WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


«Александр Семёнович Кушнер Античные мотивы (сборник) Текст предоставлен правообладателем ...»

Александр Семёнович Кушнер

Античные мотивы (сборник)

Текст предоставлен правообладателем

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8687207

Кушнер А. С. Античные мотивы.: ОО «Союз писателей

Санкт-Петербурга» / «Геликон Плюс»; СПб; 2014

ISBN 978-5-93682-963-5

Аннотация

«…Античные приметы, подробности, ассоциации

сопутствуют мне всю жизнь, и речь при этом в

стихотворении может идти о чем угодно: о любви,

о природе, об искусстве, о смысле жизни. Минорная

или трагическая, скорбная интонация дополняется легкомысленной, шуточной, иронической, какой угодно.

Спектр разнообразный и никак не сводится к одной или двум краскам. По датам, проставленным под стихами, читатель увидит, что античные мотивы не покидают меня и сегодня…»

В издание вошли стихотворения Александра Семёновича Кушнера разных лет и эссе «С Гомером долго ты беседовал один…».

Содержание От автора 6 Античные мотивы 13 Ваза 13 «Вижу, вижу спозаранку…» 15 Лавр 16 «Исследовав, как Критский лабиринт…» 18 Руины 20 Сложив крылья 22 Аполлон в снегу 25 «Вот статуя в бронзе, отлитая по 27 восковой…»

«Сквозняки по утрам в занавесках и 29 шторах…»

Статуя 31 «Если камешки на две кучки спорных…» 32 «Я знаю, почему в Афинах или Риме…» 33 «Какой, Октавия, сегодня ветер 34 сильный…»

«В тридцатиградусный мороз 35 представить света…»

Подражание древним 37 «Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, 39 Клавдий, Нерон…»

«Как буйно жизнь кипит на стенках 41 саркофага…»

Бог с овцой 42 «Когда шумит листва, тогда мне горя 44 мало…»

Сон 45 «На выбор смерть ему предложена 47 была…»

«Как пуговичка, маленький обол…» 48 Флейтист 49 «В полуплаще, одна из аонид…» 51 «Перевалив через Альпы, варварский 53 городок…»

Конец ознакомительного фрагмента. 54 Александр Кушнер Античные мотивы © Кушнер А., текст, 2014 © «Геликон Плюс», макет, 2014 © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014 От автора Античные мотивы в русской лирике – не экзотика, не чужеродный элемент, они вошли в нее с самого начала, без них не обошлись ни Тредиаковский, ни Ломоносов, ни тем более Державин.

Об этом в одном из стихотворений, не включенных в книгу, сказано:

…Ломоносов виноват, Первым из-за горизонта К нам приведший наугад, Как бычка, Анакреонта.

Батюшков, Пушкин, Баратынский, Тютчев непредставимы без мифологических тем и уподоблений, без ссылок на древнегреческую и римскую историю.

«Друг милый, ангел мой, сокроемся туда, Где волны кроткие Тавриду омывают И Фебовы лучи с любовью озаряют Им древней Греции священные места…», «Когда за призраком свободы Нас Брут отчаянный водил…», «Завтра увижу я башни Ливурны, Завтра увижу Элизий земной…», «Ты скажешь: ветреная Геба, кормя Зевесова орла…»

То же можно сказать о многих других: Майкове, Фете, Анненском, символистах, акмеистах, Ходасевиче, Цветаевой… Хотя, разумеется, были поэты, к античным мотивам обращавшиеся редко (Лермонтов, Пастернак) или обходившиеся без них (Некрасов, Блок), – и объяснить причину этого можно, исходя из их идеологической направленности или очень личных свойств – разобраться в этом было бы очень интересно, но не сейчас и не здесь.

Советская поэзия откровенно сторонилась Греции и Рима и вообще западной культуры. Имена греческих богов, поэтов или римских философов, императоров в лучшем случае считались излишеством, чуждым революционной эпохе. Советская поэзия росла на голой почве – и гордилась этим.





Сегодняшней поэзии, как будто отвернувшейся от социалистической идеологии и склонной к повторению авангардистских открытий и «новаторства», Аполлон или Овидий тоже ни к чему. (За редким исключением: Алексей Пурин, например.) 1962 годом помечено первое мое стихотворение на античный мотив («Ваза»), вошедшее в книгу «Первое впечатление» (1962) 1. Мне, родившемуся в Петербурге с его Летним садом, Камероновой галереей в Царском Селе, колоннадой Аполлона в ПавловСтихи в книге представлены в хронологическом порядке, но иногда этот порядок нарушается в угоду сюжетной необходимости.

