" Вот несомненная уверенность в утешительной истине, что мы встретимся некогда, чтобы продолжать нашу взаимную любовь.

Святой Иоанн Златоуст65 Этот великий проповедник желал утешить молодую вдову, потерявшую своего мужа после пяти лет самого безоблачного, истинного, христианского супружества. Чем же он утешает ее? Он не говорит ей: "Утешьтесь, вы его никогда не увидите. Вы будете жить на том же небе, но столь поглощенные Божественным созерцанием, что вы даже не узнаете друг друга". Нет, нет, нет! Прислушайтесь к его словам: "Если вы хотите увидеть на небе вашего мужа, если вы хотите насладиться взаимным общением, то просияйте сами той чистой жизнью, какая сияла в нем. Тогда вы будете жить с ним не только в течение пяти Амвросий, епископ Медиоланский (†397; память 7 декабря), святитель, богослов, отец Церкви.— Изд.

Августин Аврелий (†430; память 15 июня), епископ Иппонийский, блаженный. Крупнейший представитель латинской патристики, одна из ключевых фигур в истории европейской философии и теологии.— Изд.

Иоанн Златоуст (†407; память 13 ноября), архиепископ Константинопольский, святитель.

Крупнейший отец Церкви.— Изд.

лет, как на земле, не только в течение двадцати, ста, тысячи, десяти тысяч лет, но в течение бесконечных веков. Вы встретите его не в этой телесной красоте, которою он был одарен, живя на земле, но в ином блеске, в красоте, которая сверканием своим затмит солнечные лучи. Сделавшись подражательницей его добродетелей, вы будете приняты в ту же обитель, и вам будет возможно вновь на бесконечные веки быть соединенной с ним не связью земного брака, но другой, лучшей связью. Первая соединяет только тела, между тем как вторая, более чистая, обаятельная и святая, соединяет душу с душой".

Эти слова подтверждают то, что мы говорили выше. Супруги не будут более супругами в земном смысле, но вечно любящими людьми. От брака их останется только духовная связь.

Святой Феодор Студит66 Монах-аскет VIII–IX веков, он был современником появления недоброкачественного учения ложных мистиков, извращавших истинную религию, и с негодованием ополчился против этого заблуждения.

"Безумное учение,— восклицал он,— богохульное учение! Да, нельзя в этом сомневаться: брат узнает своего брата, отец — своих детей, жена — своего мужа, друг — своего друга. Мы узнаем друг друга, и наша жизнь в Боге будет еще радостнее благодаря этому новому благодеянию, что мы узна!ем друг друга".

Он писал одной вдове:

"Бог, Который вас создал и Который в вашу молодость соединил вас с таким выдающимся человеком, сумеет вновь соединить вас с ним в день воскресения. Смотрите на разлуку с ним, на его удаление от вас как на продолжительное его путешествие. Ведь, если бы царь приказал ему ехать вдаль, вы бы преклонились пред этим решением. А Тот, Кто повелел ему идти в этот путь,— истинный Царь, единственный Царь вселенной. И я умоляю вас именно так принять эту смерть, уверенный, что вы снова будете обладать вашим мужем в день Господень".

Тереза6768 Однажды Тереза была угнетена печалью, страданием, чувствовала какое-то духовное изнурение, что бывает иногда с самыми сильными душами. Что же делает Спаситель, чтобы ее утешить? Она рассказывает об этом сама: "Едва прошло несколько мгновений, как какое-то видение с непостижимою силою восхитило меня. Я была восхищена духом, и первые лица, которых я увидела, были мой отец и мать". Она видит их в небе, находясь сама на земле; она узнает их, несмотря на то громадное пространство, которое отделяет рай от нашего сердца. Как же не увидит и не узнает их она, когда это расстояние будет уничтожено!

Ксавье69 "Вы говорите,— писал он Игнатию,— что пламенно желаете меня видеть еще раз пред смертью. О! Единый Бог, видящий внутренность сердец наших, знает, какое живое и глубокое впечатление произвело на мою душу это доказательство вашей любви ко мне!

Всякий раз, когда я вспоминаю об этом, мои глаза невольно наполняются слезами, и, если мне представляется дорогая мысль, что я могу еще раз обнять вас, я проливаю тогда Феодор Студит (†326; память 11 ноября), преподобный, исповедник, игумен Студийского монастыря. Оставил богословское и эпистолярное наследие. Возглавил борьбу с иконоборческой ересью.— Изд.

Тереза, как и другие, нижеследующие, лица, считаются в Католической церкви святыми. Поэтому их изречения и поставлены автором после изречений святых вселенских отцов. То обстоятельство, что в Церкви Православной эти лица не окружены ореолом святости, не мешает признать их слова, приводимые ниже, вполне достойными христианского сердца и глубоко утешительными для всякой души, страдающей о разлуке с дорогими людьми.— Примеч. к изд. 1906 г.

Тереза Авильская (1515–1582), испанская католическая монахиня-кармелитка. Автор нескольких известных мистических сочинений.— Изд.

Франсуа Ксавье, Франциск Ксаверий (1506–1552), католический миссионер, иезуит, сподвижник Игнатия Лойолы. Католический святой.— Изд.

потоки слез, которых ничто не может остановить. Увы, вероятнее всего, что на земле между нами не будет уже другого, иного общения, но в небе, в небе мы встретимся лицом к лицу, и тогда как мы обнимемся!" Франциск Сальский70 Вся книга этого епископа полна утешительного учения, что мы встретимся на небе и что там довершатся отношения дружбы, семьи,— всех тех связей, которые здесь, на земле, прошли лишь свою зачаточную стадию.

Он пишет одной вдове, только что потерявшей своего мужа: "Через короткое время и мы последуем за ним на небо. Там осуществятся и продолжатся навек все те добрые христианские дружественные отношения, которые лишь начались для нас на земле. Это главная мысль, с которою думают о нас усопшие друзья".

Пишет дочери, потерявшей своего отца: "Не будем скорбеть. Мы скоро соединимся.

Мы постоянно и неуклонно направляемся к той стране, где наши усопшие. Будем только стараться добрыми подвигами подвизаться и подражать тому добру, которое мы видели в них".

Матери, потерявшей своего ребенка: "Храните мирный дух и старайтесь жить сердцем в мире, где обитает ваш маленький ребенок. Вы скоро его найдете. Все лица, с которыми мы жили здесь, но которых оторвала от нас смерть, будут возвращены нам на небесах".

Фенелон71 Его любящее сердце внушило ему следующие нежные строки: "Как горячо желательно, чтобы все добрые друзья могли умереть в один день!".

И как он умеет утешать тех, кого он любит, когда сердце их поражено утратою. Он только не думает, что настанет день новой встречи и что разлучение, произведенное смертью, будет разрушено, но он не признает за смертью власть даже теперь разлучать лица, которые любят друг друга. Никогда для него их присутствие не бывает столь ощутительно, как когда смерть делает невозможным их реальное присутствие. Он пишет одной вдове: "Только чувства и воображение лишились своего предмета. Тот, кого мы не можем более видеть, с нами более, чем когда-либо прежде. Мы всегда найдем его в нашем круге. Он нас видит, он нам оказывает истинную помощь. Он лучше нас знает наши немощи. А сам освободился и просит у Бога необходимое лекарство для нашего выздоровления. Для меня, который уже столько лет был лишен возможности его видеть, он как бы возвращен мне смертью. Я с ним говорю; я открываю ему сердце; мне кажется, что я встречаюсь с ним пред Богом, и, хотя я горько его оплакал, я не могу думать, что я его потерял. О, сколько реальности в этом тайном единении!".

Другой: "Соединимся сердцем с тем, о ком мы жалеем: он не удалился от нас, став невидимым. Он нас видит, любит, его трогают наши нужды. Благополучно достигнув пристани, он молится за нас, подверженных бурям.

Он говорит нам тайным голосом:

"Спешите придти ко мне". Чистые души продолжают видеть, любить своих истинных друзей. Их дружба бессмертна, как ее источник. Неверующие любят лишь самих себя.

Они бы должны приходить в отчаяние из-за того, что смерть уносит их друзей навсегда.

Но христианская дружба изменяет видимое христианское общество, раздвигает его границы, делает усопших людей [его членами]. И, оплакивая их, христианство обещает встречу с ними лицом к лицу в стране истины и на лоне вечной любви".

Но довольно. Мы могли бы увеличить число свидетельств, между тем как вопрос достаточно освещен. Итак, человеческое сердце не обманулось: то, что составляет его мечту, то находит оно в учении религии. Религия также не ошибается: то, чему она учит, то составляет мечту, надежду, желание, горячую веру человеческого сердца. Оба эти света Франциск Сальский (1567–1622), епископ Женевский, один из ведущих деятелей Католической контрреформации. Католический святой.— Изд.

Фенелон Франсуа де Салиньяк де ла Мот (1651–1715), архиепископ Камберийский, французский писатель.— Изд.

— свет Откровения религии, идущей от Бога, и свет, истекающий из человеческого сердца,— слились здесь в полной гармонии. Оба они для окончательного утешения человека свидетельствуют, что все на земле есть только начало и что мы на небе довершим все, начатое здесь; что наш ум насладится там светом и сердце любовью и что все это будет наслаждением не одиноким, но в кругу наших друзей и семьи. Это будет та же жизнь, которую мы ведем здесь, кроме греха, и в единении с Богом.

Хотите представить себе эту прекрасную небесную жизнь? Вспомните [трогательную] картину, [изображающую] блаженных Августина и Моники72 у окна в Ости. Они сидят вечером в тихой беседе. Перед ними обширные сады, небо Италии, Тибр, всегда столь печальный и задумчивый. Бесконечное море перед глазами, бесконечное небо в их сердцах. Мало-помалу думой и молитвой они возносятся выше этих обширных пространств, выше звезд, выше своих душ, выше всякого создания, до Самого Бога. Они достигают Его, они касаются Его порывом ума, порывом сердца, и в течение минуты их души забываются в видении вечности. Но они не вступают в нее уединенно. Сын в своем восхищении не забывает мать; мать в своем счастии не забывает сына; они вступают вместе; их руки соединены и сжимают друг друга, и, разделяя святое волнение, они увеличивают свое блаженство.

