WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 |

«Православие и современность. Электронная библиотека О страдании По сочинению епископа Л. Буго Изложил Е. Поселянин © Москва, 2006 ...»

-- [ Страница 1 ] --

Православие и современность. Электронная библиотека

О страдании

По сочинению епископа Л. Буго

Изложил Е. Поселянин

© Москва, 2006

Содержание

От составителя

Предисловие

I. Божественное происхождение страданий

1. Зачем страдание?

2. Страдания возносят душу к Богу

3. Страдания очищают душу от грехов

4. Страдание животворит и расширяет душу

5. Страдание, как ваятель, оформляет душу

6. Страдание ведет нас по лестнице добродетелей

7. Последнее слово страдания II. Христианство и страдание

1. Религия не осуждает слез, но учит плакать по-христиански

2. Христианская душа плачет, благословляя Бога

3. Христианская душа плачет, надеясь на Бога

4. Христианская душа и когда плачет, полна любви к Богу

5. Пример великого христианского страдания

6. Иисус Христос как истинный Утешитель страдающих

7. После смерти жизнь расширяется

8. Семья, дружба и любовь после смерти

9. О том же

10. По учению Христа мы встретимся на небе

11. По учению Церкви мы встретимся на небе

12. Все отцы Церкви верили в продолжаемость семьи, дружбы и любви на небе III. История одной души

1. Пролог

2. Сила церковных Таинств

3. Последние записи дневника

4. Распятые бриллианты

5. Таинство Елеосвящения

6. На пороге вечности

7. На кресте со Спасителем От составителя Настоящая книга представляет [собой] переложение и кое-где переработку1 прекрасного труда Лавальского епископа, монсиньора Буго2, о христианских страданиях.



Первоначальная переработка пренадлежит Е. Поселянину, но при подготовке настоящего издания нам пришлось еще более адаптировать текст книги для православного читателя.— Изд.

Луис-Виктор-Эмиль Буго (Louis-Victor-Emile Bougaud; 1823–1888), епископ Лавальский (Франция).— Изд.

Несомненно, эта тема — одна из интереснейших в христианском вероучении. Можно сказать, что одно только христианство и знает страдания в высочайшем, идеальнейшем смысле этого слова. Язычество знало по преимуществу боль, и лишь христианство не только указало высокое значение страдания, но и нашло в нем духовную сладость и чарующее обаяние.

Вслед за примером Богочеловека, Который обессмертил страдание, приняв поругание, терн и вольную муку, христианство открыло совершенно новые формы жизни:

вольное страдание, искание верного счастья путем добровольно принятой на себя муки.

Одно христианство указало, что достижение счастья путем страдания возможно не только в будущей загробной жизни, но и в этом мире. Христианские аскеты, распявшие в себе мир с его страстями, достигают такой полноты духовного счастья, такого ощутительного предчувствия будущего блаженства, какое недоступно обыкновенным людям [даже] в исключительно счастливых и блестящих житейских обстоятельствах.

Все значение и [пользу], всю высоту христианского страдания и выясняет предлагаемый труд Буго.

Почивший автор его принадлежит к лучшим представителям современной нравоучительной литературы на Западе. Искренняя, пылкая вера, глубокая серьезность и вдумчивость, прекрасное знание тем, которые он разрабатывает, и теплая задушевность делают его произведения истинными друзьями его многочисленных читателей. Одинаково прекрасно составлены им жизнеописания святых, рассуждения на нравственные темы, экскурсы в область христианской психологии.

Многие места его труда "О страдании" — например, так горячо высказанные автором соображения о настойчивости любви Божественной в спасении забывшего Бога человека;

некоторые эпизоды, например, последний рассказ о тихом угасании молодой, озаренной верою жизни,— представляют собою высокие образцы христианской мысли и христианского чувства.

Я уверен, что эта книга ответит запросам многих страдающих душ и даст им среди жестокого утеснения их сердца горем несколько часов отрады и надежды.

Е. Поселянин3 Предисловие Страдающим душам посвящаю я этот труд — по их просьбе он появляется. Как только вышел первый том моего труда о христианстве в современной нам жизни4, они умоляли меня издать отдельно те страницы, на которых я говорю о христианском страдании, и я считаю долгом исполнить эту просьбу.

Кто-то сказал: "О, как хорошо в тихом уголке с любимой книгой!".

Это особенно применимо к человеку в скорби. Может быть, не в первую минуту,— тогда глаза слишком полны слез,— но немного позже, когда пустота становится особо ощутительна и настает тревога, являются внутренние докучные вопросы.

В такие минуты книга драгоценнее человека. Человек занимает слишком много места. Он рассеивает, он нарушает уединение. Он присоединяет к утешениям излишние, вульгарные и утомительные слова. Насколько книга удобнее! Она налицо лишь тогда, когда ее зовут. Она исчезает по первому желанию. Она не нарушает молчания.

Она не мешает плакать, но даже помогает слезам. Часто, когда закрываешь книгу, находишь ее мокрою от слез, которые текли незаметно для самого тебя.

Евгений Николаевич Погожев (1870–1931) — духовный писатель, публиковавшийся под псевдонимом Поселянин. Писать начал по благословению преподобного Амвросия Оптинского, совмещая творчество с государственной службой. Дважды арестовывался, был в ссылке, 13 февраля 1931 года расстрелян по статье 58.11.— Изд.

См.: Bougaud, Eveque de Laval. Le Christsanisme et les temps presents [Буго, епископ Лавальский.

Христианство и современность]. Это его сочинение в 5 томах неоднократно переиздавалось.— Изд.

Есть только один Утешитель, Который значит больше людей, больше самой совершенной книги. Это Тот, о Котором говорится в книге "Подражание Христу"5: "Пусть умолкнут мудрецы, пусть умолкнет вся тварь, чтобы я не слыхал более никого, кроме Тебя, Бог души моей", и задача моего малого труда и сводится к тому, чтобы научить страдающую душу внимать только этому одному Небесному Другу!

Жизнь жестока. Не всегда сидишь у себя за любимым трудом или в кругу друзей.

Иногда лежишь больным в постели, бываешь на склоне дней своих печальным, разочарованным. Много бывает часов в жизни, когда бы отдал все свое знание, все свои способности за миг утешения.

Что же говорит тогда вера? А если она ничего не говорит и бессильна, то к чему она?

Признаюсь, я не мог бы придавать большой цены Богу, Который брал бы от меня все, но не давал бы мне ничего, Который повелевал бы поклоняться Ему и не осушал моих слез. Я признаю за истинную только ту религию, которая скажет мне, откуда мои слезы и кто их осушит.

У религии много недругов и три бессмертных союзника, которые никогда не дадут ей погибнуть. Первый — это величие человека, благородные порывы, Божественные стремления которого может удовлетворить только она. Второй — это человеческая слабость, темная, бурная, полная страстей сторона нашей души, которую тоже только религия может исцелить и возвысить до добродетели. Наконец, третий, самый сильный и самый бессмертный,— страдание.

Чем дальше я живу и чем я больше вижу, что страдает всякая душа, тем я больше чувствую каким-то таинственным чувством, что душе страдания во благо. Страдание спасло языческий мир, а для верных оно было как бы внутренним христианством, приготовлением к воплощению Евангелия. Оно же и доселе спасает людей мира. Оно не позволяет им окончательно ослепнуть, зачерстветь в мирских делах. Оно размягчает их сердце. Оно сохраняет в них кротость и доброту. Оно, как неслышный проповедник, наставляет их тогда, когда никто не осмелился бы их учить, и вот почему в час смерти вокруг них удивляются, с какою легкостью они отходят к Богу. Вот почему вы не в силах оторвать глаз, в которых искрятся слезы, от неба.

Вспомним слова христианского писателя Шатобриана6: "Человек, ты быстрый сон, тяжелое видение; ты живешь только горем; ты приобретаешь значение только через печаль твоей души, только через вечную меланхолию твоей мысли".

Эта-то "вечная грусть" и есть признак вечной религии, говорящей об утраченном счастье и к нему призывающей.

Я задался целью глубже подумать о страдании. Откуда оно? К чему? Есть ли вне религии врачевание для него? Исцеляет ли его религия и прочее. Тех, кто не знал страданий, я прошу не читать этой книги. Они ее не поймут, она вызовет у них ряд недоумений. Я пишу только для тех, кто страдал.

I. Божественное происхождение страданий





1. Зачем страдание?

Зачем страдание? Вот первый страшный вопрос человека, пораженного недугом, [потрясенного] смертью отца, матери, ребенка.

Из души человека вырывается один крик:

"Зачем, зачем?". Он становится молчалив. Его взгляд замирает. Он словно старается рассмотреть что-то в пропасти, где погребено его счастье. Потом время от времени он подымает голову. Он с мольбою смотрит на своих друзей и повторяет все одно и то же слово, потому что у страдания только один вопрос: "Зачем? Зачем? О, скажите мне:

зачем?".

Фома Кемпийский. О подражании Христу / Пер. с лат. К. П. Победоносцева. СПб., 1870.— Изд.

Шатобриан Франсуа Рене де, виконт (1868–1848), французский писатель. В последних книгах проповедь христианского смирения и подвижничества, не лишенная религиозной экзальтации.— Изд.

Увы! Зачем? Кто знает? Ни наука, ни философия не дадут на это ответ. Даже дружба — и ее слово бессильно. Когда друзья Иова увидели его под гнетом величайших несчастий, они просидели около него семь дней в [полном] молчании, не смея открыть рта, не зная, как его утешить7. И Виргилий, описывая гибель Трои, рисует нам женщин, сидевших на берегу моря, недвижимых, безмолвных, с глазами, полными слез, со взором, неподвижно устремленным на волны. Таким бывает человек под гнетом страданий.

Когда эти великие образы в первый раз прошли перед моими глазами, я был очень молод. Я помню, что их тогда не понял. Я их нашел преувеличенными. Мне казалось невозможным такое долговременное молчание. Но впоследствии я сам чувствовал, как молчание сковывало мои уста. Я сам узнал это тяжкое ощущение, когда даже не смеешь открыть рта, слишком ясно сознавая, что это бесполезно, что не удастся утешить.

Пусть же, если есть где-нибудь сила, которая может утешить,— пусть она придет!

Пусть она нежно подложит руку под голову страдальца и прошепчет на ухо несколько тех слов, которые не умеет сказать сама дружба. Если она может, пусть она ответит на эти вопросы страдания: "Зачем? Зачем?" — вопросы, на которые нет ответа на земле, даже в сердце тех, кто горячо любит.

К чему страдания? Почему страдания, если мы живем под властью милосердного Бога? Я однажды предложил этот вопрос одному старику и не забуду никогда того выражения, с которым он мне ответил: "Именно потому, мой друг, что благ Господь". Я тогда был готов возмутиться. Теперь я не возмущаюсь и говорю: может быть!

Иначе ведь Ты был бы жесток, Господи! Ты создал человека. Он Твой ребенок. Ты его любишь, так как иначе зачем бы Ты создал его! Ты велик, необъятен, бесконечен.

Человек слаб. Он живет только мгновение, и неужели Тебе было бы приятно угнетать его!

Я, даже я, не мог бы сделать вреда ребенку. Я чувствую себя для этого слишком сильным.

Мне было бы совестно злоупотреблять своим преимуществом. Какое же кощунство воображать, что Ты можешь злоупотреблять Твоим всемогуществом, Господи, поражая нас без цели, без причин, равнодушно оставляя нас на волю роковых законов, которые нас давят! Боже, неужели Ты когда-нибудь создал душу для чего-нибудь иного, как не для счастья? И, если Твоя рука болезненно прикасается к этой душе, не надо ли тогда, павши ниц, исповедать, что Ты делаешь это из милосердия, только с каким-нибудь таинственным намерением, которое когда-нибудь станет для нас ясным?

Я слышу горячее возражение нескольких лиц. Им кажется невыносимым парадоксом моя мысль о том, что страдания и горе в этой жизни происходят от Божественного милосердия.

Возможно ли нарочно, по обдуманному намерению, заставить страдать нежно любимое существо? И даже в некоторых случаях возможно ли заставлять страдать его тем больше, чем больше его любишь?

В этом весь вопрос.

Вот ребенок играет на краю пропасти. Он хочет сорвать цветок, поймать бабочку. Он наклоняется над пропастью и сейчас в нее упадет. Вдруг две сильные руки его схватывают тем стремительнее, чем они нежнее. Он кричит и отбивается. Откуда же нашло на него это страдание? Ясно, что из любящего сердца его матери.

Взгляните на другого ребенка. Он играет с ножом и сейчас себя ранит. Но тут приходит отец его, бранит его, вырывает у него ножик, иногда при этом наказывает его, чтобы больше не повторялась опасная забава. Ребенок кричит, а про себя обвиняет отца.

Но впоследствии он благодарит его.

Пред нами больной ребенок. Мать берет его на руки и подносит к ножу хирурга.

Ребенок кричит. Он отпихивает доктора. Он хочет бить свою мать. Но кто же скажет, что в эту минуту мать проявила к своему ребенку жестокость? Ребенок может сказать это под влиянием боли. Но мы смотрим на дело иным, более широким взглядом. Мы сочувствуем См.: Иов 2, 11–13.— Изд.

— кому? Ребенку? Да. Но еще более матери. Я знаю, что в этом случае ее сердце терпит большую муку, чем его сердце.

Примените к Богу то, что кажется столь прекрасным на земле, таким светлым, когда всматриваешься в заботы матери о своем ребенке, и вы поймете, зачем страдание. Без сомнения, если вы не верите в Бога; если вы не сознаете, что мы созданы для Него и все идем к Нему; если вы смотрите на этот обширный мир, как на арену, где сражаются между собою роковые силы,— тогда страдание не имеет смысла. Вам остается только молча питаться вашим горем, не беспокоя вашими криками ни людей, которые вам ничем не помогут, ни небо, для вас пустое. Наказание жить без Бога состоит в страдании без утешения.

Но выйдите из этого темного коридора. Встаньте на чистом воздухе, оглянитесь вокруг при ярком свете религии8. Верьте в Бога: Бога премудрого, всемогущего, всеблагого; Бога, Который создал людей для Себя, Который дал им пожить мгновение во временной жизни, чтобы они сделались достойными вечности, чтобы их разум, их сердце, воля — их личность, их привязанности были действительно созданием их собственных усилий. Верьте в Бога. Верьте, что Он, в то время как люди, Его дети, работают над этим великим делом, над ними наблюдает, им помогает, удаляет от них опасности, подымает и вдохновляет их проходить по земле, не прилепляясь к ней, проходить через мир, не ограничивая себя миром, не принижая и не извращая себя для мира. Верьте во все это, и вы начнете понимать, озаренные Божественной искрой, откуда приходит страдание и для чего Бог его допускает.

Бог создал этот мир. И с намерением создал его слишком узким для нас, так что мы не можем двигаться в нем без того, чтобы не страдать, чтобы не натыкаться всякую минуту на границу, на преграды, о которые мы разбивается: с намерением, чтоб эти преграды заставляли нас желать лучшего. Но я не знаю, мог ли Он устроить это иначе.

