WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 |

«Содержание Об авторе Православное свидетельство в современном мире Духовное и культурное возрождение XIV века и судьбы восточной ...»

-- [ Страница 1 ] --

Православие и современность. Электронная библиотека.

Протоиерей Иоанн Мейендорф

Православие и современный мир

(Лекции и статьи)

По благословению Высокопреосвященного Филарета,

митрополита Минского и Слуцкого, Патриаршего Экзарха всея Беларуси

© Текст лекций, читанных в Белорусском Экзархате Московского Патриархата, оформление.

Белорусский Экзархат Русской Православной Церкви, 1995.

© «Лучи Софии», Минск, 1995.

© Библиотека Веб-Центра «Омега».

Содержание Об авторе Православное свидетельство в современном мире Духовное и культурное возрождение XIV века и судьбы восточной европы Православное богословие в современном мире I II III Св. Григорий Палама, его место в Предании Церкви и в современном богословии

1. Биографические сведения. Св. Григорий Палама и Варлаам Калабриец

2. О "священно-безмолвствующих"

3. Сущность и энергия Бога

4. Историческое значение богословского творчества св. Григория Паламы Об авторе Протоиерей Иоанн Мейендорф скончался 22 июля 1992 г. в Монреале (Канада) в возрасте 66 лет от тяжелой болезни. Специалист с мировым именем в области патристики и византийской истории, один из самых замечательных православных богословов нашего времени, он проведен в последний путь главой Американской Православной Церкви митрополитом Вашингтонским Феодосием, который совершил чин погребения в часовне СвятоВладимирской Духовной Академии в Крествуде (Нью-Йорк, США). Отец Иоанн Мейендорф родился 17 февраля 1926 г. в гор. Нейли (Верхняя Сена, Франция) в семье русских эмигрантов.



Он учился в Православном богословском институте Святого Сергия в Париже, в Школе практического богословия в Сорбонне, где в 1959 г. защитил докторскую диссертацию о богословских воззрениях святого Григория Паламы. В том же году, после рукоположения во иерея, он был приглашен в Свято-Владимирскую Духовную Академию в Нью-Йорке для преподавания истории Церкви и патрологии. Он преподавал также в Гарвардском, Колумбийском, Фордовском университетах США. В 1977 г. отец Иоанн был избран членомкорреспондентом Британской Академии. Он был почетным доктором Университета Нотр-Дам (Индиана, США), Богословского института Епископальной Церкви в Нью-Йорке и Православной Духовной Академии в Санкт-Петербурге.

Отец Иоанн Мейендорф долгое время возглавлял Отдел внешних сношений Православной Церкви в Америке. Он был одним из инициаторов создания канонической организации этой Поместной Церкви (начало которой восходит к утвержденной в 1794 г.

Русской миссии на Аляске), получившей свою автокефалию от Московского Патриархата в 1971 г. С 1968 по 1976 гг. он возглавлял комиссию “Вера и Устройство” Всемирного Совета Церквей, членом Центрального Комитета которого являлся. ОтецИоанн был в числе инициаторов создания в 1953 году Синдесмоса – Всемирной федерации православной молодежи, ее первым секретарем, а затем председателем. С мая по июнь 1992 г. протоиерей Иоанн Мейендорф был ректором Свято-Владимирской Духовной Академии. Последние три года жизни он много раз посещал Москву и Санкт-Петербург, читая лекции, проповедуя.

Труды отца Иоанна Мейендорфа переведены на 12 языков мира, его перу принадлежат такие исследования, как “Введение в учение Григория Паламы” (Сеиль, 1959), “Святой Григорий Палама и православная мистика” (Сеиль, 1959), перевод и критическое издание “Триад в защиту священнобезмолвствующих святого Григория Паламы” (в 2 тт., Лувэн, 1959), “Православная Церковь вчера и сегодня” (Сеиль, 1960, 2-е изд. 1969), “Православие и Католицизм” (Сеиль, 1965), “Христос в византийском богословии” (Сэрф, 1969), “Введение в византийское богословие” (Сэрф, 1975), “Брак: его перспектива в Православии” (YMCA-Press, 1986), множество статей. На английском языке вышли в свет книги “Византия и возвышение Руси: исследование византийско-русских отношений в XVI веке” (Garvard University Press, 1980), “Византийское наследие в Православной Церкви” (Изд-во Семинарии Святого Владимира, 1981), “Единство империи и христианское разделение. Церковь в 450-680 гг. н.э.” (Изд-во Семинарии Святого Владимира, 1981), а также сборники статей, изданные в СвятоВладимирской Духовной Академии: “Живое предание” (1978), “Соборность и Церковь” (1983), “Свидетельство миру” (1987), “Видение единства” (1987).

Отец Иоанн был женат; у него было четверо детей и шестеро внуков.

Лекции,читанные в Белорусском Экзархате Московского Патриархата

Настоящие лекции протоиерея Иоанна Мейендорфа, профессора, ректора СвятоВладимирской Духовной Академии Американской Православной Церкви (Нью-Йорк, США), были прочитаны Его Высокопреподобием в рамках образующейся в Белорусской Православной Церкви Минской Духовной Академии. Это были одни из последних публичных выступлений отца Иоанна Мейендорфа незадолго до последовавшей 22 июля 1992 года его блаженной кончины.

Лекция 1,читанная в Минском Епархиальном Управлении

Православное свидетельство в современном мире Ваше Высокопреосвященство, дорогие отцы, братия и сестры! Вы знаете, что в современном мире в XX веке произошли духовные, политические и культурные трагедии и сдвиги. Одним из таких сдвигов следует считать следующее: православное богословие, православное мировоззрение и Православная Церковь теперь перестали быть тем, чем они были исторически, то есть Церковью, территориально и культурно ограниченной Ближним Востоком и Грецией – колыбелью своего возникновения, – а также Восточной Европой со славянскими странами и преимущественно, конечно, Россией.

Ныне православные разбросаны по всему миру. Вы имеете перед собой человека, который говорит по-русски, но родился во Франции, получил свое образование на Западе и всю свою жизнь провел в общении с инославным Западным миром – не только христианским, но и всей секулярной Западной культурой. Поэтому я и думаю, что мое исповедание своей веры и собственного опыта в этом смысле может быть наиболее вам интересно.

Православная диаспора в мире особенно связана с русской эмиграцией, потому что по экономическим причинам православные, например, из Восточной Европы переезжали в Америку еще в XIX веке сотнями тысяч. Это была экономическая эмиграция в основном простых людей, которые не обладали особенной возможностью обогатить культурный рынок Западного общества, а приезжали в Америку для того, чтобы иметь лучшую жизнь. Но русская эмиграция после 1918 года уже была другого типа: она включала в себя интеллектуальную элиту дореволюционной России. Она была численно велика, но главное – имела интеллектуальный и культурный вес.

Я сам родился и рос в Париже, и сейчас еще помню, как в православном парижском Свято-Александро-Невском соборе, где я мальчиком прислуживал за богослужением, стояли в воскресный день белые генералы и Николай Бердяев, Великие князья и кающиеся эсэры, правые и левые, простые люди, а в хоре пел Федор Шаляпин – это был некоторый микрокосм русского дореволюционного общества с его разными политическими взглядами, но объединённый Церковью.

С моей точки зрения, наиболее значительным фактом было не столько политическое изгнание этих людей из России, но их объединение в лоне Церкви и то, что они сумели создать целую культурную среду. И в церковном отношении сыграл особую роль Сергиевский институт

– Духовная Академия, где собрались и лучшие из находившихся тогда за границей философов и богословов, целью которых было создание культурного клира и даже мечта о том, как ее выражал глава нашей Церкви во Франции митрополит Евлогий, что весь этот институт переселится в какой-то момент в Сергиев Посад. Эта мечта не исполнилась в некоем материальном плане, но нечто от нее сохранилось – особенно в виде книг, в форме духовного наследия, в форме духовных связей. Я думаю, исторически это имеет значение гораздо большее, чем чьи-то политические взгляды, которые всегда были разными и о которых никогда не известно, какие они принесут плоды; а духовное и интеллектуальное наследие свои плоды несомненно принесет.

Итак, появилось Православие вне его исторической среды.

Но среди русского православного рассеяния можно было усмотреть две тенденции, два типа:

– одна тенденция была чисто охранительная, эмигрантская: сидеть на чемоданах, мечтать о возвращении на Родину, не думать о посторонней среде совсем;

– другая тенденция была не оборонительная, но наступательная. Некоторые люди, и особенно Церковь в лице ее лучших представителей и руководителей, поняли, что такие события не происходят без воли Божией, и что миссия русской эмиграции не только оборонительная, ограничивающаяся заботами о будущем России: ее предназначение также – православное свидетельство в мире.





Сейчас, перескакивая через десятилетия, мы наблюдаем и видим, что на Западе существуют настоящие православные общины христиан в Западной Европе и особенно в Америке, которые состоят не только из детей, внуков и правнуков эмигрантов, но и из коренных граждан Запада, которые переходят в Православие.

Я стою во главе православной Духовной Академии, которая живет под покровительством святого равноапостольного князя Владимира. Смысл этого посвящения в том, что Академия создавалась в 1938 году, когда праздновалось 950-летие Крещения Руси; и мы подчеркивали, что не только вспоминаем прошлое, но подражаем князю Владимиру в том, что создаем Православную Церковь здесь, на Западе, как он создал ее на Киевской Руси. Такой смысл пребывания в рассеянии православных русских людей является знаменательной, важной и конструктивной формой православного свидетельства.

Обе эти тенденции друг другу могут вполне не противоречить: можно думать и о спасении России, и о помощи Русской Православной Церкви, но при этом помнить, что Православное христианство по существу есть вера, спасающая весь мир, а не только один какой-нибудь народ или одну какую-нибудь категорию людей.

Мне хотелось бы поделиться с вами некоторыми более конкретными философскими, богословскими и культурными идеями о том, где православное свидетельство является наиболее важным в современном мире.

На Западе, как вы знаете, Православие является религиозным меньшинством. Но с кем мы там преимущественно встречаемся?

Мы встречаемся с католиками, встречаемся с протестантами, встречаемся с секулярными людьми, атеистами – с секуляризованным обществом. Очень важно смотреть на общество в целом, и здесь я могу искренно засвидетельствовать, что меня весьма утверждает в истине нашей Православной веры то, что верующий православный христианин имеет некую особую харизму, благодать, чтобы успешно свидетельствовать об истине в разных обстоятельствах.

И этому есть причина: исторически Православное предание, Православная Церковь не прошла через внутренние трагедии Западного мира.

На Востоке было много трагедий исторических:

турецкое нашествие, монгольское нашествие, совершенно ненужные внутренние революции вроде Петровских реформ; была революция 17 года XX века, которая вообще разрывала устои, – но не было Реформации, не было церковной революции, не было даже того, что мы знаем под именем Просвещения, не было Ренессанса, который по-своему тоже разрывал с Преданием.

Поэтому в Православии есть такое восприятие реальности, которое органически связано с Преданием не в силу каких-то внешних условий или структур, но имеет внутреннюю связь с апостольской верой. И вот когда мы умеем это выразить, тогда мы действительно преуспеваем и в нашем личном духовном делании, и в общении с другими людьми.

С католичеством у нас есть несомненно много общего, и это очень важно подчеркнуть в самом начале. Если мы будем говорить только о том, что нас разделяет с Римско-Католической Церковью, – если мы станем начинать с этого, то разговора не получится, – будет только полемика. Действительно, нужно понимать – и об этом теперь любит говорить папа – что Римско-Католическая, и Православная Церкви – сестры (правда, сестры часто ссорятся между собой, и их сестричество не есть гарантия благополучия и мира, и вообще – это такой дешевый дипломатический экуменизм для газет, которому я не сочувствую), но важно все-таки то, что Восток и Запад в течение тысячи лет были Единой Церковью, у нас есть не только одно Священное Писание, но и многие отцы Церкви, которые почитаются католиками и православными, много общего в области Таинств и почитания Божией Матери. И в этом смысле наиболее удивительным становится наблюдение, которое может даже поразить поверхностного “посетителя” Западного христианства: в огромной степени во многих католических кругах Православное Предание пользуется громадным успехом. Вы входите в такие церкви, – и там всюду Владимирская Божия Матерь, Троица преподобного Андрея Рублева, иконопись, богословские издания, касающиеся истории православной духовности, монашества, монашеского аскетизма, издания святых отцов и замечательных католических ученых, особенно французских и немецких, изучающих Предание наших отцов. Вот именно на этом необходимо строить межконфессиональные отношения, и это необходимо приветствовать как положительные черты, дающие основания для диалога и свидетельствующие о том, что не все разрушено.

Но, конечно, как всегда, есть и трудности. Здесь очень важно, чтобы мы, православные, имели бы к этому правильный подход: не только защитительный, но и в положительном смысле духовно наступательный. Это касается самой главной проблемой, которая разделяет Православие и Католичество: вопрос о папстве и об авторитете Римского епископа. Почему к этому вопросу нужно подходить в очень широком масштабе? Потому что он касается и Западной цивилизации, Западной культуры. Мы не только заботимся о том, чтобы сохранить и соблюсти Православие в свободе от империализма и власти папства; это важное, но не главное дело.

Главный вопрос – в самой истине, и этим вопросом болеем не только мы, но и весь мир, включая секулярное общество, формально не имеющее отношения к Церкви: заключает ли в себе христианство, Новый Завет учение о том, что есть такой один человек, в котором сосредотачивается весь церковный авторитет и от которого зависит истина и ее исповедание?