Прибавьте сюда бесконечность — и пред вами будет небо: очи и сердце, устремленные к Богу, и рука в руке тех, кого мы любим.

III. История одной души73

1. Пролог74 Изложив отвлеченные принципы и показав, как умеет вера в Иисуса Христа и как лишь она одна может утешать великие страдания жизни, я бы хотел дать тому доказательства. В жизни все ищут фактов. Так вот факт, которого я был свидетелем. В настоящем рассказе нет ни одного слова, которое бы не было произнесено в действительности, нет строки, которая не была бы правдива.

Это страница из моих воспоминаний — я чуть не сказал было: страница моего сердца,— вся орошенная моими слезами. Я желал бы, чтобы она могла доказать тому, кто ее прочтет, как доказала она мне самому, насколько силен Бог утешать умирающих и как велико значение религии в великих душевных испытаниях.

Но я спешу предупредить тех, кто станет читать эти страницы, что в них нет ничего особенного. Это одна из тысячи тяжелых драм, какие происходят во всех семьях, какие вы, может быть, видали, каких я не пожелал бы вам видеть никогда. Прелестный шестнадцатилетний ребенок медленно угасает на руках отца и матери; она находит в религии силу улыбаться смерти, а ее отец и мать в той же религии находят силу не умереть с горя, видя, как смерть вырывает их дитя из родительских объятий. Вот и все.

Необходимо было, чтобы христианство доставило им эти великие утешения. Иначе оно сделало бы разлуку слишком тяжелою. Ведь христианство учило любви. И тем самым оно было осуждено изобрести лекарство для ран любви.

Блаженный Августин, епископ Иппонийский, один из величайших христианских богословов и писателей, в молодости вел жизнь, не соответствовавшую требованиям христианства. Его мать, блаженная Моника, один из лучших типов христианской женщины, молила Бога о его полном обращении. Незадолго до ее смерти Бог услышал ее молитву. В проникновенной картине своей один великий французский художник изобразил Августина и Монику, в радости этого обращения смотрящих на небо.— Примеч. к изд.

1906 г Настоящий рассказ представляет как бы живой пример истинно христианского отношения к страданиям. Людям, которые сами испытали тяжесть разлуки с близкими и дорогими лицами, кажется, невозможно без слез умиления читать эту трогательную повесть о глубоко верующей юной христианкестрадалице. Читатели вынесут по прочтении ее сильное, по-христиански умиротворяющее настроение.— Примеч. к изд. 1906 г.

Заголовки, заключенные в квадратные скобки, даны издателями.— Изд.

Может быть, лучшее из всего того, что мною было здесь сказано,— это настоящая история, которая докажет достоинство этого лекарства. В ней вера является живою. В ней чувствуется присутствие Того Духа, Которого благодарное человечество назвало Благим Утешителем. Повторяю еще раз, что в рассказе этом все просто и верно. В нем ничего не придумано. Все произошло, как я расскажу.

29 июля 18… года я прибыл на берег моря.

У океана и у Средиземного моря Франция обладает берегами изумительной красоты.

Но из всех морских окраин, какие я видал на своем веку, ни одна не казалась мне столь оригинально красивою — сначала грустной, а потом привлекательной,— как та, на которую я прибыл в тот день.

Представьте себе направо и налево под вашими ногами, пред вашим взором, сколько он может охватить, целое море мягкого белого песка. Это море охвачено амфитеатром дюн, на которых растет морской тростник, развевающийся по ветру своими высокими стеблями. За ним настоящее море. В этот громадный берег, ширину которого не может обнять глаз, океан бесшумно и мягко ударяет своими волнами. Когда небо туманно и густые, черные тучи заволакивают горизонт, когда идешь по этой песчаной пустыни вдоль пустыни водяной,— тогда можешь думать, что находишься в печальных степях. Иногда утром, открывая окна, видишь пред глазами те снежные эффекты, какие изобразил один знаменитый художник на большой грустной картине отступления из России армии Наполеона. Но когда [лучи] солнца пронзят тучи, зрелище меняется. Оба моря — море волн и море песка — разом сверкают и ослепляют. Вам кажется, что вас перенесли в Египет, в раскаленную пустыню Сахару. Только здесь, на берегу моря, видишь все величие природы, но не чувствуешь, как в пустыне, ее изнурительного зноя. Из тех защищенных и теплых гнездышек, которые в более холодные дни устраиваешь себе в дюнах, спускаешься к берегу. Садишься под тень рыбачьего челнока, ожидающего для отплытия прилива, и под палящим солнцем находишь неожиданно свежий и восхитительный покой.

Ничто не сравнимо с красотой вечеров на этом побережье. Только что солнце спустилось в море, как громадный шар, покрасневший в огне; только что багряная линия, идущая по горизонту, начала бледнеть; дневной ветер падает, и устанавливается тишина.

Чистый и живой воздух, полный запахов моря, свободно движется по этой пустыне.

Невольно выходишь из комнаты, привлеченный этим очарованием вечера, пред которым нельзя устоять. Садишься возле своего домика и сидишь целыми часами, погруженный в мечты без конца пред этою бесконечностью песков под ногами, бесконечностью волн пред глазами, бесконечностью звезд над головою. Если случай или, вернее, счастье устроит так, что около вас в эти минуты будет находиться живая душа, способная понять эту красоту, ощутить эту гармонию вместе с вами и, как вы, отзываться на эти веяния бесконечного, слить ваше волнение со своим волнением, то вы переживете тогда одно из самых светлых наслаждений, какие только позволено душе испытать в этом мире.

И я пережил это наслаждение.

Я встретил там семью, в которую незадолго до того я был введен, как это часто бывает у священников, самым неожиданным образом.

Одна молодая девушка, услыхав мою проповедь в один из самых важных моментов моей жизни, пожелала спросить у меня несколько советов. Добро, которое я постарался ей принести, снискало мне благодарность ее отца и матери. Затем я благословил ее брак, окрестил ее первого ребенка. Но я не мог думать тогда, что Бог, давший мне участие во всех их радостях, еще ближе и навсегда свяжет меня с ними путем их страданий.

Никогда не забуду я слишком кратких часов, которые я проводил в кругу этой милой семьи, казавшейся мне каким-то святилищем мира, единодушия, возвышенности и благородства, где редкая красота молодых девушек была лишь отсветом их душевной красоты. По вечерам, сидя перед дачей — мать около меня, дочери вокруг нас, младший сын — играя на песке и незаметно прислушиваясь к нашему разговору,— мы беседовали.

Мы говорили о Боге, о душе, о том, как говорить с Богом; говорили о будущем, о счастье — о счастье земном и о счастье небесном. В пятнадцать, восемнадцать, в двадцать лет (именно [таков] был возраст этих трех молодых девушек, так хорошо понимающих эти вещи) сердце устремляется таким искренним, чистым порывом к Богу! Иногда, начиная с улыбкой и оканчивая со слезой, я говорил девушкам о тщете всех земных вещей, о красоте, которая проходит, о привязанностях сердца, которыми не надо пренебрегать, которых, наоборот, надо просить у Бога, ибо в жизни нет ничего лучшего, но которые лишь через Одного Бога приобретают благоухание красоты и прочность. Как сладко было это излияние наших душ в длинных приятных беседах! Сколько раз старались мы укоротить их, но напрасно. Всякий день вновь постановляли правило, первым пунктом которого назначалось рано лечь, чтобы раньше встать и всякий вечер мы с изумлением узнавали, что заговорились еще долее, чем накануне.

Я сказал, что эти беседы о тщете всех земных явлений почти всегда вызывали слезу.

В недрах этой семьи была недавняя мучительная рана, которую не надо было бередить из страха услышать невольный крик боли. Прежде всех дочерей было четверо, и старшая — нельзя сказать самая красивая (потому что они красотою соперничали друг с другом), но самая совершенная возрастом и образованием — умерла два года назад, во всем цвете юности, при достижении семнадцатилетнего возраста. Она умерла [кроткой], как Ангел, и память о ней повергла в грусть и вместе с тем придала какую-то особую духовность всей семье. Но не о ней я буду говорить. Я знал ее только по словам ее матери; видел ее только один раз, в день возвращения ее с юга, незадолго до смерти. Ее кроткое и прекрасное лицо носило на себе глубокий след болезни, которая вскоре унесла ее [жизнь]. Когда я ее увидел, она в Орлеанском соборе стояла на коленях у подножия Пречистой Девы. Ее черные большие глаза были неподвижно устремлены на алтарь. Я не говорил с ней. Она мелькнула предо мною, как сон, как видение Ангела, который коснулся земли и, страдая на ней, поспешно улетел на небо… В то время как я стал сближаться с этой семьей, загадочная болезнь, которая так быстро унесла старшую дочь, направила свои удары на самую младшую.

Ее звали Гаэтана. Ей было пятнадцать лет. Хотя она не достигла еще полного блеска красоты, можно было предвидеть, что она будет настоящая красавица. Никогда я не забуду тот день, когда ее красота впервые меня поразила. Это было в день свадьбы ее второй сестры.

Она вошла в гостиную в розовом платье, которое ей удивительно шло:

высокая, стройная, гибкая, с искрящимися глазами, с очаровательной улыбкой. Пока она предо мною вела с двумя подругами тот милый девичий разговор, в котором все так невинно и радостно и который походит на щебетание птиц, кто-то тихо сказал мне на ухо, что она так же, как и ее старшая сестра, обречена на смерть и что она не доживет до семнадцати лет. Я не хотел этому верить. Ее красота, ее чрезвычайная живость, ее юная бойкость, очаровательная улыбка и та радость, которая как будто облегала ее и сияла из нее,— все это составляло такой контраст с тем, что мне только что сказали о ней, что я не мог оторвать от нее глаз. Я сделал это лишь тогда, когда почувствовал, что на мои глаза невольно навернулись слезы.