Когда настанет наша жизнь в вечности, мы будем ликовать на свободе. Там не будет ни границ, ни преград, ни ограничений, ни конца. Одно невыразимое счастье, одно незаходимое счастье. А здесь, как бы Бог ни устроил этот бедный мир, он не мог не быть слишком тесным для нас. Человеческая душа не могла, попав в него, не страдать; не могла покоиться на этом Прокрустовом ложе9, не находя его слишком тесным, не могла расправить свои крылья, не чувствуя себя в неволе.

Вот какова земля. Такою создана она была для нашего испытания, для того, чтобы под непрестанным гнетом ее мы воздыхали более о свободных краях, о безграничных горизонтах.

Представьте себе существо, которое, вместо того чтобы распахнуть свои крылья, свертывает их, вместо того чтобы подняться на высоту, добровольно стелется по земле, которое не находит это Прокрустово ложе слишком узким и, наоборот, привыкает к нему и чувствует себя свободно. Представьте себе горного орла, не только не изнывающего в тесной клетке, в которую его заключили, но любующегося прутьями этой клетки, потому что они сделаны из серебра или золота и выкрашены в яркую голубую или зеленую краску. Представьте себе бессмертное существо, которое не развивает в себе своих бесконечных сил, но крепко пристает к земле, все уходит в земную жизнь и стоит под грозною опасностью дойти до бесчестия, до гибели. Как же Богу не прийти на помощь?

Если человек не чувствует узких границ земли, как же Богу не придвинуть его к этим Здесь термин "религия" (от лат. religari — соединить себя) следует понимать как связь с Богом, открытость и доверие Ему.— Изд.

Прокруст — легендарный греческий разбойник, убитый Тезеем. У него была постель (ложе), на которую он укладывал свои жертвы. Если человек оказывался длинным, он обрубал ему ноги; если коротким, вытягивал их до длины ложа. Отсюда "Прокрустово ложе" в обиходной речи означает бесцеремонное, искусственное, насильственное прилаживание чего-либо к заранее предвзятой мысли.

Выражение употребляется особенно часто об ученых трактатах, "подгоняющих" различные теории к основной идее сочинения, чтобы не только сгладить ее противоречие, но и воспользоваться мнением противника в качестве доказательства.— Примеч. к изд. 1906 г.

границам, чтобы он их почувствовал? Как не дать ему горя, чтобы он их почувствовал?

Как не дать вырвать ножа из рук этого ребенка, если он играет с безумным легкомыслием на краю пропасти? Почему Богу могучим порывом отцовской руки не унести его от этой пропасти, в которую он сейчас упадет? Почему, наконец, если человек болен, Бог, Который для него отец и мать, не отдаст его в руки хирурга? И [разве] человек, после таких действий над ним Божией воли, сперва оглушенный страданием, ослепленный своими слезами, не воскликнет потом: "Отец, Ты поступил хорошо!"? Вот смысл страданий, главная, первая основа Божественного врачевания.

Под кущами рая царствовала только одна любовь. Эта любовь делала лучшее и большее, чем делает теперь страдание. Страдание просвещает душу, страдание облагораживает и очищает, страдание возносит сердце горЕ10. Но все это делает любовь, делает скорее и прочнее, и, если бы человек не пал в райских обителях, если бы вместо этой легкой искры, которая в нас тлеет, мы сохранили живое пламя первоначальной любви,— мы не знали бы страдания. Через страдание нам придано Божественное крыло, но — в ту минуту, когда мы погружались в материю, Своей благостью Бог дал нам страдание в помощь.

Это надо признать. Это — или отчаяние; это — или проклятый рок, который нас давит. Или Бог милосердный — или Бог тиран: средины нет!

Мой выбор уже сделан. Я никогда не буду считать Тебя, Господи, ни равнодушным, ни несправедливым, ни жестоким. Я целую Твою руку, глаза мои полны слез.

Я ничего не понимаю в ударе, которым Ты меня поражаешь, но на устах моих одно слово:

"Пощади, яко благ!".

2. Страдания возносят душу к Богу Земля тесна, слишком тесна для бессмертного существования. Она меня постоянно оскорбляет и угнетает; как каторжник, я хожу по ней с тяжелым ведром [с кандалами] на ногах. Всякий день мои шаги становятся все тяжелее, мои движения стесненнее, моя голова склоняется все угрюмее, все во мне говорит даже помимо слова Божия, что я не создан для земли.

Люди, мои жизненные спутники, доказывают мне это еще лучше: на всяком шагу они мне изменяют; когда я хочу опереться на них, они гнутся, как тростник, и ранят меня. И, увы, даже лучшие из них, те, которых называют друзьями, оказываются мне больше неверными: или их похищает смерть, или я надоедаю им своими недостатками, или мое горе гонит их от меня. Сколько из них сблизились со мною душою, но смерть жестоко оторвала их от меня. Сколько с надеждою подходили к моему сердцу, но нашли в нем холодность и себялюбие и, сильно разочаровавшись, отошли! Сколько других я искал в те часы, когда мне надо было приклонить голову на плечо друга, и не мог найти. Как мало человек способен к глубокой дружбе, и как верно это печальное слово Премудрого11: нет ничего столь редкого, как истинный друг!

Куда ни шло бы, если бы только дружба изменяла! Обманувшись в ней, оскорбленный жизнью ищет себе другой утехи; говорит себе: найдешь что-нибудь другое, привязанность более нежную, более глубокую, более бескорыстную и в ней забудешь все остальное. И тогда человек мечтает о существе, которое Бог как бы создал для этой благородной роли — любить и утешать.

Человек видит, что Бог создал это существо для него; он радостно трепещет и отходит от алтаря, где он дал этому существу свою руку, помолодевшим, с обновленными силами. Но увы, увы! Мужчина ли изменяет этой мечте, или женщина, изменяют ли они оба, или Бог пожелал, чтобы эта мечта оставалась лишь мечтою на земле, чтобы поднять глаза наши к небу,— как бы то ни было, мечта эта непродолжительна; даже в лучших, Возносит сердце горЕ — возвышает над всем чувственным и устремляет к престолу Божией благодати, поставляет пред Ним.— Изд.

См.: Сир. 6, 14.— Изд.

связанных большою любовью людях эта мечта не держит своих обещаний. Что же сказать о других, что же сказать об очаге, от которого остался только холодный пепел, и о том, на котором и пламя не горело, или о том, где оно горело светло и жарко, но где безжалостная смерть загасила факел! И вот из опустошенной семьи спасаются, как спасаются от погасшей дружбы, бросаются в более живую жизнь, шумную жизнь, чтобы забыться. Но только что вы приступили к общественной деятельности, как вас преследуют страсти, за вами гонится клевета; вы собирались узнать людей — и вы их узнали: и возвращаетесь в свое собственное одиночество с разбитыми иллюзиями и с душевным страданием.

Как путник, достигнув вершины горы, оборачивается и видит сзади себя тех, которые шли вместе и которых он опередил, так и мы, дойдя до зенита нашей жизни, смотрим вокруг себя и видим, что мы одни. Вдали мы видим на равнинах наши разрушенные сны, изменившую нам дружбу, угасшую любовь, добросердечное к нам отношение, которое мы утратили по дороге и которое больше к нам не вернется. С грустным взором, с тяжелым сердцем мы медленно всходим по этим последним хладным ступеням жизни, которые были бы невыносимы, если бы в конце их не ожидал нас Бог. Устав от всего этого, устав даже надеяться, не рассчитывая даже ни на что, считая всякую чашу или пустой, или горькой, мы испускаем последний крик: "Господи, Господи!".

Спрашивают: к чему страдание? И вот первый ответ: земля затуманивается, чтобы могло заблистать небо.

Да, вот первая причина страданий, по прекрасному и возвышенному учению нашей веры. Созданные для Бога, мы уходим всей душой в преходящие вещи. Мы стремимся свить себе гнездо на земле, подальше от ветров и морозов, и хотели бы там быть убаюканными счастьем, никогда не стареть и никогда не умереть среди этого благополучия. И вот на это маленькое гнездо, в котором мы забываем о вечности, время от времени Бог посылает страдания, как спасительный светоч. И как мудро действует Бог, когда Он действует этой мерой! С какой любовью Он соразмеряет наносимые Им удары нашей душе! Чаще всего Он лишь едва прикасается к больному месту. Рушится какаянибудь мечта, отлетает иллюзия; друг забывает, охлаждается любящее сердце — и невольно подымаешь глаза выше и говоришь: "Господи, Господи, только Ты Один не изменяешься!".

Но бывает, что Бог поражает семью. Рушится состояние, колеблется трон. Мир только видит пыль, подымающуюся вокруг такого великого крушения. Но пораженная этим ударом душа видит другое. Ей является какой-то невидимый свет. И утешенному взору открывается небо и вознаграждает ее за потери земли, которая как бы исчезает для нее. Некогда королева Англии говорила: "Благодарю Тебя, Боже, что Ты взял у меня три королевства, если Ты их взял с целью сделать меня лучше". И Боссюэт12, говоря о ней, выразился: "За что благодарила она Бога: за то ли, что Он сделал ее королевой? Нет, за то, что Он сделал ее несчастной королевой".

Если страдания еще сильнее (потому что есть много бедствий более тяжелых, чем потеря трона), тогда этот свет страдания еще ярче. И сила его иногда такова, что он вызывает на устах страдальца столь же прекрасные слова, столь же чистые порывы, как святость. Одна молодая вдова, у которой в двадцать лет было разбито самое чистое счастье, о каком только и можно мечтать, говорила: "О, сколько света скрывается за черным крепом13! Воображение не может представить себе всех моих страданий: скуки, пустоты, тьмы, которыми полна для меня земля, та самая земля, которую я находила столь прекрасной, которую так увлеченно любила.

Теперь я жажду смерти". Заметьте эти последние слова. Это те самые слова, которые так часто звучат на устах святых в последние дни их подвига. В один час одним ударом крыла страдание вознесло эту Боссюэт (Bossuet) Жак Бенинь (1627–1704) — французский церковный деятель, проповедник, писатель и историк, епископ.

Креп: здесь — траурная повязка.— Изд.

молодую вдову, этого двадцатилетнего ребенка к высокой отрешенности от всех вещей мира, для достижения которой требовались десятки лет усилий для подвижников.

Иногда удары учащаются. Бог гремит над нашими головами. Слышится как бы непере-стающий гром, но именно тут и раскрывается вся нежность Божественной любви.

Мать, которая подносит своего ребенка к ножу хирурга, осыпает его ласками, покрывает его поцелуями перед операцией, во время операции, после операции,— слабый пример любви Божественной. Когда меч вошел до рукоятки в сердце человеческое, часто происходит в глубине величайшего страдания какая-то неописуемая, невыразимая радость, так что душа, даже далекая от Бога, узнает Его руку и стремится поцеловать ее.

[Вот] пример, который произошел на моих глазах.

Я знал несколько лет назад выдающегося чиновника, достигшего высокого поста честным трудом, пользовавшегося общим уважением и громадным влиянием. Он был богат и счастлив.

У него было все, кроме веры. Он был женат на выдающейся женщине прекрасной души и очень верующей. У них было две дочери. Хотя он не был христианином, он их воспитал тщательно. Им было тогда одной девятнадцать, другой шестнадцать лет, и при всей грации и красоте их возраста они обладали благочестием, скромностью и невинностью сердец. Часто я встречал этого господина в сопровождении двух дочерей. Он сиял благородною гордостью отца, который чувствует, что он возродился в детях.

Однажды у одной из дочерей явилась жестокая головная боль, и в несколько дней она была скошена тифом. Она умерла [кроткой], как Ангел. Ее младшая сестра, которую удалили от больной слишком поздно, занемогла тою же болезнью и последовала за старшей. Бедный отец их целую неделю оставался один в деревенском доме, где последовала эта вторая смерть, безмолвный, с глазами, устремленными на ту постель, с которой исчезло его последнее сокровище. Он вышел из этого уединения, несказанно прозрев духовные глубины. Что такое мир и какая ему цена? Что значат почести, высокие посты, слава, влияние? Все это ему стало ненавистным. Что значат, наконец, мирские привязанности, если он видел исчезновение своих двух детей, столь чистых и любящих?

Он доказал себе, что такие удары не могли быть случаем; потому что, если бы случай управлял миром, оставалось бы только разбить голову об стену. Эти удары, по его мнению, не могли происходить от Божественного равнодушия и безразличия, потому что он мог бы только ненавидеть такого Бога. Он увидел, что Бог поступил так лишь по любви. Он не понимал сейчас причины этих действий, но надеялся понять позже, и все прояснилось в его глазах.

Еще многие годы он жил среди мира, все неся свои важные обязанности, честно служил своей родине и дошел до высших ступеней карьеры. В то же время он [стал] великим христианином, удивлял мир твердостью своей надежды и крепостью своей веры;

он служил бедным, раздавая им приданое своих двух дочерей. Он теперь умер. И когда он вознесся от этой жизни и две его молодые дочери вышли к нему навстречу преображенные, сияющие небесной славой,— тогда в этом единении навеки все трое поняли, зачем Бог разлучил их на мгновение и как Он дал возможность их отцу кратковременной разлукой — ранней смертью детей — купить великое счастье жить в вечности, в свете и в любви.

Вот первая служба, которую может сослужить людям страдание. Из страдания вытекает свет, озаряющий нашу душу и всю нашу жизнь.

3. Страдания очищают душу от грехов На нашей печальной земле, кроме опасности заботиться исключительно о земной жизни, привязаться всеми силами к одним лишь земным вещам, есть еще другая опасность: опуститься, низко пасть, опасность потерять в соприкосновении со злом красоту своей души. Так как Бог — бесконечное правосудие, то самое легкое зло не может коснуться души, не определяя ее тем самым к наказанию. Еще древний Гомер говорил, что наказание всегда следует медленным, но неизбежным шагом за преступлением. Вы совершаете сегодня преступление — вы даете повод вас карать. Вы совершаете десять преступных поступков — вы даете десять поводов к каре. Что же будет, если вы дадите сто тысяч таких поводов, если вся ваша жизнь будет представлять собою острое лезвие, на которое насажена тысяча виновнос-тей разного рода?

Случается, что в корабле во время плавания открывается еле заметная пробоина.

Вода начинает входить сперва медленно, капля по капле, но если на это не обращать внимания, через несколько дней корабль будет лежать на дне.

Вот великий и печальный пример, с которым можно сравнить опасности, угрожающие душе человеческой. Она пошла бы ко дну пропасти бесконечного правосудия медленно и верно, если бы не было где-то искупающей силы, очищающего блага, которое служит противовесом тяжести наших грехов. И вот почему думали, что из всех наказаний самое грозное для грешной нераскаянной души — быть свободной от страданий, быть предоставленной безоблачному благополучию. Есть благополучные жизни, от которых приходишь в ужас, на которые смотришь с трепетом.

Вам открывается теперь новое значение страдания, его вторая высокая миссия. Когда человек пал, когда он под влиянием зла утратил чистоту своей души и вкус к добру, утратил великодушный порыв, подымавший его с земли,— Бог отдает его в руки страдания. Страдание было поставлено около зла, чтобы вырвать его из сердца человека.

Страдание берет виновного человека и погружает его в свое очистительное пламя. Так при помощи огня золото выбрасывает из своей расплавленной струи всякую примесь.