Я занимался этим вопросом с точки зрения глубинного содержания этой доктрины, и действительно, в ней есть какая-то трагедия и тайна, потому что в Новом Завете основания для доктрины о папстве нет. Господь сказал Петру: “Ты еси Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою” (Мф. 16, 18). Но Он же не сказал этого папе! – Он сказал это Петру. Вопрос стоит только о том, есть ли у Петра в этом преемники, и если есть, то кто они и где они? Именно в этом все дело. А если у Петра и не предвидится преемников в таком аспекте, тогда и смысл слов Спасителя – совсем другой: На вопрос Христа, за кого принимают Его ученики, Петр от имени учеников ответил: “Ты еси Христос, Сын Бога Живаго” (Мф. 16, 13-16). И смысл слов Спасителя в том, что Он подчеркнул правоту Петра и учеников и призвал их так и веровать; кто будет веровать в это, – на том будет Церковь созидаться. И можно достаточно наблюдать, что все так и есть, ибо если не исповедать Христа так, как это выразил Петр, то нет Церкви: в это верит и епископ, и мирянин, и священник, и диакон, а если не верит, – то нет у него и Церкви.

Но каждый, кто верит так же, как сказал Петр, – есть действительный носитель веры и основание Церкви.

Вся история Западного христианства в этом пункте, – и об этом замечательно писали русские писатели, и лучше всех – Достоевский, – утверждает, что человек не любит свободы и боится свободы, а свободы и ответственности в области веры, существенной и последней свободы, он особенно боится. Он хочет, чтобы ему сказали о вере, он хочет иметь человеческий критерий истины, который бы его освобождал от ответственности думать и веровать свободно.

Это вопрос не только Католичества и Православия, это – вопрос всего христианства. Он отражен в легенде о Великом Инквизиторе в романе “Братья Карамазовы”, в которой Великий Инквизитор делает “добро” людям тем, что освобождает их от свободы, а приходит Христос, – и он Его заново распинает. В чем тут дело? Только в том, что, по его мнению, люди боятся свободы и приветствуют тех, кто их от нее освобождает. А от свободы освобождает не только папа, но и всякий тоталитарный строй, всякая структура, которая думает за людей и набивает их головы всякими ложными принципами.

Наше свидетельство, наш разговор о папстве не должен ограничиваться только политическим отношением к этой доктрине. Иногда католики говорят о том, что у православных такая особая своеобразная восточная ментальность, которая в принципе не принимает идеи о папе, ибо она не хороша для Востока; но сама идея вполне хороша для Запада.

Это совершенно ложный подход.

Мы должны заботится и о Западе в этом смысле, и забота наша должна выражаться в любовном, но твердом свидетельстве об истине. Вообще в католичестве сейчас в связи со Вторым Ватиканским собором произошел огромный кризис: ведь вы знаете, что вопрос об авторитете папства до такой степени назрел внутри Католичества, что пришло время, когда многие католические ученые, богословы и церковные руководители начали думать, что догмат о папстве нуждается в каком-то лучшем выражении, потому что развитие папства есть результат исторического процесса. Всякий историк знает, что в древней Церкви не было папы в том смысле, в каком он был в XIX веке. Исторически легко доказать, что папства не было (но оппоненты говорят, что оно было потенциально и волею Божией было выражено тогда, когда Церковь стала в нем нуждаться).

Но исторически авторитет папства все возрастал: Первый Ватиканский собор был в 1870 году и стал вершиной папской доктрины. Но ведь только в 1870 году был сформулирован догмат о непогрешимости папы! А Второй Ватиканский собор явился результатом процесса, происходящего внутри самого католичества, в котором люди начали думать о том, что зашли слишком далеко: и все не так просто в вопросах высшего руководства Церковью Христовой, и что кроме папы в Церкви есть еще кто-то другой, что существует соборность, существуют другие епископы, другие епархии и нужны соборные решения вопросов, уважение иных церковных авторитетов и глав местных Церквей; что местная Церковь не есть часть Тела Христова, но все Тело Христово в определенном месте и так далее. Многие из этих мыслей, присущих православному богословию, были Вторым Ватиканским собором приняты... но не совсем. Там было сказано, что все это хорошо, но лишь при условии, что местные Церкви находятся в общении с папой. То есть, сам критерий, самое существо папства были сохранены, в том числе идея, что вообще люди никогда не хотят потерять какой-то внешней уверенности, внешних критериев истины.

Но весь католический мир в такой степени определялся папской доктриной, что когда авторитет папства начали понемногу снижать и стали говорить о том, что в Церкви некоторые вещи меняются, и то, что было некогда так, может стать иначе, то в Католичестве начался большой кризис.

Но только не в польском Католичестве, которое вам хорошо знакомо: польское Католичество было под нажимом коммунизма и сохранило свою авторитарную структуру, но в Западных странах – в Америке, во Франции, в Германии – Католичество начало просто разлагаться. Ведь 40 процентов католических священников сбросило сан! Вы можете представить масштабы этого явления? А другие, которые в Западных странах остались, но уже с изрядной долей цинизма. И сейчас этот кризис католицизма еще не преодолен, хотя современный папа пытается устроить все, как прежде, чтобы люди спокойно жили и не думали о доктрине слишком много. Каким же должно быть наше свидетельство?

Мы не должны ни злорадствовать, ни делаться какими-то сторонними наблюдателями.

Вопрос, который сейчас волнует и разделяет католический мир, является вопросом экклезиологии и учения о Церкви. Мы утверждаем, что наша православная форма церковного устроения истинна и универсальна. Как ее можно охарактеризовать? Очень просто, потому что истина вообще проста: власть в Церкви не есть власть внешняя – “вот Церковь, а вот над ней власть”. Церковное учительство, свидетельство и пастырство есть выражение внутренней жизни Церкви, поэтому православные экклезиологи и выражаются в форме евхаристической экклезиологии. Властью в Церкви обладает тот, который исполняет и выражает образ Самого Спасителя в евхаристическом таинстве, то есть предстоятельствует в евхаристическом собрании так, как Господь предстоятельствовал на Тайной вечери. Это – внутренняя церковная реальность, которая определяет власть и авторитет в сохранении истины в Церкви.

Как я уже говорил, вопрос о власти в Церкви касается не только православнокатолических отношений, но и Западной культуры в целом, потому что и Просвещенство, и Ренессанс, и Реформация были связаны с протестом против папской власти. Есть одно Историческое наблюдение, несколько поверхностное в этом отношении, но все же имеющее долю истины: вообще на Востоке и на Западе бывали внутренние церковные расколы, но все расколы Западные были бунтом против власти, а все расколы на Востоке были консервативны и возникали тогда, когда Восточная Церковь делала хотя бы полшага, уточняя принятое или развивая сказанное, как к примеру, патриарх Никон в отношении старообрядцев, или древний раскол, вызванный ересью монофизитства, когда Церковь постановила, что во Христе – одно Лицо и две природы, а монофизиты не приняли этого, ибо “раньше так не считали”. Природа этого явления на Востоке в том, что в Церкви – народ хранитель истины, и ему нельзя диктовать. Но на Западе принято думать, что люди Востока, в частности, славяне и особенно – русские нуждаются в палке и диктатуре, так как не способны к демократии. Не будем политизировать эти наблюдения, но подчеркнем, что в религиозном плане восточное православное понимание христианами свободы и ответственности гораздо сильнее и глубже, чем на Западе.

Что касается Протестантизма, то мои наблюдения о нем более общие, потому что Протестантизм – понятие весьма расплывчатое и в нем существует такое множество разных форм, тенденций и групп, что к одному знаменателю их подвести невозможно. Но можно сделать одно следующее наблюдение: когда произошла Реформация, когда Лютер и Кальвин в XVI веке восстали против средневековой католической системы, нас, православных, там не было в силу исторических обстоятельств. И поэтому несомненно то, что Протестантизм, в целом взбунтовавшись против Рима, отбросил и много истинного, что оставалось для Православия очень ценным. И в то же время. Протестантизм откололся не от Православной, – и это важно помнить, – а от Католической Церкви, и поэтому с ними во многом легче вести диалог. Те из протестантов, которые понимают эту проблему исторически, вновь притягиваются к Православию, ибо в нем нет тех отрицательных сторон, которые они отвергали в Католичестве.

Но внутри Протестантизма также есть своего рода кризис авторитета и кризис в определении критериев веры. Первоначально протестанты утверждали, что источник истины в христианстве – не папа, не Церковь, а Священное Писание. А в XIX веке немецкие профессора начали расшифровывать и анализировать Библию, исторически критиковать ее, подведя под изучение Священного Писания метод исторической критики, и получилось, что Библия – не такой уж авторитет, потому что один какой-то ученый профессор из немецкого университета знает и понимает, что в ней написано, а другие – не понимают и читают наивно. Из-за этого Протестантство разделилось на либеральное, которое верит в немецких профессоров и в историческую критику, и более традиционное, имеющее форму наивного фундаментализма, когда написанному верят буквально: шесть дней творения – это шесть раз по 24 часа; при этом из Священного Писания исключается понятие символа, поэтического выражения и прочее. И сегодня наиболее активны именно такие баптистские фундаменталистские группы.

Здесь даже поразительно, до какой степени православный подход к Священному Писанию и его авторитету прост: фундаменталистами мы быть просто не можем, потому что Библия есть книга Церкви. Если обратиться к святому Василию Великому и почитать его Шестоднев – комментарий на первые шесть дней творения, на книгу Бытия, который написан им в IV веке, – в нем он говорит о шести днях творения, что их нельзя понимать буквально, что это не так просто, и тексты Библии нужно понимать духовно. У него есть представление, что язык Библии может быть образным. Библия живет в Церкви и даже является в какой-то степени продуктом, плодом Церковного Предания.

В нашем диалоге с Протестантизмом мы должны уметь представить, передать им понятие Церкви не как внешнего авторитета, а как место общины, где человек приобщается к Богу непосредственно и понимает Библию силою Святого Духа. Это более органическое понимание экклезиологии, основанное на совершении Предания Церкви.

Конечно, надо иметь в виду, что сегодня Западный мир есть мир секулярный. Не думайте, что там существуют только католики и протестанты. Например, во Франции сейчас посещаемость храмов практикующими католиками находится на уровне 10% от общего количества населения. В Англии – 2 или 3%, хотя там Церковь имеет статус государственной.

Все это сильно секуляризованный мир, и, например, в Швеции, где тоже есть официальная государственная Лютеранская Церковь, они сами, грустно смеясь, говорят, что посещаемость храмов – минус 2% от всего населения. Это факт трагический, но вспомним, что русский атеизм пришел именно с Запада в форме западничества. De facto, мы имеем сейчас удивительное обстоятельство, что в России и вообще в странах Восточной Европы, где семьдесят лет царил воинствующий атеизм, пропорция активных верующих значительно большая, чем во всех Западных странах со всеми их организациями, со стабильностью их Церквей и со всем благополучием, которым они обладают. Поэтому в современном мире есть активный агностицизм; есть разные формы атеизма, как, например, форма антирелигии, возводящая атеизм как раз на уровень некоей новой религии; есть индифферентный атеизм – форма безразличия, наиболее распространенная ныне. Все это лучше определить понятием секуляризма, формирующего примерно такую психологию: “Может быть. Бог где-то и есть, – может быть! – но в общем-то меня, пока я здесь живу, это не касается. Вот посмотрим, когда я умру... но до тех пор беспокоиться не стоит. Он где-то там, а я – здесь, и жизнь строится совершенно от Него не зависимо”. Примерно таков секуляризм, который воистину царствует в современном мире.

Я всегда говорил своим студентам и думаю, что и вам это полезно знать, что современному верующему человеку, и особенно – священнику очень важно уметь говорить и даже считать своим долгом беседовать с умным атеистом. С глупым атеистом можно всегда говорить пастырски, впрочем, не презирая даже глупцов, просвещать их. Но есть умные атеисты, с которыми интересно и важно беседовать. Живя в конце XX – начале XXI века, нам необходимо учиться говорить с ними. Мне кажется, что разговор с умным атеистом должен быть, во-первых, о человеке, а во-вторых – о Боге. Если говорить о человеке с современным секуляризованным обывателем, то хорошо начинать с представления о том, что человек есть существо богоустремленное, теоцентрическое. Когда мы читаем писания святых отцов, то находим, что эта истина выражена в том, что человек есть образ Божий. Образ Божий не исключительно какое-то внешнее сходство! Это есть внутренняя соотносительность. По словам Григория Нисского, эта соотносительность подобна зеркалу: если его повернуть так, отражения не видно; можно его сломать, – тогда оно и вовсе не действует. Духовное зеркало требует активной ориентации, и когда оно ориентировано правильно, то человек в себе находит Бога.

Если же он не найдет истинного Бога, то выдумает нового. И потом те же святые отцы говорят,

– и это очень важно, – что образ Божий заключается в свободе, потому что Бог есть свобода, Он есть Творец, Который не подвергается влиянию никаких внешних условий и не имеет Себе подобного. В этом же – образ Божий в человеке. Человек, в отличие от животных, есть существо, способное творить. А в Боге он соучаствует в безграничности Его творчества. Об этом говорили и святой Григорий Нисский, и Николай Бердяев.

Если говорить с умным атеистом о Боге, то Бог не есть какое-то доказуемое понятие или доказуемое безличное начало. Одно из наиболее важных утверждений отцов Церкви заключается в том, что Бог – абсолютно трансцендентен и абсолютно непостижим; абсолютно и без ограничений. Познать Его можно только через эту непознаваемость, что как раз обратно тому, что, мол, космонавты Его не видели на небе, ибо там летая, Его не встретили. Это полный абсурд! Все Священное Предание говорит о том, что Бога никто никогда не видел, по слову апостола Иоанна, ибо Бог непостижим. Но Его можно только встретить. Поэтому начало христианской веры – это есть встреча Христа, Который есть исторический человек, и узнавание в Нем Бога, как это сделал апостол Петр и о чем мы говорили. В этом – основная форма христианской веры – встретить, увидеть и познать Бога.

Когда Христос спросил учеников: “Не хотите ли и вы отойти?” Симон Петр ответил Ему:

“Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни, и мы уверовали и познали, что Ты – Христос, Сын Бога живого” (Ин. 6, 67-69). Бог есть не где-то там, на небе. Бог личен! Вот Лик Христа – это есть Бог, Который имеет человеческий облик после воплощения. Так что это и есть встреча. Сам Христос говорит, что Он – Сын Божий, и у Него есть Отец, Который посылает Святого Духа. Существует Бог-Троица: логикой этого нельзя доказать, но в этом – основной смысл единственного определения Бога в Священном Писании – “Бог есть любовь” (1 Ин. 4, 8).

