WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


Pages:   || 2 | 3 |

«у меня на чердаке в полуразвалившейся картонной коробке, писать «И пели птицы.» я начал 10 июня 1992 года, а закончил утром 9 января 1993-го. В ...»

-- [ Страница 1 ] --

Себастьян Фолкс

И пели птицы…

Текст книги предоставлен правообладателем

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6601561

И пели птицы…: Синдбад; Москва; 2014

ISBN 978-5-905891-55-7

Аннотация

«И пели птицы…» – наиболее известный роман Себастьяна Фолкса, ставший

классикой современной английской литературы. С момента выхода в 1993 году он не

покидает списков самых любимых британцами литературных произведений всех времен.

Он включен в курсы литературы и английского языка большинства университетов. Тираж книги в одной только Великобритании составил около двух с половиной миллионов экземпляров.

Это история молодого англичанина Стивена Рейсфорда, который в 1910 году приезжает в небольшой французский город Амьен, где влюбляется в Изабель Азер.

Молодая женщина несчастлива в неравном браке и отвечает Стивену взаимностью.

Невозможность справиться с безумной страстью заставляет их бежать из Амьена… Начинается война, Стивен уходит добровольцем на фронт, где в кровавом месиве вселенского масштаба отчаянно пытается сохранить рассудок и волю к жизни. Свои чувства и мысли он записывает в дневнике, который ведет вопреки запретам военного времени.

Спустя десятилетия этот дневник попадает в руки его внучки Элизабет. Круг замыкается – прошлое встречается с настоящим.

Этот роман – дань большого писателя памяти Первой мировой войны. Он о любви и смерти, о мужестве и страдании – о судьбах людей, попавших в жернова Истории.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Содержание Предисловие 5 Часть первая 11 Конец ознакомительного фрагмента. 80 С. Фолкс. «И пели птицы…»

Себастьян Фолкс И пели птицы… Sebastian Faulks Birdsong Published in the Russian language by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd.

and The Van Lear Agency Copyright © Sebastian Faulks, 1993 © С. Ильин, перевод на русский язык, 2014 © Издание на русском языке, оформление. Издательство «Синдбад», 2014 *** Посвящается Эдварду С. Фолкс. «И пели птицы…»

Предисловие Если верить пометкам на объемистой – 673 страницы на машинке – и изрядно исчерканной рукописи, которая хранится у меня на чердаке в полуразвалившейся картонной коробке, писать «И пели птицы…» я начал 10 июня 1992 года, а закончил утром 9 января 1993-го. В той же коробке хранится и банка из-под варенья с этикеткой «CONFITURE L'ANCIENNE, GELE DE CASSIS»1; поверх этикетки надпись моим почерком: «Земля с просевшей дороги, Бомон-Амель, Сомма».

Под банкой лежит большая тетрадь в твердом синем переплете, сшитая из альбомного формата листов в тонкую линейку с беспорядочными набросками к книге, тогда условно озаглавленной «Конец июля». На одном из листов выписаны имена второстепенных персонажей, в числе которых фигурирует «командир роты капитан Вудвис». Фамилия зачеркнута; сверху написано: «Грей» – впоследствии это решение не раз ставило в затруднительное положение дочь капитана. Наконец, здесь же имеется план системы туннелей, в которых заблудились Стивен и Джек, а также незавершенная хронологическая таблица, обрывающаяся на записи: «Изменить в 1-й части возраст барышень Фурмантье».

Сегодня, задним числом, меня больше всего поражает, как я с явно недостаточной подготовкой мог взяться за сочинение столь грандиозного, с какой стороны ни взгляни, романа;

возможно, впрочем, я подспудно, сам себе не отдавая в том отчета, давно готовился к этой работе. Я засел за «И пели птицы…», когда мне было 39 лет, но о Первой мировой начал задумываться с того дня, когда мне, двенадцатилетнему школьнику, поручили зачитать на праздновании 11 ноября2 список погибших в двух мировых войнах выпускников нашей школы.