Ум в этом прелестном создании был еще замечательнее, чем телесная красота. Ее образование было немного запущено, потому что ей не исполнилось четырнадцати лет, когда заболела ее сестра Луиза. Мать их увезла свою умирающую дочь в самые теплые по климату места Франции и Италии, не имея более ни времени, ни сил заниматься Гаэтаной.

Когда же потом случилось несчастье, развязавшее руки матери, первые признаки ужасной болезни, проявившейся в девушке, заставили тщательно оберегать ее от всяких волнений и отложить занятия.

Впрочем, она в них и не нуждалась. Она, не учась ничему, все угадывала. В ней было какое-то постижение вещей. Она не изучала музыку, как все, но как только поставила руки на клавиши, все поняла и стала сочинять сама. То же самое было с рисованием. Она не видала ни одного учителя, как уже прекрасно рисовала карандашом, особенно карикатуры. Так как прежде горе ее не касалось, она имела наклонность схватывать смешную сторону предметов или вещей. Быстрым взором проникала она во всякое житейское положение и находила для характеристики его оригинальные выражения, вызывавшие невольную улыбку. Она страстно любила красоту и в искусстве не выносила посредственности. Мы увидим впоследствии, какое было и чем могло стать ее сердце.

Выдающимися чертами его были великодушие и нежность. Но, вместе с тем какая-то странная робость, какая-то пугливость стесняла порывы этой нежности. Это было глубокое сердце, которое не смело открыться и ждало, чтобы его полюбили. И тогда оно с жаром возвращало все то, что ему было дано… В то время, о котором я повествую, веселье Гаэтаны, поразившее меня год назад на свадьбе ее сестры, уменьшилось. Медленность ее походки, скрытый огонь ее глаз, бледная прозрачность ее лица, эта улыбка с оттенком грусти вместо прежней веселости и шаловливости,— все свидетельствовало об усилении болезни, хотя еще и не говорило о близости смерти. Но все мое знакомство с ней ограничилось одной встречей; я не знал ее души, и ничто не предрекало мне, что Бог назначил меня, чтобы помочь этому милому ребенку расстаться с землей и вернуться на небо.

Вот первый признак, заставивший меня призадуматься.

Утром того дня, когда я должен был уехать в Орлеан, я гулял по берегу, размышляя и молясь, готовясь к служению литургии. В это время ко мне подошла мать Гаэтаны.

В сердцах матерей бывают какие-то предчувствия. Она тревожилась. Она чувствовала, что ее ребенок ускользает от нее. Она высказала желание, чтобы я не уезжал, не воспользовавшись той привязанностью, которую испытывала ко мне ее дочь, чтобы проникнуть в ее сердце. Ей хотелось, чтобы я сблизился с этой молодой душой, чтобы я заронил в нее слова и мысли, которые по крайней мере приготовили бы ее к событию несомненному и близкому.

Удивительное дело! Я был менее матери убежден в опасности для этой юной жизни.

Мне казалось, что смерть старшей дочери заставляет ее смотреть слишком пессимистично на положение этой больной. Но как было мне отказать в такой возвышенной просьбе?

Надо было только выбрать предлог, чтобы не поразить воображение юной больной.

Накануне вечером дети очень просили меня остаться еще на день. Тогда я был непреклонен.

Теперь я отвел больную в сторону и сказал ей:

— Милая Гаэтана, знаете ли, что я надумал? Вместо того чтобы ехать завтра, я уеду только послезавтра.

Она была чрезвычайно обрадована.

— Но я ставлю условие,— прибавил я с улыбкой,— завтра я отслужу обедню для вас, и вы за ней приобщитесь. Будем просить Бога вернуть вам здоровье. Вы, конечно, знаете, милое дитя, что Господь есть наилучший врач души и тела.

Ребенок ничего не ответил. Я понял причину этого смущения.

— Вас, конечно, стесняет исповедь?

— О, да,— сказала она,— я никогда не смогу исповедываться пред священником, которого я не знаю.— И, помолчав немного, она добавила: — Вот если бы вы могли… — Если только это вас останавливает, милое дитя,— отвечал я,— не беспокойтесь.

Готовьтесь же: завтра мы проведем прекрасный день.

Я немедленно послал депешу епископу, в епархии которого я находился в этом приморском месте. Час спустя я имел нужное мне разрешение на совершение литургии. И в первый раз я спустился в душу этого ребенка. Я все сердце свое вложил в это дело.

С любовью созерцая ее, зная, что ей оставалось жить [не более] трех или четырех месяцев, я силился употребить все свое влияние на то, чтобы сделать эту душу возможно прекраснее:

не только невинною — она такой была,— но сильной, мужественной, великодушной, невзирая на ее шестнадцать лет, пред лицом смерти. Но о смерти я ей не говорил. К чему?

Зачем было печалить ее? Она была чиста. В каком еще другом приготовлении она нуждалась? Не довольно ли было влить в эту непорочную душу каплю Божией любви? На другой день она приобщилась за обедней и я расстался с нею со слезами на глазах.

Я был глубоко взволнован этим первым знакомством. Но я не догадывался о последствиях, которые оно за собою повлечет. Я думал, что ребенок, вернувшись в свой родной город, найдет там нужную ей духовную поддержку и что я, разделенный с ней большим пространством, к тому же в то время сильно занятый, обмениваясь с нею лишь несколькими письмами, буду вспоминать ее только постоянными молитвами. Кроме того, я обещал себе явиться к ней в последние ее дни для совершения предсмертных Таинств и последнего с нею прощания…

2. Сила церковных Таинств Гаэтана вернулась домой в начале сентября, и первое время, проведенное ею там, прошло довольно хорошо. Она еще не лежала в постели, могла ходить, занималась ручными работами, рисовала, немного играла. Единственной переменой, которую я мог заметить в ней после нашего свидания, было необыкновенно сильное стремление делать добрые дела. Она сама говорила, что хочет во что бы то ни стало быть доброю.

Ей пришлось узнать об одной глубоко несчастной семье. Отец предавался пьянству, бил и терзал свою жену. Шесть маленьких детей были без присмотра. Она решила взять эту семью на свои руки и спасти ее от порока и от нечистоты. На возражения своего отца, что едва ли она успеет в своей цели, она отвечала: "Не бойтесь, я подойду ко всей семье через старшую из дочерей. Вы увидите — Мария меня полюбит, а через нее я сближусь с остальными". Она своими руками одела всех шестерых девочек, поместила старшую в школу и своими уговорами, просьбами, непрестанными заботами сумела дойти до сердца отца и матери и вернула мир, порядок, даже добродетель в эту бедную семью.

Так утешала она свою душу. В то же время она открывала нам свое настроение в набросках карандашом в своей тетради и несколькими пастелями, которые она любила рисовать, [лежа] на своей кровати. Особенно она была привязана к одному сюжету, который она воспроизводила двадцать раз, видоизменяя его разными способами. Этот сюжет показывал, какое возвышенное, печальное, покорное настроение приняла в то время ее мысль. Обыкновенно ее рисунок изображал озеро; на берегу его дерево, и на колеблющихся ветвях его красивые певчие птицы. Внизу были подписаны стихи Виктора

Гюго:

"Будьте, как птица, присевшая на мгновение на слишком слабую ветвь: она чувствует, как гнется ветка, и, однако, поет, зная, что у нее крылья".

Увы! Ветка, на которой держалась эта дорогая молодая жизнь, была в самом деле слишком слаба. Но ребенок пел до конца, гармонично и сладко, зная, что у него крылья.

Наступила зима. Бурный и холодный декабрь был неблагоприятен для больной. Она видимо ослабевала.

Боялись кризиса. Всякий день я получал известия от матери.

"17 декабря. Наша бедная Гаэтана слабеет с каждым днем. Наша жизнь и ее жизнь — одно мучение. Ради Бога, постарайтесь, чтобы мои письма немедленно доходили до вас, потому что я рассчитываю на вас, хотя иногда нам приходится бояться, что катастрофа может случиться внезапно. Вчера она выходила из своей комнаты. Возможно ли это будет сегодня? Она понимает свое состояние, но не просит исповеди. Ее обычный духовник действует на нее отталкивающе вследствие своего дерзкого поведения при Соборовании, которое он совершил над ней во время болезни несколько лет тому назад. Я бы могла пригласить другого. Но я понимаю зов ее души. Она думает о вас. Напишите мне точнее, где могут застать вас наши депеши. Если бы вы знали то добро, которое вы можете нам сделать! Господи, как я слаба пред таким ударом! Подумайте только: видеть, как она страдает, угасает, и сказать себе: я ничего не могу!

Прощайте. Что произойдет между этим письмом и тем, которое я напишу вам завтра?

При этой мысли я дрожу".

"24 декабря. Что сказать вам сегодня о положении Гаэтаны? Утром она спокойна, после полудня ее изнуряет лихорадка, которая потом кидает ее в страшное волнение. Если бы она продолжалась дольше, больная не вынесла бы и суток. Я жду доктора. В конце письма я скажу вам его приговор. Мое мнение, что она очень плоха. Ничто не может быть более разорвано, чем наши сердца, более подавлено, чем наши умы. Все внутри нас кричит: спешите к нам! Гаэтана жаждет вас видеть. Несомненно, что исповедь пред вами ее облегчит. Здесь ей более нечего делать. Ее духовник очень болен. Она не знает других священников, а я не смею привести к ней незнакомого из боязни испугать ее и поразить.

Пожалуйста, дайте нам хоть слово надежды! Гаэтана так в этом нуждается. Если же вам это решительно невозможно, дайте знать: это лучше неизвестности. Ведь и на Голгофе не было ни одной капли воды, чтобы облегчить жажду страдания. Но если вы можете приехать,— о, как поддержит нас луч утешения! Гаэтана доставляет мне невыразимые страдания своими покорными жалобами. Мы все поджидаем вас, призывая вас со всей той силой, на которую способны глубоко страдающие люди.