ске, памятниками Кутузову и Барклаю де Толли в римских тогах-плащах перед Казанским собором, мне, читавшему в детстве «Илиаду» и «Одиссею» в переводах Гнедича и Жуковского, твердившему, как заклинание, мандельштамовские строки: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины…», обожавшему греческую и римскую скульптуру, выставленную в Эрмитаже, пройти мимо всего этого баснословного богатства, унаследованного не только Европой, но и послепетровской Россией, было невозможно.

Упреки в «камерности» и «книжности», сопутствовавшие мне с юных дней, не охлаждали, а наоборот, разогревали в сознании тягу «к мировой культуре».

В каком-то смысле я смолоду ощущал свое одиночество в поэзии – и думаю, что оно оказалось плодотворным: я шел своей дорогой и, если говорить о современниках, встречался на ней только с Бродским, для которого «римская тема» («греческую» он всё же обходил стороной), была так же важна. Недаром он мне сказал однажды, уже в Америке: «Александр, когда я встречаю в твоих стихах античные сюжеты, я, как охотничья собака, делаю стойку». При этом разница в интонации, строфике и мировоззрении избавила нас от совпадений.

Важно отметить, что античные мотивы, столь любимые мной, никак не подпадали под рубрику «антологической поэзии» в духе А. Майкова. Они, эти мотивы, имели прямое отношение к моей жизни, к современности, были тесно переплетены с нею. Читатель увидит, если его заинтересует эта книга, как петербургские реки перетекают в летейские, как лавр, «воспетый Овидием», пригождается в стихах о поездке в Грузию, как «Критский лабиринт» пересекается с любовью и телефонным разговором, как бабочка, как будто прилетевшая из античной драмы, сложившая крылья, а затем поднимающая их, помогает справиться с тоской и душевным унынием, как в обычной городской комнате оконные занавески на ветру превращаются в «Пергамский алтарь на воздушной подкладке» и т. д.

Мало того, из-за стихотворения «Аполлон в снегу»

у меня были большие неприятности: эти стихи прочел вслух на собрании творческой интеллигенции города первый секретарь ленинградского обкома партии тов. Романов и, перевирая фамилию автора, заявил: «Если поэту Кушниру здесь не нравится, пусть уезжает». А дело в том, что Аполлон в снегу – это поэтическая метафора, имеющая прямое отношение к трагической судьбе русской поэзии в ХХ веке: «Это мужество, это метель, Это песня, одетая в дрожь…»

Спасло меня только то, что стихи не были напечатаны: референты подсунули Романову стихотворение, отданное мною в журнал «Аврора», но еще не опубликованное. Получился «прокол»: первый секретарь обкома выдал тайну, показав, что партия не только следит за литературным процессом, но и подменяет собой цензуру.

Просматривая сейчас многие стихи, удивляюсь тому, как они вообще могли быть не только написаны, но и напечатаны в те годы.

«Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон, Сам собой этот перечень лег в стихотворную строчку…» (1979) – так начинается одно из стихотворений, впервые опубликованное в журнале «Студенческий меридиан» № 3 за 1980 год, а затем, через шесть лет, – в книге «Дневные сны». Аналогия с отечественными вождями-«императорами» здесь очевидна и недвусмысленна: «О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!..»

Античные приметы, подробности, ассоциации сопутствуют мне всю жизнь, и речь при этом в стихотворении может идти о чем угодно: о любви, о природе, об искусстве, о смысле жизни. Минорная или трагическая, скорбная интонация дополняется легкомысленной, шуточной, иронической, какой угодно. Спектр разнообразный и никак не сводится к одной или двум краскам. По датам, проставленным под стихами, читатель увидит, что античные мотивы не покидают меня и сегодня.

В заключение хочу сказать, что предвижу опасное для такой «тематической» книги недоразумение: может показаться, что этот мотив в моей лирике определяющий. Ничего подобного! Все эти стихи «растворены» в восемнадцати книгах, а самые последние написаны совсем недавно. Тем не менее, решаясь на этот шаг – собрать близкие по духу и тематике стихи под одной обложкой, понимаю, что, возможно, совершаю ошибку. Это Фет в старости поделил свои стихи на разделы, назвав их «Весна», «Лето», «Осень», «Снега», «Мелодии», «Вечера и ночи», «Антологические стихотворения», «Море» и т. д. Ничего подобного я устраивать не собираюсь, книги своих стихов перемешивать и разнимать на части не хочу: ведь так можно распустить пряжу, запутать и уничтожить сложившийся узор. Тогда почему бы не издать книгу «городских» стихов, или «пейзажных», или еще у2же – «морских», и так называемых «философских», что и вовсе было бы нелепо и претенциозно, и «любовных»

и т. д.