Школа была небольшая, но список оказался таким длинным, что на следующий день меня освободили от уроков – я осип. Я всегда чувствовал, что вокруг Первой мировой существует какой-то «заговор молчания». Когда наш преподаватель истории, с таким красноречием рассказывавший о Стюартах и Хлебных законах, добирался до Первой мировой войны, у него словно сбивалось дыхание; он сокрушенно покачивал головой и, казалось, спешил поскорее развязаться с этой темой. Может, у него брат погиб в сражении, гадал я; так или иначе, случилось что-то очень значительное, и у меня в голове постепенно зрело решение: когданибудь я постараюсь понять, что именно.

Работая над романом «Девушка из „Золотого льва“», опубликованном в 1989 году, я читал о Франции 1930-х; главная героиня книги, официантка двадцати с небольшим лет, перенесла в детстве психологическую травму; путем несложного арифметического подсчета можно прийти к выводу, что это событие приходилось на годы Первой мировой. Поначалу я не хотел связывать эту травму с войной, потому что понимал: война – это ящик Пандоры, открыть который я не готов; однако в конце концов решил все же ею заняться и начал с книги Ги Педронсини «Бунты 1917 года», которую мне удалось отыскать в университетской библиотеке Нанта (до эпохи Интернета сбор материалов к новому роману требовал массы разъездов); за этой книгой последовала «Цена славы» Алистера Хоума – рассказ о битве при Вердене, изменивший (наряду с «Вишистской Францией» Роберта Пэкстона) мои представления о Франции XX века. В 1988-м я работал литературным редактором в лондонской газете «Индепендент», и накануне семидесятой годовщины Перемирия в редакцию хлынул поток новых рукописей о войне. В особенности заинтересовала меня одна из них, описывавшая туннельные операции. Прежде я и не подозревал, что в расположенных на нейтральВаренье по старинному рецепту. Черносмородиновое желе (фр.). – Здесь и далее – прим. перев.

11 ноября 1918 г. было подписано перемирие между Германией и странами Антанты. С тех пор этот день отмечается как дата окончания Первой мировой войны.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

ной полосе туннелях, настолько низких, что в них нельзя было выпрямиться в полный рост, велась еще одна война: это был ад в аду. В книге также рассказывалось о том, как под землю залетела канарейка, выносить которую на поверхность пришлось офицеру, патологически боявшемуся птиц. В воспоминаниях фронтовиков то и дело упоминалось птичье пение: в периоды затишья оно становилось слышнее и многим дарило надежду, – жизнь продолжается, – но история о канарейке поразила меня своей глубокой символичностью.

В ноябре 1988-го газета направила меня вместе с группой ветеранов на Западный фронт, – поездку организовал историк Лин Макдональд. Я стоял на земле Нев-Шапель и Обер-Ридж рядом с людьми, которые сражались здесь в 1915-м; один из них держал меня за руку и рассказывал, как собирал разорванное на куски – «каждый размером не больше бараньей ноги» – и складывал в мешок тело своего друга; перед самым наступлением он зарыл мешок в окопе. В то шестнадцатилетней давности зимнее утро война из «истории» превратилась для меня в нечто подлинное и живое: она происходила сейчас; она была стариком, теплая и живая ладонь которого лежала в моей ладони; она была плотью, была кровью; и по какой-то не ясной причине мне было совершенно необходимо ее понять. Во второй половине дня я бродил с моим новым знакомым между рядов надгробий одного из кладбищ военного времени, красивых жутковатой красотой. Неожиданно старик замер на месте. Сгинувшее навсегда, как он считал, тело его погибшего товарища выкопали из земли и похоронили в достойной могиле: мы набрели на белый камень, на котором было выбито его имя. «Ну, знаете! – изумленно шептал он, впервые за семьдесят без малого лет оказавшись лицом к лицу со своим лучшим другом. – Ну, знаете!»

В последующие три года я много читал о войне, хотя и не слишком погружался в предмет, поскольку писал тогда другую книгу. Большая часть художественных произведений меня разочаровала, как и прославленные мемуары военных, написанные с присущей офицерам ироничной отстраненностью. Книга Денниса Уинтера «Мертвые» напомнила мне о существовании огромного количества архивных материалов и направила в Британский военный музей, где я в дальнейшем провел очень много времени. К этому моменту я столкнулся с серьезным парадоксом. С одной стороны, я чувствовал, что опыт этой войны каким-то образом ускользнул от понимания широкой публики – даже хорошо образованные люди, похоже, имели о ней довольно смутные представления. Отчасти это объяснялось молчанием тех, кто на ней побывал. Прежде человеческая история еще не знала подобной бойни – каково же было этим людям рассказывать о ней? К тому же всего двадцать лет спустя мир сотрясло второе безумие того же рода, и память о его жертвах столь прочно вошла в сознание человечества, что для предыдущих ужасов в нем просто не осталось места. С другой стороны, Первая мировая война породила великую литературу (Оуэн, Ренн, Барбюс, Ремарк и другие писатели); эти авторы во многом разобрались.