P. S.6 часов вечера. Доктор только что ушел со словами: "Почва уходит у нас из-под ног".— "Считаете ли вы ее в опасности, немедленной опасности?" — "Нет. Но это может случиться с минуты на минуту".

Судите о том, что мы переживаем…".

Я медлил. Мне надо было выиграть два или три дня. 25 декабря праздник Рождества.

Через два дня, 27-го, меня ожидали в городе Шартре для торжественной проповеди, которую нельзя было отложить. Итак, в ночь на 26-е надо было доехать до них, появиться у постели больной, провести с ней день и в ночь субботы ехать в Шартр, чтобы в воскресенье говорить с кафедры. Но не усталость меня пугала. Меня удручала мысль, что в моем распоряжении только день, который я могу дать бедной больной, и что мне придется поспешить с последними Таинствами, тогда как я этого не хотел бы; что, наконец, мне придется расстаться с больным, умирающим и нуждающимся во мне ребенком.

Я был разбит этими мыслями и, несмотря на настоятельные призывы матери, решил ждать 27-го числа, когда получил депешу от 25-го числа следующего содержания:

"Гаэтана умирает. Ради Бога, приезжайте скорее".

Я немедленно уехал в тот же день Рождества, во время вечерни. Проехал через Париж, мимоездом умолил одного священника из моих ближайших друзей заменить меня в Шартре, если он получит от меня депешу. Покинуть умирающего ребенка было выше моих сил. Среди ночи я прибыл к ней. Увы! Она чрезвычайно изменилась с тех пор, как я в последний раз видел ее. Но потому ли, что кризис прошел, или потому, что на ней отразилась радость меня видеть,— к моему приезду она была лучше, чем в другие дни. Я ее с любовью благословил, сказал ей несколько слов веры и надежды и расположился в комнате, прилегавшей к ее комнате, чтобы придти на помощь при первом знаке. Ночь прошла спокойно, а следующий день еще спокойнее. Я провел часть утра у ее постели.

Она не страдала.

Между нами тут произошла одна из тех долгих, задушевных бесед, в которых раскрывается вся глубина сердца и после которых нечего говорить, потому что все уже сказано. Я преподал ей отпущение грехов, которое она приняла с верою, чрезвычайно меня тронувшею. Мною не было произнесено, однако, ни одного слова о смерти. Ни она не говорила о ней, ни я. Я ясно видел, что она о ней думает. Но для той цели, которую я поставил себе, было достаточно, чтобы ее сердце раскрылось навстречу Божественной любви, исполнилось веры, силы, надежды и великодушия. В этом я не сомневался. Был, однако, один предмет, о котором я бы желал, чтобы она заговорила первая. Это было Святое Причастие. Но ничего она мне не говорила о нем. Я знал, что, как и у многих других больных, у нее было чрезвычайное отвращение к тому, чтобы приобщаться не постясь и в кровати. Я решился тогда первый заговорить об этом.

— О нет,— сказала она,— позже! Когда мне будет можно идти в церковь.

Увы, я слишком хорошо знал, что она никогда больше не пойдет в церковь! Но как настаивать? Я никак не желал пугать ее, и, если бы предо мною было еще несколько дней, я бы подождал. Но я должен был уехать вечером. Можно было предвидеть другой кризис.

И в мое отсутствие она была бы испугана, увидав пред собою незнакомого священника.

Не знаю, какие слова вложил Господь в мои уста, но она, протягивая вперед свои исхудавшие руки, сказала: "О, если так, то я согласна".

Было решено, что я пойду за Причастием потихоньку от других. Ее мать одна должна была присутствовать при совершении Таинства, а маленькая больная должна была встать и принять Причастие у небольшого алтаря, воздвигнутого в соседней комнате. "Таким образом,— сказала она мне,— мой отец ничего не узнает".

Ее отец был хороший человек, но очень чувствителен и подавлен смертью первой дочери. Гаэтана боялась "добить" его.

Не знаю, что произошло в голове Гаэтаны, пока я ходил в церковь за Причастием.

Но, когда я вернулся, неся на моей груди Тело Того Бога, Которого Церковь зовет благим Утешителем, план больной был изменен. Она сама предупредила своего отца, брата, сестер и слуг. Был устроен красивый алтарь, весь благоухающий цветами. Она хотела, чтобы на него положили вуаль, в которой она в первый раз приобщалась. Она встала [с кровати] и, сидя пред этим престолом, бледная, скромно одетая в белое, сохраняя жизнь и в глазах, и в сердце, ожидала своего Спасителя. Я сказал ей несколько слов, глотая звуки и стараясь улыбнуться ее счастью. Мне представлялось, что я приобщаю Ангела.

Время после полудня прошло необыкновенно спокойно. Воздух был теплый. Могли открыть окна, чтобы проветрить в комнате. Бледный луч солнца тихой солнечной зимы мягко освещал ее. Казалось, она воскресла. Поддерживаемая отцом, она могла выйти в другие комнаты и села с нами за стол. Это было последний раз в ее жизни, но мы этого не знали, и в те краткие мгновения у нас вновь возгорелась надежда.

3. Последние записи дневника Я уехал вечером и на другое утро в воскресенье в Шартре взошел на кафедру, бледный от волнения и от бессонницы… По дороге я купил книгу "День больных" и послал эту книгу Гаэтане, надеясь, что ей возможно будет прочесть несколько страниц и что этот прекрасный труд, составленный глубоким знатоком скорбей, поможет мне еще более приблизить к Богу эту юную душу. Это второе посещение окончательно склонило меня отдаться от всей души приготовлению этого избранного существа к высоким сферам духовной жизни, и я решил, несмотря на расстояние и препятствия всякого рода, появляться у ее постели как можно чаще. Каково бы ни было улучшение, происшедшее столь чудесным образом, я хорошо чувствовал, что мое служение ей будет недолговременно.

Я покинул ее 26 декабря.

Через пять дней Гаэтана, уцелевшая после этого кризиса и испытывавшая, по крайней мере по утрам, немного покоя, написала карандашом на своем маленьком бюваре75 следующие сроки, найденные после ее кончины:

"1 января. Вот прошел еще год, мой 15-й год! Каков будет для меня этот новый год, начатый мною в постели? Будет ли он последним? Или, наоборот, я пересилю болезнь, выздоровлю, буду жить? Иногда я думаю, что ведь я бы могла выздороветь! Господи!

Бегать, как все другие! Рисовать!.. Мое милое рисование! Читать… У меня столько прекрасных книг! Работать… О, сколько наслаждений в жизни! А потом я бы ходила к обедне, я бы слышала еще праздничную церковную службу.

Но нет, это кончено! Я не услышу более звона колоколов, я не пойду более в церковь.

Зачем создавать себе иллюзии? Лучше подумать о действительности… Я больна, очень больна. Я много страдаю; но с помощью Божи-ей я надеюсь идти далее в тех чувствах, Бювар — настольная папка, обычно с писчей и промокательной бумагой, конвертами.— Изд.

которыми полна сегодня. Да! Я предлагаю все мои страдания как жертву Христу, и пусть это приношение Ему таких жертв даст прощение грехов моей жизни!".

"5 января. Господи, какая ужасная погода! Солнце не светит более. Я в одиночестве печально мечтаю о будущем. Каково оно будет, это будущее? Господи, я временами содрогаюсь. Я так дорожу еще землей… О Господи, сжалься надо мною, поддержи меня, не дай мне видеть больше слез моей матери, но покажи мне в небе мою сестру! Небо, как оно должно быть прекрасно!" "11 января. Шестнадцать лет! Зачем этот возраст? Отчего я не старше? Зачем я не жила дольше? Теперь я уже стара. Страдания дали мне утомление жизнью. Теперь уже около двух лет я страдаю, и всякий день кажется мне годом. И теперь, в шестнадцать лет, во цвете жизни, я уже больше не желаю жить.

А как прекрасно иметь шестнадцать лет от роду! Сколько раз я желала этого возраста! Я была бы так счастлива с моими сестрами. Мы вместе бы работали, вместе бы читали около мамы. Какая бы тогда была радость в нашей бедной семье! Но шестнадцать лет — и в постели! Мои сестры приходят ко мне, но мы больше не работаем вместе".

"12 января. Бог всегда руководил мною совершенно особым образом. У меня был характер слишком независимый. Мне казалось, что моя воля должна быть всегда исполнена. Я бы хотела никому не повиноваться, даже Тебе, Господи. Но Ты сжалился надо мною и послал эту болезнь, чтобы доказать мне мою слабость. Я славлю Тебя за это, Господи. Я благодарю Тебя за то, что Ты довел меня до такого состояния, где нет более иной надежды, как в Кресте".

Образ старшей сестры Гаэтаны, умершей восемнадцати лет от той же болезни, от которой умирала она, не покидала ее, хотя по трогательной заботливости она никогда не произносила перед матерью ее имени.

Она набрасывала в своих рассказах о ней такой ее портрет:

"Ей было росту 1 метр 55 сантиметров, кожа белая; блеск щек ее был прелестен;

большие, черные, очень выразительные глаза; губы ее были тонкие и розовые; волосы русые. У нее был прямой нос; очень правильный, широкий, возвышенный лоб. Ее лицо выражало благородство и высоту ее чувств. Руки и ноги были очень маленькие. В ее фигуре и в манере держать себя было что-то грациозное и изящное. У нее было много ума и удивительное постижение всех вещей. Она была очень образованна, прекрасно играла на рояле и говорила по-английски так же хорошо, как и по-французски. Ей было семнадцать лет и одиннадцать месяцев, когда Бог взял ее от нас…".

В кончинах праведных людей мукам Голгофы всегда предшествует тоска в саду Гефси-манском. Прежде часа, когда губами, спаленными огнем последних дней, говоришь со Христом: "Жажду", есть другой, быть может, еще более тяжелый час, когда падаешь на колени и говоришь: "Моя душа прискорбна до смерти"; когда смотришь на свою прошедшую жизнь, на свои слабости, измены, на все проявления своей неблагодарности, на святыню Бога, когда чувствуешь, что изнемогаешь, и дрожишь.