«Но я боюся вам наскучить». Это неловкую фразу я чуть не приписал пушкинской Татьяне, но вовремя спохватился: она из лермонтовского «Валерика».

Я тоже боюсь наскучить – и прошу прощения за этот первый (и, наверное, последний) опыт не свойственного мне подбора стихов по одному мотиву, выхваченному из общей звучащей массы, мотиву, ни в коем случае не главному, проходному и все-таки дорогому для меня. Может быть, читатель прислушается к нему

– и что-то отметит, выберет, полюбит.

Античные мотивы

–  –  –

На античной вазе выступает Человечков дивный хоровод.

Непонятно, кто кому внимает, Непонятно, кто за кем идет.

Глубока старинная насечка, Каждый пляшет и чему-то рад.

Среди них найду я человечка С головой, повернутой назад.

Он высоко ноги поднимает, Он вперед стремительно летит, Но как будто что-то вспоминает И назад, как в прошлое, глядит.

Что он видит? Горе неуместно.

То ли машет милая рукой, То ли друг взывает – неизвестно!

Потому и грустный он такой.

Старый мастер, резчик по металлу, Жизнь мою в рисунок разверни, — Я пойду кружиться до отвалу И плясать не хуже, чем они.

И в чужие вслушиваться речи, И под бубен прыгать невпопад, Как печальный этот человечек С головой, повернутой назад.

«Вижу, вижу спозаранку…»

Вижу, вижу спозаранку Устремленные в Неву И Обводный, и Фонтанку, И похожую на склянку Речку Кронверку во рву.

И каналов без уздечки Вижу утреннюю прыть, Их названья на дощечке, И смертельной Черной речки Ускользающую нить.

Слышу, слышу вздох неловкий, Плач по жизни прожитой, Вижу Екатерингофки Блики, отблески, подковки Жирный отсвет нефтяной.

Вижу серого оттенка Мойку, женщину и зонт, Крюков, лезущий на стенку, Пряжку, Карповку, Смоленку, Стикс, Коцит и Ахеронт.

Лавр Не помнит лавр вечнозеленый, Что Дафной был и бог влюбленный Его преследовал тогда;

К его листве остроконечной Подносит руку первый встречный И мнет, не ведая стыда.

Не помнит лавр вечнозеленый, И ты не помнишь, утомленный Путем в Батум из Кобулет, Что кустик этот глянцевитый, Цветами желтыми увитый, Еще Овидием воспет.

Выходит дождик из тумана, Несет дымком из ресторана, И Гоги в белом пиджаке Не помнит, сдал с десятки сдачу Иль нет… а лавр в окне маячит… А сдача – вот она, в руке.

Какая долгая разлука!

И блекнет память, и подруга Забыла друга своего, И ветвь безжизненно упала, И море плещется устало, Никто не помнит ничего.

«Исследовав, как Критский лабиринт…»

Исследовав, как Критский лабиринт, Все закоулки мрачности, на свет Я выхожу, разматывая бинт.

Вопросов нет.

Подсохла рана.

И слезы высохли, и в мире – та же сушь.

И жизнь мне кажется, когда встаю с дивана, Улиткой с рожками, и вытекшей к тому ж.

От Минотавра Осталась лужица, точнее, тень одна.

И жизнь мне кажется отложенной на завтра, На послезавтра, на другие времена.

Она понадобится там, потом, кому-то, И снова кто-нибудь, разбуженный листвой, Усмотрит чудо В том, что пружинкою свернулось заводной.

Как в погремушке, в раковине слуха Обида ссохшаяся дням теряет счет.

Пусть смерть-старуха Ее оттуда с треском извлечет.

Звонит мне под вечер приятель, дуя в трубку.

Плохая слышимость. Всё время рвется нить.

«Читать наскучило. И к бабам лезть под юбку.

Как дальше жить?»

О жизнь, наполненная смыслом и любовью, Хлынь в эту паузу, блесни еще хоть раз Страной ли, музою, припавшей к изголовью, Постой у глаз Водою в шлюзе, Всё прибывающей, с буксиром на груди.

Высоким уровнем. Системою иллюзий.

Еще какой-нибудь миражик заведи.

Руины Для полного блаженства не хватало Руин, их потому и возводили В аллеях из такого матерьяла, Чтобы они на хаос походили, Из мрамора, из праха и развала, Гранитной кладки и кирпичной пыли.

И нравилось, взобравшись на обломок, Стоять на нем, вздыхая сокрушенно.

Средь северных разбавленных потемок Всплывал мираж Микен и Парфенона.