Я не считаю возможным, чтобы хоть один серьезный человек, сознающий добро и зло, был склонен сейчас обвинять Божественное правосудие. Для меня оно является не только непременным элементом Божественной святости — оно истекает из благости Божией. Оно меня более привлекает, чем отталкивает. Бог, Который не наказывает,— это Бог, Который не занимается нами. Я не чувствую тяжести Его руки. Прочтите в книге Бытия великолепный разговор Бога с Авраамом о десяти праведниках, которые могут загладить беззакония тысяч виновных14,— и вы поймете всемогущую искупительную силу страдания.

Человек, который никогда не молится, который никогда не воздает Богу хвалы, который Его оскорбляет, который, может быть, богохульствует,— знаете ли, почему он живет, почему он доселе не поражен? Потому что есть вокруг него дети, которые молятся, жена, которая плачет, дорогие существа, которые кладут свои страдания, свою невинность на чашу весов и тем уравновешивают все его беззакония. И если народы продолжают существовать и эти громадные фабрики зла не лопаются под давлением греха, так это потому, то есть среди них люди, принимающие на себя добровольные искупления, люди, которые страдают и распинают себя за всю общественную неправду. Если иногда скапливаются позор и преступления, то накапливаются и бедствия. Присмотритесь пристальнее к безднам греха, и вы найдете всегда несколько великих душ, которые принесли себя в добровольную жертву, возвышенно перенесли несколько незаслуженных страданий, самоотверженно пролили несколько капель чистой крови, которая смыла потоки крови преступной.

4. Страдание животворит и расширяет душу Вспоминаю слова поэта: "Ты, страдание, производишь истинных людей".

А другой поэт прибавляет: "Ничто не возвышает нас так, как великое страдание".

И вот я вижу третью, самую великую причину страданий. Она является не только светом среди мрака и обмана жизни, не только врачевством от жизненных заблуждений,— она оживотворяет и возвышает душу. Я чуть было не сказал, что она вновь ее создает; она См.: Быт. 18, 23–32.— Изд.

вкладывает в нее красоту, трогательное величие, каких не в силах придать ей сама добродетель.

Замечательно, что на нашей печальной земле не выходило никогда ни великого человека, ни великого произведения без страданий. Ни гений, ни слава, ни добродетель не были достаточны, чтобы [придать] человеку величие. Страдание являлось всегда необходимым.

Пусть человек соединил на главе своей несколько венцов; человечество посмотрит на него, но, прежде чем признать его великим, подождет, чтобы он принял крещение страдания.

Сама добродетель, добродетель в счастье, явилась не самой великой вещью, которой можно восхищаться на земле. Всегда такой добродетели не хватало того несравненного совершенства, которое дает только страдание. Словно в царственной мастерской, где образуются великие души, гений, слава и добродетель способны создать [лишь] первоначальный абрис15, а последние черты, те, которые венчают произведения, накладывает сам великий мастер путем страдания. Отчего так? Скажут: это тайна. Да, но тайна эта разрешима.

Мы — малые существа, потому что мы ограниченные существа. И чем добровольнее мы соглашаемся на эти границы, чем больше в них заключаемся, тем мы меньше. Чтобы быть великими, надо выйти из этих границ, надо их сломать, надо со страшным усилием вырваться из этого жалкого круга. А для этого надо страдать.

Это можно сравнить с тем кругом горящих угольев, которыми индейские дети обкладывают опасное насекомое. Оно старается выйти из этого круга, но, отступая пред болью, не смеет этого сделать и умирает. Так бывает и с мелкими душами, а крупные выходят из круга, подвергая себя действию огня.

Взгляните на писателя: когда он доходит до великих мыслей? Разве в неге и праздности? Разве оставаясь в узких рамках своего ограниченного существа? Не тогда ли он творит, когда тяжелым усилием вырывается из этих рамок? Я только что окончил этот серьезный труд в тиши семнадцати ночей работы, и теперь, когда мое дело совершено, я дрожу еще от страдания, которое оно мне доставило. В сосредоточении столь же святом, как молитва, я спрашиваю себя: будет ли услышан мой голос? Вот в каком страдании рождаются произведения.

А в чем находят поэты свои бессмертные строки? Кому это неизвестно? Душа никогда не поет лучше, чем в страдании, и всякая ее рана добавляет ей великолепный аккорд. Чем горше рана, тем пронзительнее крик. Самые безотрадные песни суть самые прекрасные песни, и много бессмертных песен представляют собою одни [стоны].

То же самое [происходите великими характерами, с глубокими душами, с добрыми сердцами. Они нуждаются в страданиях. Тех, кто не страдал, жизнь как будто бы коснулась лишь поверхностно. В их чувствах нет сил, в их сердце нет нежности, у их ума нет широких горизонтов. Все в них поверхностно, у них обыденная и банальная доброта.

Короче сказать, со всевозможных точек зрения, одно лишь страдание входит в душу достаточно глубоко, чтобы ее расширить. У нас есть чудные тайники, где дремлет жизнь;

не видно их глубины, где скрыты сокровища, до которых не достанет никакая энергия души. [Нужен] молниеносный удар страдания. И осмелюсь сказать: есть такие сокровища нашего сердца, которые как бы не существуют, которые только в зародыше, и вот они открываются с приходом страдания.

Вы знаете, что происходит, когда слышишь прекрасную музыку. Сперва бываешь как будто убаюкан, очарован, растроган. И вдруг при какой-нибудь ноте, под каким-нибудь могучим ударом душа [как бы] возносится. Она была затронута в неведомых глубинах.

Иногда, но реже, таково же бывает воздействие красноречия. [Вспыхивает] как бы молния, какой-то мгновенный оглушительный удар. Оратор и аудитория — все увлечены.

Абрис — очертание предмета.— Изд.

Все взволнованы до глубины этим [всплеском], которого не ожидал от себя сам говорящий.

Так вот, то, что делает гений, красноречие, музыка, эту власть, которую они имеют,— [власть] проникать до глубины существа и подымать его над самим собою — имеет и страдание. [Как] удары по камню выбивают из него искру, [точно] так же надо ударить по душе, чтобы в ней блеснули свет, величие, героизм, самоотвержение, тысяча скрытых в ней сокровищ. Статуя стоит тут, заключенная в этом мраморе,— ее надо только вызволить из него. Изумруд заключен в этой кварцевой руде и [ждет] только обнаружиться. Но [чтобы] снять этот каменный покров, для этого [надо] взяться за молот и резец. Человек пробует; но так как он почти никогда не решается ударить довольно сильно, то, чтобы помочь ему в этом деле, Бог посылает ему страдание.

Вот почему все святые, герои, гении, все великие души были воспитанниками страданий. Лавровый венок всегда покоился лишь на измученном челе. Вспомните Гомера, Мильтона, Тассо, Данте, Камоэнса16. Они будут вечно жить величием своих чувств; но это величие чувства, эту глубину волнений они никогда не узнали бы без страданий.

Что же сказать о солдатах, о героях? Страдание образует солдата. Никогда душа так не разворачивает своих сил — в более трогательной и истинной красоте, как пред лицом смерти, в те торжественные часы, когда опасность вызывает столь полное забвение самого себя. Забыть о себе, забыть до смерти — вот долг солдата. Это высшая красота. Другой подобной нет; если вы оглянетесь кругом, вы увидите, что человек может быть воистину высок лишь пред лицом страдания и смерти. Не один раз на поле битвы удар страдания наэлектризовывал солдат и возносил выше собственной их воли. Они добровольно вызывают в себе страдание. Оно непрерывно вырывает из границ мира их собственную личность. И эта жизнь — самоотвержение, которое они вечным усилием ищут даже в глубине своей души,— теплится в них постоянно, как какой-то жертвенный огонь. Это — величайшее зрелище, какое земле может дать небо.

Святой Франциск17 писал: "Знаете ли, в чем завидуют нам Ангелы: ни в чем, кроме того, что мы можем страдать ради Бога, а они никогда ради Него не страдали".

Что же могут святые предложить Богу и тем, кого любят? Молитвы, обеты? Да, но, кроме того, и добровольно принятое и с любовью перенесенное страдание.

И не только Ангелы могли бы позавидовать этому величию, этой невыразимой красоте души. На высоте славы Господь благословляет то, что являет из себя человек, объятый страданием. Христианину, искупленному Кровию Божественного Страдальца, может казаться, что Господь словно хотел соревноваться с ним в этой дивной способности — забыть себя, пострадать и умереть за тех, кого возлюбил. И можно дерзновенно сказать, что, если бы Бог не умер за человека, который страдал и умирал за Бога, у человека была бы красота величия, которой бы не доставало Самому Богу. И вот почему однажды открылись небеса и Сын Божий в бесконечном страдании взошел на Крест, чтобы, каковы бы ни были впоследствии жертвы человека для Бога, человек видел всегда своего Бога в славе жертвы высшей, чем все его жертвы.

Таким образом, величие и красота души расположены по ступеням, по силе страдания. На вершине — те, у которых горит на челе пламя гения, добродетели и страдания. И во главе их — Первородный Сын Человеческий. Ниже — менее исключительные страдания, менее глубокие чувства, более обыкновенные жизни. По мере того как спускаешься с этой лестницы, встречаешь все более смеющихся; по мере того как подымаешься, все абсолютнее царствует серьезность, неразлучная спутница великих Камоэнс (Camoes) Луиш ди (1524/1525(?)—1580), португальский поэт, крупнейший представитель позднего Возрождения.— Изд.

Франциск Ассизский (1181/1182(?)—1226), итальянский проповедник, основатель ордена францисканцев, автор религиозных поэтических произведений. В 1228 году канонизирован Католической церковью.— Изд.

вещей, и с серьезностью — истинная красота, эта трогательная и серьезная красота добродетели, любви и страдания, вся [польза] которой невыразима. На самую красоту страдание накладывает какую-то невыразимую печать. Лицо человеческое, как и сердце, после страдания становится прекраснее и одухотвореннее.

5. Страдание, как ваятель, оформляет душу Остановимся на минуту на этой лучезарной вершине.

Страдание поражает не только тех, кто среди мира забывает Бога, не только тех, кто развращается среди мира: праведники также страдают, и добрые люди терпят испытания.

Они страдают для того, чтобы стать более праведными, терпят испытания, чтобы стать еще лучше. Разберемся в этом печальном, но проникновенном свете страдания, и мы начнем понимать жизнь.

Когда же, наконец, поймут, что человек должен быть ваятелем самого себя? Когда поймут, что Бог поместил [человека] на земле как бы зародышем, с тою именно целью, чтобы он мог сам себя досоздать? Когда поймут, что из этого холодного, бесформенного мрамора без признаков личности, без красоты Бог заповедал ему извлечь живую статую?

Когда поймут, что в этом труде Бог послал на помощь человеку страдание? Ты, человек, не был ни красив, ни велик, ни свят, но стал прекрасным, великим, святым. Почему?

Потому что ты пострадал.

Присмотритесь, как рождаются люди. Некоторые безобразными; [но и] лучшие из [рожденных] носят в себе что-то жестокое, недоразвитое, сухое и бесплодное. Детство не имеет жалости,— сказал один великий наблюдатель,— у молодежи мало сердца. В ней кровь, живость, огонь, которые она принимает за сердце, что далеко не одно и то же. Но на другой день и даже в середине того большого увлечения, которое вы готовы были назвать молодою любовью, по одному жесту, по презрительному, себялюбивому и повелительному слову вы должны сказать себе: сердце, ты еще и не родилось.

Вслушайтесь в речь молодого человека. В ней грация, ум, воображение, огонь, знание, но он говорит нехорошо. Чего же ему не достает? Он еще не страдал.

Надо время, испытание, благодушно и кротко перенесенное страдание, чтобы дать сердцу [великодушие], нравственную красоту. Некоторые струны, и струны самые прекрасные, звучат в человеке лишь тогда, когда они омочены слезами. И вот почему страдание так обильно. Волна, которая надвигается, не ждет, чтобы предыдущая волна прошла. Страдание ума, муки сердца, болезнь и горе всякого рода, неиссякаемая горечь текут без конца и охватывают всю жизнь. Этому удивляешься и спрашиваешь себя: "Да зачем счастье всегда уходит? И зачем страдание никогда не перестает?".

"Зачем?".. Чтобы нас отполировать, чтобы сгладить трением все наши шероховатости.

Если усилиями собственного ума легко убедиться, что страдание поглощается мудростью Божественной, то еще легче понять, что оно приноравливается к силам всякой души. Словно невидимая нежная рука руководит душою там, где необходимо исправить и возбудить жизнь. С какою умною настойчивостью страдание оказывает свое воздействие на человеческое сердце и какие удивительные оно производит чудеса! Оно действует почти как таинство, какою-то невыразимою внутреннею силою. Этот буйный, властный, себялюбивый человек как стал приветлив с тех пор, как его коснулось страдание! Он сам протягивает руку, он благодарит вас за малейшее внимание.

Так страдание смирило его. Это бесчувственное и сухое сердце вас зовет, оно просит немного любви. Жажда любви пробудилась в нем вместе со слезами.

Этот молодой человек, столь бесстрашный в своей хуле на Бога, столь нечувствительный ко всякому духовному озарению, погруженный в рассеянность своих страстей, как только страдание коснулось его, почувствовал, что страсти утихли, как успокоившийся ветер. Очаг зла погас. Его нечистые мечты рассеялись. От прикосновения страдания все, что составляло, если он был христианин, стыд его души, его отчаяние,— улеглось, почти исчезло.

Если только страдание было принято с малейшей покорностью, гордый человек уже смирился, сухой человек смягчился; человек, увлеченный бешенством своих страстей, успокоился. Одним словом, душа, обезображенная злом, перекована была страданием, как на Божественной наковальне, в новые, прекрасные формы.

Господи, Господи, как бы было хорошо, если бы вся душа раскрывалась навстречу целительной силе страдания! Если бы она понимала назначенную ей работу! Если бы при каждом ударе по ней молота она говорила: благодарю Тебя, Боже! Если бы она не оставалась немой, неподвижной, слепой, а была живой, горящей, разумно-восприимчивой и с радостью сознавала, что делает над ней Божественный Работник!

Душа моя, душа моя! Познай безобразие твоих грехов, твои беспрестанные падения, твои ежедневные заблуждения, твою гордость и противление Богу и омойся в своих слезах! Я не могу приказывать тебе искать страдание. Но не отталкивай его, когда оно приходит. Оно — твой друг. Пойми же его, пойми — это второе крещение, откуда ты можешь выйти прекрасной!

А ты, христианская мать, крести твоих детей в твоих собственных страданиях! Когда ты в таких великих муках порождаешь их на свет, когда ты проводишь ночи, укачивая на своих руках эти маленькие существа, которые плачут, не зная отчего (они слишком рано это узнают), не оставляй бесплодным это страдание, но, как капитал на проценты, положи это страдание на их голову. И пусть они достигнут возраста, опасного для души, [уже] обогащенные священными слезами и добровольно за них принятыми и мужественно перенесенными страданиями матерей.