Как-то после полудня в этом январе месяце, который отмечен столь великими страданиями и столь прекрасными успехами Гаэтаны в добре, она прильнула головой к сердцу своей матери и тихим голосом поверила ей свои печали, свои беспокойства и даже тот ужас, который волновал ее душу.

Бедная мать ее была этим совершенно потрясена и поспешила написать мне:

"12 января. Дорогой друг, как мне надо излить пред вами мою душу! Сердце мое переполнено скорбью. Гаэтане с каждым днем все хуже и хуже. Силы ее не позволяют ей более выходить в другие комнаты. Со времени вашего отъезда ее даже не носят.

Лихорадка, сопровождаемая замиранием и биением сердца, не оставляет ее от четырех часов вечера до полуночи. Вчера, после того как я продержала ее почти все это время на своих руках, она открыла мне свое сердце с такою полнотою, какой я у нее никогда и не видала. Она испытывает величайшую необходимость довериться, заставить проникнуть в ее душу, но находит лишь одну меня. Бедный ребенок горько оплакивает ваш отъезд, и [была] вне себя от радости, когда я сказала ей, что вы позволили напомнить вам, если бы она очень пожелала вас видеть. С тех пор она говорит: "Мама, не дай мне умереть, прежде чем я его увижу. А так как его здесь нет, пожалуйста, напиши ему, как только ты увидишь, что мне хуже". Так она говорила мне раньше. Но, Господи, как я могла выслушать то, что она сказала мне вечером! А я слушала ее и даже говорила с ней, точно тая от скорби.

— Видишь ли,— говорила она мне,— я чувствую мое состояние. Уже давно я слежу за развитием болезни и знаю, что недолго проживу. Временами я бываю печальна, потому что у меня разные сомнения, которые заставляют меня страдать. Я была так мало образованна. Я ничего не знала, потому что так мало училась. Никогда не было у меня духовника, с которым бы я осмелилась говорить. Я сейчас же закрывала рот, который я раскрывала с таким трудом, потому что ты знаешь, как я робка. Тогда я оставалась с моими тяжелыми мыслями… Ах, как я была нехороша и как еще и теперь нехороша! Как не достает мне доброты ко всем, меня окружающим! Господи, как бы я желала быть хорошей!

Через минуту она прибавила:

— Как недолго оставался Буго у нас. А моя робость помешала мне говорить с ним так откровенно, как я это делаю теперь. Потому что мне нужно вырвать из моего сердца мысли, которые меня тяготят.

Я не могла удержать тогда моих слез.

— Не печалься,— сказала она.— Я покину жизнь без сожаления. Я даже не прошу Бога ни продлить мою жизнь, ни укоротить моих страданий. Но, когда я умру, куда я пойду?

— На небо!— воскликнула я.

— Да?— спросила она с сомнением, качая головой, как будто она сомневалась, что она будет принята. Потом она прибавила: — Как же я пойду туда одна, когда я так робка?

В ее сердце зародилась мысль, которую я прочла. Она заговорила о своей дорогой сестре, которая была ее второй матерью и о которой, как я была уверена, она заговорит со мною только в последний момент. Она стала затем говорить о земных предметах, что они содержат в себе только одни разочарования; говорила о небесном счастье и о том, что она хотела бы тщательно приготовиться к переходу.

Я поняла, что длинная, подробная, полная исповедь всей ее жизни принесет ей большое облегчение. Она сознает, как несовершенна была ее прежняя жизнь. Потом, ее сердце в последнее время чрезвычайно развилось и созрело. Господи! Зачем вас там задерживают! Если бы вы могли приехать! А как было бы ужасно и тягостно, если бы вы приехали после того, как ее светлый, ясный ум будет измучен всеми муками одиночества и беспомощности души. Именно сейчас она нуждается в помощи. Среди всей тревоги, о которой я вам говорила, она сохраняет присутствие духа.

— Бог все делает хорошо,— говорила она мне.— Он отсрочил мое первое причастие, которое я, будучи слишком молодой, не приняла бы достойно. Теперь Он берет меня из мира, где я бы не сумела противостоять злу. Да будет надо мною Его благословенная воля!"...

Я слишком знал Гаэтану, имел слишком большую опытность в движении человеческой души, чтобы не почувствовать того, что скрывалось под этим опасением.

Начиналось великое и совершенное очищение ее души. Бог бросал золото в горнило, чтобы отделить всякую примесь.

Я поторопился написать ее матери:

"Тщательно я сохраняю ваше письмо, где я вижу весь ум и все сердце вашего дорогого ребенка. Что же касается до ее души, до ее совести, то, хотя и наблюдал их недолго, я увидел их до глубины. Не беспокойтесь. Она, как Ангел, тихо отлетает к небесам. Более длинные откровенные беседы со мною могли бы утешить ее. Но они не открыли бы мне ничего нового. Это — душа совершенно чистая... И, так как она мужественна, мне остается только научить ее освятить ее страдания. Несколько слов, несколько порывов, от времени до времени взгляд на Распятие… Но я это ей лучше сам напишу. Так будет лучше".

Действительно, в тот же день я написал Га-этане. Я сделал вид, что не знаю о том, как она мучается. Я не хотел показывать ей, что об этом знаю и какое значение придает этому ее мать. Я постарался только возбудить радость в ее сердце, дать ей покой и доверенность к Богу, вложить в нее великое искусство страдать с радостью.

Я не удовольствовался только письмом. Помня сказание Евангелия, что Ангел сошел утешать Спасителя, когда Он упал духом в саду Гефсиманском, и тревожась видеть столь молодое существо во власти телесных и душевных страданий, я воспользовался свободным днем и отправился к ней.

Как в такие минуты чувствуешь цену великих изобретений современного гения! Как прекрасны эти железные дороги, которые с быстротою молнии переносят Божиих посланников! Вдали от вас страдает, умирает ребенок. Вы можете посвятить ему лишь несколько часов. Вы уезжаете вечером в тот час, когда бы вы уснули дома, а утром вы стоите у его изголовья. Вы благословите, укрепите, ободрите, возбудите мир и радость в душе, которой так нужна ваша помощь…

Я предупредил мою больную следующим письмом:

"13 января 1869 года. Мое дорогое дитя. Одно дело приводит меня в Париж. Я воспользуюсь этим, чтобы посетить вас. Я был с вами, чтобы вместе отпраздновать радостный день Рождества,— теперь я счастлив, что мы вместе отпразднуем знаменательный день Царей76.

Маги принесли Спасителю в дар золото, ладан и смирну. А мы, дорогое дитя, принесем ему один лишь дар, хотя более высокой цены: наше сердце с его страданиями;

наше сердце кроткое, покорное, смирившееся, любящее всегда Господа, хотя Его рука и бывает тяжела; сердце, говорящее Богу: "Владыко, верю, что для моего блага и любви ко мне Ты послал мне болезнь. Верую, Господи, но приумножь мою веру!"... Прощайте, милое дитя, до понедельника. Непрестанно молюсь за вас и благословляю вас из глубины моего сердца".

4. Распятые бриллианты Я провел около нее лишь два дня, но и они оставили во мне неизгладимые воспоминания.

Подобно тому как достаточно капли дождя, чтобы прекратить бурю, так и мне потребовалось лишь несколько слов, чтобы водворить спокойствие в робком сердце этого благочестивого ребенка. Все тучи, все напрасные опасения исчезли. Ее чистая душа стала снова безоблачной, и она вся была охвачена желанием приблизиться к Богу. Она пожелала приобщиться. Вот как это происходило.

Церковь находилась в нескольких верстах от дома. Заложили карету. Я поехал один, чтобы никто не мог рассеять меня в столь священную минуту. Я вошел в церковь, вынул Святые Дары из Дарохранительницы, положил их в маленький золотой сосуд, возложил на грудь и возвратился. Ничто не могло сравниться для меня с [этим] каким-то небесным миром, который я тогда переживал.

Когда я подумал, что Бог земли и неба тут, у моего сердца, что Он вышел из яслей, чтобы дать маленькой больной то, что ценою моей крови я бы желал дать ей: утешение, силу к страданию,— тогда мои глаза наполнились слезами. Великие тайны религии, как вас не понять!

Мои глаза в тот день были в слезах, я весь день дрожал от волнения. Гаэтана была сосредоточена и так сияла восторгом, как Ангел. "Благодарю,— сказала она мне с таким выражением, которого я никогда не забуду,— я переполнена миром". И она могла бы не говорить: этот мир был ясен по ее глазам.

У католиков празднуется память тех цареи-волхвов, которых привела ко Христу звезда.— Примеч. к изд. 1906 г.

После полудня я сидел у кровати больной, разговаривая с ней.

Вошла ее мать, поцеловала ее в лоб, отведя ее прекрасные волосы, которые всегда свободно падали на ее плечи, и, обняв ее голову рукою, сказала мне:

— Гаэтана хочет сказать вам одну вещь, но не смеет.

— Неужели вы стесняетесь даже сегодня? Не будьте всегда такой робкой! — Потом я прибавил: — Ну что же? Скажите, чего вы желаете.

Признаюсь, я не ожидал того, что она ответила. Она горячо желала золотого кольца, украшенного бриллиантами. Она желала, чтобы это было кольцо самой лучшей работы.

Она боялась только, что это желание ее не будет угодно Богу; и она меня ждала, чтобы, прежде чем попросить об этом родителей, посоветоваться со мной.

Я вспомнил тогда об одном восхитительном выражении Франциска Сальского… На его пасторском кресте были прекрасные бриллианты. Кто-то удивлялся этому.

— О,— сказал он, смеясь,— вы же видите, что это бриллианты распятые.

— Милое дитя,— сказал и я, улыбаясь, девушке,— вы на кресте. Значит, и ваши бриллианты будут бриллианты распятые.

Тотчас принесли все лучшие кольца, какие только могли найти в городе. Она выбрала одно. Я его благословил. Ее мать надела его ей на палец. Гаэтана была восхищена.