Я не забывал о том, какой совет дал будущим поэтам Джеймс Фентон: старайтесь в каждом стихотворении писать о том, чего никто не знает. Я понимал: если мне удастся привнести в свой рассказ о войне нечто новое, он привлечет внимание даже тех, кто хорошо о ней осведомлен, и в этом смысле история бойцов-землекопов представлялась мне более чем подходящей. Однако я все еще не нашел ответа на преследовавший меня вопрос: зачем это нужно? Какое отношение к нынешней жизни имеют все эти давние ужасы? И я решил ввести в книгу относительно современный персонаж – Элизабет, предоставив ей задаваться этими вопросами.

К весне 1992-го почти все эпизоды романа уже выстроилась в стройную схему а его главная тема, продиктованная прочитанными мной книгами и документами, определилась сама собой. Тема формулировалась следующим образом: как далеко мы способны зайти? Где пролегают границы человечности? Меня всегда поражало, что за все время бессмысленного уничтожения десяти миллионов человек никто ни разу не сказал: хватит, если мы и дальше С. Фолкс. «И пели птицы…»

будем продолжать в том же духе, мы потеряем право именоваться людьми. На самом деле в 1917 году французская армия уже бунтовала, и довольно ощутимо, хотя беспорядки в основном сводились к нежеланию солдат ходить в атаки; 1 июля 1916 года некоторые немецкие пулеметчики, устрашившись того, что натворили, отказались воевать дальше. Однако эти факты так и не дают ответа на главный вопрос. А ответ, судя по всему, заключается в том, что предела тому, на что способен человек, просто не существует.

Я не раз побывал в местах боев Западного фронта и убедился, с какой легкостью мы предаем забвению историю: лишь крошечная табличка напоминает посетителям занимающего две комнаты музея Альбера, что в войне 1914–1918 годов участвовали не только французы, но и представители других народов; местные жители, с которыми я разговаривал, удивлялись, услышав, что в ней сражались и британцы. В апреле я отправился на линию фронта, проходившую вдоль Соммы, прихватив с собой полученную в Британском военном музее карту. Мне давно хотелось узнать, что представляли собой печально знаменитые места до того, как приобрести свои нынешние страшные имена: оживленный порт Хиросима, заброшенные сарайчики в прелестном городке в предгорье Карпат, известном как Освенцим.

На что походила Сомма, пока не стала «той самой Соммой»? Если сюжетом книги будет рассказ о том, как далеко человек может зайти душой и телом в деле убийства, тот же вопрос в ней должен быть поставлен и в отношении любви. Я с самого начала решил, что действие первой части книги будет разворачиваться в мирное время и состоять из живых сцен, предвестниц близящейся – что было известно мне, но не персонажам книги, – катастрофы с множеством смертей и увечий. Я остановился в скромной гостиничке на ферме, расположенной на берегу Анкра, непосредственно за линией британских окопов. Я чувствовал, что почти приблизился к местам событий, но искра все никак не высекалась – я так и не мог постичь, что именно мой англичанин забыл в этой сельской глуши. В отчаянии я вернулся в тоскливый Амьен – радиомузыка на улицах, унылый кафедральный собор. В разделе «Достопримечательности» туристская брошюра сообщала, что после опустошений, причиненных двумя мировыми войнами, от города почти ничего не осталось, однако мне не терпелось посетить его знаменитые водные сады.