Конечно, едва ли можно выразиться, что Бог создал страдание, по крайней мере страдание в том виде, каким мы знаем его теперь. Бог так же не является причиною страдания, как не является причиною смерти. Оба эти явления произошли в один день, родились, как злосчастные [плоды] греха, столь же ужасные, как [и] он [сам], и должны были убедить человека в том, что нельзя безнаказанно восставать против вековечных законов; должны были вернуть человека в дом. В этом они подобны тем великим мастерам, которые из осколков и развалин воздвигают великолепные храмы. В то время как страдание печально вошло в мир, бесконечная любовь схватилась за него, чтобы сделать из него великое средство к возрождению душ. Желая карать, потому что кара необходима, но еще более желая прощать, стремясь извлечь добро из зла и заставить зло служить торжеству добра, Бог в Своем правосудии и в Своей любви изобрел кару, в которой заключался бы уже и возврат к лучшему. Он воздвиг среди мира эшафот, который мог бы быть алтарем. Он допустил страдание. И для того чтобы человеку было невозможно не обращать своих мук в искупление, Бог поступает так. Он говорит: человек стремится к гибели; он извращает себя делами, сложенными из гордости, противления и эгоизма, и вот Я удержу его и временами — хочет или не хочет он того — буду подвергать его смирению, послушанию, самоотвержению. Из этих трех слитых элементов Бог и создал страдание.

Подойдите к больному умирающему. В каком он состоянии? Прежде всего, он смиренен. Где этот блестящий, живой ум, эти красноречивые уста, эта опытность житейская? Все природные дары исчезли, и пришлось смириться. Вот первый результат.

Он соответствует первому элементу зла, которым является гордость. Смотрите далее:

какое послушание, хотя и пассивное! Вчера не повиновался никому, даже Богу, сегодня надо слушаться всех, даже своих слуг. И какое страдание! Где кровь, которая так кипела в минуты наслаждения? Увы, она течет то слишком медленно, то слишком скоро; но весь человек охвачен послушанием, смирением, страданием. Вы видите тут полную противоположность греху. Добейтесь от этого больного сильного порыва к добру, движения любви к Богу и сыновней покорности пред Его волей — и с чрезвычайной быстротой он будет восстановлен в своем нравственном достоинстве.

Вот именно таким путем больше всего и сохраняются души. Время от времени Бог берет их, кидает в страдание, и, если только они согласны на это добровольно принятое страдание, возрождает их. Этим путем заглаживаются их прежние беззакония.

Одним полезны сильные, молниеносные удары страданий; другим — та постоянная, кропотливая, настойчивая обработка, которая дает алмазу его красоту, блеск и игру. Но для тех и других, для всякой души нужно то же премудрое действие скорби, помогающее достигнуть душевной красоты. Страдание ведет к достижению этой цели. Не удивляйтесь, если оно часто возвращается. Оно несколько раз проходит одними и теми же местами, особенно местами слабыми.

Вот личность с очень привязчивым сердцем — страдание стремится научить ее самоотвержению и самозабвению, такой любви, которая не была бы ни слишком мягка, ни пристрастна, но возвышенна, благородна, деятельна и настойчива. Вот другая личность, характер которой полон величия твердости, но индивидуальность ее развивается вне всякой меры: как же страданию не поспешить тут на помощь? Надо, чтобы слезы оросили эту чувствительность, которая угасает, эту любовь, которая устала. Гордые, себялюбивые души, в которых так бесконечно много вашего "я", ждите страдания: оно заставит вас полюбить! А вы, привязчивые сердца, ждите его и также не бойтесь его: оно не даст вам растаять в излишних нежностях, и ваша преувеличенная чувствительность переродится в великодушие.

Нет, мы недостаточно понимаем мудрую работу страдания. Иначе мы обожали бы невидимую заботливую руку, которая его нам посылает. Когда не хочешь обольщаться и беспристрастно всматриваешься в себя, тогда всегда удивляешься тому, что страдание ударило по самому нужному месту.

Страдание мудрою предусмотрительностью не [просто] поражает душу, но именно те [ее] стороны, где есть недостатки, пороки, чтобы [придать] ей не хватающие качества.

Часто страдание направляется против самых заветных сторон человека, где стоят его лучшие добродетели. Невольно спрашиваешь себя: зачем же страдание не оставляет в покое такие стороны характера человека, которые и без того хороши, над которыми и без того человек много потрудился? Тут цель страдания та, чтобы закалить и более возвысить качества души, предохранить ее от всякой неустойчивости: вы добры и терпеливы — так вот именно на вас будут со всех сторон сыпаться беспокойства; у вас любящее сердце — вы будете жить с эгоистами, и ваша высшая добродетель будет не понята, ваши самые лучшие качества останутся без применения; вы были созданы для тихой семейной жизни — может быть, именно вы проживете без подруги жизни; вы издавна лелеяли в вашей душе мечту о счастье быть отцом — и у вас не будет никогда детей. Если есть у вас в душе чувствительное место, то именно по нему будет бить страдание; если даже вы никому не открывали этой заветной стороны вашего существа, страдание его отыщет;

если сами вы его не знали, страдание вам его укажет. Поймите же из всего этого, что страдание есть только орудие, а позади него стоит Кто-то Всеведущий.

Я дам новые тому доказательства. Замечали ль вы, с каким искусством страдание приноравливается к душам? Оно уменьшается и увеличивается, становится тонким или грубым сообразно с нуждами людей. Если вы не способны восчувствовать отвлеченную боль души, Бог пошлет вам тяжелую телесную боль. Если для вас недоступно соревнование чести, Бог пошлет вам прозаические денежные заботы. Если вы застрахованы от святой сердечной муки, Бог пошлет вам сухое беспокойство ума. Если придет такой день, что вы падете настолько низко, что страдание — в великом смысле слова — уже не будет чувствоваться вашей душой, она будет осуждена на грубые муки.

И наоборот, вглядитесь в страдание: оно одухотворяется по мере того, как люди освобождаются от него. Кто опишет тонкие, прекрасные, недоступные толпе муки, которые переживает гений, поэт, избранный ум? И как описать невидимое, дивное мученичество, которое вызывает Бог в объятых чудным пламенем сердцах святых дев!

Жизнь — это громадная мастерская, в которой души готовятся на небо. Если вы бывали когда-нибудь на стеклянном заводе, вас, конечно, поражала та последовательная работа, во время которой из раскаленной массы постепенно выходят красивые стеклянные вещи. Огонь и действие щипцов рабочего — вот простые орудия мастера стеклянных дел.

Так же и в горниле страдания: Бог очищает и укрепляет недостаточные, робкие, погибающие души, закаляет их и делает необоримыми.

Если вы поняли все это и вас привлекает к себе духовная красота и святость, тогда с радостью встречайте страдание:

Господь знает, какое именно страдание послать вам.

6. Страдание ведет нас по лестнице добродетелей Есть одно необыкновенное обстоятельство в жизни, которое наблюдал я много раз.

Сперва оно меня удивляло, но потом я не мог не думать о нем без восхищения.

Всякая жизнь начинается счастьем, кончается печалью. На заре жизни показывается счастье и с этой зарей угасает. Потом начинается печаль, и ей уже нет конца. Отчего так?

Казалось бы, должно быть наоборот. За что будут сыпаться на меня все дары и все радости жизни в те годы, когда я ничего не делал, ничего не заслужил, ничем не проявил себя? Во вторую же половину жизни, после того как я много любил, так много молился, нашел силы смирить себя,— за что это постоянное испытание? О, Господи, объясни мне это, чтобы печаль не овладевала моими последними днями, чтобы я не прожил моей старости угрюмо, с разбитым сердцем, без утешения, света и надежды!

Мы условились раньше о том, что на земле существуем для того, чтобы работать над красотой нашей души. Но эта красота в этом мире никогда не развивается до полного совершенства. Ей необходимо постоянно расти. Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный18. Надо восходить от света к свету, от добра к добру. Не надо никогда останавливаться. А счастье ведет человека вперед? Кто не видал на множестве примеров, что часто счастье не только не полезно для нравственного развития человека, но прямо губит его. Стоит только оглянуться вокруг себя, и мы увидим, что люди, которые в скромной доле были естественными, простыми, отзывчивыми людьми, которые делились с нуждающимся куском хлеба, по мере того как судьба с них взыскивала, становились сухими, занятыми лишь собою, никому не нужными и бесполезными эгоистами. Так вот, чтобы не дать нам нравственно умереть, чтобы вывести нас из этого сытого равнодушия ко всему, Бог и сталкивает нас с колеи счастья. Вперед, вперед, только бы не эта спячка!

Не останавливайтесь на дороге. "Бог так настоятельно приказал нам идти вперед,— говорит Боссюэт,— что Он даже не позволил нам останавливаться на вечности".

И вот почему, когда мы думаем остановиться здесь, когда мы забываемся в счастье, Господь дает знак — и пламя страданий разгорается под нашими ногами, чтобы заставить нас двигаться вперед.

В этом история человечества, история всякой души.

Взгляните на мир. Он начался с земного рая, но долго ли продолжался этот рай?

Человек не мог долго пользоваться таким счастьем. И Богу пришлось изгнать его из этого рая, чтобы заставить его потом в слезах найти утраченную красоту и погибшую любовь.

Взгляните на христианство. Оно тоже началось райским счастьем. Можно ли для человека представить себе в самой смелой мечте что-либо выше и отраднее того, чем постоянно наслаждались те первые ученики Христовы, которые составили первоначальное христианство!.. Они жили в постоянном общении с вочеловечившимся Богом. Лик Божественный был всегда пред ними. Во всякую минуту они могли ловить слова неизъяснимой сладости, как бесценный жемчуг, падавший с Пречистых уст. Да, это был рай — рай, быть может, лучший, чем первосозданный рай. Но что же возвещает вскоре Божественный Основатель Церкви: Лучше для вас, если Я уйду. И Он прибавляет эти глубокие слова: Если Я не уйду, то Дух Святой не придет к вам19.

Другими словами:

Мф. 5, 48.— Изд.

Ср.: Ин. 16, 7.— Изд.

если останется блаженство, блаженство этого сладкого единения Учителя и Его учеников, то не сойдет Дух Святой, то есть величие, добродетель, священная искра, прекрасное пламя самоотвержения.

И так во всех областях жизни.

Ребенок родится как бы среди земного рая. Его ласкают, балуют, окружают нежностями. Но это непродолжительно и не может быть продолжительно. Он должен вкусить горечи жизни. Как предприимчивый воин на войне утоляет жажду, прильнув иногда губами к горному источнику вместо того, чтобы пить, как прежде, дорогое вино в драгоценном кубке, так и человек должен отведать горечи жизни. Иначе никогда не придет пора мудрости. Всякая мать, балуя ребенка, должна опасаться, как бы не избаловать его.

Вот наступает брачная пора. Новая жизнь. И в ней есть пора полного очарования. Но если бы эти дни тянулись долго, что сталось бы с душой? Ведь среди такого захватывающего счастья, о котором поется во всех любовных романсах, человек способен забыть решительно все на свете. Это счастье так велико, что исключает всякую мысль о всех других людях. Тогда забывают родителей, друзей, даже собственные дела. Где ужь тут навещать бедных и заботиться о развитии в себе добродетели? Есть сильная опасность застыть в этом благополучии. А ведь надо идти вперед. Надо освободиться не от любви, но из неги любви. Надо узнать, где границы и слабые стороны любви. Надо углубить свое сердце горем еще более, чем радостью. Надо воспитать в себе ум, пламя, бескорыстную доброту, самопожертвование: надо достичь в любви до высоты долга, и такая любовь, конечно, еще прекраснее, чем любовь как наслаждение.

То же самое видим в жизни религиозной. Она начинается великими утешениями для души, только что обратившейся к Богу. Кто опишет это счастье таинственного обручения ее с Христом? Но и это тоже ненадолго. Вскоре начинается сухость сердца, чувство одиночества, какое-то духовное равнодушие. Религиозные радости и утешения как бы бегут от души. Душа идет одна по пустыне, поддерживая свою жизнь и свою веру лишь любовью. А под ее ногами разгорается все с большею и большею силою пламя страданий.

Такова история всякой души и всякой жизни. Вначале радость, преходящие восторги, как капля меда на краю сосуда. Потом с каждым шагом источник радости иссякает и бурно на его месте течет полноводный поток горя. Всякий из нас чувствует, как с каждым днем стареет его тело, все тяжелее на сердце, все труднее нести жизнь. Счастья не мог человек удержать для себя. Теперь он хватается за горе в надежде, что хоть оно от него не убежит, потому что с привычным горем справиться легче: оно не требует той затраты духовной силы, как новое горе. Но нет. Едва обманула одна мечта, вслед за нею рушится другая. Только что зарыли одну могилу, открывается другая.

Пускай поэт сказал: "Теперь бей, судьба, если найдешь место, куда ударить",— места для ударов всегда хватит. Страдание найдет уязвимое место. Если оно поразило раньше тело, оно поразит рассудок. Если поразило рассудок, поразит сердце; если поразило сердце, то поразит его еще и еще.

Вот, действительно, самый уязвимый орган. Если после величайших наших чувств мы даем себе зарок, что больше не попадемся, если мы клянемся себе никого больше не любить и холодным равнодушием оградить себя от тех тонких, невыносимых мук, какие приносили нам постоянно наши привязанности, то с какою горечью убеждаемся, что ни к чему наши клятвы. Сердце человеческое не может быть пусто. Оно помимо нашей воли наполняется привязанностями, от которых мы никак не защитим себя. А раз есть привязанность, есть вечная мука, ею доставляемая.

Губка, лежащая на глубине моря, когда наполнится водою, уже лишается способности впитывать в себя новую воду. Не то с сердцем. У него бесконечная способность страдать. Человеку кажется, что он дошел до края бедствий. Все, о чем он мечтал, все рухнуло. Все то, что собирал, рассеялось. Все, что сотворил, повергнуто в прах. Все, что любил, умерло. Человек близок к отчаянию и готов беспомощно пасть среди всех своих надежд и привязанностей… Несчастный слепец, знаешь ли ты, что у тебя остается? Остаешься ты и твое сердце. В горниле твоего страдания уничтожено все, кроме твоей души, возвеличенной, украшенной, преображенной страданием, достойной неба, для которого она была создана и куда она может, наконец, вернуться.

Вот куда вело тебя страдание. Вы видите таким образом, что страдание, в сущности, есть только сотрудник любви. Любовь должна бы делать то, что делает страдание. Любовь просвещает, любовь очищает, любовь делает святым и высоким, и если всю эту работу приняло на себя страдание, то это потому, что любовь теперь недостаточно сильна, чтобы совершить все.

Зато как могуча любовь, соединенная со страданием! И как в свою очередь бессильно страдание, когда не приходит к нему на помощь любовь! Любовь есть величайшая помощница страдания. Только любовь может соразмерить силы человека и употребить их во благо. Малая любовь и большое страдание — это уже большое явление, способное на чудеса. Но как спешно растет человек, когда любовь так же сильна, как страдание! Тогда человек созревает в один час; что-то Божественное возникает в нем, Сам Бог склоняется к нему, чтобы ближе всмотреться в него, и Ангел со светлыми обетованиями спускается на землю, чтобы сорвать этот спелый колос и пересадить его в рай.