Если бы Бог был единичен, это было бы абстрактное утверждение, потому что любить можно только кого-то. Учение о Троице делает возможным, реальным и вполне конкретным определение того, что Бог есть любовь. Потому Алексей Сергеевич Хомяков говорил, что наша социальная программа – это догмат о Святой Троице. Какая социальная программа может быть у христиан? Вот эта.

Сила нашего Православия – не в человеческой силе. Соблазном для многих христиан в течение веков было то, что они имели тенденцию уповать на силы политические, внешние, культурные, и, так сказать, становиться в хвост всяким власть предержащим, или идеологиям, или теориям. Когда они это делали, то всегда теряли главное. Это не значит, что в истории Православия этого не было – было, и очень часто. Отождествлялись мы и с Византийской империей, и с Российской империей, теперь имеют тенденцию отождествлять нас с русским национализмом; христиане на Западе – отождествляются с идеологиями, с демократией, с тем или иным государством: да мало ли с чем можно себя отождествить? – даже с понятием социальной справедливости. Это все очень хорошие вещи, все это хорошо, и даже империи – это понятия совсем неплохие. Я даже исповедую такое свое личное мнение, что ныне общепринятые представления о том, что единственно правильная общественная система – это национальное государство, не верны. А может быть, национальные государства все же могут жить в единой политической структуре? Свободно, конечно, и если они сами этого хотят.

Почему же одно другого лучше? Все это очень относительно, и именно вследствие этой относительности Церковь в любом случае не может отождествляться ни с какой теорией.

Поэтому я думаю, что сила Православия в том, что оно никогда всецело не отождествилось ни с чем. De facto, христианство отождествлялось: например, папство есть догматическое отождествление с политической силой, и в этом его ересь.

Но у исторического Православия есть и большие слабости, о которых мы знаем. Они заключаются главным образом в нашей непоследовательности. Мы верим так, а живем иначе...

Очень легко на всяких научных съездах защищать Православие, выстраивая очень сложные богословские дискуссии; тогда это получается очень хорошо. Но вот мы смотрим на свое собственное Православие, – и они смотрят! – и все мы видим, что получается некоторое несоответствие... Например, отец Георгий Флоровский в своем труде “Пути русского богословия” говорит о западном пленении православного богословия. Это его выражение говорит о том, что действительно, в течение веков наша школа со времен митрополита Петра Могилы действовала по западным латинским образцам: в полемическом смысле употребляли католические аргументы против протестантов, протестантские – против католических, а собственного – не знали, и так вот списывали по старинке из каких-то чужих источников. Но это даже не очень грешная реальность, потому что она происходила от некоторого культурного кеносиса православного богословия в течение этих веков.

Но более всего мы страдаем от разделенности. Мы говорим о себе как о Единой Церкви,

– пожалуйста, присоединяйтесь к нам! Но другие посмотрят – и недоумевают: как же, ведь вот – есть Греческая, есть Русская, есть Арабская, есть Болгарская Церкви, и каждая из них только и занимается своими делами. А где же Единая Церковь? Где она?

Нет ничего более привлекательного и бесспорного в Православном Предании, как богослужение. Через богослужение мы действительно достигаем истины и живем ею. Но очень часто мы ощущаем, – особенно в наших миссионерских условиях, неумение отвечать на вопрос “почему?”. В традиционных православных условиях как-то и вопроса такого нет о богослужении, но, например, в Америке половина из наших обращенных в Православие членов хотят знать, почему в богослужении все именно так. Наши бабушки не спрашивают: “почему?”,

– они ходят и так любят, а там все задают вопросы. И им надо уметь ответить и объяснить, а если мы не умеем сказать, почему мы так поступаем и какой смысл богослужения, то люди уходят.

В принципе, в христианстве нет другой миссии, как только “прииди и виждь”. Но некоторые приходят, видят и – уходят. Это может быть и их грех, но иногда – наш грех. А если наш грех – то... Суд Божий начинается с Дома Божия. Так что в этом всем нам надо развивать Богословие, ибо в этом его смысл. Как говорил один из святых отцов, тот, кто молится, тот богослов, а кто богослов, тот и молится. Созерцание, неотделимое от молитвы, – это и есть богословие. Но все-таки, богословие – это слово о Боге, и его нужно как-то выражать. Благодаря “Бого-словию надо блюсти Священное Предание и уметь различать, что есть Священное Предание, а что – предания человеческие. Есть Предание – с большой буквы, и предание – с малой. “Бого-словие” возвращает нас к самому главному – понятию о Боге и человеке, к тому, что действительно важно. Увы, многое в нашей церковной жизни направлено на то, что не важно, и самые главные страсти разгораются о самых неважных вещах.

Вот то, чем я хотел с вами поделиться из опыта нашего Православия в Западном секулярном мире в Америке. Благодарю вас за внимание.

Отвечая на вопросы, Его Высокопреподобие продолжил обсуждение затронутых во время лекции тем:

– Как вы знаете, Америка – страна иммигрантов. Настоящих американцев очень мало – индейцы, эскимосы... Интересно, что православное свидетельство в Америке началась с миссии именно к этим коренным американцам на Аляске: в 1994 году мы будем праздновать 200-летие создания Православной Церкви на Аляске валаамскими монахами, которые проповедовали на местном языке, с чего и началась православная миссия. Но в дальнейшем основной состав православной иммиграции состоял из выходцев из Восточной Европы, включая Беларусь. В Америку православные ехали в XIX – XX веке из Австро-Венгрии, Западной Украины. Многие из них, когда приезжали, были униатами, но затем сотнями тысяч переходили в Православие.

Затем, Православие в Америке составляют греки, сирийцы, сербы, балканские славяне, – и первоначально там была единая Православная Церковь, возглавляемая русским архиереем из России: в частности, 9 лет – с 1898 по 1907 год – архиепископом Американским был святитель Тихон, будущий Патриарх Московский и всея Руси.

Большинство иммигрантов были простыми необразованными людьми, которые могли сохранить только разговорный родной язык. Их дети, внуки и правнуки говорят в большинстве только по-английски. Поэтому Православная Церковь в Америке стала вполне англоязычной, и основная группа из 10 епархий, восходящая к этой первоначальной Церкви конца XIX века, и является Автокефальной Православной Церковью в Америке.

Но в Америке есть и другие Православные Церкви, которые зависят от своих Патриархов, и кроме того, в них бывают свои разделения, – поэтому зачастую очень сложно разобраться, кто же к кому канонически принадлежит и подчиняется. Именно в этом и состоит наша слабость!

Но за последнее время, особенно в последние годы многие неправославные американцы семьями переходят в Православие; в нашей Академии к таким принадлежат более половины студентов. При этом переход осуществляется без всякого с нашей стороны нажима: у нас просто нет ни желания, ни средств вести прозелитскую пропаганду; своей пассивностью мы их, скорее, отталкиваем, нежели привлекаем.

И в этом я вижу интересную особенность нашего века. Историческое будущее Православия зависит от его судьбы здесь, в российско-славянских землях – во Святой Руси. В отношении Церкви Бог творит такие чудеса, что и помыслить нельзя было. Но будущее Православия во многом зависит и от того, какова будет его судьба вне традиционной православной почвы: будет ли оно иметь на чужих землях свое историческое будущее? И каждый из нас призван работать во имя святого Православия в разных условиях, и теперь мы можем работать вместе, – и в этом великий дар того периода истории, в который мы живем.

– Все знают, кто такие “карловчане”: численно это весьма небольшая группа, около 50 приходов из 2300 православных общин Америки. Карловчане – наследники так называемого Зарубежного Синода, который прошел в Югославии в Сербских Карловцах, после войны переехал в Америку и утверждает, что он единственный наследник и традиционный преемник дореволюционной канонической Русской Православной Церкви. Карловчане не состоят в церковном общении ни с кем, и хотя делают множество добрых дел, например, издают литературу в Джорданвилле, но идеологию они имеют, я бы сказал, сектантскую; своего рода современное старообрядчество, с той лишь разницей, что настоящие старообрядцы жгли себя на кострах, исповедовали веру, тысячами уходили в леса, а карловчан никто не жег, и расстреливали не их, так что нужен ли такой суд и осуждение, которые они вершат? В этом заключается их самая большая неприятность. Руки своей батюшке из России публично не подают, а потихонечку, в тайне – подают, и здесь уже есть надежда.

– Полной гражданской аполитичности в Америке не существует. Даже уклоняющиеся от голосования выражают тем самым, пусть косвенно, какую-то определенную позицию. В основном Американская Православная Церковь как таковая никакой политической позиции не занимает хотя бы в силу своей малочисленности. Но американские протестанты имеют тенденцию весьма широко участвовать в политической деятельности. Так как у них понятие о Церкви как о Доме Божием, о месте богослужения весьма ограничено, то Церковь как религиозное образование очень часто понимается как средство политической деятельности. В некоторых отношениях эта деятельность очень положительна; например, негритянские Церкви сыграли колоссальную роль в прекращении рабства, и Мартин Лютер Кинг был настоящим христианином, сыгравшим немалую политическую роль в этом отношении. В основном иммигранты, скажем, славянские, обыкновенно голосуют за Демократическую партию, а не за Республиканскую, потому что Республиканская – партия бизнеса и капитала, тогда как Демократичская – это партия профсоюзов и так далее, и поэтому рабочие иммигранты отождествляются именно с ней. Впрочем, между этими двумя партиями в Америке нет большой радикальной разницы, а различий вообще становится все меньше. Это – две группы, которые формируют политических деятелей. Но это не означает, что в Америке нет политических проблем: они во множестве возникают главным образом из-за многоликости и необычайной гетерогенности различий в американском обществе.

– В начале века в Миннеаполисе была создана Духовная Семинария для формирования будущих священников, но все было закрыто в 1923 году, ибо Семинария действовала с финансовой помощью дореволюционной России. В течение пятнадцати лет вообще не было никакой богословской школы, а в 1938 году создали школу сознательно в плане американской учебной системы. Понятие Семинарии – seminary – в Америке определяет школу, по окончании которой студенты имеют диплом высшего учебного заведения. И католики, и протестанты имеют такую же систему, и существует взаимопризнание академических степеней не государством, а другими учебными заведениями. Чтобы включиться в эту систему, была создана соответствующая школа, получившая название Академии. Но при этом Церковь создала свою Семинарию классического типа в одном из монастырей.

В начале преподавательский персонал нашей Академии состоял из русских профессоровэмигрантов, среди которых были Георгий Петрович Федотов, Спекторский – бывший ректор Киевского университета, Боголепов – последний проректор Петроградского университета, высланный в 1922 году, и другие фундаментальные ученые старой России. Потом после войны приехал отец Георгий Флоровский из Парижа, отличавшийся своей активностью, – он как раз перевел преподавание на английский язык, хотя приехал из Европы и сам говорил с очень сильным русским акцентом, и другие. В настоящий момент эти профессора отошли в мир иной, а наш состав стал очень международным. Ваш покорный слуга – единственный русскоязычный, а остальные – американцы, которые получили образование в Америке, но очень интересующиеся Россией, часто приезжающие сюда.

Потом, у нас есть другие православные школы: Греческая Семинария в Бостоне, с которой у нас очень хорошие отношения, Семинария на Аляске только для здешних туземцев, где преподавание ведется на их языках.

В материальном отношении государство в Америке не дает ни одного цента никаким церковным учреждениям. Полное разделение Церкви и государства основано не на враждебном отношении, а на том факте, что либо следует содержать все огромное число религий в Америке, либо никого. Решили – никого, делайте сами, что хотите. Основные средства в помощь Церкви формируются из частных пожертвований.

– Когда я был молодым студентом в Париже или в Америке, еще были живы старые богословы, философы и историки – Федотов, Бердяев, Сергий Булгаков... Например, Георгия Петровича Федотова я лично никогда не знал, но издал его второй том его “Истории русской религиозной мысли”. То, что писал Федотов и что сейчас переиздается, полезно до такой степени в отношении происходящего, что это даже удивительно. Русское богословие необходимо возрождать, но я думаю, что возрождение скорее состоится здесь, чем там, у нас.

Даже в американских университетах, к несчастью, период холодной войны понизил интерес ко всему русскому. Теперь он так спектакулярно и внезапно возродился, но некому стало преподавать... Поэтому можно скорее расчитывать на Россию в надежде, что в мире железных занавесов больше не будет и станет легче общаться. Задача же нашей Духовной Академии в том, чтобы создать школу православного богословия в Западной исторической обстановке.

– Американская церковь Христа – как раз одна из таких фундаменталистских церквей Америки; Она и ей подобные церкви очень многочисленны, обладают огромными средствами и являются активно сектантскими, считающими православных чем-то вроде идолопоклонников.

Их проповедь в России – сомнительное дело. Некоторые из американских сектантских церквей способны с уважением относиться к Православной Церкви, и в этом смысле их надо поощрять, другие же – неспособны. Но те, которые способны к общению с православными, должны его получать: в конце концов, они распространяют Священное Писание, проповедуют христианство. Они делают это очень наивно, учат русских людей петь американские гимны в переводе, и это просто не имеет корней.

– Американская Православная Церковь использует русскую духовную музыку, и в каком-то смысле это даже провиденциально, потому что новая русская церковная музыка, в отличие, скажем, от греческой, – более западна и в этом смысле очень для нас удобна. Новая русская церковная музыка отличается от старообрядческой, и если исключить ее крайние западнические формы, которые даже в России получили название “итальянщины”, то она весьма хороша. И старинными знаменными распевами, и современными формами духовной церковной музыки надо пользоваться умеренно. Что касается Америки, то, в конце концов, западный человек, приходящий в Православие, русскую музыку сразу же понимает, тогда как греческую – нет.

В отношении церковного искусства и иконописи: оно имеет громадную популярность;

иконопись даже, я бы сказал, слишком популярна, потому что поползновение на написание икон является как бы критерием Православия среди новообращенных, и лучше бы найти какойто другой критерий, потому что такая продукция – не всегда первого качества. Но в основном, я думаю, традиционная русская православная и вообще византийская иконопись является для многих в Америке очень сильным свидетельством Православия, и в том, что она продолжается как живое искусство, существующее в продолжение древних образцов – это для нас большая помощь в деле Православного свидетельства.