Я сидел с десятком других туристов в плоскодонном ялике и, подавленный, размышлял, удастся ли мне когда-нибудь написать эту книгу. А потом увидел крысу на берегу канала, подпертом досками, – строители окопов называли их «шелевкой». Вдоль воды тянулась гниющая растительность, и внезапно я оказался там, в жарких послеполуденных часах 1910-го;

я ощутил, как женщина прижимается ногой к ноге своего любовника, как грядущая война отбрасывает тень на подернутые ряской каналы, от которых веяло сыростью. Экскурсия закончилась, я торопливо вернулся к оставленной у собора машине, достал из бардачка лист бумаги и записал: Изабель, красная комната, приемная дочь-подросток, сцена в постели… А потом свернул на соседнюю улицу, бульвар дю Канж, и увидел строгих очертаний крепкий увитый плющом дом, в котором эта сцена произойдет; конечно, Стивен будет никаким не фермером, он будет работать на текстильной фабрике, столь естественно связывающей Амьен с Англией. В тот вечер за ужином в пансионе напыщенный постоялец отпустил пару снисходительно-одобрительных реплик в адрес хозяйки, а потом с напускной застенчивостью запел; его пухленькая жена взирала на него с одобрением. Казалось, все вокруг меня так и просится в роман.

Я провел несколько дней в прогулках по берегу Анкра, вдоль линии британского фронта, видел жалкий клочок земли, который англичане отбили при наступлении, унесшем за один день жизни шестидесяти тысяч человек. Я проводил долгие часы на маленьких кладбищах. Не знаю, что я искал, я просто впитывал в себя этот мир, возможно, надеясь обрести право описать его. Временами меня душили ярость и гнев; временами я чувствовал, как моя унаследованная с детства холодная целеустремленность леденеет; а временами – под весенС. Фолкс. «И пели птицы…»

ним солнцем, среди надгробий – на меня снисходили странный покой и легкость, как будто я сидел в компании друзей. Не обманывает ли меня предчувствие? Неужели я и вправду смогу написать эту книгу? Сомнения грызли меня – и не без оснований, признавал я, если учесть масштаб задуманного и отсутствие знаний, потребных для выполнения поставленной задачи (даже в мелочах: я, например, никогда не интересовался тем, какие существовали рода войск и чем отличались их кокарды). На лесистом склоне близ мемориала в Тьепвале я споткнулся о снарядную гильзу, – значит, оно здесь, оно все еще здесь. Потом на просевшей дороге – под дулами немецких пушек Бомон-Амеля – набрал немного земли; если, работая, я буду притрагиваться к ней, она наверняка свяжет меня с прошлым. И наконец, постоял под огромной аркой Тьепваля с нанесенными на нее именами – словно сноски мелким шрифтом, набранные в небе, – пропавших без вести солдат; не павших, а просто исчезнувших без следа. Затем вернулся к машине и поехал к Ла-Маншу.

Стивен с войны вернется – это я, во всяком случае, знал. Важно было избежать, чтобы он напоминал навязший в зубах образ синеглазого офицера, весело распевающего «Сложи свои беды в походный мешок»3. Тон повествованию задавала сама тема романа; описываемые в нем события подразумевали, что вынести их мог только человек определенного склада характера, следовательно, личность Стивена вырисовывалась более или менее ясно. Такова, я думаю, идеальная схема: двигаться от темы к событиям и характерам, хотя мало кому удается осуществить ее на практике. К примеру, персонажи Джинни и Грея развивались с пугающей самопроизвольной быстротой, следуя за логикой романа, который, в свою очередь, норовил вырваться из-под воли автора. Изабель я решил снабдить достаточно богатой биографией, описав ее семью и детство, – редкость в современном романе, но для выполнения тех задач, которые я перед ней ставил, это представлялось мне необходимым. Майкл Уир и Джек Файрбрейс обеспечивали гармонический контрапункт Стивену: простодушие против мудрости, испуг против хладнокровия, уныние против предприимчивости. Поначалу Элизабет существовала для того, чтобы задавать вопросы читателю и служить повествовательным стержнем: с ее помощью я стремился показать, что настоящее неразрывно связано с прошлым, равно как и общественное с личным – эта идея красной нитью проходит через все три тома, составивших мою «Французскую трилогию». Впрочем, куда весомее оказался вклад Элизабет в развитие сюжета: ее посещение Бреннана в доме инвалидов, расшифровка дневника Стивена и резкие переходы в ретроспективу 1917 года, звонок в Шотландию, Грею, во время которого до нее сквозь телефонное потрескивание доносится живой голос прошлого.

Все эти эпизоды символизировали для меня и, надеюсь, для читателя главное – стремление обратиться к прошлому с искупительной любовью.