Было ли то последнее проявление природного влечения к прекрасному, которое живет до конца в сердце молодых девушек? Или она придавала этому высшее значение и, расставаясь с землей, мечтала уже о вечном обручении с небесной жизнью? Она не сказала мне этого, а спросить ее мы не смели. Позже, когда она умерла, ее мать и сестры собрали бриллианты с ее колец, ее жемчуга, ее серьги. Они расположили их в форме креста на нижней части чаши, которую я сохраняю как святыню. Это, действительно, бриллианты распятые, и я не могу смотреть на них без волнения.

Через несколько дней по моем возвращении я получил следующие письма:

"16 января 1869 года. Дорогой и истинный друг. Три дня мира и спокойствия. И здоровье ее от этого лучше. Теперь, в четыре часа, приступ лихорадки. Она отдыхает после изнурительных припадков кашля, во время которых она говорила: "Если бы мой дорогой духовник был тут, около меня, я бы не так страдала".

Сейчас вышел доктор и сказал мне: "Улучшения никакого, и другого ожидать нечего".

Эти слова терзают меня, как в первый раз, но наконец у нас тот мир, которого сердце мое жаждало так горячо и мучительно. Вы нам влили этот мир: и в сердце этого ребенка, и в наши сердца. Итак, наша Гаэтана вся предалась Богу без сожалений, без страха. Один лишь Бог знает, что вы составляете для нас, потому что мы умеем идти к Нему только с вами и через вас".

Это кажущееся улучшение было непродолжительно. Вскоре послышался новый отчаянный вопль матери.

Расставаясь 14 января с Гаэтаной, я сказал ей, что по одному делу должен быть 26-го в Париже. Я должен был совершить венчание. Но тогда не произнес этого слова, чтобы не увеличить печали больной думами о счастье, подобно тому как молния делает ночь еще темнее. Я лишь обещал, что приеду вечером 26-го.

23-го числа утром я ходил по моей комнате, размышляя о том, что я скажу двум молодым людям, брак которых я должен был благословить… как получил одновременно письмо и депешу.

Письмо говорило о внезапном ухудшении и оканчивалось такими словами:

"Мы стоим у подножия креста. Проживет ли она ночь? Приезжайте, приезжайте, ради Бога, приезжайте. Писать более не могу, теперь всем своим существом я только мать".

В то же время пришла депеша:

"Гаэтана умирает. Ваше отсутствие удручает всех. Ради Бога, приезжайте сегодня вечером".

Никогда не забуду я тех сложных чувств, которые овладели мною в ту минуту.

Ждать, чтобы ехать к больной 26-го числа, то есть три дня, было невозможно. Смерть не ждет. О том, чтобы отложить свадьбу, нельзя было и думать. Все приготовления были сделаны, и свадеб не отменяют накануне назначенного дня.

Итак, мне предстояло ехать и готовить мое свадебное слово у ложа смерти. Эта мысль меня мучила. Я горячо любил молодых людей, которых должен был венчать. Я способствовал их соединению и не мог изменить им в такой день.

С другой стороны, с какою нежной любовью относились ко мне в доме Гаэтаны! И я должен был мечтать о счастье этой дорогой для меня семьи у ее страдальческого одра… Эта скорбь и эта радость, одновременно уживавшиеся в моей душе, болезненно ее раздирали. Господи, Господи, какую глубину дал Ты сердцам священников! И как не разбиваются они от таких потрясений!

Однако я уехал. И в тот же день вечером, около полуночи, был в доме Гаэтаны.

После очень бурного припадка, который чуть было не унес ее [жизнь], она отдыхала.

Я на цыпочках вошел в ее маленькую комнату. Около нее бодрствовала монахиня и ее мать, не отлучавшаяся от нее. При свете ночника в тишине ночи, усиленной еще этим серьезным, почти благоговейным молчанием, которым окружают ложе страдания, я некоторое время созерцал ее молча. Болезнь, увеличив бледность ее лица, придала ее правильным, благородным и мягким чертам какую-то прозрачность, еще более возвышавшую их красоту. Ее ангелоподобное лицо, склоненное немного набок, носило печать небесного покоя. Ее длинные, темные, ничем не перевязанные волосы были разбросаны по подушке и окаймляли ее лицо, выделяя ее бледность и красоту.

Чувствовалось, что надо только положить на эту прекрасную голову венок из белых цветов, чтобы сделать из нее одного из тех Ангелов, какими в средние века художники любили окружать Богоматерь и населять небо. Только те Ангелы не страдают.

А здесь прерывающееся дыхание, исхудалые черты, глаза, обведенные черными кругами, показывали, что приближался тот час, в который должно было разбиться ее человеческое существо для превращения ее в бесплотного Ангела. Я молча благословил страдалицу.

По тому покою, который последовал за припадком, мне казалось ясным, что немедленной опасности нет. По своему обыкновению я расположился в соседней комнате, готовый при первом знаке поспешить на помощь.

5. Таинство Елеосвящения Было замечено, что при всяком ее ухудшении, при самых жестоких страданиях, как только я по телеграфу давал знать о своем приезде, вечером она успокаивалась. Какой-то благодатный мир нисходил на нее и уменьшал ее страдания.

Конечно, не моя личность производила эти необыкновенные улучшения здоровья, которым удивлялся и доктор. Это было делом религии, делом той поддержки духовной, которую она находила. Так человек перестает бояться в темном, опасном проходе, когда чувствует, что сильная дружеская рука ведет его.

На этот раз мы были удивлены.

Ночь прошла так хорошо, что около семи часов утра, оставив больную, которая еще спала на попечении монахини, мы все — отец, мать и дети — отправились в соседнюю церковь, чтобы помолиться.

Как глубоко молятся в подобные минуты! С каким рвением молили мы Бога оставить нам этого дорогого Ангела! И если пришел час, в который должна была спасть смертная оболочка, чтобы эта невинная душа могла вознестись на небо! — с какою верой, полной надежд, мы просили Бога укоротить ее страдания, дать ей покорность, волю и мир, чтобы там, где умножилось страдание, преизобиловала Его помощь!

Я вошел к ней в 9 часов утра. Ее лицо просветлело. Она раскрыла глаза мне навстречу, протянула ко мне свои маленькие руки и кротко упрекала меня, что я не разбудил ее накануне вечером, когда я приехал.

Осенив ее крестом, я сел рядом; мы немного поговорили. Мир, который царил в ее душе во время моего последнего посещения, не оставлял ее, а смирение ее пред волею Божией увеличилось. Никому ничего не говоря, ребенок привык смотреть смерти в глаза.

Она не боялась ее. Любовь к Богу, которая сильнее смерти, поддерживала ее. И эта любовь в те последние дни, что ей оставалось жить, должна была еще возрасти удивительным образом. После мира, после покорности, после мужества пред лицом смерти, которые наполняли ее душу, любовь Божия входила в сердце этого ребенка, и событие, о котором я скоро расскажу, разожгло любовь эту до высшей степени, и тогда духовная красота ее достигла лучезарного своего расцвета.

Тем не менее, несмотря на силу, которая чувствовалась мне в этом благочестивом и мудром ребенке, я дрожал пред той задачей, которая мне предстояла, пред тем вопросом, который я должен был пред нею возбудить. Утром, возвращаясь из церкви, мы согласились с ее родителями, что надо воспользоваться этим утром и совершить над ней Соборование.

Кто мог сказать, когда я вернусь? Не могла ли она отойти при каком-нибудь внезапном ухудшении? И как было нам не воспользоваться миром этого утра и нравственной силой этой души, чтобы приготовить ее к переходу в лучшую жизнь?

По католическому учению, при Соборовании жизнь посвящается Богу. Гаэтана была слишком прекрасна, слишком возвышенна, чтобы мы не желали для нее всего лучшего в области духовной красоты и лучшего венца, который состоит в том, чтобы преобразить свою смерть, заклать себя в жертву Богу.

Со всякими предосторожностями я наконец сказал ей о Соборовании. Она встрепенулась.

— Это мама об этом с вами говорила?

— Да, дитя мое,— ответил я,— она будет покойнее, так как я должен уехать. А потом, вы видите бессилие врачей. Один Всемогущий Бог может вас исцелить, и Таинство Елеосвящения было учреждено отчасти с этой целью.

Я взял тогда книгу, заключающую эти прекрасные молитвы об умирающих, в которых заключено столько надежд: надежда на телесное здравие, надежда на освящение души, надежда на вечное единение с Богом. Я перевел ей эти молитвы и объяснил ей их, чтобы приготовить ее душу к Таинству, которое я должен был совершить.

Я уже много раз присутствовал при этом трогательном обряде. Но никогда не видал ничего подобного. Сидя на кровати, полная веры и покорности, она сама протягивала руки к священному помазанию. Ни отец ее, ни сестры, ни я — никто не плакал. Мы были все охвачены силою ее упований. Мать ее, которую так страшил этот обряд, находилась в том состоянии Божественного мира, который переполнял всех нас.

Между тем становилось все несомненнее, что смерть приближалась быстрыми шагами. Об этом можно было заключить не только по тому, что уменьшались физические силы больной,— об этом говорили те быстрые и очевидные успехи, которые сделала ее душевная жизнь. А это верный признак для тех, кто знает пути Божии. Бог дает цветам распуститься, прежде чем их сорвать.

Я расстался с нею вечером, уверенный, что более не увижу ее и что два или три дня страдания и любви довершат ее приготовление к смерти.

Как только я приехал в Париж, у меня явилась мысль послать ей в знак последнего прощания прекрасное Распятие, которое она могла бы держать в руках в свой последний час и к которому могла бы во время агонии прильнуть холодеющими устами.

Я искал такое Распятие, которое бы разом удовлетворило и ее верующую душу, и то чувство прекрасного, которое ее никогда не покидало. Я с трудом нашел то, чего желал.

Мне пришлось объехать несколько магазинов. Мне предлагали сделать его в несколько дней.