Татарских орд припудренный потомок И Фельтена ценил, и Камерона.

Когда бы знать могли они, какие Увидит мир гробы и разрушенья!

Я помню с детства остовы нагие, Застывший горя лик без выраженья.

Руины… Пусть любуются другие, Как бузина цветет средь запустенья.

Я помню те разбитые кварталы И ржавых балок крен и провисанье.

Как вы страшны, былые идеалы, Как вы горьки, любовные прощанья, И старых дружб мгновенные обвалы, Отчаянья и разочарованья!

Вот человек, похожий на руину.

Зияние в его глазах разверстых.

Такую брешь, и рану, и лавину Не встретишь ты ни в Дрезденах, ни в Брестах.

И дом постыл разрушенному сыну, И нет ему забвения в отъездах.

Друзья мои, держитесь за перила, За этот куст, за живопись, за строчку, За лучшее, что с нами в жизни было, За сбивчивость беды и проволочку, А этот храм не молния разбила, Он так задуман был. Поставим точку.

В развале этом, правильно-дотошном, Зачем искать другой, кроваво-ржавый?

Мы знаем, где искать руины: в прошлом.

А будущее ни при чем, пожалуй.

Сгинь, призрак рваный в мареве сполошном!

Останься здесь, но детскою забавой.

Сложив крылья Крылья бабочка сложит, И с древесной корой совпадет ее цвет.

Кто найти ее сможет?

Бабочки нет.

Ах, ах, ах, горе нам, горе!

Совпадут всеми точками крылья: ни щелки, ни шва.

Словно в греческом хоре Строфа и антистрофа.

Как богаты мы были, да всё потеряли!

Захотели б вернуть этот блеск – и уже не могли б.

Где дворец твой? Слепец, ты идешь, спотыкаясь в печали.

Царь Эдип.

Радость крылья сложила И глядит оборотной, тоскливой своей стороной.

Чем душа дорожила, Стало мукой сплошной.

И меняется почерк, И, склонясь над строкой, Ты не бабочку ловишь, а жалкий, засохший листочек, Показавшийся бабочкою под рукой.

И смеркается время.

Где разводы его, бархатистая ткань и канва?

Превращается в темень Жизнь, узор дорогой различаешь в тумане едва.

Сколько бабочек пестрых всплывало у глаз и прельщало:

И тропический зной, и в лиловых подтеках Париж!

И душа обмирала — Да мне голос шепнул: «Не туда ты глядишь!»

Ах, ах, ах, зорче смотрите, Озираясь вокруг и опять погружаясь в себя.

Может быть, и любовь где-то здесь, только в сложенном виде, Примостилась, крыло на крыле, молчаливо любя?

Может быть, и добро, если истинно, то втихомолку.

Совершённое втайне, оно совершенно темно.

Не оставит и щелку, Чтоб подглядывал кто-нибудь, как совершенно оно.

Может быть, в том, что бабочка знойные крылья сложила, Есть и наша вина: слишком близко мы к ней подошли.

Отойдем – и вспорхнет, и очнется, принцесса Брамбила В разноцветной пыли!

Аполлон в снегу Колоннада в снегу. Аполлон В белой шапке, накрывшей венок, Желтоватой синицей пленен И сугробом, лежащим у ног.

Этот блеск, эта жесткая резь От серебряной пыли в глазах!

Он продрог, в пятнах сырости весь, В мелких трещинах, льдистых буграх.

Неподвижность застывших ветвей И не снилась прилипшим к холмам, Средь олив, у лазурных морей Средиземным его двойникам.

Здесь, под сенью покинутых гнезд, Где и снег словно гипс или мел, Его самый продвинутый пост И влиянья последний предел.

Здесь, на фоне огромной страны, На затянутом льдом берегу Замерзают, почти не слышны, Стоны лиры и гаснут в снегу, И как будто они ничему Не послужат ни нынче, ни впредь, Но, должно быть, и нам, и ему Чем больнее, тем сладостней петь.

В белых иглах мерцает душа, В ее трещинах сумрак и лед.

Небожитель, морозом дыша, Пальму первенства нам отдает, Эта пальма, наверное, ель, Обметенная инеем сплошь.

Это – мужество, это – метель, Это – песня, одетая в дрожь.

«Вот статуя в бронзе, отлитая по восковой…»

Вот статуя в бронзе, отлитая по восковой Модели, которой прообразом гипсовый слепок Служил – с беломраморной, римской, отрытой в одной Из вилл рядом с Тиволи; долго она под землей Лежала, и сон ее был безмятежен и крепок.

А может быть, снился ей эллинский оригинал, До нас не дошедший… Мы копию с копии сняли.