– Возникший вопрос об автокефалии всей Украинской Православной Церкви нас очень волнует, потому что в Америке есть и украинские униаты в большом количестве, и украинские православные автокефалисты во главе с “патриархом” Мстиславом... Вообще славянская иммиграция в Америке преимущественно состоит из украинцев и частично – из белорусов и их потомков. С богословской точки зрения Церковь не может отождествляться ни с какой национальностью: этот принцип заложен в самом Новозаветном учении о Церкви. Со времен святых Кирилла и Мефодия существовал принцип перевода Священного Писания на понятный народу язык, скажем, с греческого. Тем самым неизбежно создавались национальные культуры.

Западный христианин молился только на латыни, и поэтому должен был изучать латинский язык; православный (после трудов Святых Солунских братьев) – по-церковнославянски. В результате Церковь для каждого народа делалась как бы “своей”. Знаете, говорят, одного русского мужичка спросили, что такое Бог-Троица, а он ответил: это Иисус Христос, Божия Матерь и Святитель Николай. Во всяком случае, и он, и многие русские простецы бывают очень удивлены, узнав, что Николай-Угодник – не русский. Но в этом – сила Православия, когда другая Поместная Церковь – не чужая, а тоже “своя”.

Но в “свойскости” Церкви – и опасность, особенно когда секуляризм приобретает национальный характер.

Понятие национализма радикально изменилось после Французской революции, когда нация стала основной ценностью и критерием социального устройства. В отношении Украины трудно сказать, что украинский национализм – это нечто совсем новое. Он просто очень обострен сегодня. Так, у нас есть иммигранты из одной деревни, и один из них говорит, что он русский, другой – что он карпато-русс, а третий – что он украинец. Получается, что это, в общем, вопрос убеждений, достаточно искусственный.

Что такое автокефалия? В каноническом отношении, это способ управления провинцией;

это церковная территория, на которой существует Синод, имеющий последнее слово в управлении, назначении новых епископов, в административной независимости. Он ограничен какой-то территорией, но не является некоей национальной Церковью. В данном случае, в украинском вопросе трудность еще та, что не все украинцы понимают свою национальность одинаково. Некоторые очень заостренно, анти-московски, другие – просто и спокойно осознают, что они украинцы. В этом вся трудность, и мы в Америке также страдаем от этого.украинского нестроения. Те из украинцев, которые переходили из унии в Православие, были более толерантными к русским, те, кто оставался в унии – считали себя более “щирыми”.

– О Византийской традиции в современном церковном искусстве: мне кажется, что Византийская культура является исключительной в том смысле, что в этой исторической обстановке произошло в VIII-IX веке иконоборчество, а также православная реакция на него – то есть осмысление иконопочитания. На Западе ничего этого не было: не было богословской принципиальной связи между богословием, духовной жизнью – и искусством. Тогда как в Византии, в Православии эта духовная связь была догматически утверждена: икона стала исповеданием веры, особенно икона Спасителя, икона Христа, которая есть икона Воплощенного Бога, Бога Видимого. Задача иконописца – отобразить духовную реальность, духовную жизнь и присутствие в ней Благодати Божией. Эта задача воодушевляет всякого православного иконописца и в этом – сила Византийского предания; этим объясняется то, что оно так популярно даже на Западе.

Церковь, утверждая духовный принцип иконописи, не канонизировала стиля как такового. В иконописи нет догмата об определенном стиле: есть содержание, духовная задача, но сохранена свобода искусства. Существуют лишь отдельные иконописцы, которые являются одновременно ревнителями Византийской традиции и людьми творческими. В основном, возрождение любви к древней иконописи носит подражательный, характер, и иногда произведения получаются мертвыми. Но вместе с тем, копии с хороших оригиналов лучше, чем плохое творчество. Вообще же иконопись после XVIII века пришла в некоторый упадок.

– Большинство выпускников нашей Академии становятся пастырями. Хотя в последние 10 лет набор студентов несколько расширился: мы принимаем женщин, для которых невозможно рукоположение, но которые могут быть учительницами в школе, регентами хоров и способны играть большую роль в приходской жизни. Для них богословское образование очень полезно, хотя они составляют меньшинство. Основная же цель школы – формирование будущих пастырей и богословов. Но, как всегда в Православии, вопрос о их рукоположении не решается автоматически после окончания Академии, – они рукополагаются при достаточных для этого обстоятельствах. Проблемы у нас те же самые, что и в любой другой богословской школе России. Школа наша небольшая: у нас только сто студентов, что не так уж много. Но причина этому – меньшинство православных в религиозной жизни Америки.

2300 православных приходов составляют две большие Церкви – нашу Американскую Автокефальную Православную Церковь и Греческую архиепископию, а также мелкие образования. Конечно, было бы лучше, если бы мы составляли одно единое целое. Впрочем, все другие иммигранты начинали с того, что создавали в Америке национальную Церковь, что вполне естественно. Они американизовались в своей общественной жизни, но Церковь – сохранили такой, какой она была дома. Это характерно для всех – и православных, и протестантов, и католиков. Но католики имеют каноническую власть и все быстро организовали, хотя очень долго в католической среде в Америке было владычество ирландцев, – весь епископат был ирландским. Теперь при нынешнем папе поляки тоже иногда попадают в кардиналы – чаще, чем раньше. Внешне дисциплина регулируется весьма строго, хотя внизу существуют всевозможные тенденции.

Парадоксально: в Православии Господь Бог и наше Предание Церкви относится к православным как к взрослым людям, ответственным, знающим и свободным и... поэтому у нас такой хаос. Тогда как католики обращаются к людям, как к детям, и устанавливают внешний авторитет, наводят внешний порядок, но этот порядок – только внешний, а внутри... Главное в католичестве – абсолютный разрыв между учением Церкви и тем, что люди практикуют и думают. Я знаю сколько угодно примеров и сталкиваюсь с этим постоянно: “Я католик, но не верю тому, что папа говорит”. Один из американских заложников в Ливане – Андерсон, который сидел в плену восемь лет, – говорил, что единственное, что ему позволило выжить все эти восемь лет с завязанными глазами, в каком-то подвале, – это возможность молиться. Он даже стал еще более верующим католиком. Но, рассказывая об этом, он тут же сказал, что все равно не верит тому, что говорит папа. Это нездоровое для Римско-Католической Церкви состояние. Впрочем, у нас – свое нездоровье.

– Наиболее антихристианское явление на Западе – это секуляриэм, неверие и равнодушие. Церковь сатаны и прочее – это спектакулярно, просто сумасшедшие, тронутые люди, которые везде есть. Это ужасно и требует экзорцизма, но все же самое ужасное – это полная религиозная индифферентность и безразличие, которое выражется очень часто у молодежи в крайней распущенности, которая всем очевидна. В Америке большая популярность у всяких восточных религий, что начинается, к сожалению, и здесь, но это все равно касается каких-то тысяч. А миллионы и миллионы, сотни миллионов -это индифферентный Запад... Это не то, что можно, мол, прожить и так. Дело в том, что так жить нельзя! Эта индифферентность и секуляризм сразу выражаются в болезненных формах; как Достоевский писал, если Бога нет, то все позволено! Ну, а если все позволено, где же ты остановишься?

Грех Западных христиан – это религиозная поверхностность (конечно, не у всех).

Скажем, та же католическая внешняя дисциплина: она ведь тоже поверхностна и сводит христианство к каким-то облигациям – то, то, и то делай, а что ты думаешь, это не так уж важно.

Это же есть и в Протестантизме.

Православные народы этой поверхностности не имеют: индифферентизм есть, атеизм есть, но люди как-то волнуются о том, где же Бог? В них есть религиозная неуспокоенность. Об этом говорил и Бердяев в книге о духовной буржуазности, направленной против Запада.

Духовной буржуазности у русских нет. Может быть, появится, но лучше бы не появлялась.

– О белорусских униатах: в Америке я их не знаю, я не слышал о белорусском униатстве в США. Основное униатство составляют украинцы, а какого-то специфического белорусского униатства я не встречал. Может быть, в Кливленде оно и есть. Вот украинских униатов очень много, они весьма активны и даже привозят учиться в свою семинарию Иосафата Кунцевича в Вашингтоне молодых людей с Украины.

– Попытки просветить секуляризованное общество Запада есть, но слабые. Даже попытки отца Серафима Роуза я нахожу несколько странными. Просвещение индифферентной массы – это наиболее слабый наш пункт. Я думаю, что возрождающаяся Русская Православная Церковь должна в течение ближайших десятилетий дать таких людей – православных философов, богословов и просветителей. У нас есть, конечно, крупные специалисты, но нет пока мыслителя и богослова мирового масштаба. Но заметьте, за двадцать лет до революции в России произошло массовое возвращение интеллигенции в Церковь. Это был исключительный, единственный порыв. Он был искусственно упразднен и невостребован. Есть апологетика, нравственное и догматическое богословие, но православных богословов большая общественность американская не очень-то слушает, ибо православные – периферичны к американской культуре. Тогда как Православие в России не периферично, оно центрально и имеет больше соков, которые могут воспитать новое поколение великих религиозных мыслителей. И в этом – одна из надежд, питаемых миром к Русской Православной Церкви.

Важно только наладить связь с прошлым и снова напомнить русскому богословию о Вселенскости Православия, ибо есть опасность у русских, у русской мысли ограничиваться только своей страной. Я говорю как русский: все-таки страна травмирована всем тем, что было в XX веке, и надо как-то вздохнуть спокойно и начать мыслить здраво. Когда русские начнут мыслить здраво, – пока еще как-то не особенно начали, но когда начнут – то дай Бог, Россия и все мировое Православие войдут в новый этап развития христианства.

Лекция 2,читанная в Европейском Гуманитарном Университете

Духовное и культурное возрождение XIV века и судьбы восточной европы Для меня является огромной радостью возможность духовного и интеллектуального общения с вами! Еще несколько лет назад, как я уже говорил, это было совершенно невозможно даже представить себе. Первоначально я был во Франции, а затем – в Соединенных Штатах, занимаясь науками и служа в церкви... И для меня весь “русский мир” в целом представлялся лишь чем-то несбыточным, относящимся только к прошлому и какому-то эсхатологическому будущему. В настоящем не было никаких живых возможностей общения с ним. И то, что теперь эти возможности появились, является действительно величайшим чудом XX века. Позвольте мне начать с этого рассказ на столь широкую тему, как духовное и культурное возрождение XIV века и судьбы Восточной Европы.

Эта тема затрагивается сейчас многими учеными: например, Дмитрий Сергеевич Лихачев пишет на эту тему, Илья Михайлович Прохоров... На Западе также многие касаются темы интеллектуально-духовного возрождения, начавшегося в Византии и распространившегося на славянские страны. Важность этого явления не вызывает никаких сомнений, но мне хотелось бы сегодня просто обменяться с вами несколькими моими личными мыслями, потому что возрождение, которое произошло 600 лет тому назад, тем не менее, во многих отношениях является важным по своему содержанию как некоторая модель, исторический пример и для нашей современной жизни – во всяком случае, таково мое убеждение.

Напомним, в первую очередь, общее положение Восточноевропейского мира вообще в XIV веке.

Во-первых, Византия. Как вы знаете, Византия есть Второй Рим, то есть центр христианского мира в восточной его части. Возникновение Византии, история которой восходит к IV веку, когда Римский император Константин перевел столицу империи из Ветхого Рима, из Италии, в Новый Рим – Византию, построил новый город и назвал его в собственную честь Константинополем, является первым толчком, первым элементом, благодаря которому история начала развиваться в последующие века. Этот перевод столицы империи из Рима в Константинополь совпало с обращением самого императора Константина перед самой его смертью в христианство, а до тех пор он начал покровительствовать этой религии. Тем самым то, что мы называем Византией, является историческим феноменом, неотличимым от понятия Римской империи, – только с новым содержанием.

Что такое “Византийская культура”? (Между прочим, слово “Византия” самими византийцами не употреблялось. Слово “Византия” начало употребляться в новые времена ради удобства, потому что, говоря “Римская империя”, все сразу думали о древней языческой империи, а Византия – есть название старого греческого города, который был преобразован, перестроен и стал мировой столицей как Новый Рим – Константинополь).

Что есть Византия и как определить содержание ее культуры и самопонимания византийского общества? Она содержит в себе три элемента.

Эти три элемента есть:

– римская политическая идеология;

– христианская вера;

– греческий язык.

Когда мы говорим о Риме, мы всегда говорим о Вселенской империи, мы не говорим о нации, но о Вселенской империи. В этом – Римская идеология.

Христианская религия есть учение, именно благодаря которому Римская империя получила мировое значение. В византийском представлении религия занимала центральное место, и общество представлялось как союз Всемирного государства со Вселенской Церковью.

Это не было союзом местным; это был в идеале Союз Вселенский.

Греческий язык был языком культуры, который в те времена заменял и очень быстро заменил латинский язык в обращении в качестве государственного языка империи.

Но в XIV веке Византии было уже более тысячи лет, почти 11 веков! В политическом и общественном отношении она представляла собой тень своего славного прошлого.

Византийскую империю составлял почти только сам город Константинополь и его пригороды. С востока территория Византии завоевывалась турками, на Балканском полуострове были образованы славянские империи – Болгарская, Сербская. Православные, христианские, они както уже конкурировали с Византией, признавая ее моральное первенство, но имея и свои собственные поползновения на замену ее своей мощью. Кроме того, западное христианство, которое первоначально, в первые тысячелетия своего христианского существования также признавало первенство Римской империи со столицей в Византии, к этому времени уже было отторгнуто вследствие раскола между Западом и Востоком.