7. Последнее слово страдания Подымемся еще выше. Вникнем в последнее слово веры о тяжелой и непостижимой тайне страдания.

Кто создал страдание? Кто дал ему эту силу просвещать, очищать, украшать и освящать душу? Кто льет страдание на душу, как льются на поля лучи солнца и росы? Кто [этот] вышний Ваятель, отделывающий души, чтобы они стали прекрасны; и не потому ли Бог выбирает этот путь любви и страданий для них, потому что Сам их любит?

Прислушайтесь к этому последнему — высшему — утешительному выводу. Бывают кресты настолько тяжелые, что все, что я доселе сказал, не было бы достаточным, чтобы помочь людям их нести. Есть страдания настолько бесконечные, что для них нужны и бесконечные утешения.

Поймите же, что Бог не только благ, премудр, велик и милосерд. Поймите, что Он нас любит, что у Него к нам более, чем доброта и любовь, и рядом с Его любовью чувства любви людей кажутся только тенями, бледными, опавшими сухими листьями. И разве может быть иначе? Неужели сердце Бога есть сердце мертвое, не умеющее любить? Разве оно может быть одним из тех полусердец, в которых нет никакого огня и жалкие искры которых падают только на себя и не способны упасть на других и воспламенить их?

Его сердце не может принадлежать к тем бессильным сердцам, которые любят на самом деле горячо, но которые не умеют воплотить свои мечты. Не может же Его любовь ограничиваться только уверениями, что Он, Отец наш, нас любит. Представьте же себе отца, который был бы всесилен, у которого воля и сердце были бы одинаково развиты.

Взвесьте только эти два слова: бесконечная любовь. Ведь громадная сила и во временной любви — какова же сила любви безграничной! Вдумайтесь в это слово: бесконечное.

Бесконечное, то есть неисчерпаемое. Бесконечное, то есть непобедимое. Бесконечное, то есть никогда не устающее подавать дары, но никогда не удовлетворяющееся тем, что получает.

Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всем умом твоим, всем помышлением твоим20.

Вот чего требует Господь, и требует потому, что то же дает. Эту заповедь можно было бы перевести так: "Твой Бог ревнует тебя". Эта мысль звучит на Синае и на Голгофе, в [те] два момента, когда Он наиболее приблизился к человечеству. Ведь эти истины были Ср.: Мф. 22, 37; Мк. 12, 30; Лк. 10, 27.— Изд.

начертаны громами и молниями, а также слезами и кровию, чтобы люди знали это, чтобы не могли этого забыть.

Теперь, в свете этой истины, постарайтесь постичь действия Божества.

Бог любит души людей, ревнует об их красоте. Он их поставил на мгновение во время, чтобы дать им личное величие, то совершенство, которое одна свобода может придать созданиям Божиим. С какою нежностью Он следит за их жизнью, поддерживает их руки во время этого короткого, но плодотворного труда! Он распределяет людям радости и горе, любовь и страдания с единственной целью украсить их, наподобие великого художника, который умелой рукой рассчитывает свет и тени, чтобы составить чарующую картину.

Знаменитый проповедник Лакордер21 пишет одному молодому человеку, пораженному сердечным горем, которого он не мог ни превозмочь, ни забыть: "Если Бог жаждет всей вашей души, надо ли удивляться тому, что Он сметает с ее пути все, что бы могло ее сковать? Писание называет Его Богом ревнивым. Если Бог желает, чтобы вы любили Его, исключительно Его одного, то как же Он не позаботится о том, чтобы не пленили вашу душу невыразимо дорогие утехи, которые могла бы дать вам чистая привязанность: эти ласки, о которых вы мечтали, эта тихая узаконенная любовь, которая струилась бы, как бальзам, в ваше влюбленное сердце?".

Он прибавляет следующие прекрасные слова: "Когда Бог поражает нас Своими ударами, то это для того, чтобы мы не искали ничего вне Его. Ни иной главы, кроме окровавленной главы нашего Спасителя; ни иных глаз, кроме Его глаз: ни иных губ, кроме Его губ; ни иных плеч, к которым бы можно было прильнуть, кроме Его плеч, иссеченных бичом; ни иных рук и ни иных ног для поцелуев, кроме Его рук и Его ног, прободенных гвоздями из-за любви к нам; чтобы мы не стали исцелять других ран, кроме Его Божественных и вечно сочащихся ран".

"Да, друг мой, любовь есть всегда любовь! Вы жалуетесь, что вас не любят, а Бог дал вам в сердце чистую, громадную, непобедимую любовь. Вы думали примешать в ваше сердце другую, плотскую, любовь; а Бог, Который, быть может, этого не желает, вас поражает. Он обнаруживает пред вами всю суету мира, Он распинает вас для того, чтобы разжечь вашу любовь к Нему и заставить вас подражать Распятому. Божественное намерение Его относительно всех людских жизней есть то, чтобы люди любили Его, и весь Промысл Его направлен к этой цели".

Да, все направлено сюда: разрушенные мечты и молниеносные удары, разбивающие счастье нашей жизни. Все предусмотрено тою Божественною ревнующей любовью, которая ищет любви какой бы то ни было ценою в человеке. В этом великий смысл страданий, в этом дивный смысл смерти. Страстная любовь Божия к людям стремится довести их души до совершенной красоты. И если Бог видит, что между душой, которая по складу своему способна на безграничную, благодарную и верную любовь к Нему, и Божеством стоят преградой иные привязанности, земные вкусы и суетные увлечения, Бог разбивает все то, что любил человек и что удаляло Его от Бога, и тогда душа невольно хватается за Господа и в единении с Ним находит более высокое и более совершенное счастье, чем то, какое давала ей раньше земля и за которое она так жадно цеплялась.

Та же промыслительная забота о совершенствовании души человеческой руководит Богом и в ниспослании человеку смертного часа. Иногда Бог тихо, терпеливо идет в душу человеческую. Он дает ей медленно созревать в горниле страданий и берет ее к Себе, когда она освободилась от всякой горечи, отказалась от всякого ропота. Таковы смерти старых людей, которых Бог так долго ждал.

В других же случаях Бог спешит отозвать из мира некоторые души, которые лишь недолго в нем побыли. Их жалеют. Из-за них Бога упрекают в жестокости; между тем именно в таких случаях выражается вся предусмотрительность и нежность Божественной Лакордер (Lacordaire) Жан Батист Анри (1802–1861), французский католический проповедник и писатель, священник, член Французской академии. Монах ордена доминиканцев.— Изд.

любви. Еще в древние века каким-то непостижимым чутьем завидовали участи этой рано уходящей из жизни молодежи. Священное Писание желает, чтобы сквозь слезы, которые вызывает смерть этих людей, человечество восхищалось тою любовью бесконечной, которая срывает зрелый плод до наступления лета, и тою любовью предусмотрительной, которая опасается слишком сильного роста для слабого растения.

Родители говорят: "Наше дитя было так чисто". Но именно потому и сердце Божие восхитилось им… "Мы так его любили!" Пусть. Но кроме вас было другое Существо, Которое любило ваше дитя не менее вас, любило и знало его раньше и больше, чем знали его вы; Которое больше, чем вы, было для него отцом и матерью и Которое сделало для него то, что сделали бы вы сами, будь ваш рассудок и ваше могущество столь же велики, как была ваша любовь.

Вот как рассуждает об этом писатель, слова которого мы недавно приводили: "Все наше несчастье в забвении того, что мы любимы Кем-то еще другим, кроме нас, и что Бог недаром называет Себя в Писании Богом ревнующим22. В наших родительских привязанностях мы забываем Того, Кто любит сильнее всех людей и Кто, при всей вечности Своей природы, благоволил умереть за людей, чтобы лишить их навсегда права жаловаться на Него. Так подымите ваши глаза в эту область безграничной любви, и там явится вам предмет ваших слез. Вы увидите там в объятиях Божиих душу, которую вы оплакиваете. Вы поймете причины того порядка вещей, который кажется вам жестоким.

Вы увидите, что непорочная душа человеческая, увлекаясь миром, наносит жестокую рану Тому, Кто был в крещении ее первым Отцом. Оглядываясь зорким взглядом на ту юдоль жизни, в которой для вас со всяким днем приближения к смерти остается все менее горя, вы убедитесь, что любимые вами люди скорее через смерть избегли страданий, чем лишились радости, и вы будете благодарить непостижимую руку, которая раздает одни лишь благодеяния, когда простерта на Своих рабов и на Своих избранных".

Хвала той вере, которая внушила гениальному мыслителю такие слова и которая дала людскому сердцу способность принять эти истины, столь возвышенные и успокоительные, столь блестящие и чистые. Что же значит [рядом с] этими мыслями тщетное утешение человеческой мудрости?

Эта мудрость не в силах объяснить страдания. Особенно она становится в тупик пред несчастною, по людским понятиям, судьбою самых прекрасных душ, самых добродетельных семей, которые, казалось, более, чем кто другой, заслуживали счастья, так как только и думали о том, как бы сделать счастливыми других.

Пусть эта человеческая мудрость приищет нам свою причину этого странного явления, которое способно обескуражить добродетель, но пусть она также сумеет и отереть слезы, в чем мы так нуждаемся и что умеет делать религия.

Но ничто, кроме религии, не умеет утешать человечество… II. Христианство и страдание Вы меня спросите: если верно все сказанное вами, как же можно плакать под ударами страданий? Если страдание просвещает, очищает, украшает и преображает, если оно является великим работником жизни, посланным для того, чтобы воссоздать человеческое сердце и, дав ему перегореть в очистительном пламени, вознести его на небо, то плач есть признак отсутствия рассудка, признак слабости, преступление, бунт… Нет, лишь ропот есть преступление.

Один поэт говорит: "Да, Господи, человек бредит, когда он осмеливается роптать. Я беру назад свои укоры и проклятия, но позволь мне, Господи, плакать".

Религия не запрещает слез. Она их не только не отрицает — она на них, можно сказать, настаивает. Она их освящает и, освящая их, дает им особую сладость. Она См.: Чис. 25, 11; 4 Цар. 19, 31; Пс. 77, 58; 78, 5; Прем. 5, 17; Ис. 9, 7; 37, 32; 59, 17; Иез. 5, 13; 23, 25;

36, 5, 6; 38, 19; Соф. 1, 18; Зах. 1, 14; 8, 2.— Изд.

научает людей плакать, смотря на небо, но не забывая земли. В искусстве утешать страдания она, может быть, действует еще лучше, чем в искусстве объяснять их.

Итак, полные упования, вдумаемся в этот второй отдел Божественного откровения о страдании. Кто из нас не нуждается в утешении? Кто еще не достаточно пожил в жизни, чтобы не иметь в сердце глубоких ран? Кто из нас не провожал в могилу дорогих людей?

О, явись, приди, теплота веры, и научи нас плакать!

1. Религия не осуждает слез, но учит плакать по-христиански Откуда идет неверная мысль, будто религия запрещает слезы?

Тот, Кто Сам стал основой религии, идеальный тип, которым восхищаются даже те, которые не понимают Его Божественности — Иисус Христос плакал. Он был смущен и падал духом под гнетом страданий. В Гефсиманском саду, обливаясь потом и кровью, Он говорил: Моя Душа прискорбна даже до смерти. И Ангел явился с неба, чтобы утешить Его и дать Ему сил испить горькую чашу23. На Кресте Он искал утешителей, имел в них нужду, хотя, увы, не нашел ни одного24! У гроба Лазаря Он проливал еще [более] прекрасные слезы, потому что это были слезы сердца25. Но чем бы стали они, эти слезы Иисусовы, если бы для утешения Себя у Него не было Божественной власти вернуть к Себе друга? О, драгоценные слезы, падавшие из глаз Христа! Человечество собрало вас, оковало вас золотом и серебром и лежит пред вами во прахе, потому что вы показали ему, что в великих несчастьях можно плакать и стонать, не оскорбляя этим Бога, Который Сам тоже плакал. О, святое смятение души Христовой, дивные звуки Божественной скорби Его, святые волнения: память о вас будет вечно в тех, кто страдает!

Правда, ложные аскеты дошли до таких преувеличений, что стали запрещать слезы страдающим людям. Но Церковь осудила их, в ужасе от них отвернулась, чтобы обратиться к тем истинам, которые не оскорбляют человеческую природу под предлогом угождения Богу.

И сколько христианство может собрать примеров такой плачущей скорби! На первом месте у подножия Креста Мария Матерь Божия, Матерь скорбей, самая Чистая, самая сильная, самая великодушная из всего рода людского.

Тут Она слаба и, по сказанию одних, лежит распростертая, лишившаяся чувств, по словам других, стоит на ногах26, по общему свидетельству обливается слезами в Своей невыносимой скорби:

Stabat Mater doloresa Iuxta crucem lacrimosa27.

За Спасителем и Богоматерью идут длинные ряды святых.

Всматривались ли вы когда-нибудь в их изображения? Что-то умиленное есть в этих лицах. В глазах их слезы; и, если вы прочтете сказания о них, вы убедитесь, что ни отцы, ни матери, ни супруги, ни дети их не высказали под ударами страдания большей человечности, чем они. Кто не знает, например, о слезах блаженного Августина у смертного одра его матери, блаженной Моники. У кого в ушах не звучат раздирающие крики святых подвижниц, когда [еще] в мире смерть вырывала из их объятий молодых супругов28? Прочтите у современных писателей, какие нужно было принять [меры] предосторожности, чтобы объявить Людовику Святому о смерти его матери.

При всей покорности воле Божией этого человека его отчаянные вопли, рыдания и обмороки заставили бояться за его жизнь и вырвали у свидетелей его скорби единодушный крик:

"Государь, Государь, вы себя этим доведете до смерти!".

См.: Лк. 22,41–44; Мф. 26, 37–44; Мк. 14, 32–39.— Изд.

См.: Мф. 27, 46; Мк. 15, 34.— Изд.

См.: Ин. 11, 33–36.— Изд.

См.: Мф. 27, 55–56; Мк. 15, 40–41; Лк. 23, 49; Ин. 19, 25–27.— Изд.

Песнь церковная у плащаницы, соответствующая нашей "Не рыдай Мене, Мати" и означающая:

"Стояла скорбная Матерь в слезах пред Распятием".— Примеч. к изд. 1906 г.

Речь идет о взглядах, молитвенной практике, учении и духовной жизни христиан-католиков.— Изд.

…29 Религия не воспрещает слез. Она их никогда и не запрещала; можно даже сказать, что она желала бы скорее запретить воздерживаться от слез в трудные минуты. Во всяком случае, ей казалось бы странным, что не проливается ни одна слеза в ту минуту, когда рушится целая жизнь. Тут религия увидала бы проявление такой силы, которая заимствована, во всяком случае, не от нее. Она не узнала бы тут сердца, которое она старалась создать, ту любовь, красоту которой она явила миру. И тут религия удалилась бы смущенно. Ей было бы тяжело не встретить у христианина чего-нибудь подобного тому, что было у Христа при гробе Лазаря; не встретить на лице христианки следа тех слез, которые проливала мудрая Мария у ног Христа30. Блаженны плачущие31. Это слово здравой природы, но также и слово религии.

Итак, плачьте, лейте слезы.

Вот жизнь ваша рвется. От вас отрублена половина, и лучшая половина вашей души.