— Нет, нет,— говорил я,— мне нужно сейчас, это для умирающего ребенка.

У меня в глазах были слезы. Купцы смотрели на меня с удивлением. Я послал Распятие в тот же день при небольшом письме, в которое я влил последние капли своего сердца.

Я всегда думал, что такие мысли внушает непосредственно Бог, не только потому, что я чувствовал тогда какое-то внутреннее озарение света, но и по замечательным результатам, какие влекут за собою такие действия.

Получив это Распятие, Гаэтана более с ним не расставалась. Весь день держала она его в руках. Ночью клала его себе под подушку. Когда ей было очень плохо, она беспрестанно целовала его. Я видел, как во время агонии она прижимала его к своему сердцу. И смерть, исторгшая ее душу из ее тела, не могла вырвать из ее рук Распятия, драгоценного сокровища, которое она обнимала.

6. На пороге вечности Две недели прошло с тех пор, две долгие, томительные недели с кажущимися улучшениями, которые тотчас сменялись упадком сил.

Я всякий день получал по письму и принял все меры, чтобы ехать при первом зове.

Этот зов настиг меня в Париже утром, в воскресенье, 13 февраля. Этот зов был пронзителен, как крик смерти.

В это воскресенье я проповедовал в церкви Магдалины. Это была первая проповедь из круга поста. Я никак не мог ее пропустить. Но, как только она была кончена, карета, ожидавшая меня у дверей церкви, помчала меня на железную дорогу, и в полночь я был у моей больной.

Я не надеялся застать ее в живых, и потому мое сердце билось от робости. Я вошел на цыпочках в ее маленькую комнату и просунул голову за занавес. Она не спала и держала в руке Распятие.

Ее лицо, побледневшее еще больше, озарилось:

— А, батюшка, как я вас жду!

— А я, дитя мое, соскучился по вас… А вы все чувствуете сладость креста?

— Да, это единственная сладость. Бедная маленькая мученица! Она была тут, на том же месте, где я видел ее [в прошлый раз]. Только с течением времени крест становился все тяжелее для изнуренных плеч.

Около нее, на том же месте, в том же кресле, я нашел ее мать. Она не ложилась уже шесть недель.

Шесть недель не выходила, не знала ничего о том, что происходит в мире… Помню, что в этот вечер, перекрестив больную и сказав ее матери несколько слов утешения, я подумал, возвращаясь к себе:

— Господи, Господи! Что Ты сделаешь для нас, если матери делают такие вещи для своих детей!

На другое утро, чтобы ободрить и утешить эту семью, я предложил начать хвалебное моление Господу Иисусу и дать обет совершить благочестивое паломничество. Но, давая этот обет, я хорошо чувствовал, что добродетели нашей милой больной будут пред Богом сильнее, чем все наши слезы.

После полудня мы все — ее отец, мать, брат, сестры и я — сидели около ее постели, как доложили о приходе бедной девочки, которая ждала внизу и спрашивала о ее здоровье. Это была та самая девочка, которой Гаэтана так интересовалась и которую она одела своими руками, чтобы через нее проникнуть в несчастную павшую семью и возродить ее.

Гаэтана пожелала ее видеть. Ее пригласили войти. Мы отступили в нишу окна, чтобы не стеснять ее.

Находят много красоты в смерти Сократа во время беседы с друзьями о бессмертии.

Тут предо мною было еще более высокое зрелище.

Гаэтана села на постели, велела ребенку приблизиться и стала предлагать ей вопросы по катехизису: "Кто вас создал и послал в мир? Что такое христианин?". Потом она осмотрела, как та одета: ее платье, фартук, ботинки. Сделала ей выговор за ее неряшество, расспросила о братьях и сестрах, ее отце и матери и стала затем говорить ей о необходимости молиться утром и вечером, крепко любить Бога и верно служить Ему.

Все наши разговоры прекратились сами собою. Я не узнавал более бедной больной.

Эта сверхъестественная сила, этот властный тон, эта свобода ума, это пламя рвения, этот шестнадцатилетний ребенок, находящий в себе силы для наставления маленькой нищей, эти уста умирающей, гласящие о Боге и о Его религии,— никогда не видал я ничего подобного!

Слезы текли из моих глаз, пока она ласкала свою бедную девочку и с такою сердечностью оделяла ее деньгами и несколькими подарками.

Это были уже последние лучи светильника, готового угаснуть. Глубоко потрясенный, я уехал вечером и увидел больную лишь через пятнадцать дней, уже в предсмертной агонии… За четыре дня до ее кончины случилась необыкновенная вещь: казалось, она услышала Божий призыв.

Она, которая до того не желала исповедоваться никому, кроме меня, хотя я горячо уговаривал ее обращаться в нужде и к другим, вдруг она забыла свою робость, забыла о человеке, помня лишь о Боге, и сказала своей матери:

— Пригласите священника, все равно какого. Причастие утишит мои страдания и подаст мне силу.

Было 7 часов вечера. Немедленной опасности не представлялось. Так как дом находился в сельской местности, вдали от церкви, то больную умоляли обождать до утра.

Она с трудом на это согласилась и была погружена в глубокую задумчивость, сосредоточенность в молитве и отрешенность от земли.

Все бодрствовали около ее постели и говорили шепотом. Одна из ее сестер, та, которая была замужем, спросила у матери совета по хозяйственной части.

— К чему все это? — с живостью заметила больная.— Как можете вы придавать цену столь ничтожным вещам?

Но скоро она пожалела об этом и около 9-ти часов, в тревоге, что обидела сестру, попросила свой бювар и написала три или четыре задушевные строки, содержавшие излияния ее любви и раскаяния.

На другой день, 22 февраля, она приобщилась Святых Таин в столь глубоком умилении и сосредоточенности, что не видела и священника, который ей преподавал Святое Причастие, и ничего из того, что ее окружало. Она была словно вознесена от земли. Священник, за которым ходили в соседний город и который ее не знал, не мог скрыть своего удивления. Он был поражен таким благочестием в шестнадцатилетнем ребенке.

Ночь прошла довольно тихо; но около 4-х часов утра ее мать внезапно почувствовала, что смерть больной приближается.

"Я только что на минуту забылась,— писала она мне,— как проснулась от странного звука дыхания моей дочери. Я почувствовала приближение опасности. Она была в полуобмороке и вдыхала слегка эфир, который подавала ей монахиня.

— Что это? — сказала я, целуя ее.

— Мама, я отхожу,— ответила она с необыкновенною нежностью в голосе.

— Нет, нет, еще не сейчас!

— Нет. Я умираю... Но почему меня не предупредили?

Я отошла к изголовью кровати,— продолжала мать,— чтобы она не заметила моих слез. Не знаю, как она их увидела.

— Не плачь,— сказала она мне,— я не грущу. Нет, мне не тяжело умирать. Уверяю тебя, я рада, милая мама.

Пришел ее отец.

— Прощай, папа, я умираю!

И она обвила руками его шею. Монахиня сказала ей:

— Благословите же ваших сестер.

— Да, да!

— И вашего брата.

— Да, и его!

— Благословите вашу маленькую племянницу.

— О, да, всех, всех я благословляю!

Вошла ее сестра, но больная не могла более говорить. Она взяла руку сестры и положила ее на свое любимое Распятие. Она, казалось, говорила ей: "Он благ. Люби Его всей душой"".

Потом она поднесла к губам руку своей сестры, ту руку, которая прикасалась к Распятию, и поцеловала ее долго и нежно.

Почти во весь этот день голова умирающего ребенка покоилась на плече ее матери.

Она не говорила более. Но с жадностью слушала рассказы матери о Боге, о Его любви к нам, о счастье, которое Он нам готовит.

Что это было за трогательное и величественное зрелище! Эта раздираемая горем мать, развертывавшая над своим ребенком горизонты вечности, ободрявшая ее мужественно умереть и страдавшая в этот час в тысячу раз больше, чтобы родить ее для неба, чем шестнадцать лет тому назад, когда она в этой самой комнате страдала, чтобы родить ее для мира!

К вечеру произошла сцена, превзошедшая красотою и эту сцену.

Гаэтана потребовала себе свои драгоценности, свои девические украшения и, собрав у своей постели брата и сестер, раздала им их с последними словами любви. Все плакали.

— О, не жалейте меня,— говорила она,— там, там, на небе, у меня будут лучшие драгоценности!

7. На кресте со Спасителем Бывают предчувствия, которые посылаются с неба.

Пока там происходили все описываемые события, я в церкви служил обедню за мою дорогую умирающую. Когда, отслужив обедню, я по бульвару возвращался домой, точно стрела пронзила мое сердце.

"Что происходит там? — подумал я.— Надо ехать!" Я собирался это сделать, когда мне вручили письмо, писанное накануне, в котором значилось: "Немедленной опасности нет".

Так как мое путешествие теперь, будучи излишне, могло помешать в будущем необходимой тогда поездке, то я решил выжидать. Но не мог я ни работать, ни сидеть на месте. Ходя взад и вперед в толпе, подавленный, я переживал все страдания агонии. Я, который до того находил, что они слишком ошибались в предчувствии последнего часа и слишком рано звали меня, я чувствовал в себе какую-то понудительную необходимость ехать. Вдруг мне приносят депешу: "Гаэтана умирает. Ради Бога, приезжайте до ее последнего издыхания".

Я быстро собрался.

Кто опишет все то, что я тогда перестрадал, весь ужас и бред моего нетерпения. Мне казалось, что поезд не двигается.

Наконец я приехал. Карета и лошади были на станции. Но, увы, не было никого: ни детей, ни отца, которые прежде выезжали ко мне навстречу.

Я спрашиваю взглядом кучера.

— Очень плохо! Поедем скорее… Мы понеслись бешеным галопом. Было 10 часов вечера. На полдороге с нами поравнялась карета, ехавшая от них, раздался крик:

— Приезжайте скорее! Она умирает и зовет вас!

Через несколько минут я был там.

— Это я, дитя мое. Я приехал!