Тем не менее, Византия в XIV веке продолжала иметь огромное влияние на всю, и особенно – Восточную Европу благодаря тому, что славяне, славянские народы представляли собой и были как бы духовными детьми Византии в том отношении, что они были обращены в христианство византийскими миссионерами Кириллом и Мефодием в IX веке, а затем, в последующие времена продолжали находиться под постоянным влиянием Византии. Их богослужебный устав, тексты, литература, юридическое и каноническое предания были определяемы и навсегда определены Византией. В XIV веке, благодаря этому, Византия и ее императоры продолжали претендовать на номинальное Вселенское владычество и очень крепко за это держались. De-facto, oни им не обладали, но Церковь Византийская, Византийский Патриарх продолжал быть центром Православного мира на Востоке и, как вы знаете, продолжал административно руководить Церковью на Руси. Но балканские славяне – болгары и сербы, будучи соседями греков и Византии, довольно рано определились и создали свои собственные Патриаршества, продолжая относиться к Византии с уважением и признавая ее первенство, административно от нее отделившись. Русь же, наоборот, до самого XV века продолжала быть лояльна к Византии и продолжала, как вы знаете, управляться митрополитом Киевским и всея Руси, который был, обыкновенно, греком.

Но еще в XIII и XIV веках византийцы, которые были великими дипломатами, знали, что уже нужно несколько смягчить эту свою административную власть, и митрополит назначался по очереди: грек – русский – грек – русский. Это была византийская тонкость, которая вполне заслуживает уважения. Важно понять, что Византийская Церковь продолжала иметь административный контроль над Восточной Европой преимущественно через посредство Митрополии Киевской и всея Руси. Но вы знаете, что и в Восточной Европе в те времена условия исторические были весьма сложными.

Во-первых, в первой половине XIII века монгольское нашествие положило конец политической и экономической мощи Киевской Руси:

началось монгольское иго. Митрополит Киевский – грек – пропал, и до сих пор неизвестно, был ли он убит при взятии Киева или же просто вернулся домой. После этого в 1346 году был назначен русский митрополит Кирилл, который находился под покровительством князя Галицкого; западное Галицкое княжество было наполовину независимо от татар, потому что оно могло опираться на соседние государства – Венгрию, Польшу и составляло здесь своеобразное место, где татарское влияние было не слишком высоко. Но интересно то, что первый митрополит периода монгольского ига Кирилл пробыл почти все время своего предстояния на кафедре Киевской не в Киеве, потому что там уже ничего не оставалось и нечем было управлять, а в северо-восточном княжестве Владимирском, где татарское иго было сильно и непосредственно проявлялось; хотя он ездил в Галицию и даже устанавливал, – что весьма характерно, – и пытался всячески поддерживать культурные, политические и династические отношения между княжеством Галицким и Великим княжеством Владимирским, устраивая браки между великокняжескими семьями. Так что, единство Руси было для него очень важным, и в этом – также проявление византийско-церковной дипломатии. Но сам он пребывал довольно постоянно во Владимире; его преемник грек Максим остался и умер во Владимире, а преемник Максима Петр Киевский умер в Москве.

Итак, это есть факт, что византийская церковная дипломатия в какой-то мере отдавала предпочтение северо-востоку Руси и Москве. Почему же это так? Почему же не настаивалось на том, чтобы митрополия Киевская оставалась, скажем, в Галиции, в Галиче на западе? Я могу объяснить это, только напомнив очень общую форму о том, что казалось византийским православным руководителям – императорам и Патриархам – очень важным: Византия в XIII веке, как раз тогда, когда все эти события только начинались, выходила сама из-под латинского ига. Ведь XII и XIII века были веками Крестовых походов Запада. И один этот поход – четвертый, – вместо того, чтобы направиться в Святую Землю Палестину для борьбы с мусульманами, потихонечку по дороге завернул на северо-восток и, вместо того, чтобы освобождать Иерусалим, покорил Константинополь, учредив там латинскую империю, которая существовала с 1204 по 1261 год. Так что у Византии было опасение Запада: Запад казался ей опасным из-за “крестоносного” желания завоевать Константинополь, которое и было им осуществлено.

Одновременно, при этом, тогда же в XII- XIII веках немецкие рыцари-крестоносцы из Северной Германии и частично – с Востока прибыли на Русь. Крестовые походы были в моде, надо было идти воевать. Но воевать с мусульманами было далеко и опасно, и тогда было “открыто”, что в Европе существует еще один языческий народ среди всех обращенных в христианство: литовцы. И крестоносцы решили воевать литовцев, получив для этого папскую буллу, которая давала им право покорить литовцев, обратить их в христианство, а за это литовцы получали “вечное вознаграждение” за свое покорение в том, что должны были служить покорителям в качестве крепостных.

Как вы знаете, крестоносцы встретились не только с литовцами: здесь оказался Новгород и Псков, и князь Александр Невский не позволил этим рыцарям распространяться дальше на восток.

При этих условиях, – а я говорю очень обще – становится понятным, почему византийско-церковная дипломатия предпочитала утвердить центр церковной жизни на Руси и видеть его хотя и под татарами, но все же подальше от западного движения крестоносцев.

Но, как вы знаете, Литовское княжество не сразу обратилось в христианство; литовцы оказались более “крепкими”. Вскоре Литовская держава распространилась и превратилось в империю от Балтийского до Черного моря, и многие русские княжества предпочитали лучше находиться под властью Литовского князя, чем под татарским игом. Поэтому распространение и рост Литвы в XIV веке объясняется не только ее политическими возможностями и силой, но и тем, что Литва представляла собой приятную альтернативу: это не было западное “крестоносное” государство, оно не находилось под монгольским игом. Поэтому Великое княжество Литовское постепенно стало в лице Гедимина и Ольгерда объединителем Руси, мечтая и заявляя претензию на то, что оно может стать преемником Киевской Руси. Но для этого, конечно, Литовскому князю надо было обратиться в христианство.

Но тут, как это ни казалось трудным (особенно Ольгерду, который не торопился делать этого, не видя определенных политических плодов своего обращения), преемство Киевской Руси предполагало преемство церковное; предполагало, что Киевский митрополит – глава Церкви – переехал бы к себе домой в Киев, а не жил где-то в Москве, за границей, под татарами.

Поэтому весь XIV век занят в истории Восточной Европы и Руси борьбой между Литовским и Московским Великими князьями за митрополию и за Церковь. Явно каждый из них желал, чтобы законный митрополит жил именно у него, а не в другом государстве.

Но в качестве приемлемой, хотя не вполне желаемой, но возможной альтернативы было создание другой митрополии, то есть разделение Церкви надвое. Это история очень сложная и интересная, но в каком же отношении эти политические обстоятельства, конкуренция и борьба находились к духовно-культурному возрождению Византии, которое является самой главной темой, которую я бы хотел с вами обсудить?

В Византии в это же время – в XIV веке – происходило духовное возрождение, возрождение монашества; возрождение, в котором духовный приоритет утверждался все с большей и большей силой. Ведь политически Византия представляла собой почти ничтожество!

Но в этот момент православные византийцы начали понимать, что главная ценность, главное содержание их культурного и духовного наследия было в христианстве, в вере православной.

Какие это имело формы?

Византийское возрождение приняло форму, которая была связана и очень часто отождествляется ныне с движением так называемого “исихазма”.

Исихазм – слово греческое:

исихия означает “покой”. “Исихаст” – это термин очень древний, употребляемый с IV века; он означал монаха-отшельника, пребывающего в покое. Такие монахи-отшельники были в Египте и Сирии уже с первых времен христианства. Но в Византии XIV века основное содержание учения исихастов подверглось спорам. Очень бегло и скоро я могу так определить их содержание: основная задача монахов-отшельников заключалась в постоянной молитве.

Монашеские общежительные общины также стремились к постоянной молитве, но общая молитва заключалась в очень длинных богослужениях, ради которых в Византии даже существовала обитель “неусыпающих”, где богослужение продолжалось 24 часа без остановок.

Это – идеал общей постоянной молитвы. Но отшельники преследовали идеал молитвы индивидуальной, частной, и именно из их среды происходит традиция, известная Православию и по сей день: творение молитвы Иисусовой, то есть постоянное призывание имени Божьего монахом, который в идеале может продолжать ее, даже занимаясь своими делами, даже во сне.

Постоянное призывание имени Божиего имело много форм; может быть, вам известно, что в Библии, особенно в Ветхом Завете имя Божие отождествлялось с Его Личностью; так мы крестимся – во имя Отца и Сына и Святаго Духа – во имя Божие. Имя Божие как бы являет Его собственное присутствие. Имя Божие в Ветхом Завете было священным и никогда не произносилось – кроме одного раза в год священником, входящим во Святая Святых храма. В Библии имя Божие заменено титулом: Господь. Если вы читаете Ветхий Завет, то там стоит имя Божие – Яхве, которое не произносилось.

Но в христианстве люди узнали имя Божие: имя Его есть Иисус. Бог не где-то там, на небе, как начало непонятное, трансцендентное. Для христиан Сам Бог явился в образе человека Иисуса, так что Он имеет имя произносимое, известное, доступное, которое и составляет содержание христианской веры; которое дает христианам, верующим в Иисуса, вечную жизнь.

Поэтому призывание имени Божьего есть призывание имени Иисуса: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас”. Это – одна из форм Иисусовой молитвы. Существует форма призывания имени Божьего “Господи, помилуй”. Так что имя Божие является произносимым, и вся традиция молитвы Иисусовой является сердцевиной монашеской духовности.

Но в XIV веке также среди византийских монахов появилась такая техника, или дисциплина творения молитвы Иисусовой, которая, быть может, некоторым из вас знакома: в русской духовной литературе она появилась в форме “Откровенных рассказов странника духовному своему отцу”. Здесь творение молитвы Иисусовой сочетается с дисциплиной дыхания: для того, чтобы это повторение было действительно постоянным, его ввиду нашей человеческой природы, – хорошо связать с постоянным элементом нашего психосоматического целого – дыханием. В монашестве, таким образом, появилась дисциплина дыхания, которая позволяла и учила людей творить молитву Иисусову без нарушения ритма. На эту тему существует целая литература, сравнивающая ее с дальневосточным йогизмом; впрочем, в этом ничего удивительного нет, потому что существует общечеловеческое понимание того, что такое человеческое внимание и молитва; разница лишь в том, что христиане молятся Иисусу Христу и никому другому, – в этом разница, а дисциплина дыхания может быть и у тех, и у других.

Но вся духовная дисциплина, связанная с тем, что называется исихазмом, встретила в некоторых византийских кругах сопротивление. В Византии появился некий Варлаам Коллабриец, грек из Италии, имевший западное и восточное образование, бывший, в основном, представителем “новых веяний”, связанных с итальянским Возрождением, и отчасти – с номинализмом западной философии. И в этом, если хотите, мы находим корни того, что называется современным секуляризмом.

Варлааму и некоторым его друзьям показалось, что эта монашеская дисциплина и творение молитвы Иисусовой является лишь каким-то невежественным суеверием: как же так?

Бог достигаем только умом, только рациональным усилием человеческого ума, а не какими-то психофизическими дисциплинами! Для монашеского исихастского движения было очевидным, что Бог достигаем, что Он является Предметом Причастия, – Он Сам причащается нам; и существует одно Единое Тело Христово, о котором знает человеческий опыт. Это не отрицает и умственного усилия для достижения Бога, но основное восприятие Его в человеческой жизни есть восприятие целостное, включающее в себя и ум, и дух, и тело. В этом – основной христианский опыт.

Но между Варлаамом, который это критиковал, и монашеской партией произошел разрыв. Возглавлял монашескую партию и был защитником монашеской духовности и всего того, что она из себя представляла, афонский монах святой Григорий Палама, который в 1347 году, когда он одержал победу на Соборе в Константинополе над своими противниками и критиками, был возведен в архиепископа Фессалоникийского (Солунского). И с тех пор вся верхушка Византийской Церкви, включая сам Патриархат, стали “монополией” учеников Григория Паламы. Произошло занятие всех основных церковных руководящих позиций монахами именно этого направления. Такие прецеденты уже существовали в истории, но в Византии, даже с точки зрения истории искусства, мы видим, что с того времени архиереи стали носить такие черные монашеские клобуки, которых ранее не было, если обратиться к древнейшим иконам.

Это монашеское возрождение, центром которого была святая гора Афон, стало возрождением международным. На Афоне встречались греческие и славянские монахи, и это духовное движение, связанное с исихазмом, распространилось на славянские страны – Болгарию, Сербию и Русь.

Совсем не случайно, что конец XIV века в Московской Руси включил в себя великую личность преподобного Сергия Радонежского и всех его учеников. Возрождение так называемой Северной Фиваиды русского монашества прямым образом связано с византийским исихастским возрождением. И недаром даже в житии преподобного Сергия Радонежского существуют сведения о его личной переписке с Патриархом Константинопольским Филофеем даже через голову его митрополита; но право, это был своеобразный “монашеский интернационал”. Патриарх Филофей был главным учеником Григория Паламы и руководителем монашеского возрождения.

Монашеское возрождение имело свои философские и богословские формы, о которых я сейчас говорить не буду, потому что этот непосредственный опыт присутствия Бога через молитву в жизни людей составлял как бы основу всего монашеского возрождения и предполагал решение вопроса о том, как же Бог невидимый, непостижимый, трансцендентный может присутствовать в Своей твари. Это их привело к такому философскому различению божественной сущности (которая остается совершенно трансцендентной) с божественными энергиями, благодатью и действиями. Но это составляет картину паламизма, о которой я не буду сейчас говорить.

В оставшееся короткое время я хочу указать на последствия этого движения в Восточной Европе и на Руси. XIV век был свидетелем огромного распространения литературы и даже литературного стиля в славянских странах. Часто историки литературы называют это “вторым византийским влиянием” на Русь: первое было связано с Крещением Руси, а второе – именно с движением ХIV века.

Действительно, с точки зрения объема, количество текстов, переводимых с греческого на славянский язык, было огромно.

Преимущественно это были тексты духовного содержания:

жития, богословские трактаты, книги о духовном делании, связанные с духовностью исихазма.

Эти переводы связаны со своеобразным стилем, который у нас назывался “плетением словес” – такие сложные языковые конструкции, вызванные тем, что русские старались подражать грекам, которые вообще любят “сплетать словеса”. И здесь мы видим отражение греческого литературного вкуса.