Вот плоды вашей любви вырваны из ваших рук и увяли, подобно тому, как эти цветы при первом морозе стелятся печально по земле.

Плачьте и не ищите себе на земле утешения:

Плачет Рахиль и не может утешиться, ибо их нет32. Человек не может вас утешить, Бог не хочет. Да, Бог не хочет этих душ, которые так скоро утешаются, которые после смерти дорогого существа поворачивают голову в другую сторону и стараются забыть его. Нет, нет! Не забывайте никогда. "Слезы,— пишет блаженный Августин,— говорят об истинной скорби, говорят о глубокой любви. В слезах кровь сердца истекает ручьями".

Дайте же крови сердца сочиться к подножию Креста в вере, в надежде и в любви.

2. Христианская душа плачет, благословляя Бога Просвещенная религией скорбная душа плачет, но, плача, она благословляет Бога.

Она говорит: "Господи, Ты так хотел. Значит, это хорошо. Мой разум этого не постигает.

Моя природа желала бы отвергнуть это. О, Господи, если возможно, то да минует меня эта горькая чаша! Но если нет на то Твоей воли, то да будет!".

Правда, что сперва это "да будет" говорится только губами. И губы дрожат, произнося это слово. Но, часто повторяемое, оно, как бальзам, проникает в сердце. Малопомалу душа укрепляется. Она восходит выше и говорит: "Благ Господь и делает все по благости". Она говорит еще лучше: "Бог есть любовь, Бог делает все по любви". Или, по крайней мере если разбитое сердце не способно еще на это полное исповедание веры, оно говорит, как сказала одна молодая вдова под гнетом горя, стараясь произнести устами слова веры: "О, да, я надеюсь, я убеждена, что все, что Ты делаешь, Господи, все прекрасно!".

Вот первое утешение, которое религия дает душе: познавание бесконечной благости Божией и даже под ударом сокрушающей нас молнии уверенность в любви Господа.

Когда та молодая вдова, о которой я буду говорить впоследствии, была готова пасть под тяжестью своего креста, кроткий и благочестивый священник, служивший ей Ангелом-утешителем, составил, чтобы поддержать ее, молитву веры, которую он называл "верою человеческого горя". Составьте себе и вы, применительно к тому кресту, который несете, "верую" вашей скорби.

Но, как бы вы его ни составили, поместите туда следующие слова:

"Господи, я верую, что Ты благ. Верую всеми силами моей души, всем светом моего разума, всем увлечением моего сердца, что Ты — сама благость!

Господи, я верую, что Ты не только благ, кроток, заботлив, снисходителен и милосерд: верую, что Ты — бесконечная любовь. Да, верую, что все Твои мысли, Твои Здесь и далее при подготовке данного издания были купированы несколько фрагментов текста католического автора, которые несовместимы с Преданием Православной Церкви.— Изд.

См.: Ин. 11, 32–33.— Изд.

Мф. 5, 4.— Изд.

Ср.: Иер. 31, 15; Мф. 2, 18.— Изд.

дела имеют источником Твое сердце, что их первое и последнее вдохновение — в святой любви Твоей.

Господи, я люблю моего отца, мою мать, братьев, сестер, мужа, детей; глубоко люблю тех, кого я люблю; но я верю, Господи, что Ты любишь меня еще больше.

Господи, я не хотела бы ни за что сделать зла своему ребенку. А разве возможно, чтоб Ты хотел сделать зло мне? Правда, я иногда его наказывала, иногда даже ударяла; я отнимала у него вещи, которые ему нравились, и, не обращая внимания на его крики, запрещала ему удовольствия, которые были ему приятны. Но, Господи, искала ли я чего другого, кроме его блага? Я заявляю, что я не делала ничего ему во вред, чтобы огорчить его, ничего, чтобы доказать ему мою власть над ним. И была бы противна мне одна эта мысль. Блага его, только одного блага его искала я всегда. Я готова страдать, умереть, чтобы доставить ему это благо. Господи, вот мое сердце как отражение Твоего сердца! Я обнимаю мой крест, говоря: его посылает мне Божия благость, его посылает мне Божия любовь. Природа моя содрогается, я не могу этого ясно понять, но я верю, я закрываю глаза и, пораженная, еле живая, я успокаиваюсь на Твоем, вместившем меня, сердце.

Господи, я жду с нетерпением, но в мире великого дня, когда заблестит над вселенной Твой свет. В этот день туман рассеется. Я узнаю, зачем Ты отнял у меня отца и мать, зачем Ты отнял у меня мужа; зачем в этом сладком гнездышке, которое я приготовила этим детям, Ты лишил меня одного, другого, третьего. Я пойму, зачем было необходимо, чтобы я была не понята, покинута, перенесла измены и клеветы. Я буду знать, к чему была эта болезнь, которая пригвоздила меня на много лет к одру страдания.

Все я пойму тогда, Господи! Но и теперь я это отчасти знаю. Слово вечности, полной света, и слово могильного мрака — одно и то же: Бог благ, Бог — любовь, Бог делает все по милосердию Своему, по благости Своей.

Ты соединишь тех, которых разлучил, Ты осушишь их слезы, Ты прольешь елей на их страдания. Я жду, верую и благословляю Тебя".

3. Христианская душа плачет, надеясь на Бога Надо признаться, что встречаются несчастья, которым рассудок тщетно приискивает объяснения и которые могут потрясти веру,— такие несчастья, что сама вера кажется величайшим препятствием для утешения.

Умирает любимое существо, за всю свою жизнь ни разу не вспомнившее о Боге.

Умирает сын, молодой человек, увлеченный омутом страстей. Для верующего человека возможно примириться со всяким несчастьем. Вера поможет ему спокойно и даже с благодарностью к Богу принять самые ужасные несчастья. Краткость благополучия, неизлечимая болезнь, смерть близких людей — со всем можно примириться. Нет ничего страшного в этом для того, кто сумел перенести в будущую вечность все свои надежды, кто верит, что там встретит дорогих ему людей, что там будет сторицею вознагражден за все свои земные страдания. Но нет более тяжкого испытания для верующей души, как знать, что самые близкие, дорогие люди безнадежны для вечной жизни и приобрели себе своими делами лишь право на осуждение. Всю жизнь в моих ушах будет раздаваться крик одной матери, сын которой только что застрелился. Скорбь великая для матери, невыносимая для христианки. Но и тут религия не изменяет тем, кто страдает. И тут надежда проливает свет в самый глубокий мрак, который мог бы довести до полного отчаяния.

Кто может проникнуть во все проявления милосердия Бога при кончине Его детей?

Там, в этих смутных тенях последнего часа, где глаз человеческий уже ничего не различает, кто может знать, что происходит тогда между Богом и человеческою душою?

Когда душа как бы блуждает над человеком, как легкое дуновение, уже не принадлежа к земле, но не перейдя еще к небу; в то мгновение, когда Бог приближается, чтобы принять эту душу, кто может сказать, что тогда происходит? Мать оттолкнет ли ребенка своего, хотя бы он был неблагодарным? Не попробует ли она всеми способами вернуть его к себе? Не пойдет ли она к нему навстречу до конца? Не будет ли она стараться спасти его, даже несмотря на его злые намерения? А ведь Бог для человека больше матери.

Посмотрите, что совершил Он для того, чтобы сделать погибель душ почти невозможною. Мало того, что окружил нас такой благодатью, которая, как Он Сам говорит, нас предупреждает, нам сопутствует, нам последствует, в которой мы движемся, как в атмосфере; мало того, что установил семь Таинств, то есть семь источников света и силы, которые орошают и всю жизнь в ее полноте, и отдельные периоды жизни,— и всего этого не было еще достаточно, чтобы успокоить Его отцовское сердце. Посмотрите и преклонитесь пред дивным измышлением Его любви.

Вы находитесь на необитаемом острове. Вы одни, вы не были крещены. Нет там никого, чтоб преподать вам Таинства возрождения: ни священника, ни христианина вообще, ни одного человека. А смерть близка. Так неужели же вы погибнете? Нет. У вас есть сердце. Из этого сердца вы извлечете одно движение: ваше желание, ваше стремление, вашу любовь. И вы крещены, возрождены, спасены.

Вы больны. Вы чувствуете уже, что смерть распростерла над вами свои печальные крылья. Вы вспоминаете про ваши грехи, про ваши слабости, про такие дела, о которых совесть вам шепчет: "Без сомнения, бесспорно, это было дурно". Священник не является, чтобы принять вашу исповедь, предложить ее Богу и простить вас Его именем. Что делать? У вас есть сердце, Вы извлекаете из него один крик, одну слезу, одно сожаление, один порыв любви, только одно усилие. И вот вы получили отпущение: вы очищены и прощены.

Вы находитесь дома, но в такой час, когда не происходит священная жертва литургии, когда нет священника, который приобщил бы вас. Между тем вы при смерти и жаждете Бога. Вы говорите: "Как жаждущий олень стремится к источнику живой воды, так душа моя желает тебя, Господи!"33. Будете ли вы лишены счастья святого приобщения? Нет, у вас есть сердце, вы извлекаете из него порыв любви, и вы приобщились. Так учит нас Церковь. И она учит еще, что это мысленное Причастие может быть столь ревностно, что оно равняется результатом своим с действительным Причастием и иногда даже превосходит его34.

Таким образом, сердце человеческое может по милосердию Божию воспринимать в себя благодать Святых Таинств, когда их невозможно принять в действительности. Оно одно вмещает в себе силу любви. Поэтому несправедливо говорить, что Церковь осуждает многих на гибель. Наоборот, осудить мы никого не можем.

О, как мало мы знаем сердце Божие! Когда человек совсем близок к смерти,— человек, которого Он создал Своими руками, за которым Он с нежностью наблюдал в течение всей его жизни, которого Он поражал, ранил, утешал и озарял, чтобы призвать его к Себе, но который не внял Богу,— так вот, когда такой человек должен умереть, Бог делает ему последнее испытание и в муке раскаяния покрывает его Своею любовью.

Тогда Бог благости сходит с неба. Отец в тревоге склоняется над болезненным одром, на котором погибает один из Его сыновей. Он прибегает снова ко всему, что Он раньше употреблял для того, чтобы победить его. Тут и таинственное озарение, и излияние благодати, и милосердие, и духовное утешение.

См.: Пс.41, 2.— Изд.

Считаю нужным напомнить читателям, что здесь речь идет о верованиях, которые в этом случае разнятся с православным вероучением. Хотя среди православных и сохраняются предания о том, что к некоторым святым Господь посылал Ангела со Святою Чашею для приобщения их и что бывали случаи, когда тем же таинственно-чудным образом были приобщаемы во время сна люди пред нечаянною гибелью, тем не менее наша Церковь требует, чтобы, для воздействия Таинства, самое Таинство было в действительности совершено. Частные мнения святых отцов и учителей Церкви, а также современных богословов по этому вопросу, однако ж, расходятся. Нам кажется, что наиболее верное замечание высказано одним нашим отечественным богословом-иерархом, что это — "дело Божия милосердия". Следует также заметить, что автор (Буго) в данном случае очень далек от учения Католической церкви и воспроизводит здесь тенденцию скорее протестантов, а не папистов.— Е. Поселянин.

Если больной сдается на этот первый призыв, люди видят торжество религии и Небо радуется об обращении одного грешника. Но, если человек противится и, еще не уступив Богу, впадает в беспамятство, которое предшествует смерти, Божие попечение еще не прекращается. Оно еще длится, и обращение еще возможно, хотя для людей нет уже никакой возможности удостовериться в этой победе.

Глаза больного уже заволакиваются тенью смерти, его ноги стынут; для того чтобы удостовериться, что он живет, принуждены положить руку на сердце. Но, если б рука была более чувствительна, она бы почувствовала все еще продолжающуюся борьбу, последнюю борьбу. Надо получить одно слово, только одно слово, и даже менее, чем слово,— один вздох, один порыв. Бог печется об этом с любовью. И кто не согласится с тем, что не Хотящий смерти грешника35 часто добивается Своего?

Вы мне скажете: откуда вы все это знаете? Откуда взяли вы подробности этой борьбы? А я вам отвечу: я взял их в ваших сердцах.

Если вы отец или мать, то ведь вы сделаете непременно то, о чем я говорю: вы будете бороться до последнего мгновения, чтобы спасти ваших детей, составляющих всю вашу жизнь. Так неужели вы думаете, что ваше сердце выше, святее и шире сердца Божия?

Неужели вы можете сделать для ваших детей более того, что Бог может для Своих?

4. Христианская душа и когда плачет, полна любви к Богу Ни вера, ни надежда не являются последним словом религии. Последнее слово всего — это милосердие, это любовь. Апостол говорит, что есть три великие силы: вера, надежда и любовь, но самая великая из трех — это любовь36.

Религия, зная, что нет вещи, которой нельзя было бы получить от человека, когда обращаются к его сердцу, постаралась поработить страдание любовью.

Да, религия постаралась заставить полюбить страдание. Любовь как бы избрала страдание пробным камнем для своей силы; страдание стало предметом той страсти, которую называют любовью. Быть может, в этом была самая смелая попытка религии. И если подобная вещь не есть сон, то нужно признаться, что в этом — полное, радикальное и Божественное разрешение великой задачи страдания.

Чем больше я размышляю, тем больше я удивляюсь, как ничтожны силы человеческие пред этой задачей.

Вот уже семь тысяч лет страдание бороздит нашу грудь, клюет наше сердце, как орел Прометея. И что же? Что сделало человечество? К чему сводятся все людские усилия по отношению к страданию? Его или отрицают, что просто безумство; или стараются уничтожить, что есть прямая химера; или ненавидят, от чего оно становится еще тяжелее.

Или стараются рассеяться и забыться; но это значит прибавлять к страданию еще страдание, к могиле еще могилу, погребать второй раз тех, кого больше всего любишь...

Но больше люди не сумели ничего сделать. Человеческие силы и рассудок совершенно [бессильны] пред страданием.

— Вы не можете себе представить,— говорил мне когда-то один светский человек, занимавший видное положение и внезапно остановленный самой изнурительной болезнью [на взлете] самой блистательной карьеры,— вы не можете себе представить пошлости и бессодержательности тех утешений, которые на меня ежедневно сыплются. Мне говорят:

"Вам следует путешествовать, поезжайте в Италию, отправляйтесь на Восток", а на что я поеду? Разве у меня есть средства? "Ну так занимайтесь науками, производите опыты.

Примитесь, например, за физику или за химию. Это очень освежает мозг". Но мне сорок лет, все мои научные усилия были направлены к другой области! В этих науках мне решительно все незнакомо. Мне бы, наконец, понадобился кабинет, инструменты, и мне неоткуда взять такие средства. "Тогда купите себе микроскоп и займитесь рассмотрением в него инфузорий. Это чрезвычайно любопытно". Ну, хорошо. Избавьте меня от всех Ср.: Иез. 33, 11.— Изд.

См.: 1 Кор. 13, 13.— Изд.

ваших утешений: я страдаю, мне грустно, мне жизнь опротивела, вы не сумеете ничего сделать для меня.