Помимо стратегии романа у каждого автора имеется и своя тактика. В «И пели птицы…» она проста: массированная лобовая атака. Мой предыдущий роман продвигался окольными путями, не придерживаясь хронологии событий, поскольку я считал этот способ наилучшим для развития его темы; в «И пели птицы…» я отдал предпочтение прямо противоположному подходу: из всех возможностей выбирал простейшую, никогда не буксовал и не топтался на месте, неизменно двигался по прямой, а в основу «военной» части книги положил самый бесславный в истории британской армии день. Разумеется, я не думаю, что все романы следует писать именно так, но был твердо убежден по поводу этого романа.

Книга по большей части лишена иронии, которая если и присутствует, то лишь в названии – слишком тихом для его грохочущей темы. (Поскольку меня иногда спрашивают об этом, нужно, наверное, объяснить, что я не искал никаких ассоциаций с символикой «новой жизни» и «новой надежды»; вкладывая в название романа сразу несколько значений, я хотел

Строевая песня Первой мировой войны.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

подчеркнуть самое важное из них: мир природы равнодушен к человеку – человеку, как у Филипа Рота, в худшем смысле этого слова.) В первой части книги я старался самой фактурой прозы усилить ощущение социальной и сексуальной клаустрофобии, передать дух того времени. Кроме того, я счел уместным показать, – не опускаясь до ребяческих постмодернистских «отсылок», – что хорошо знаком со своими литературными предшественниками и не мню себя первым автором, сочинившим любовную историю из жизни французской провинции. Идея состояла в том, чтобы дружески похлопать по плечу читателей, подкованных в литературе, ничем не ущемив интересов всех прочих. По-моему, мало кто обратил внимание на этот аспект романа, хотя кое-кто и упоминал в связи с ним имя Флобера. Не исключено, что это вызвано тем, что Флобер – единственный французский писатель, которого читают в Британии. Я полагаю, любому прозаику, придающему значение реалистичности деталей в описании напряженных эмоциональных переживаний, есть чему поучиться у Флобера, пусть и не напрямую, а косвенно; впрочем, что касается меня, то я чувствую себя обязанным двум другим французским романистам

– Стендалю и Золя. На страницах романа, посвященных войне, я для создания атмосферы неустойчивости стремился использовать различные лексические средства – убирал прилагательные и увеличивал количество глаголов; в тех частях, где действие происходит в наше время, я склонялся к более нейтральной, даже тусклой прозе, отражающей, по определению Элизабет, «отсутствие глубины» в современной жизни.

Я сочинял «И пели птицы…» (рабочее название «Плоть и кровь» было отвергнуто на полпути) в состоянии, близком к исступлению: каждое утро записывал около 1500 слов, а затем отправлялся на метро в Британский военный музей, где до самого закрытия изучал документы из его колоссального архива. По ночам мне снились окопы. Я не стрелял, меня не поднимали в атаку, я просто в них жил. Случалось, что в процессе письма меня захлестывали эмоции, – в этом случае я покорялся твердому правилу: остановиться. Я не ставил своей целью излить на страницу собственные чувства – я хотел, чтобы читатель, вникая в детали повествования, почувствовал то же, что чувствовал я. В последние десять лет я ни разу не перечитывал роман, но думаю, что тот факт, что написан он очень быстро, не может не бросаться в глаза: некоторые сюжетные нити провисают (по преимуществу я делал это намеренно), в отдельных местах остались шероховатости, кое-где рассказ обрывается;

однако сопротивляться той силе, что безудержно влекла меня вперед, я уже не мог.

Закончив работу, я послал рукопись фермеру Мартину Миддлбруку, разводившему в Линкольншире кур, автору книги «Первый день битвы при Сомме», из которой я позаимствовал несколько существенных деталей. Замечания, оставленные им на полях, поначалу отличались резкостью («Такого быть не могло!», «Это штаб корпуса, а не дивизии!»), но постепенно смягчались. Я также консультировался с профессором Лондонского университета Дугласом Джонсоном – когда я писал «Девушку из „Золотого льва“», он делился со мной своим знанием Франции. Наконец, я послал рукопись в издательство, где ее прочитали три человека, предложившие мне внести в текст некоторые изменения: первое из них заключалось в том, чтобы подчеркнуть приверженность Элизабет феминизму и соответственно ее успехи в бизнесе, второе – в том, чтобы указать, кто что заказывает, когда она с коллегами посещает свое любимое итальянское кафе. Поняв, что тяжелые кровавые сцены возражений у издателя не вызывают, я с радостью исполнил все эти требования. Заменить «поехала от дома к Мраморной арке подземкой» на «взяла в Хитроу такси»; увеличить годовой оборот фирмы Элизабет примерно на пятьдесят процентов и упомянуть, что лазанью заказала Ирен, – все это было для меня, по выражению Берти Вустера, «секундным делом».