Основное передвижение византийского духовного возрождения на Русь проходило, конечно, через Церковь. Какое же было его основное влияние на церковных людей, на церковное руководство?

Основной политический факт в истории Восточной Европы XIV столетия – это борьба между Москвой и Литвой за преемство Киевской Руси. Конечно, слабость литовских князей заключалась в том, что они были все-таки не православными: у Великого князя Ольгерда было две жены, обе были православными, но сам он в Православие не перешел, хотя существуют данные, что он перед самой своей смертью был крещен в Православии; это не вполне доказано, но вероятно. Москва была далека от Киева, а митрополит то был – Киевский (когда мы называем святителей Петра, Алексия, Иону Московскими, это не точно: они не были Московскими – они жили в Москве, но были Киевскими). В плане этой борьбы между Литвой и Москвой некоторые периоды митрополит не мог оставаться всецело вне этой политики, этой борьбы. Например, святой Алексий, митрополит Киевский, живший в Москве, стал даже регентом одно время при малолетстве Великого князя Димитрия Московского и был, собственно, главой Московского правительства. Тем самым его возможности как пастыря Руси Московской и Руси Литовской были /в Руси Литовской/, несомненно, ограничены. Ведь для Ольгерда митрополит был главой враждебного правительства, и его положение было трудным.

Поэтому после смерти митрополита Алексия в 1378 году последовало десятилетие кризиса в истории митрополии Киевской, находящейся в Москве. Кризис заключался в том, что обе стороны – и Москва, и Литва – желали “пользоваться” Церковью в своих политических интересах. Москва, например, учредила свою собственную независимую митрополию во главе с Митяем, а потом – Пименом. А Византия желала сохранить наднациональную митрополию под главенством митрополита Киприана – болгарина, близкого по линии исихазма, по линии культурных интересов, по линии духовных приоритетов к исихастской партии святого Григория Паламы и Патриарха Филофея. И в конце концов, в 1390 году митрополиту Киприану удалось занять митрополию Московскую. После этого был водворен мир между Москвой и Литвой.

В это время в Литве произошел брак сына Ольгерда Ягеллы с Ядвигой – королевой Польши, и вместо того, чтобы быть Великим князем Литовским, православным преемником святого Владимира, он стал польским королем и перешел в католичество. Тут, конечно, положение в отношении преемства Киевской Руси несколько осложнилось. Но в какой-то мере оно не изменилось по существу, потому что, с одной стороны, политика Византии, которая отдавала предпочтение Москве, была тогда оправдана: Москва оставалась более надежным центром Православия, и там продолжал жить митрополит Киприан. Но одновременно митрополит Киприан был своеобразным экуменистом, потому что совершал визиты и был в хороших отношениях с королем Ягеллой, даже мечтал о созыве в Литве Вселенского собора для соединения Церквей. Во всяком случае, он обеспечил продолжение и укрепление бытия Православия на территории Литовской Руси, не смотря на то, что она была под польской католической короной.

Все это продолжалось только до эпохи Флорентийского собора, но был период 50-ти лет с 1390 по 1438-39 годы, когда митрополия Киевская и всея Руси, благодаря своему наднациональному характеру (потому что преемником Киприана был грек Фотий), благодаря независимости Церкви от местных политических обстоятельств, благодаря также тому, что основная цель церковной идеологии была другая, чем местных литовских или московских политиков (эта цель была духовной, трансцендентной) – благодаря всему этому, Церковь сохранила свое единство.

Это была эпоха преподобного Сергия Радонежского, который был близким сотрудником митрополита Киприана и всегда его поддерживал.

Мне кажется, что то, что мы находим в XIV веке, важно и для нас в следующем: вопервых, в том, что наследие исихазма, наследие духовной жизни, наследие, связанное с творением Иисусовой молитвы является внутри самого Православия наиболее ценным и бесспорным. Какие только не были революции и перемены, трагедии и ужасы в истории Церкви вообще, но именно в этом она находила свое главное, единое на потребу. Это же находили великие творцы культуры в XIX веке – Достоевский, Гоголь, Леонтьев, Киреевский... Где они обрели Православие? Даже не в официальных церковных структурах или синодальной администрации: они обрели его в Оптиной Пустыни, там, где горел огонек истины, который не был противен, не был в оппозиции официальной Церкви – совсем нет, но самая жизнь его сохранилась там, благодаря торжеству исихазма в XIV веке, который пустил глубокие корни в церковном сознании и сознании народа.

Во-вторых, важное для нас мы находим в том, что в этот период Церковь, которая обладала большой властью и большими возможностями, которая была единственным объединяющим фактором всего народа, – подвергалась нападкам! Каждая отдельная идеология, отдельная партия, отдельные князья и правительства хотели ею “пользоваться”. Но, в конце концов, в XIV веке ей удалось остаться независимой от этих поползновений. Совсем вне политики быть невозможно, но оставаться над местными интересами, выражать преданность единому на потребу и Царству Божию – это есть основная цель Церкви. В этот момент (XIV века) Церкви удалось себя сохранить, и я думаю, что именно это составляет основную ценность того наследия, которое мы получаем от этих трудных, весьма сложных времен XIV века.

Спасибо вам за внимание.

Далее следовали ответы на вопросы:

– Не ограничено ли понятие традиционного классического Возрождения в свете вашей концепции возрождения духовного? Не следовало бы их взаимно дополнить?

– Существует понятие “предвозрождение”, им, например, пользуется Д.С. Лихачев. Я думаю, здесь просто слова имеют разное содержание. То, что мы понимаем под западным Возрождением, итальянским Ренессансом, связанным с Реформацией, – это есть возрождение ценности человечности: по позиции средневековой, человечность, якобы, не получала достаточного признания. Бог был единственной ценностью, а человечность как бы забывалась.

Но если это так, то в этих категориях идеология классического Возрождения – это идеология возрождения человечности.

Сравним византийскую икону и картину периода итальянского Возрождения: и отношение к человеческому телу иное, и отношение к ценностям гуманизма... Здесь понятие “возрождение”, о котором мы говорим, связано с понятием исихазма и предполагает другое.

Во-первых, ценность человечности не следует совсем противополагать божественному превосходству. Есть и другая форма возрождения: не антибожественная, не та, которая маргинализирует религию и Бога и творит какую-то автономную человечность, а та, которая признает и утверждает ценность человека, но всецело в линии традиционной христианства, которое тоже покоится на Боговоплощении – идее, что Бог становится человеком и тем самым человеческую плоть прославляет и человечность спасает. Так что здесь, в Византийском Возрождении нет противопоставления Бога и человека, и в этом смысле, я думаю, оно законно, и говорить о христианском гуманизме, как здесь предлагают, в отличие от секулярного гуманизма не стоит.

– Каково Ваше отношение к спору о Софии, Премудрости Божией, возникшему в Париже между Владимиром Лосским и отцом Сергием Булгаковым, и о существовании разницы между паламизмом и платонизмом?

– Это философский вопрос, действительно, очень интересный. Мне кажется, что паламизм как таковой не есть платонизм, тогда как софиология есть платонизм. Так что, я думаю, что вообще все это учение о Софии, связанное с учениками Владимира Соловьева, отцами Булгаковым и Флоренским, – вся эта группа, если их принимать буквально, действительно ведет смысл к платонизму. Я лично не считаю, что с богословской точки зрения их надо записывать в еретики, нет, они оживили церковную мысль – и слава Богу, и не надо об этом вопросе спорить и говорить, но исторически, объективно, прямой линии от паламизма к софиологии и Владимиру Соловьеву нет. Это мое мнение в двух словах, и оно требует дальнейшего обсуждения.

– Ученики Христа на горе Фавор были свидетелями не только Божественного света, но и беседы, которую Христос вел с Моисеем и Илией. Можно ли в связи с этим евангельским эпизодом увидеть перспективы православной теологии и языка? А также расскажите о влиянии богословия Григория Паламы на философию Лосева.

– Для этого нужны были бы целые лекции или семинары. Но в отношении Преображения, действительно, в спорах между Паламой и Варлаамом евангельские описания Преображения Христа на горе Фаворской было поводом для всей дискуссии и примером, который обе стороны приводили.

Действительно, в основе богословия святого Григория Паламы это явление света и было явлением Божества вовне, через посредство человеческого тела Христова. Наблюдение о том, что Христос именно беседовал с Моисеем и Илией, очень важное. Действительно, я думаю, есть возможность использовать это в порядке оправдания человеческого языка в широком смысле, главное в котором то, что приобщение человека к Богу в христианстве не есть упразднение человеческого разума и проявлений человеческой жизни, а наоборот, их торжество. Скажем, мистический опыт буддизма выражается в том, что человеческая личность как бы тонет в безличном абсолюте божественного бытия. Тогда как в христианстве никогда человеческая личность не тонет и не может тонуть, потому что Сам Бог есть Личность, Бог есть Любовь, Бог есть общение: Он всегда говорит, а мы отвечаем. Так что здесь – личностный характер обожения и спасения, который очень силен в христианстве. Я думаю, очень правильно находить доказательство этому в описании Преображения на горе, которое мы находим в Евангелии. Там было не только какое-то пассивное мистическое созерцание: это был разговор, и даже апостолы начали говорить о том, что хорошо им здесь быть, предлагали сотворить три кущи.

Человеческая личность не утопает в Божестве, но наоборот, находит свое исполнение и как бы свое собственное назначение.

Говорить о Лосеве следует очень специально, но то, что я знаю о его философии, очень соответствует паламизму; здесь есть непосредственная связь с ним в большей степени, чем с софиологией. Он соприкасается со школой Соловьева, но не всецело к ней принадлежит.

– Можно ли думать, что понятие энергии в богословии Григория Паламы соответствует понятию воли у Бернарда Клервосского и, учитывая догматическое различие, можно ли говорить о логической и структурной разнице между этими понятиями?

– Между многими западными мыслителями и восточной традицией, представителем которой был Григорий Палама, есть множество соприкосновений, но на Западе они не смогли развиться. Бернард Клервосский, несомненно, опытно почувствовал то же самое, и я в этом убежден совершенно. Но когда доходило до формуляции, то формулировать нужно было подругому. Во всяком случае, понятия энергии и воли фактически тождественны, потому что даже в христологии Максима Исповедника (VII век), от которой Палама очень зависел, мы имеем учение о двух волях во Христе и двух энергиях.

Энергия – это есть проявление природы; воля также есть проявление природы как таковой, но только качественно окрашенное личностью – так же, как энергия в отношении к Богу.

– Каково Ваше отношение к православной философии как науке?

– В отношении вообще религиозной философии я думаю, что философия есть просто умственный обмен и выражение христианства в понятиях. Поэтому всякая религиозная философиия как понятие – неизбежна. Но является ли философия продуктом христианства, или же философия имеет свои собственные независимые и автономные критерии?

Например, в западной схоластике, в схоластическом движении XII и XIII веков было принято, что вообще философия Аристотеля – единственная философия, которая адекватна христианскому откровению: вот, есть Аристотель и есть христианство, и христиане пользуются Аристотелем для выражения своей христианской истины. Это различение, я бы сказал, очень спорное, поэтому, я думаю, не существует какой-то христианской философии, которая была бы на веки вечные единственной философией.

Христианство есть откровение и признание Иисуса Христа Богом, признание факта Его жизни и творчества – вот что есть христианство. В разных обстоятельствах истории человеческого развития эти христианские истины могут выражаться в разных категориях.

Церковь может пользоваться разными философиями, но она сама не есть носитель философии.

Однако философия необходима для самой проповеди христианства; христианство не может оставаться вне философии, как, скажем, древнее христианство, которое не имело философии и представлялось маленькой группой учеников-евреев, видевших и познавших Христа Бога. И был этот громадный эллинистический мир, где доминировала философия платонизма. Христианство было призвано выражаться именно в этой среде, что оно и делало.

Отцы и учители Церкви, начиная с Оригена, начали пользоваться философией платонизма для того, чтобы говорить о Христе. Иначе было невозможно, это был единственный способ, который они имели. Но это не значит, что они подчинили христианство платоническим категориям, потому что если бы они это сделали, христианство перестало бы быть христианством и стало бы платонизмом.

В некоторых, особенно протестантских, кругах XIX века была принята идея, что христианство было как-то испорчено греческой философией, и что в этом основной недостаток греческих Отцов. Это по существу неверно, но и даже новейшие исследования больше такого мнения не поддерживают. Они использовали философский платонизм, но то, что они говорят, – не платонизм, хотя и выражается платоническим языком. Также, как сейчас можно пользоваться экзистенциальной философией Хайдеггера, не превращаясь в хайдеггерианца. Мы пользуемся им, чтобы выразить то, что мы думаем. Есть такая независимость христианства, которая должна соблюдаться. Мне кажется, что Владимир Соловьев и вся его группа приняла немецкий идеализм за философию и где-то бессознательно капитулировала перед ним без каких бы то ни было злых намерений.

– Каково Ваше отношение к экуменизму и творчеству Бердяева?

– Бердяев, которого вы теперь начинаете читать, многое писал просто великолепно, особенно в публицистике. По-моему, его история русской революции – это ее великолепная оценка. Но его метафизика немножко сомнительна. Не в этом его главное достоинство. Он – философ свободы, и в этом он стоит на линии предания всей святоотеческой традиции.

Свобода в человеке и есть Образ Божий. Христианство не ограничивает свободу, но освобождает человека от детерминизма падшего мира. Но для Бердяева свобода существует еще до Бога: где-то за Богом есть еще какая-то свобода. Это уж, простите, невозможно, потому что за Богом ничего нет и не может быть, ибо Бог есть вершину бытия. Но, тем не менее, читать Бердяева – занятие приятное и освобождающее.

Отношение к экуменизму: я думаю, что оно зависит от того, к какому экуменизму.