О ряд превращений! О бронзовый идол! Металл Твой зелен и пасмурен. Я, вспоминая, устал, А ты? Еще помнишь о веке другом, матерьяле?

Ты всё еще помнишь… А я, вспоминая, устал.

Мне видится детство, трамвай на Большом, инвалиды, И в голосе диктора помню особый металл, И помню, кем был я, и явственно слишком – кем стал, Всё счастье, всё горе, весь стыд, всю любовь, все обиды.

Забыть бы хоть что-нибудь! Я ведь не прежний, не тот, К тому отношения вовсе уже не имею.

О сколько слоев на мне, сколько эпох – и берет Судьба меня в руки и снова скоблит и скребет, И плавит, и лепит, и даже чуть-чуть бронзовею.

«Сквозняки по утрам в занавесках и шторах…»

Сквозняки по утрам в занавесках и шторах Занимаются лепкою бюстов и торсов.

Как мне нравится хлопанье это и шорох, Громоздящийся мир уранид и колоссов.

В полотняном плену то плечо, то колено Проступают, и кажется: дыбятся в схватке, И пытаются в комнату выйти из плена, И не в силах прорвать эти пленки и складки.

Мир гигантов, несчастных в своем ослепленье, Обреченных всё утро вспухать пузырями, Опадать и опять, становясь на колени, Проступать, прилипая то к ручке, то к раме.

О, пергамский алтарь на воздушной подкладке!

И не надо за мрамором в каменоломни Лезть; всё утро друг друга кладут на лопатки, Подминают, и мнут, и внушают: запомни.

И всё утро, покуда ты нежишься, сонный, В милосердной ночи залечив свои раны, Там, за шторой, круглясь и толпясь, как колонны, Напрягаются, спорят и гибнут титаны.

Статуя Этот римлянин с поднятой кверху рукой, Этот мраморный парковый идол, Как он жалок, мучительный жребий какой Стыть на холоде, бедному, выпал!

Дует ветер, листочки срывая с осин, Предвещая январскую муку.

Он и ночью, когда остается один, Опустить не решается руку.

Все завидуют статуям: их красоте, Равнодушию или покою.

Постояли бы так на последней черте Перед варварской, белой толпою.

Обступая его, тьма глаза ему ест, Предрассветная изморозь гложет.

И как некогда Рима не спас его жест, Так и нас защитить он не сможет.

«Если камешки на две кучки спорных…»

Е. Невзглядовой Если камешки на две кучки спорных Мы разложим, по разному их цвету, Белых больше окажется, чем черных.

Марциал, унывать нам смысла нету.

Если так у вас было в жестком Риме, То, поверь, точно так и в Ленинграде, Где весь день под ветрами ледяными Камни в мокром красуются наряде.

Слышен шелест чужого разговора.

Колоннада изогнута, как в Риме.

Здесь цветут у Казанского собора Трагедийные розы в жирном гриме.

Счастье – вот оно! Театральным жестом Тень скользнет по бутонам и сплетеньям.

Марциал, пусть другие ездят в Пестум, Знаменитый двукратным роз цветеньем.

«Я знаю, почему в Афинах или Риме…»

Я знаю, почему в Афинах или Риме Поддержки ищет стих и жалуется им.

Ему нужны века, он далями сквозными Стремится пробежать и словно стать другим, Трагичнее еще, таинственней, огромней.

И эхо на него работает в поту.

Он любит делать вид, что все каменоломни В Коринфе обошел, все дворики в порту.

Он в наш вбегает день – идет снежок мучнистый, Автобус синий дым волочит, как крыло, И к снегу подмешав как будто прах кремнистый, Стих смотрит на людей и дышит тяжело.

Сейчас он запоет, заплачет, зарыдает, Застонет, завопит… но он заводит речь Простую, как любой, кто слишком много знает, Устал – и всё равно не сбросит тяжесть с плеч.

«Какой, Октавия, сегодня ветер сильный…»

Какой, Октавия, сегодня ветер сильный!

Судьбу несчастную и злую смерть твою Мне куст истерзанный напоминает пыльный, Хоть я и делаю вид, что не узнаю.

Как будто Тацита читала эта крона И вот заламывает ветви в вышине Так, словно статую живой жены Нерона Свалить приказано и утопить в волне.

Как тучи грузные лежат на косогоре Ничком, какой у них сиреневый испод!

Уж не Тирренское ли им приснилось море И остров, стынущий среди пустынных вод?

Какой, Октавия, сегодня блеск несносный, Стальной, пронзительный – и взгляд не отвести.

Мне есть, Октавия, о ком жалеть (и поздно, И дело давнее), кроме тебя, прости.