Она, казалось, ждала меня. Она широко открыла мне руки и, чего не делала раньше, обняла меня.

— Вот все, что я могу. Слишком поздно. У меня нет сил говорить. Расскажи, мама!

Я сел у ее кровати, взял ее руки и несколькими словами любви и веры старался влить мир в эту отходившую душу… Было 10 с половиной часов. Мы отправили спать всех детей, даже старшую сестру.

Ее отец, ее мать и я расположились в этой маленькой комнатке, решив провести здесь ночь. Мы были слишком уверены, что последний час приближается. Я сидел около ее кровати, и моя рука не покидала ее руки. Она покоилась мирно, почти без движения.

Около 11 часов я мог еще иметь с нею краткую беседу. Время от времени она целовала Распятие. Ни одна жалоба не выходила из ее груди, в которой начинало стесняться дыхание. Но по более длинным поцелуям Распятия и по тому, как она прижимала его к себе, я чувствовал тяжесть ее мук… В половине 12-го она раскинула свои руки в форме креста.

— О, как я страдаю! Я на кресте!

— Да, дитя мое! Разве вы не хотите остаться на нем со Спасителем?

Она немного наклонила голову и ответила:

— Да!

Это было ее последнее слово.

Через несколько минут мои глаза, не покидавшие ее, различили легкое движение ее губ; я встал и позвал ее родителей, говоря:

— Час наступил.

Потом я склонился над нею:

— Милое дитя, предайте ваш дух в руки Бога.

Я протянул руку и произнес слова отпущения грехов. Потом я стал читать отходную.

Слезы до того заволакивали мне глаза, что я еле мог читать. Когда я кончил и мой взор, оторвавшись от книги, остановился на ее лице, последнее дыхание вырвалось из ее уст. Я был свидетелем ее кроткой и чистой кончины, какою была и вся ее жизнь.

Казалось, было определено, что, всегда появляясь к ее страдальческому одру, я должен принести какую-нибудь жертву как будто для того, чтобы освятить нежную привязанность, которую она ко мне проявляла. Я не мог присутствовать при ее похоронах.

Весь день с субботы я оставался около нее, все время молился, смотрел на нее, упивался тем миром и счастьем, которое выражалось на ее шестнадцатилетнем челе, и прерывал мои молитвы лишь для того, чтобы время от времени начертать на этом челе знамение креста.

На следующий день, в воскресенье, я должен был проповедовать в Париже. Поэтому я уехал насколько можно было позднее — в ночь на воскресенье. Я взошел на кафедру бледный от усталости и волнения. И, хотя я обещал себе сдержать свою скорбь, она вырвалась криком, который пробежал по собору и потряс всех слушателей… *** Близ дома, где произошли все эти раздирающие душу сцены, и в том самом саду, в котором Гаэтана играла со своими сестрами, начали строить обширную часовню или, вернее, настоящую церковь с тремя алтарями. Эту церковь строил на свои средства ее отец, чтобы дать возможность бывать у службы всем окрестным рабочим, фермерам и крестьянам, отдаленным от других церквей. Церковь еще не закончена и не освящена, но в подземной ее части, под главным алтарем, уже видны два гроба двух юных сестер.

На одном надпись: ГАЭТАНА шестнадцати лет.

На другом: ЛУИЗА семнадцати лет.

Вот как заставляет Бог страдать тех, кто Его любит.

*** Господи, Господи! Как может не быть иной жизни, где Ты дашь нам радости столь

Pages:     | 1 ||



Похожие работы:

«Виктор Павлович Точинов Александр Владимирович Тюрин Андрей Уланов Андрей Мартьянов Сергей Анисимов Владимир Кантровский Людмила и Александр Белаш Вадим Шарапов Алла Анатольевна Гореликова Дмитрий Токарев Ядерное лето...»

«Именной справочник казаков ОКВ, награжденных государственными наградами Российской империи. Второй отдел ИМЕННОЙ СПИСОК КАЗАКОВ ВТОРОГО ВОЕННОГО ОТДЕЛА ОРЕНБУРГСКОГО КАЗАЧЬЕГО ВОЙСКА Именной справочник казаков...»

«О развитии института оценки регулирующего воздействия в субъектах Российской Федерации и органах местного самоуправления В 2016 году В целях развития на региональном уровн...»

«Наталья Поваляева Снежный ком Серия "Викторианские народные сказки" Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6242148 ADVENTURE PRESS; ISBN 978-1-300-59689-9 Аннотация Можно ли назвать "жемчужиной" отель, пере...»

«ПУБЛИЧНАЯ ОФЕРТА (ДОГОВОР) О предоставлении спортивно-оздоровительных и сопутствующих услуг, именуемых в дальнейшем Услуги, на территории ООО "Спорткомплекс "МЕРИДИАН", именуемого в дальнейшем КЛУБ, любому физическому или юридическому лицу, которое приняло условия, изложенные в настоящ...»

«ПРИЛОЖЕНИЕ К ЕЖЕМЕСЯЧНОМУ ЮРИДИЧЕСКОМУ ЖУРНАЛУ Учредители — Высший Арбитражный Суд Российской Федерации, Министерство юстиции Российской Федерации и Некоммерческое партнерство Журна...»

«А А А А А А А А Ж X А Л А А. А А. А. А А А^А А -А А Ж.—..у і Л, -*-А А А а а а а " ] 1917 Г О Д Ъ. [ ДО ДО, : 15 М ая. Г VVт V ^ т т -г-лг-у ч -• -У Г ^г т -г -у т Г Т Т ^ Г Т-^Т~Т'Т~Т'Т~ТТ,:ТГ^Г,1 Г Т~ТТ Ч восьмой. X ГОДЪ ТРИДЦАТЬ I АА.ААА.,АА.ААА.АА^АА. А А А -А А А А А А А А. А А..А. А. А А А А А А А А А. — ВЫ ХОДЯТЪ ДВА Р. въ мъсяцъ А ЗА а " Цна годовому изданію, е...»

«4. Трудовой кодекс Российской Федерации: федер. Закон Рос. Федерации, 30 дек. 2001 г., № 97-ФЗ: в ред. федер. Закона Рос. Федерации от 22.11.2011 // Консультант Плюс: Версия Проф. Техн...»

«Эльчин Сафарли Сладкая соль Босфора предоставлено правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=170001 Эльчин Сафарли "Сладкая соль Босфора": АСТ, Астрель; Москва; 2008 ISBN 978-5-17-048947-3, 978-5-271-18912-8 Аннотация В данной книге раскрывают...»

«Александр Руль Пробуждение от проблем, или Как Вася Пупкин нашел себя Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8632375 Руль А. Пробуждение от проблем, или Как Вася Пупк...»

«Дин Рэй Кунц Город (сборник) Серия "Новинки зарубежной мистики" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9197076 Город / Дин Кунц; [пер. с англ. В. Вебера]: Эксмо; Москва; 2015 ISBN 97...»

«Саша Соколов Школа для дураков Серия "Азбука Premium" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=120621 Школа для дураков : роман / Саша Соколов: Симпозиум; Санкт-Петербург; 2017 ISBN 978-5-389-12786-9 Аннотация Роман "Школа для дураков" –...»

«Рабочая программа ПМ.05 "Выполнение работ по одной или нескольким профессиям рабочих, должностям служащих (20032 Агент рекламный)" разработана в соответствии с требованиями ФГОС СПО по специальности 42.02.01Реклама утвержднного приказом Министерства...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 521 660 C1 (51) МПК A23C 19/068 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2013106111/10, 12.02.2013 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы): Власова Жанна Александровна (RU), (24)...»

«Карл-Йоганн Вальгрен Тень мальчика Серия "Данни Катц", книга 1 pdf предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=19164963 Карл-Йоганн Вальгрен Тень мальчика: РИПОЛ классик; М; 2016 ISBN 978-5-386-08513-1 Аннотация Эталон интеллектуального триллера от по-настоящему мощного шведского писател...»

«Евгений Петрович Федоровский Невидимая смерть Серия "Секретный фарватер" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=440015 Невидимая смерть: Роман: Вече; Москва; 2009 ISBN 978-5-4444-7768-7,978-5-9533-3958-2 Аннотация "Невидимой смертью" эт...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 525 541 C2 (51) МПК C07D 491/056 (2006.01) C07D 497/04 (2006.01) C07D 519/00 (2006.01) A61K 31/4375 (2006.01) A61K 31/498 (2006.01) A61P 31/04 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВО "СГУ имени Н.Г. Чернышевского ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Программа практики Преддипломная практика Направление подготовки 48.04.01 Теология Профиль подготовки магистратуры "Православная теология" Квалификация (степень) выпускника магистр Форма обучения Очная Саратов, 1....»

«ДОГОВОР N на оказание юридических услуг г. Сочи 05 апреля 2017 г. Общество с ограниченной ответственностью "Юридическое бюро "Прав!", именуемое далее Исполнитель, в лице Управляющего партнера Галуцких Тимофея Геннадьевича, действующего на основании Устава, с одной стороны, и именуемый далее З...»

«Утверждаю: Начальник департамента социальной защиты населения 650065, г. Кемерово, Кемеровской области проспект Ленина, дом 148 а _ Н.Г. Круглякова тел: 53-29-29, 53-99-77 ""_2016г. e-mail: detvora-ko@mail.ru www.srckemerovo.ucoz.ru www.осознание-ко.рф ПОЛОЖЕНИЕ межрегиональной правовой...»

«СОДЕРЖАНИЕ № Наименование разделов стр. Целевой раздел Пояснительная записка: 3 1.1 Цели и задачи реализации программы. 3 Принципы и подходы к формированию рабочей программы. 3 Психолого-педагогическая характеристика особенностей 5 психофизиологического раз...»

«С. Д. Бодрунов1, Н. А. Никитина2, Н. М. Глумова3 ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ ОБОРОННО-ПРОМЫШЛЕННОГО КОМПЛЕКСА СТРАНЫ Нормативно-правовая база, регламентирующая вопросы оборонно-промышленного комплекса (ОПК) Российской...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.