Понятие “экуменизм” – не однозначное. Экуменизм может быть построен на релятивизме, то есть вы подходите с некоторой предпосылкой, что истины нет, а есть только христианские конфессии и даже разные религии. Теперь у нас в Америке популярен экуменизм надхристианский, синкретический, состоящий из всех религий. Если подходить к экуменизму с такой синкретической предпосылкой, тогда он, действительно, есть опасное и ненужное занятие. А если же подходить к экуменизму просто как к диалогу, обмену мнениями и представлениями, сравнению убеждений, тогда этот экуменизм просто тождествен с цивилизацией и здравым смыслом, не говоря уже о христианской любви: Бог-то любит не только одних православных или какую-то конфессию; Бог любит всех одинаково.

Кроме того, если православную веру я исповедую как православный христианин и думаю, что христианское Православие есть вера, которая ни в чем существенно не повреждена, но мой сосед так не думает, то мне хочется знать, почему он так не думает; пусть он скажет об этом. Православие – истинная вера, но это не значит, что я являюсь какой-то всеведущей машиной, которая автоматически вещает истины. Ведь я, будучи православным, могу ошибаться, и мне в разговорах с людьми легче выявить не только их ошибки, но и мои личные ошибки. Церковь – сама истина, но я-то могу ошибаться.

Есть экуменизм ложный, синкретический, опасный и неприемлемый, но когда экуменизм предполагает диалог и откровенное отношение друг ко другу, – то в этом ничего плохого нет.

– Что означает для вас секуляризм? Чем объясняется столь широкое его распространение?

– Секуляризм есть понятие, предполагающее автономию человеческой культуры и как бы маргинализацию Бога. Секуляризм – совсем необязательно есть атеизм; атеизм есть крайняя, но совсем необязательно – единственная форма секуляризма. Бывают люди, допускающие существование Бога (“Он может быть, а может и нет: во всяком случае, Он не касается того, что делаю я, а я не касаюсь Его, мы живем в разных мирах, и на Него и религию можно практически не обращать внимания”). Вот что есть секуляризм.

Секуляризм не есть обязательно атеизм. Откуда он происходит? Секуляризм начался как раз с разложения средневековой культуры на Западе, с возникновением итальянского Ренессанса и вообще новых философско-культурных начал, которые утверждают автономию человечества и человека. Я думаю, что в Православии, в православной культуре и православном богословии самое ценное – это именно то, что в нас есть какое-то противоядие и внутреннее неприятие секуляризма, есть альтернатива ему. Эта альтернатива находится как раз в исихазме.

Действительно, жить в Боге, жить с Богом – естественное состояние для человека, а не противоестественное. Знаете, религия иногда представляется не только в вульгарной антирелигиозной пропаганде, но даже в обыденном секулярном отношении как нечто, ограничивающее свободу. Как раз наоборот! Истинная человеческая жизнь именно заключается в общении с Богом, а свободу мы теряем в том мире, где Бога нет. Например, зависимость от смерти: хотим мы или не хотим, но – умираем. Это свобода? Нет, это детерминизм. Мы болеем, умираем: все, связанное со смертью вообще, ограничивает нашу свободу. Когда я болен и не могу говорить, – я несвободен. Но я всегда свободен духовно, а тогда мне и смерть не страшна.

Главная ложь о христианстве и о вере – это утверждение, что они ограничивают свободу.

Наоборот, они человека освобождают. Здесь – намек на то, что можно назвать секуляризмом.

– Какую вы видите связь между философией Соловьева и философией Григория Паламы?

– Всякая философия, которая пытается философствовать по-христиански, затрагивает область соприкосновения Бога и человека. В концепции Соловьева спорно то, что София – это некая общность Бога с тварью; тварь и Бог имеют такую общую софиологическую основу, которая иногда даже превращается в некую “четвертую ипостась” Божества: вот это довольно двусмысленно.

Но, говорить о Софии как об энергии волевого изъявления живого Бога, дающего основание всему существующему, – это, конечно, вполне законно. В нескольких словах об этом очень трудно говорить, эта тема требует большого времени.

Соловьев и его ученики слишком субстанциализировали понятие Софии. Но благодаря им тысячи людей обрели веру в Бога; вообще они являются связью между интеллигенцией и христианством в начале нынешнего века. Но это не значит, что у них нет некоторого своеобразного пантеизма.

Вообще, Соловьев, Флоренский, Лосский, Булгаков – это разные явления; я сам был учеником отца Сергия Булгакова в Париже – но для разговора об этом надо устроить другой семинар.

– Каково Ваше отношение к униатской Церкви на Беларуси?

– Я бы сказал так: конечно, я верю вообще в то, что мы говорили об экуменизме. Есть Православие и есть Католичество, которые являются по-своему действительно двумя традиционными ветвями исторического христианства. Теперь, после II Ватиканского собора, папы любят говорить, что это есть Церкви-сестры. Но смотря что понимать под Церковьюсестрой; это понятие растяжимое – сестры иногда ссорятся.

Между ними есть основная – чисто богословская – проблема, выражающаяся в основном в отдельных пунктах, в которых православная и католическая догматика различны: это догмат о непорочном зачатии, об исхождении Святого Духа и так далее. Но за всем этим стоит общая проблема Церковного устройства, соборности и главенства в Церкви Христовой. Мы должны стоять в своей вере очень твердо, должны уважать свое Православие как убеждение, что Господь даровал Церкви такой орган единства и веры, как епископство, благодаря которому не может быть колебаний, но может быть уверенность, твердость и единство. Действительно, это Господь даровал Церкви такой орган, а не какое-то человеческое хотение. Но здесь для нас, православных, есть определенная трудность: Господь даровал сохранение истины только папству, только этому одному органу, или доверил ее всему народу Божию в целом? Вы свободные люди, блюдите веру, и вам не нужно никакого специального центра для этого? На эту тему, когда мы встречаемся с католиками, мы спорим.

Униатская Церковь, кажется мне, покоится на некотором недоразумении, сознательно установленном и сознательно проводимом, – вот в чем дело. Она, например, утверждает, что можно сохранять всю традицию православного Востока – духовность, богословие, все, все, все,

– но, только подчиняясь папе. Мы, православные, говорим, что в этом-то и вся разница: как это можно сохранять богословие, духовность и традицию Православия, когда самого главного там нет, ибо оно заменено иной институцией – папством, которое, с католико-униатской точки зрения, – Богом данное, но для православных – все-таки иное образование. Так что, когда мы говорим об униатстве, мы говорим именно в этом плане, ибо в униатской доктрине есть недоговоренность и искусственность.

Здесь есть также великая трагедия. На Беларуси униатство не очень сильно, но в Западной Украине эта трагедия является реальностью, особенно после Брестской унии. Итак, мои возражения против унии находятся в этом плане.

– Согласны ли Вы с точкой зрения иеромонаха Серафима Роуза, что экуменизм есть религия антихриста? Каково Ваше отношение к последнему времени, как ко времени приближения конца мира, исполнения сроков?

– В Евангелии сказано, что не нужно определять времена и сроки Второго пришествия Христова. Предвосхищения антихриста были разные: русские старообрядцы говорили, что Петр был антихристом; многие протестанты говорят, что папа был антихристом; антихристов очень часто определяют и находят. Но нужно также иметь некоторое различение духов.

Действительно, антихристова злая сила присутствует, но она присутствует в разных формах в разные времена.

Теперь о том, что экуменизм есть выражение антихриста: с этим я не могу согласиться, потому что есть разные виды экуменизма, – смотря какой экуменизм иметь в виду. Как я пытался выделить, есть экуменизм, построенный на принципиальной мешанине религий и принципиальном синкретизме – такой экуменизм просто неприемлем. От антихриста он или нет, – во всяком случае, он не конструктивен. А просто диалог при наличии взаимного уважения

– это есть долг. И святые отцы творили его, в той или иной мере имея дело с еретиками и пытаясь их вразумить, тем самым уважая их. Так что здесь все зависит от того, о каком экуменизме говорить. Есть экуменизм, действительно, от лукавого, а есть экуменизм, который совсем не таков.

– Что, по Вашему мнению, положительное и что отрицательное в изложении Флоровского о путях русского богословия, которые определены Бердяевым как “беспутие”.

– Я являюсь абсолютно и почти безоговорочно учеником отца Георгия Флоровского и, очень уважая его, считаю, что он был прав.

Это не значит, что он был прав в деталях, но его основная цель и точка зрения, по-моему, правильная, и его критика всех софиологов и Бердяева совершенно справедлива. С ним можно не соглашаться лишь в отдельных случаях, потому что он иногда рисует почти карикатуры некоторых людей, например, Федорова, потому что отец Георгий Флоровский был вообще очень задорный человек, но задорный – за истину.

Так что, в этом смысле Бердяев обиделся немножко и сказал, то, что сказал. Но эта обида была не очень глубокая.

То, что Флоровский обозначил как пути русского богословия, – это критика и самокритика русской религиозной традиции на правильном уровне. Я даже написал предисловие к его книге. Если критик хочет критиковать, то он должен и защищать тех, кого он критикует, и Бердяеву следовало делать это на том же научном уровне и с той же добросовестностью, как это делал Флоровский. Суд Флоровского – с любовью, ведь Флоровский любит Православие и делает все во имя Православия – имеет громадную ценность.

Существуют книги, близкие по форме к богословским, которые у нас (за рубежом) никто никогда не читал. Случайно они попадали к вам, и, за неимением ничего другого, вы читали Бозова. У него, кажется, есть несколько книг, каждая по 800 страниц. Я пробовал его читать, но не продолжил. Он – такой любитель с улицы. Может быть, это оскорбляет кого-нибудь, кто через него нашел путь истины и в этом его счастье, но этот писатель не входит ни в какие рамки.

То же самое можно сказать об отце Серафиме Роузе: понимаете, его никто не знает у нас, он не есть современный богослов. Это американец, пришедший в Православие и писавший апокалиптические сочинения. Он не был профессиональный богослов.

– Если нет и не может быть философии христианства, потому что философия есть продукт человеческого разума, но не Откровения, то может ли быть истинное и непреходящее христианское искусство? Как объяснить феномен иконописного канона? Где пределы его изменчивости?

– Это очень интересная тема, касающаяся нашего основного сюжета. Византийское Православие и Православие вообще является единственной религиозной средой, где об искусстве спорили как о предмете веры. Поэтому икона есть выражение веры. На Западе это как-то неизвестно: если хотите, можете изображать, а можете и не изображать... А в Православии VII Вселенский собор утвердил, что изображение Христа на иконе есть исповедание веры в Боговоплощение, веры в то, что Бог стал видим человеку. Поэтому невозможно утверждать, что Христа нельзя изображать. Если бы Христа нельзя было изображать, значит Он не был истинным Человеком. И вместе с тем в Его лице, в Лике Спасителя мы видим Самого Сына Божия! Здесь – очень важное богословское откровение.

Поэтому в нашем церковном искусстве выражается эта вера; поэтому есть и была иконописная традиция, иконописный канон. Как есть канон веры, так есть и канон в области искусства. Но это не исключает самого искусства как такового. В догмате об иконопочитании есть очень важное христианское откровение, что культура и искусство являются проводниками веры. О вере можно не только говорить и проповедовать; ее можно и выражать в области искусства. В этом есть, действительно, очень важное искупление культуры.

Но не всякой культуры! Здесь надо быть разборчивым, потому что не всякая культура может отображать веру. Не всякая музыка, не всякие краски, не всякая живопись, но какая? Мы знаем, что исторически существующее христианское искусство, восходящее к Византии и продолжающееся в течение веков, являлось колоссально успешным выражением веры. Лучшие апологеты Православия – это иконы Рублева. Флоренский писал, что если есть Троица Рублева, то есть Бог. Но Вселенский собор все-таки не определил, что такое искусство, сказав только, что искусством можно пользоваться для выражения истины. Как же определить то искусство, которым можно пользоваться, и которым – нет? Есть ли определение, есть ли догматизация стиля? Формально, нет; нет такого догматического церковного определения, которое говорит о том, что следует пользоваться таким стилем, а не иным. Но есть стиль, утвержденный Преданием. Поэтому в наше время, когда происходит возрождение иконописи, должно быть возвращение истинного искусства. Есть такие современные иконописцы, которые копируют старинные образцы: дай им Бог, это очень хорошо! Копии хороших образцов есть хорошие вещи. Но творчество настоящее предполагает риск, который, вместе с тем, Церковью не запрещен. Церковь сохраняет веру, а не формы искусства, которыми можно пользоваться.

Благодарю вас всех за внимание!

–  –  –

Православное богословие в современном мире1 В истории христианства одним из значительнейших явлений представляется преодоление в нашем веке лингвистических, культурных и географических границ между христианами Востока и Запада. Всего пятьдесят лет назад общение между нами было возможно лишь на техническом научном уровне, или же в таких областях, где православные и римо-католики настолько отождествляли свою церковную принадлежность с национальной, что это делало осмысленный богословский диалог невозможным.

В настоящее время картина коренным образом изменилась в двух основных отношениях:

1. Как восточное, так и западное христианство может теперь считаться представленным повсюду в мире. В частности, интеллектуальное свидетельство русской диаспоры в период между двумя войнами и постепенное созревание американского Православия после второй мировой войны в большой мере способствовали тому, что Православная Церковь оказалась в основном течении экуменических событий.

2. Все христиане стоят перед вызовом единого и в корне расцерковленного мира. Этому вызову нужно смотреть в лицо, как таковому, как проблеме, нуждающейся в богословском и духовном ответе. Для молодых поколений, где бы они ни были, не существенно, от какой именно духовной генеалогии зависит этот ответ – западной или восточной, византийской или латинской, – лишь бы он прозвучал для них истиной и жизнью. Поэтому православное богословие будет либо подлинно "кафолическим", то есть действительным для всех, либо оно не будет богословием вообще. Оно должно определить себя как "православное богословие", а не как "восточное", и это оно может делать, не отказываясь от своих исторически восточных корней. Эти явственные факты нашего современного положения совсем не означают, что мы нуждаемся в том, что обычно именуется "новым богословием", которое порывает с Преданием и преемственностью; но Церкви неоспоримо необходимо, чтобы богословие разрешало сегодняшние вопросы, а не повторяло старые решения старых вопросов. Отцы Каппадокийцы были великими богословами потому, что они сумели сохранить содержание христианского благовестия, когда ему был брошен вызов эллинистическим философским мировоззрением. Без их частичного приятия и частичного отвержения этого мировоззрения – и прежде всего без их понимания его – богословие их было бы бессмысленным.