— Да,— продолжал рассказывать мне этот инженер,— вот ежедневные разговоры, которыми мне надоедают, которые утомляют мой слух с самого утра. Знаете ли вы, кто эти утешители? Люди, которые себя великолепно чувствуют и которые обладают огромными годовыми доходами.

Все несчастье этого человека состояло лишь в том, что изнурительная болезнь прервала его блестящую карьеру. Но если бы он потерял ребенка, обожаемую жену, думаете ли вы, что ему в утешение могли бы сказать что-нибудь более значительное и более умное, чем те глупости, которыми его утешали в болезни?

Знаем мы их, этих тягостных утешителей, знаем мы также их выводы. Других, кроме мною перечисленных, нет. Мир наполнен толпою людей, которые слишком умны, чтобы отрицать страдание, слишком мудры, чтобы пытаться уничтожить его, и которые, не имея света религии, чтобы постичь это страдание, склоняют голову под его ударами и идут путем жизни молчаливые, угрюмые, отчаявшиеся. Один современный врач сказал, что две трети людей нашего времени умирают от горя. Я лично имею много тому доказательств.

И как же может быть иначе? Страдание сверху, страдание снизу, страдание справа, страдание слева. И ниоткуда никакого утешения, а над головою многих — каменное небо!

Есть, с чего сойти с ума!

Таково бессилие человеческое пред страданием.

С другой стороны, религия учит человека переносить страдание, принимать его с верою, покорностью и надеждой. Религия идет еще дальше и, заставив душу пройти чрез эти первоначальные ступени, возносит даже самых слабых на высокую ступень; она озаряет их душу таким светом, что они начинают любить страдание.

Пред таким явлением я говорю, что это дело Божие и что, быть может, нет более высокого доказательства действительного присутствия Бога в области религии, чем страдание.

Утверждайте, сколько вам будет угодно, что невозможно любить страдание, что в этом есть преувеличение и восторженность. Я на это вам отвечу: это факты, факты, проверенные опытом, факты, наполняющие жизнь всех святых и, в различной мере, жизнь всех христиан, даже самых незаметных. Я прибавлю даже, что эти факты совершенно логичны.

— Как! Любить страдание?

— Да. Если оно приносит нам пользу; если, разрушая наше тело, нашу смертную оболочку, оно просвещает нашу душу, если оно придает ей ее настоящее величие, ее бессмертную красоту! Предположите, что глыба мрамора, которую яростно ударял молотом Микеланджело, имела бы рассудок: разве она не трепетала бы от радости при всяком ударе, ее преображающем? Золото, перемешанное с землею, грязное и противное на вид, это золото оживотворите: не будет ли оно вздыхать пред горнилом? Не скажет ли оно: "Есть крещение, которым бы я желало окреститься, и как я томлюсь, пока оно недоступно".

В этом история святых и героев религии. Поищите получше, и вы не найдете ни одного, который бы не любил страдания, конечно, не за само это страдание, но за то воздействие, какое оно оказывает на душу.

Страдание есть очищение, есть плавление в горниле, и эти чистые души, страдавшие от сознания в себе греховного закона, содрогаются радостью при виде того, что страдание является к ним на помощь.

… Страдание, смерть — это разлучение со всем сотворенным миром, крушение всех снов, всех иллюзий, всех грехов. Это конец времен и начало вечности. Это разрыв завесы, которая скрывает от нас Бога. Как же могли не ликовать святые, которые жили только для Него? Могли ли они не приветствовать страдание, как друга, смерть — как великую избавительницу? Могли ли они не восклицать, как Павел: Желание имею разрешиться и быть со Христом37.

Вот куда ведет религия своих героев. Она бросает на страдание такой ослепительный свет, что заставляет их любить страдание. Они упиваются его сладостью. Они погружаются в него, как в животворящую струю. Они взирают на Крест и шепчут ему: "О, благий Крест, о, возлюбленный Крест!".

Правда, я говорю здесь лишь о физической боли, о боли, которая ломает наши кости, терзает наши члены. Я только об этом страдании говорю, что религия способна заставить нас полюбить его. Но разве это не является уже дивным результатом, когда вам, представителям мудрости людской, не удается даже заставить меня принять страдание, заставить меня полюбить его или [хотя бы] только заставить меня понять возможность его любить.

Осмелюсь ли я применить выражение "любить страдание" по отношению к другим испытаниям, испытаниям сердечным: утрате дорогих лиц, разлуке с теми, кого любишь?

На это не хватит у меня духа. Я боюсь оскорбить человеческую природу, подавая ей надежду на то, что она может с радостью принимать такие удары судьбы. А между тем это слово, которое мне кажется невозможным, я нахожу на устах женщины, которая бесконечно много страдала. Так как мы дошли теперь до самой сердцевины этого великого вопроса, то да позволено будет мне представить в сжатом очерке, во славу Бога и религии, повествование о том, как в этой женщине, так жестоко испытанной, самое тяжкое горе было смягчено утешением веры и почти превратилось для нее в радость.

5. Пример великого христианского страдания Я затрудняюсь назвать в числе произведений литературы XIX века, описывающей интимную сторону души человеческой, что-либо более трогательное, чем книга "Рассказы сестры"38.

Двое молодых людей встречаются в Риме, часто видятся и привязываются друг к другу. В Неаполе одного как бы поражает молниеносный удар любви, и в сердце другой возникает начало этой любви, которая скоро разовьется и достигнет необыкновенной красоты. Книга заключает в себе много писем Александрины Алопеус и ее жениха, Альберта Ла-Ферронэ. В этих письмах вылилась душа обоих, и сколько тут чистой любви, проникнутой религией! Казалось, что эти два сердца, полюбивши друг друга, вручили Богу ту священную связь, которая должна была их соединить.

"Клянусь вам,— писал Альберт,— что когда я нахожусь подле вас, то мои чувства кажутся мне предвестником другой жизни. Как чувствам этого рода не переходить за могилу? О, нет! Я не думаю, что можно любить вас чистою, глубокою любовью без того, чтобы не быть проникнутым религиозным чувством и ожиданием бессмертия".

Со своей стороны, Александрина писала: "Матушка предложила князю Лопухину (отчим Александрины) взойти на террасу. Я пропустила их вперед и шла сзади, стараясь идти как можно медленнее. Я говорила себе: "Может быть, в эту минуту он войдет". Так и вышло. От радости видеть его я не могла говорить. Но так как это продолжительное молчание могло быть им понято иначе, чем я бы желала, то я его прервала первая, и весь вечер я была так весела. Господи, Господи, Боже всякой любви! Этот чистый восторг, эта бесконечная радость, эта любовь, которая делает совершенным в наших глазах любимого Ср.:Флп. 1, 23.— Изд.

Книга, составленная госпожою Крэвен (графиня Ла-Ферронэ) под заглавием "Рассказы сестры", чрезвычайно ценится и вообще пользуется широкой известностью в верующих кругах всей культурной Европы. Для нас, русских, эта книга интересна тем, что центральное лицо ее — женщина, русская по происхождению. Семья графов Ла-Ферронэ, за сына которых вышла замуж эта реальная героиня, доселе памятна некоторым лицам в Петербурге, так как граф Ла-Ферронэ был французским послом в России. ЛаФерронэ и поныне занимают выдающееся место среди верующих Франции.— Примеч. к изд. 1906 г.

человека: не есть ли это предчувствие того, как мы в Твоем Царстве будем навеки любить тех, которых мы уже так любим на земле?"

Вот другой отрывок:

"Мы проводили большую часть наших вечеров на верхней террасе. Это было очаровательно. Эти два залива, эти берега, этот Везувий, из которого вытекали реки огня, всегда звездное небо, всегда благоухающий воздух, и со всем этим любить друг друга, любить и говорить о Боге!"..

А вот еще из дневника Альберта:

"Я бы хотел остановить часы. Всякий уходящий день так прекрасен! Никогда я не понимал так хорошо несчастья, как теперь, когда душа моя полна радости. Должен ли завянуть столь прекрасный букет?! Нет, это невозможно! Это счастье должно жить дальше гроба; оно уже теперь открылось для меня и никогда не будет отнято у меня Небом!"

Как дуэт двух согласных голосов, раздаются и следующие признания влюбленных:

"Как-то вечером мы были в Кастелламма-ре, смотрели на закат солнца над морем.

Матушки не было с нами. Нам казалось, что мы одни во всем мире и с нами Бог. Альберт с восторгом следил за солнцем и сказал: "Если бы мы могли пойти туда, куда оно идет!"...

Я любовалась его восторгом, но лишь отчасти его разделяла. Я думаю более о нем, а он более о небе. Я любовалась небом через него, а он шел туда один. После таких минут какою-то священною показалась мне остальная часть вечера. В каком восхищенном, тихом счастье я пошла заняться немного своим туалетом, чтобы вернуться несколько покрасивее пред глазами того, ради которого я становилась лучшею во всем".

Все идет в этом тоне. Надо бы выписать всю книгу. Это была заря безграничной чистоты, всходившая над двумя молодыми жизнями. "Вдоль Вилла Реале мы гуляли с ним и с его сестрами. Их родители замыкали шествие. Так мы шли, составляя уже одну семью, озаренные ласкающим светом луны, под ясными звездами, которыми мы любовались, удивляясь красоте творения Божия, полные взаимной любви и дружбы".

С этого очарованного неба всего через одиннадцать дней после свадьбы они упали в самое томительное беспокойство, а через четыре года в самую безысходную скорбь… Но в этот страшный роковой час религиозное чувство, улыбнувшееся когда-то их счастью, не изменило им. Оно связало их еще крепче и святее узами их несчастья.

Через восемь дней по смерти мужа молодая вдова написала так:

"Господи, не разлучай тех, кого Ты Сам соединил! Вспомни, Господи, Отец наш, и прости мою смелость: вспомни, что мы всегда помнили о Тебе! Вспомни, что все время нашей любви мы не писали ни одной записки друг другу, в которой бы не было произнесено Твое имя и призвано Твое благословение! Вспомни, что мы вместе много молились Тебе! Вспомни, что мы жаждали, чтобы наша любовь была бесконечна!" Это было последним благодеянием религии. Высоко было ее значение в любви и в страдании, в соединении и в разлуке этих двух душ.

Но еще больше сделала она для утешения той, которая осталась жить. Тут религия совершила чудо. Она разом помешала и ей умереть от скорби, и умереть самой скорби.

Она осталась жить, питаясь своей скорбью, черпая для себя из нее все новые и новые силы. Горе предохранило ее от несчастья — забвения любимого человека, от рассеяния, от искания на стороне суетных и ничтожных утешений. Каким-то дивным светом в ее глазах религия осветила ее исчезнувшего супруга, и она стала жить с ним в единении еще лучшем, чем прежде. Разлука с тем, кого она любила, вызвала у нее потоки слез. А теперь, найдя его в новой, бессмертной, любви, она утешилась. Ее первая жизнь с ним, столь счастливая, стала казаться ей скоро только бледною зарею, пробормотанным на недостаточном, неясном языке предсказанием об ожидавшем их союзе.

"— Знаешь ли,— сказала она однажды своей свояченице,— все, что нравится нам на земле, есть только тень, а истинное воплощение его только на небе. Не правда ли, нет ничего на земле слаще, как любить? И в этой сладости что может быть совершеннее, как любить Самое Любовь: ведь любить Иисуса Христа — значит любить Самое Любовь.

Только бы умели любить Его всеми силами так же исключительно, как любят людей на земле. Я бы никогда не могла утешиться, если бы не узнала, что такая любовь к Богу существует и что она продолжится в вечности.

— Как ты счастлива, что так любишь Бога! — сказала ей сестра.

Она ей заметила:

— Как же мне не любить Бога? Как мне не быть полною восторга, когда я думаю о Нем? И в этом нет никакой заслуги. Это дало мне такие безграничные радости! Я так любила Альберта, так жаждала земного счастья, обладала им, утратила его и была в невыразимом отчаянии. Теперь же душа моя так преобразилась, так полна счастья, что все радостное доселе или все, что я воображала радостным доселе,— все это [стало] ничтожным в сравнении с моим теперешним счастьем".

Ее сестра была изумлена такими словами и возразила:

"— Но если бы теперь тебе предложили восстановить твою жизнь с Альбертом такою, как ты мечтала о ней, и если бы тебе обещали продлить ее на много лет?

Она, не колеблясь, ответила:

— Нет, я бы не приняла этой жизни!" В другой раз сестра, видя, как она с ясным лицом входит и выходит из той комнаты, где она так много страдала, сделала ей намек на эти ужасные ее прошлые страдания.

Тогда она сказала слово, поразительное для всех, кто бы ни знал всю глубину ее неизменной любви:

"— Да, да, это были жестокие, ужасные дни, но теперь, по милости Божией, я радостно оплакиваю моего Альберта".

"Радостно оплакиваю моего Альберта!" Вот дивное слово! Взять душу, раздираемую глубочайшею скорбью, и, не насилуя ее природы, не отирая грубо ее слез, не оскорбляя жившую в ней любовь, возвести ее мягкою рукой до добровольного принятия этой скорби; от принятия скорби к покорности воли Божией; от покорности к миру, от мира и успокоения сердца высочайшей надеждой к радости без забвения любимого существа или, скорее, к радости, полной все возрастающей любви,— вот победа! Лишь одна религия могла одержать такую победу. И лишь христианская религия одерживала такие победы!

6. Иисус Христос как истинный Утешитель страдающих Иисус Христос!

Мне бы хотелось не произносить здесь Его имени. Я не говорю здесь еще о религии Откровения, о христианстве. Я говорю о религии вообще. Но христианство является настолько религией в прямом смысле этого слова, всемирной и вечной религией, религией сердца человеческого и сердца Божия, что неудержимым порывом приходишь к христианству, когда говоришь о религии, особенно когда говоришь о страдании и о том, что в силах сделать для религии истинное страдание.

Удивительное дело! Все религии учили поклоняться счастью. Одно христианство вознесло страдание. Языческие боги представлялись человеку увенчанными цветами, окруженными амурами. И невольно спрашиваешь себя, что могли сказать такие боги бедняку в его каморке, рабу в цепях, вдове, сироте — всем, кто страдает, кто плачет на земле.

Поэтому громадным переворотом была новая религия, которая говорила:

"Смотрите: вот истинный Бог! Он висит на Кресте. Его руки и ноги прободены.

Мертвенная бледность покрыла чело. Сердце Его пронзено. Единственный пурпур, покрывающий Его тело, есть пурпур Его крови. Боги древности, или боги наслаждений,— долой этих ложных богов! Человечество в них не нуждается. Истинный Бог — вот Он.

Это Бог страдания!" Человечество подняло глаза при этих странных речах. Ему казалось все это сном. И оно спрашивало себя: "Неужели это возможно? Если Он действительно Бог, то как Он мог страдать, как Он умер, отчего Он не поразил Своих врагов? Зачем вытерпел Он мучение?

Это из слабости? Но Он Бог. Это по необходимости? Но Он Бог. Это из любви? — Да, из любви". И люди не могли прийти в себя от радостного изумления.