«В тридцатиградусный мороз представить света…»

В тридцатиградусный мороз представить света Конец особенно легко.

Трамвай насквозь промерз. Ледовая карета.

Сухое, пенное, слепое молоко.

И в наших комнатах согреться мы не в силе.

Кроваво-красную не взбить в прожилке ртуть.

Весь день в России За край и колется, и страшно заглянуть.

Так вот он, оползень! Они смешны с призывом В мороз открытыми не оставлять дверей.

Сыпучий оползень с серебряным отливом.

Как в мире холодно, а будет холодней.

Так быстро пройден путь, казавшийся огромным!

Мы круг проделали – и не нужны века.

Мне всё мерещится спина в дыму бездомном Того нелепого, смешного седока.

Он ловит петельку, мешать ему не надо.

Не окликай его в тумане и дыму.

Я мифологию Шумера и Аккада Дней пять вожу с собой, не знаю почему.

Всех этих демонов кто вдохновил на буйство?

То в плач пускаются, то в пляс.

Бог просит помощи, его приводят в чувство.

Табличка с текстом здесь обломана как раз.

Табличке глиняной нам не найти замену.

Жаль царств развеянных, жаль бога-пастуха.

Как в мире холодно! Метель взбивает пену.

Не возвратит никто погибшего стиха.

Подражание древним Никто не знает флага той страны.

В морском порту, где столько полосатых И звездчатых, где синие видны, И желтые, и в огненных заплатах, Его лишь нет. Он бел, как облака.

Как майская земля, такой он черный.

Никто не знает флага, языка, Ландшафт ее равнинный или горный?

Никто не знает флага той страны, Что глиняного старше Междуречья.

Быть может, все мы там обречены На хаттское и хеттское наречье.

Никто не знает флага, языка, Он запылен, как кровельщика фартук.

Пока мы здесь, пока твоя рука Лежит в моей, что Иштар нам, что Мардук?

Никто не знает флага той страны.

Оттуда корабли не приплывали.

Быть может, в языке сохранены Праиндоевропейские детали.

Что там, холмы, могучая река?

Кого там ценят, Будду или Плавта?

Никто не знает флага, языка.

Ни языка, ни флага, ни ландшафта.

«Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…»

Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон… Сам собой этот перечень лег в стихотворную строчку.

О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!

Поиграй, поверти, подержи на руке, как цепочку.

Ни порвать, ни разбить, ни местами нельзя поменять.

Выходили из сумрака именно в этом порядке, Словно лишь для того, чтобы лучше улечься в тетрадь, Волосок к волоску и лепные волнистые складки.

Вот теперь наконец я запомню их всех наизусть.

Я диван обогнул, я к столу прикоснулся и стулу.

На таком расстоянье и я никого не боюсь.

Ни навету меня не достать, ни хуле, ни посулу.

Преимущество наше огромно, в две тысячи лет.

Чем его заслужил я – никто мне не скажет, не знаю.

Словно мир предо мной развернул свой узор, свой сюжет, И я пальцем веду по нему и вперед забегаю.

«Как буйно жизнь кипит на стенках саркофага…»

Как буйно жизнь кипит на стенках саркофага!

Здесь и весна, и страсть, и гордый Ипполит С собакой и конем, не сдерживая шага, От мачехи письмо отвергнуть норовит.

Стояли долго мы пред мраморным рассказом, Смерть жизнью с четырех сторон окружена И льнет к морским волнам, ступеням и террасам, К охоте и любви, за камнем не видна.

Там кто-то горько спит – живые только сладко Спят, – мерно обойдя его со всех сторон, Мы видим: жизнь и смерть – единая двойчатка, На смертном камне мир живой запечатлен.

Конюших провести беспечною гурьбою, Кормилицу пригнуть, морской раскинуть вал… Жизнь украшает смерть искусною резьбою, Без смерти кто бы ей сюжеты обновлял?

Бог с овцой Бог, на плечи ягненка взвалив, По две ножки взял в каждую руку.

Он-то вечен, всегда будет жив, Он овечью не чувствует муку.

Жизнь овечья подходит к концу.

Может быть, пострижет и отпустит?

Как ребенка, несет он овцу В архаичном своем захолустье.

А ягненок не может постичь, У него на плече полулежа, Почему ему волны не стричь?

Ведь они завиваются тоже.

Жаль овечек, барашков, ягнят, Их глаза наливаются болью.

Но и жертва, как нам объяснят В нашем веке, свыкается с ролью.

Как плывут облака налегке!

И дымок, как из шерсти, из ваты;

И припала бы к Божьей руке, Да все ножки четыре зажаты.