В настоящее время наша задача состоит не только в том, чтобы остаться верными их мысли, но и в том, чтобы им подражать в их открытости проблемам своего времени. Сама история отнесла нас от культурных ограничений, провинциализма, психологии гетто.

Перевод с английского оригинала, напечатанного в Saint Vladimir's Seminary Quarterly. – Vol. 13. – № 1-2. – 1969.

I Каков тот богословский мир, в котором мы живем и с которым мы призваны вести диалог?

"Против Паскаля я говорю: Бог Авраама, Исаака и Иакова и Бог философов – тот же самый Бог". За этим центральным заявлением Павла Тиллиха, отражающим стремление перебросить мост через пропасть, отделяющую библейскую религию от философии, следует однако признание границ человеческой силы в познании Бога. Тиллих пишет также: "(Бог) есть и личность и отрицание Себя как личности". Вера, которая в его глазах не отличима от философского знания, "включает одновременно и себя, и сомнение в себе. Христос есть Иисус и отрицание Иисуса. Библейская религия является и отрицанием, и утверждением онтологии.

Жить несмущенно и мужественно среди этих напряжений и раскрывать в конце концов их конечное единство в глубинах наших собственных душ и в глубине божественной жизни – вот задача и достоинство человеческой мысли"2.

Хотя современные радикальные богословы и часто критикуют Тиллиха за то, что является, по их мнению, чрезмерной озабоченностью библейской религией, он выражает то основное гуманистическое течение, к которому они также принадлежат: высшая религиозная истина находится "в глубине каждой души".

То, что мы видим в современной западной христианской мысли, есть реакция против старого августиновского раздвоения между "природой" и "благодатью", определившего всю историю западного христианства, начиная со средних веков. Хотя сам блаженный Августин и сумел заполнить онтологическую пропасть между Богом и человеком, прибегнув к платонистической антропологии, приписав sensus mentis особую способность познавать Бога, однако то раздвоение, созданию которого он так сильно способствовал, господствовало как в схоластике, так и в реформации. Человек, понимаемый как автономное существо, – притом человек падший – оказывался неспособным не только спастись сам, но и производить или творить что-либо положительное без помощи благодати. Он нуждался в помощи благодати, которая создала бы в нем "состояние", или habitus, и только тогда его действия получали характер "заслуг". Таким образом взаимоотношения между Богом и человеком понимались как внешние им обоим. Благодать могла даваться на основании "заслуг" Христа, Который Своей искупительной жертвой удовлетворил божественное правосудие, в силу которого человек был перед тем осужден.

Отбросив понятия "заслуг" и "добрых дел", реформаторы остались верными исходному раздвоению между Богом и человеком. Они даже еще сильнее его подчеркнули в своем понимании Евангелия как свободного дара Бога, противопоставлявшегося совершенному бессилию падшего человека. Конечная судьба человека определяется одной благодатью (sola gratia), и о спасении мы знаем только через Писание (sola Scriptura). Таким образом дешевые "средства благодати", раздававшиеся средневековой Церковью, заменяются провозглашением милости от всемогущего трансцендентного Бога. Протестантская "нео-ортодоксальность" Барта дала новый толчок этой в существе своем августиновской интуиции реформаторов. Но нынешнее протестантское богословие резко реагирует против августинизма. Сам Карл Барт в последних томах "Церковной догматики" резко изменяет своей первоначальной позиции, выраженной лучше всего в его "Послании к Римлянам", и снова утверждает присутствие Божие в твари, независимо от Воплощения. Так он сам отражает новое богословское настроение, которое мы находим у лиц столь различных, как П. Тиллих и Тейар де Шардэн, и от которого происходит более радикальное и менее серьезное американское "новое богословие" Хамильтона, Ван Бюрена и Алтайзера.

Paul Tillich. Biblical Religion and the Search for Ultimate Reality. – Chicago, 1965. – P. 85.

Ниже мы вернемся к онтологии твари, предполагаемой поздним Бартом и Тиллихом.

Отметим здесь лишь ее очевидный параллелизм и с основными интересами, и с заключениями русской "софиологической" школы. Если, как отмечалось, некоторые части "Догматики" Барта могли бы быть написаны о. Сергием Булгаковым3, то то же самое можно сказать, например, о христологии Тиллиха, которая, как и христология Булгакова, часто говорит об Иисусе как выражении вечного "Богомужества"4. Параллель с русской софиологией, а также общее основание обеих школ в немецком идеализме совершенно очевидны: если бы Флоренский и Булгаков были на поколение моложе или если бы просто труды их были более известны, они бы, конечно, разделяли и влияние, и успех Тиллиха и Тейар де Шардена.

"Софиология" в настоящее время вряд ли представляет интерес для молодых православных богословов, которые предпочитают преодоление раздвоения между природой и благодатью на путях христоцентрических, библейских, святоотеческих. Но в протестантстве философский подход к христианскому откровению является преобладающим. Он проявляется одновременно с другой революцией, произошедшей в области, совершенно решающей для протестантства: библейской герменевтики.

Бультманновское и послебультманновское подчеркивание различия между христиан христианской первоначальной проповедью и историческими фактами является другим путем субъективизации Евангелия. В глазах Бультманна христианская вера вместо того, чтобы быть вызванной, согласно традиционному взгляду, свидетелями, видевшими воскресшего Господа своими глазами, является наоборот настоящим источником "мифа" о Воскресении. Таким образом, ее нужно понимать лишь как естественную субъективную функцию человека, знание (гнозис) без объективного критерия.

Если же, с другой стороны, – на основании предположения, что всякий факт, который невозможно научно проверить (как, например, Воскресение) тем самым является историческим мифом, – признать тварный порядок совершенно неизменным даже Самим Богом, то это по существу постулирует обожествление тварного порядка:

детерминизм, обязательный даже для Самого Бога и потому согласный Его желанию. В таком случае, откровение может осуществляться только через этот самый тварный порядок. Бог может лишь подчиняться законам и принципам, Им Самим установленным, и знание откровения качественно не отличается от любой другой формы человеческого знания. Христианская вера, по выражению Тиллиха, в таком случае лишь "озабоченность Безусловным", или "глубиной" тварного Бытия.

В глазах Тиллиха, так же, как и Бультманна, конечно, исторический Иисус и Его учение остаются в центре христианской веры: "В настоящее время существенная норма систематического богословия, – пишет Тиллих в "Систематическом богословии", – есть Новое Бытие в Иисусе, как Христе, нашей предельной заботе"5. Но дело в том, что в общей структуре их мысли Иисус может быть избран в качестве "предельной заботы" лишь произвольно, ибо нет никаких объективных причин, чтобы мы избрали Его на это место. Если христианство определяется лишь как ответ на естественные и вечные человеческие чаяния Предельного, то ничто не может помешать нам находить ответ и в другом.

Такая замена со всей очевидностью имеет место, например, у Вильяма Хамильтона.

"Богослов, – пишет он, – склонен иногда подозревать, что Иисуса Христа лучше всего можно понять не как объект или основу веры, не как лицо, событие или общину, а просто как место, где можно быть; как точку зрения. Место это, конечно, рядом с ближним: "бытие ради него"6.

Таким образом, христианская любовь к ближнему, превращенная в послегегелианскую Cм., напр.. Церковная догматика IV, часть третья, первая половина, переведенная на англ. язык Г.В.

Бромили. – Эдинбург, 1961. – С. 461-478 об эсхатологии и апокатастазисе и С. Булгаков. Невеста Агнца. – Париж, 1945. – С. 581-586.

П. Тиллих. Систематическое богословие. – Чикаго, 1957. – II. – С. 148.

Там же. – С. 50.

Вильям Хамильтон. Радикальное богословие и смерть Бога. – Индианополис, 1966. – С. 92-93.

послемарксистскую "социальную настроенность", становится "предельной заботой" Тиллиха, практически неотличимой от левого крыла гуманизма.



Pages:   || 2 |



Похожие работы:

«Требования к уровню подготовки учащихся, поступающих в 6 9 классы с углубленной подготовкой по гуманитарным предметам Русский язык Для поступающих в 6 класс 1. Тема "Фонетика. Орфоэпия": звуко-буквенный состав слова, характеристика звуков, фонетический разбор, фонетическая транскрипция.2....»

«ПУТИ РОССИИ Павел НОВГОРОДЦЕВ Право на достойное человеческое существование * Среди тех прав, которые помещаются обыкновенно в современных декларациях, нет одного, которое по всем данным должно было бы найти место в символе веры современного правосознания: это — право на достойное человеческое существование. А между тем, если...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВО "СГУ имени Н.Г. Чернышевского" ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ УТВЕРЖДАЮ Рабочая программа дисциплины Библейская теология Направление подготовки...»

«Антон Иванович Первушин 108 минут, изменившие мир Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=600615 108 минут, изменившие мир / Антон Первушин. : Эк...»

«УТВЕРЖДЕНО Генеральным директором АО "ОТС" (приказ № 04 от "30" марта 2015 г.) CОГЛАШЕНИЕ об использовании простой электронной подписи на электронной площадке "OTC-TENDER" АО "ОТС" Статья 1. Термины и определения Аутентификация –...»

«Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия "Право". 2013. № 2(14) ПРОБЛЕМА РАЗУМНОСТИ И СОРАЗМЕРНОСТИ САНКЦИЙ, НАЛАГАЕМЫХ НА СУДЕЙ © Е. Н. Овчаренко В статье рассматривается правовая природа и вилы санкций, налагаемых на сулей при при...»

«ПОНОМАРЕНКО Наталья Юрьевна ТАКТИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ И ОПЕРАТИВНО-ТАКТИЧЕСКИЕ КОМБИНАЦИИ КАК СРЕДСТВА РАССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ Специальность 12.00.12 – криминалистика; судебно-экспертная деятельность; оперативно-розыскная деятельность АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук Краснодар – 2017 Работа вы...»

«Конспект занятия в старшей группе "Приключения Буратино и утенка Тима" Программное содержание: дать знания детям о том, что у каждого человека есть права: ребенка нельзя обижать, применять к нему какое-либо насилие; учить детей правильно анализировать поступки; закрепить умение бесконфликтного поведения; развивать коммуникативные способ...»

«Федеральное государственное казенное образовательное учреждение высшего образования "Сибирский юридический институт Министерства внутренних дел Российской Федерации" УТВЕРЖДАЮ Начальник СибЮИ МВД России генерал-майор полиции И.А. Медведев 30 января 2017 г. ОСНОВНАЯ ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ...»

«Финько Ольга Сергеевна ТРАДИЦИОННАЯ РЕЛИГИОЗНАЯ КУЛЬТУРА ПОСЕЛЕНИЙ СЕВЕРО-ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ КУБАНСКОГО РЕГИОНА (ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ) В статье дается фрагментарное описание православных представлений в станицах и хуторах северо-западной части Кубани. Автор сосредотачивает внимание гл...»

«АЛГОРИТМ действий персонала организации (объекта) в чрезвычайных ситуациях, связанных с террористической угрозой При обнаружении взрывоопасного предмета, подозрительного 1. Вызвать наряд вневедомственной охраны ОМВД с помощью "тревожной кнопки".2. Незамедлительно поставить в известность руководителя образоват...»

«ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА ПРАВОЗАЩИТНОЙ ЛЕКСИКИ В ООН А.В. Бухтова Московский государственный институт международных отношений (университет) МИД России, 119454, Россия, Москва, пр. Вернадского, 76. В статье затрагиваются особенности переводческой работы в международной организации ООН и те трудности, с которыми сталкиваются...»

«Министерство образования Российской Федерации Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова Кафедра гражданского права и процесса Торговое право (общие положения) Сборник задач Яро...»

«ОБМЕНИВАЕМ ТОВАР НАДЛЕЖАЩЕГО КАЧЕСТВА Закон РФ "О защите прав потребителей" предоставляет потребителю довольно приятную возможность: право на обмен товара, если он по каким-то причин...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Дагестанский Государственный Университет" Юридический факультет У...»

«Определение Верховного Суда РФ от 19.07.2011 N 41-В11-4 Иск о взыскании солидарно убытков по договору купли-продажи удовлетворен правомерно, так как обязательства по данному дого...»

«9 класс 1. Задача 1 Татьяна Андреевна получает молоко и кефир "Агуша" для своего годовалого ребенка на молочной кухне бесплатно. Является ли она потребителем по Закону РФ "О защите прав потребителей"? Да. Татьяна Андреевна использует молочные продукты для семейных нужд. Нет. Татьяна Андреевна молочные продукты получает б...»

«КАТЕГОРИЯ ОТЧУЖДАЕМОСТИ И НЕОТЧУЖДАЕМОСТИ В ГРАММАТИЧЕСКОМ СТРОЕ РУССКОГО ЯЗЫКА И. Пете Вопрос о существовании грамматической категории отчуждаемости и неотчужд...»

«ЛЕКЦИЯ № 1. Страховое право в системе права Российской Федерации 1. Понятие страхового права, его место в системе российского права В настоящее время российское страховое право является наиболее активно развивающейся составной частью всей си стемы российского права. В то же время вопро...»

«Владимир Семенович Высоцкий Роман о девочках (сборник) Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=596105 Высоцкий В. Роман о девочках: сборник: Эксмо; Москва; 2011 ISBN 978-5-699-46694-8 Аннотация Проза поэта – явление уникальное. Она приотк...»

«ЗАКЛЮЧЕНИЕ по результатам проведения экспертизы постановления Правительства Рязанской области от 20.04.2011 № 81 "Об утверждении Порядка организации ярмарок и продажи товаров (выполнения работ, оказания услуг) на них на территории Рязанско...»

«проект ВЫСШИЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации № Москва ноября 2010 г. О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при применении арбитражными судами положений глав 6 – 10, 18 и 19 Особенной части Кодекса Российской Федерации о...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.