Поднялись софисты. Они сказали: "Это невозможно, это недостойно Бога. Он не мог страдать и умереть за человека!". Но мать, прижимая к груди своей ребенка, посмотрела на Крест и на софистов и сказала им: "Что тут есть невозможного? Чтобы питать мое дитя, я даю ему мое молоко. Чтобы его спасти, я бы охотно отдала ему мою кровь". Поняли такую жертву и люди, крепко любящие друг друга. Молодой человек в целомудренных мечтах первой любви и молодая девушка в мечтах о безграничном самоотвержении, посмотрев тоже на Крест и на софистов, сказали им: "Как, вас изумляют унижения и муки Христа! Вы никогда, значит, не любили! А если бы надо было для доказательства нашей любви кланяться, унижаться, страдать, распять себя, мы бы не задумались".

Так на пространстве девятнадцати веков этим криком сердца отвечает человечество всем софистам. На любовь оно отвечает любовью.

Но это было только начало благодетельного воздействия на страдающих людей в воспоминание о страдании Христа. При виде Креста Господня человечеству показался легче его собственный крест.

Раб, которого бил хозяин, говорит себе: "Христа бичевали". Бедняк в конуре, в которой он умирает с голоду, утешает себя мыслями: "Он жаждал, а Ему дали лишь желчи и уксусу". Французский король, который был казнен не на троне, а на эшафоте, вспомнил, что Христос был связан, и, заглушая в себе голос крови своих предков, шестидесяти преемственных королей, которая клокотала, яростно клокотала в его жилах, в ту минуту протянул руки, чтобы палач скрутил их.

Умирающий велел поставить Распятие перед своими глазами, и, когда ему сказали: "Вы не можете с Ним более говорить", он ответил:

"Но я могу на Него смотреть".

Один скептик, увидав внезапно Распятие в тот момент, когда в припадке ревности и гнева он хотел во время сна заколоть изменившую ему женщину, вдруг смягчился, бросил свой кинжал, упал на колени и, целуя изображение Христа, сказал:

"Христос, прости мне... Я родился в век безбожный, и у меня много грехов. Гонимый, забываемый людьми, Сын Божий! Меня не учили Тебя любить! Я никогда не искал Тебя в храмах. Но я не научился еще не трепетать там, где я Тебя нахожу. И теперь один несчастный человек не посмел умереть от своего горя, видя Тебя пригвожденным ко Кресту. Он не веровал, но Ты спас его от зла. Если бы он уверовал, Ты бы его утешил"39.

Один академик возражает, что он ничего не понимает в таком чувстве; что страдание Одного никогда не уменьшало его собственных страданий, что для него представляется весьма ненадежным утешением знать, что Иисус Христос страдал больше, чем он сам. Я весьма жалею о душевном состоянии этого человека и на его софизмы отвечу только одним — самим продолжением той молитвы, которую исторг вид распятия у безверного сына маловерного века.

Вот эта молитва:

"Прости тем, кто богохульствует... Конечно, они никогда не видали Тебя, находясь в отчаянии. Счастливые мира думают, что никогда не будут в Тебе нуждаться. Прости им!

Если их гордость оскорбляет Тебя, слезы их рано или поздно окрестят их. Лишь пожалей их за то, что они считают себя вне опасности от бурь и что они не нуждаются, чтобы придти к Тебе в суровых уроках несчастья. Наша мудрость и наш скептицизм в наших руках, как детские игрушки. Прости же нам наши мечты, что мы не веруем в Тебя, Ты, Который страдал на Голгофе! Из всех наших несчастий, из всех наших мимолетных увлечений худшее это то, что мы хотим забыть Тебя. Но Ты видишь — это лишь тень, которая исчезает от одного Твоего взгляда. Ты Сам разве не был Человеком? Через страдание взошел Ты на небо, вознесся с открытыми руками к лону торжествующего Твоего Отца. А нас, нас тоже несчастье приводит к Тебе, как Тебя привело оно к Твоему Этот отрывок, так же как и последующий, автор берет из романа знаменитого французского поэта Альфреда де Мюссэ "Исповедь сына века".— Примеч. к изд. 1906 г.

Отцу. Лишь венчанные тернием приходим мы склониться пред Твоим образом. Лишь окровавленными руками мы касаемся Твоих окровавленных ног. И Ты понес муку для того, чтобы быть любимым страдальцами".

Для чуткого читателя всего дороже именно эти последние образы страдающего Христа: Христос, венчанный тернием, Христос распятый, Христос с поникшей главой после искупительной смерти. Чем ближе смерть к Нему, тем более проявляются в Нем черты дивной нежности и святыни, и величайшей красоты достигает этот лик в разгар Его страданий, при крике: "Стражду!"40.

Смотря на эту красоту Божественного лика и согреваясь ею, будем и мы развиваться духовно.

Христос сказал: Никто не берет жизнь от Меня, но Я сам полагаю ее41. Можно и нам то же сделать. Будем страдать, умрем, но не как рабы, по приказу, но свободно, по собственной воле.

Он сказал: "Больше такой любви никто не может иметь, чтобы положить душу свою за тех, кого любишь"42. Повторим и мы эти слова и будем поступать так. Все наши страдания, наши болезни, нашу смерть мы можем сделать не только делом свободы. Мы можем сделать из них священное дело любви. От нас зависит умереть не от старости, не от истощения, не от болезни, а умереть за любовь. От нас зависит отдать свою жизнь нашим детям, родным, друзьям, стране, человечеству, Богу.

Какая проза — обыкновенная смерть от болезни, от истощения и старости. И наоборот, сколько поэзии в смерти за великую идею!.. Возьмите, например, двух сестер в военное время. Одна остается дома, предаваясь обычной суете жизни, другая, отрекаясь от себя, бросая все удобства богатой жизни, отправляется на войну. Там она погибает жертвой своей великой любви в ту самую минуту, как склонилась над умирающим солдатом, шепча ему среди этого ада последние слова привета и утешения.

Другая сестра живет долго и умирает в старости. Но какой человек предпочтет ее тихую кончину трагической гибели? И какая чудная судьба ожидает погибшую на небе, у Того Христа, Которому она подражала своим самоотвержением!

Христос как бы сказал: "Я умираю, чтобы искупить ваши грехи, грехи человечества.

На одну чашу весов собраны людские беззакония, на другую для равновесия пролита Моя кровь".

Последуем же Его примеру.

Вольем и нашу кровь в Его чашу. Чему учит нас Крест? Что высшая слава, слава большая даже, чем смерть в качестве жертвы, закланной любовью, есть слава искупительной смерти. Нет смерти выше смерти Христа, Который умер, уравновесив Своею Кровию и покрыв Ею тяжесть всемирного греха на тех весах, на которых взвешиваются судьбы мира.

Человечество восприняло все эти мысли и, имея пред собою Крест, достигло удивительной высоты. Лучшие люди христианства не только приняли страдание, но и полюбили его. Они жаждали страдания. Если они находили, что страдание слишком заставляет себя ждать, то некоторые из них брали себе в руки бич и добровольно бичевали себя в воспоминание о муках Христовых. Ночью, в тот час, когда все спит, они, в память того, что Христа истязали, как раба, обнажали свои плечи и жестокими ударами начертывали на них кровавые рубцы искупления43.

Мы недавно говорили о том, как утешать страдание, но вот, в подражание Иисусу Христу, к страданию уже стремятся, его призывают, и нельзя уже утолить в душах потребность к страданию, эту странную, распаляющую душу святых жажду муки.

См.: Ин. 19, 28.— Изд.

Ср.: Ин. 10, 18.— Изд.

См.: Ин. 15, 13.— Изд.

Речь идет о католических мистиках.— Изд.

Мирские люди возразят, что это безумие, но нельзя спорить против несомненности этого явления. Чисто человеческие усилия оказались совершенно неспособными скольконибудь помочь страдающему человеку. Христианская же вера не только заставила добровольно принять страдание — она заставила полюбить его. Заставила многие мужественные души стремиться к нему и под добровольным искупительным бичеванием содрогаться от радости.

О, Утешитель Христос! Вот я произнес Твое имя — и мое сердце стремится к Тебе. Я еще не искал Тебя, а уже нахожу Тебя. Я узнаю Тебя по тому чудесному признаку, что все слезы высыхают у Твоих ног и что в Твоих объятиях облегчаются и утихают все страдания.

Господи, Господи! Сколько людей научаются любить муки! Сколько жалких людских существ, венчанных тернием, людей избитых, израненных душою еще более, чем телом, преисполнено истинной радости среди своих испытаний! Возможно ли найти лучшее доказательство Твоего действительного присутствия среди нас!



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«АКАДЕМИЯ МАРКЕТИНГА И СОЦИАЛЬНО-ИНФОРМАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ – ИМСИТ г. Краснодар Кафедра технологий сервиса и деловых коммуникаций Б1.В.ОД.4 ПРАВОВЕДЕНИЕ рабочая программа дисциплины для студентов, обучающихся по направлению подготовки 09.03.01 "Информатика и вычислительная техника" Направленность (профи...»

«СОРОКИН Роман Сергеевич УВОЛЬНЕНИЕ С ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ КАК МЕРА ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ КОРРУПЦИИ 12.00.14 – административное право; административный процесс АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук Саратов – 2016 Работа выполнена в Поволжском институте управления имен...»

«СОДЕРЖАНИЕ № Наименование разделов стр. Целевой раздел Пояснительная записка: 3 1.1 Цели и задачи реализации программы. Принципы и подходы к формированию рабочей программы. Психолого-педагогическая характеристик...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВО "СГУ имени Н.Г. Чернышевского" ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ УТВЕРЖДАЮ Рабочая программа дисциплины Библейская теология Направление подготовки 48.04.01 Те...»

«"Юстыцыя Беларусi".-2009.-№5.С.24-26. ЗНАЧЕНИЕ ПОСЛАНИЯ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ Анатолий ТИКОВЕНКО, судья Конституционного Суда Республики Беларусь, доктор юридических наук, заслуженный юрист Республики Бел...»

«Государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Московский городской университет управления Правительства Москвы" Институт высшего профессионального образов...»

«52 2017 СОДЕРЖАНИЕ НАКАЗАНИЕ ОБЩЕСТВА УИС в цифрах 4 Юрий Александров Юридический практикум 6 Фима Жиганец Шкипер Юша: месть за Умку (Байки из зоопарка) 28 Яков Гилинский Наказание как результат недомыслия. 58 Борис Земцов...»

«  ДАЙДЖЕСТ НОВОСТЕЙ В РОССИЙСКИХ СМИ Авто 16 апреля 2010 года (обзор подготовлен пресс-службой компании "РУФАУДИТ") Без порожняка Государство компенсирует перевозку новых российских авто с Дальнего ВостокаС Д...»

«ВОЗДУШНЫЙ КОДЕКС РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Принят Государственной думой 19 февраляя 1997 года Одобрен Советом Федерации 5 марта 1997 года Настоящий Кодекс устанавливает правовые основы использования воздушного пространства Российской Федерации и деят...»

«1 Зарегистрированная ассоциация Финско-Российская Торговая Палата ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ОКАЗАНИЯ УСЛУГ 1. Сфера применения и определения Общие условия оказания услуг (далее – Общие условия) Зарегистрированной ассоциацией Финско-Российской Торговой Палатой (далее ФинРосТП) применяются к отношениям, возникающим между Ф...»

«МСПМД (IMAS) 08.50 Первое издание (23 декабря 2003 года) МСПМД (IMAS) 08.50 Первое издание 23 декабря 2003 года с учетом внесенных поправок № 1 и № 2 Сбор данных и оценка потребностей в целях информирования о минной опасности Начальник Службы Организации Объединенных...»

«Государственная Дума Федерального Собрания Российской Федерации ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ " 20 " мая 20 г. No 3433п-П9 МОСКВА О внесении проекта федерального закона О внесении изменений в статью 20 Федерального закона О без...»

«http://www.institutemvd.by/ модели в рамках сокращения сроков обучения и цикла гуманитарных дисциплин является такая специфическая особенность системы высшего юридического образования в Российской империи, как...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Сампурский детско-юношеский центр" Аналитический отчет март 2015 г. Аналитический отчёт о результатах самообследования муниципального бюджетного обра...»

«КОНОВОД Андрей Александрович РАССЛЕДОВАНИЕ УКЛОНЕНИЯ ОТ УПЛАТЫ НАЛОГОВ И (ИЛИ) СБОРОВ С ФИЗИЧЕСКОГО ЛИЦА Специальность 12.00.12 – Криминалистика; судебно-экспертная деятельность; оперативно-розыскная деятельность ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата юридических наук Научный руководитель: заслуженный юрист Ро...»

«Сборник Игры и приколы для нетрезвой компании Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=305672 Игры и приколы для нетрезвой компании.: РИПОЛ классик; Москва; 2007 ISBN 978-5-7905-2259-8 Аннотация Праздники любят все. Чтобы гости не скучали, а встреча за...»

«ВЕСТНИК Орловского юридического института МВД России Март 2013 г. № 3 (134) W w w. u r i n s t. o r e l. r u. Га з е т а и з д а е т с я с 1 9 9 6 г о д а. Уважаемые ветераны, сотрудники, слушатели и курсанты! 20 апреля...»

«ЕДИНЫЙ ДЕНЬ ГОЛОСОВАНИЯ 18 СЕНТЯБРЯ 2016 ГОДА НА ТЕРРИТОРИИ ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ СТАТИСТИКА И АНАЛИТИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ СТАТИСТИКА И АНАЛИТИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ ВВЕДЕНИЕ В 2016 году единый день голосовапроведены обучающие семинары с терриния состоялся 18 сентября, когда почти 60 ториальными и участковыми и...»

«Эдвард де Боно Искусство думать. Латеральное мышление как способ решения сложных задач Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9370055 Искусство думать: Латеральное мышление как способ р...»

«ПРИМЕРНАЯ ПРОГРАММА Наименование дисциплины Римское частное право Рекомендуется для направления подготовки специальности 030900 "Юриспруденция" (указываются код и наименования направления(ий) подготовки (специальности (ей)) Квалификации (степени) выпускник...»

«Матвеева Яна Максимовна "Институт освобождения от уголовной ответственности в российском уголовном праве: модернизация и поиск альтернативных способов урегулирования уголовноправового конфликт...»

«*Содержание Краткое описание функционала системы Reteko 1. Быстрый старт работы в Reteko Шаг 1. Создать справочник товаров Шаг 2. Создать прайс-лист Шаг 3. Добавить устройство Шаг 4. Создать с...»

«Андрей Андреевич Пионтковский Чертова дюжина Путина. Хроника последних лет Серия "Власть в тротиловом эквиваленте" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6698586 Чертова...»

«Дэн Хиз Чип Хиз Ловушки мышления. Как принимать решения, о которых вы не пожалеете Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6571140 Ловушки м...»

«Управление культуры ЦАО города Москвы Библиотека искусств им. А. П. Боголюбова Справочно-библиографический отдел Серия "Листая вечные страницы" По страницам итальянской литературы Библиографический список литературы Москва Содержание Литература из фонда Отдела редкой книги (издания 3 конца XIX...»

«НЕГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ МОСКОВСКИЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОГРАММА ПОДГОТОВКИ СПЕЦИАЛИСТОВ СРЕДНЕГО ЗВЕНА по специальности 40.02.01 "Право и организация социального обеспечения" базовой подготовки Квалификация – юрист Москва СОДЕРЖАН...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.