«Когда шумит листва, тогда мне горя мало…»

Когда шумит листва, тогда мне горя мало.

Отпряну, посмотрю на зрелый возраст свой;

Мне лишь бы смысл в стихах листва приподнимала, Братался листьев шум со строчкой стиховой.

О, как я далеко зашел, как затуманен!

К вечерней ближе я, чем к утренней заре.

Теперь какой-нибудь Филипп Аравитянин Мне ближе, может быть, чем мальчик во дворе.

Ветрами ли, песком, враждой ли исцарапан, Изъевшей ли висок частичкой бытия, Глядит поверх голов солдатский император, И складочка у губ от горького питья.

Но так листва шумит, что, чем бы ни томила Жизнь, весело сидеть за письменным столом.

На зло найдется зло, да и на силу сила, И я – про шум листвы, а вовсе не о том.

Сон В палатке я лежал военной, До слуха долетал троянской битвы шум, Но моря милый гул и шорох белопенный Весь день внушали мне: напрасно ты угрюм.

Поблизости росли лиловые цветочки, Которым я не знал названья; меж камней То ящериц узорные цепочки Сверкали, то жучок мерцал, как скарабей.

И мать являлась мне, как облачко из моря, Садилась близ меня, стараясь притушить Прохладною рукой тоску во мне и горе.

Жемчужная на ней дымилась нить.

Напрасен звон мечей: я больше не воюю.

Меня не убедить ни другу, ни льстецу:

Я в сторону смотрю другую, И пасмурная тень гуляет по лицу.

Триеры грубый киль в песок прибрежный вдавлен — Я б с радостью отплыл на этом корабле!

Еще подумал я, что счастлив, что оставлен, Что жить так больно на земле.

Не помню, как заснул и сколько спал – мгновенье Иль век? – когда сорвал с постели телефон, А в трубке треск, и скрип, и шорох, и шипенье, И чей-то крик: «Патрокл сражен!»

Когда сражен? Зачем? Нет жизни без Патрокла!

Прости, сейчас проснусь. Еще раз повтори.

И накренился мир, и вдруг щека намокла, И что-то рухнуло внутри.

«На выбор смерть ему предложена была…»

На выбор смерть ему предложена была.

Он Цезаря благодарил за милость.

Могла кинжалом быть, петлею быть могла, Пока он выбирал, топталась и томилась,

Ходила вслед за ним, бубнила невпопад:

Вскрой вены, утопись, с высокой кинься кручи.

Он шкафчик отворил: быть может, выпить яд?

Не худший способ, но, возможно, и не лучший.

У греков – жизнь любить, у римлян – умирать, У римлян – умирать с достоинством учиться, У греков – мир ценить, у римлян – воевать, У греков – звук тянуть на флейте, на цевнице, У греков – жизнь любить, у греков – торс лепить, Объемно-теневой, как туча в небе зимнем, Он отдал плащ рабу и свет велел гасить.

У греков – воск топить и умирать – у римлян.

«Как пуговичка, маленький обол…»

Как пуговичка, маленький обол.

Так вот какую мелкую монету Взимал паромщик! Знать, не так тяжел Был труд его, но горек, спора нету.

Как сточены неровные края!

Так камешки обтачивает море.

На выставке всё всматривался я В приплюснутое, бронзовое горе.

Все умерли. Всех смерть смела с земли.

Лишь Федра горько плачет на помосте.

Где греческие деньги? Все ушли В карман гребцу. Остались две-три горсти.

Флейтист Откуда родом бронзовый флейтист?

Мне флейты родниковый снится голос.

Не с Крита ли, который так дуплист И вытянут? Эвбея, Скирос, Родос… Он голову чуть набок наклонил.

Он видит, что и звезды звуку рады.

Он думает: кто в море накрошил, Как в миску с супом, черствые Спорады?

Других вопросов он не задает.

Кто флейту изобрел, ему известно.

Упала к нам с озвученных высот — Теперь на ней играют повсеместно.

Кинь что-нибудь – мы подберем с земли И к надобностям смертным приспособим.

Он ерзает, и руки затекли, И холодно, и смотрит исподлобья.

Но, выщербленный, он не видит нас За скважистыми, как скала, веками.

А палец в круглой дырочке увяз, И жизнь согрета теплыми губами.

«В полуплаще, одна из аонид…»

В полуплаще одна из аонид — Иль это платье так на ней сидит? — В полуплюще, и лавр по ней змеится.

«Я чистая условность, – говорит, — И нет меня», – и на диван садится.

Ей нравится, во-первых, телефон:

Не позвонить ли, думает, подружке?

И вид в окне, и Смольнинский район, И тополей кипящие верхушки.

Каким я древним делом занят! Что ж Всё вслушиваюсь, как бы поновее Сказать о том, как этот мир хорош?

И плох, и чужд, и нет его роднее!

А дева к уху трубку поднесла И диск вращает пальчиком отбитым.

Верти, верти. Не меньше в мире зла, Чем было в нем, когда в него внесла Ты дивный плач по храбрым и убитым.

Но лгать и впрямь нельзя, и кое-как Сказать нельзя – на том конце цепочки Нас не простят укутанный во мрак Гомер, Алкей, Катулл, Гораций Флакк, Расслышать нас встающий на носочки.

«Перевалив через Альпы, варварский городок…»

Перевалив через Альпы, варварский городок Проезжал захолустный, бревна да глина.

Кто-то сказал с усмешкой, из фляги отпив глоток,

Кто это был, неважно, Пизон или Цинна:

«О, неужели здесь тоже борьба за власть Есть, хоть трибунов нет, консулов и легатов?»

Он придержал коня, к той же фляжке решив припасть, И, вернув ее, отвечал хрипловато

И, во всяком случае, с полной серьезностью:

«Быть Предпочел бы первым здесь, чем вторым или третьим в Риме».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим




Похожие работы:

«Рекомендации для участников ОГЭ-2017 В день экзамена участник прибывает в пункт проведения экзамена (ППЭ) не ранее 9.00 по местному времени. В день экзамена участнику запрещается иметь при себе средства связи, электронновычислительную технику, фото, аудио и видеоаппаратуру, справочные мате...»

«Рут Озеки Моя рыба будет жить Серия "Шорт-лист (АСТ)" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8643825 Моя рыба будет жить/ Озеки Рут; пер. с англ. Е.И. Ильиной: АСТ; Москва; 2014 ISBN 978-5-17-085627-5 Аннотация Рут...»

«ОАО "НТЦ ЕЭС"Согласовано: Председатель Закупочной комиссии _ Е.Г. Смирнов Куратор закупки _ А.Г.Курбатов ДОКУМЕНТАЦИЯ ПО ЗАКУПКЕ У ЕДИНСТВЕННОГО ПОСТАВЩИКА НА ПРАВО ЗАКЛЮЧЕНИЯ...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (ГОУ ВПО ВГУ) УТВЕРЖДАЮ Заведующая кафедрой гражданского права и процесса _ (Носырева Е.И.) 24.01.2011г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ Б3.Б.18 Международное частное право 1....»

«Аннотация к рабочей программе дисциплины ОП.08 Гражданский процесс программа подготовки специалистов среднего звена 40.02.01 Право и организация социального обеспечения Статус дисциплины в учебном плане: базовая дис...»

«Электронный журнал "Психология и право" E-journal "Psychology and law" www.psyandlaw.ru www.psyandlaw.ru 2017, Том 7. № 1. С. 169-181. 2017, Vol. 7. no. 1. pp. 169-181. doi: 10.17759/psylaw.2017070114 doi: 10.17759/psylaw.2017070114 ISSN-o...»

«ТАТАРСТАН РЕСПУБЛИКАСЫ МУНИЦИПАЛЬНОЕ А В Т О Н О М Н О Е МУНИЦИПАЛЬ УЧРЕЖДЕНИЕ"СЕРВИСНАЯ АВТОНОМИЯЛЕОЕШМА СЛУЖБА МЕНДЕЛЕЕВСКОГО М У Н И Ц И П А Л Ь Н О Г О РАЙОНА" МЕНДЕЛЕЕВСК РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН М У Н И Ц И П А Л Ь РАЙОНЫ СЕРВИС ХЕЗМЭТЕ Фомина ур.,19, Менделеевск ш., 423650 ул. Фомин...»

«"Закон и право".-2013.-№2. -С.7-10. КОНСТИТУЦИЯ США СПУСТЯ ДВА ВЕКА С ЧЕТВЕРТЬЮ И НУЖНО ЛИ ЕЩЕ РАЗ МЕНЯТЬ КОНСТИТУЦИЮ РОССИИ? Леонид Владимирович АКОПОВ, доктор юридических наук, профессор E-mail: akopovg@pochta.ru Научная специальность: 12.00.02 — конс...»

«1 Пояснительная записка Данная рабочая программа ориентирована на обучающихся 3класса и составлена на основании следующих нормативно-правовых документов:1. Федеральный закон от 29.12.2012 г. № 273-ФЗ "Об образовании в Российской Федерации" (с изм., внесенными Федеральными законами от 04.06.2014 г. № 145-ФЗ; о...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.