Эпиграфом я взял ту самую строку из Рабиндраната Тагора, которую Уилфред Оуэн цитирует в письме к матери – последнем перед возвращением на фронт и гибелью в ноябре 1918-го. Для обложки мы с женой выбрали картину из альбома репродукций Лувра – не С. Фолкс. «И пели птицы…»

вполне подходящую, но отражающую силу и уязвимость молодости. Я вычитал корректуру, после чего мне оставалось только ждать. Впрочем, еще до того, как роман увидел свет, я летал в Нью-Йорк, где как раз вышла моя предыдущая книга «Алфавит дурака». Издательница, пригласившая меня к себе в парящий над Манхэттеном кабинет, поглядела на меня поверх рукописи печальным взором. Роман слишком длинен, сказала она; если я самым решительным образом не сокращу военную часть, она не видит возможности его напечатать. Кроме того, не стоит ли вместо Первой мировой войны использовать более свежий конфликт? Нет, ответил я, не стоит, и уковылял на Шестую авеню, жестоко страдая от смены часового пояса и разочарования.

На поиски американского издателя ушло почти три года, но в конце концов права на издание в твердом переплете и в мягкой обложке купил «Рэндом Хаус», уплатив чуть меньше той суммы, на какую расщедрился журнал светской хроники за «интервью со знаменитостью». Я не спорил, я был рад, что книгу вообще издадут, но ее издали, и издали хорошо.

В Британии она вышла 15 сентября 1993 года, у меня в дневнике записано, что в тот же день, в два часа пополудни, я дал местной радиостанции свое единственное интервью на эту тему; правда, лондонская «Ивнинг Стандард» тоже взяла у меня интервью, но его напечатали лишь в спортивном выпуске. Я получил от читателей несколько одобрительных писем, некоторые газеты напечатали рецензии (в диапазоне от злобных до проникнутых искренним интересом), тем все и кончилось – книга не стала бестселлером и не вошла ни в короткие, ни в длинные списки присуждавшихся в том году литературных премий. В твердом переплете было продано около девяти тысяч экземпляров, что для серьезной книги на трудную тему совсем неплохо; и вот в декабре, когда издательский год завершился, а я выписался из больницы, где пролежал с воспалением легких, я приступил к работе над новой книгой, биографической, которую назвал «Роковой англичанин».

Последним – приятным – долгом, исполнения коего требовала от меня книга, было посвящение. Некоторое время меня влекла мысль посвятить ее павшим на войне, но я отверг ее как бестактную и посвятил книгу своему старшему брату Эдварду, в кабинете которого, пустовавшем, пока он был на работе, я ее написал. Я посвятил ее человеку, и в дурные, и в хорошие времена остававшемуся мне верным другом, человеку, чье творческое воображение с детства будило мою фантазию. День, в который отец Элизабет в романе играет в гольф, несомненно, покажется Эдварду знакомым, – это день его рождения, – хотя его, вероятно, неприятно поразит разгромный счет, с каким закончится игра… Себастьян Фолкс, 2004

Расставаясь с этим миром, я скажу в своем прощальном слове:

то, что мне довелось увидеть, уму непостижимо4 Рабиндранат Тагор. Гитанджали (Жертвенные песнопения) Пер. Е. Головиной.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

–  –  –

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Широкая тихая улица, именовавшаяся бульваром дю Канж, помечала восточную границу Амьена. Приходившие с севера, из Лилля и Арраса, фургоны направлялись прямиком к сыромятням и мельницам квартала Сен-Лё, не имея нужды заезжать на нее – колеистую, усыпанную палой листвой. Вдоль городской стороны располагались солидные парки, квадратные, с цивильной точностью отмеренные муниципалитетом и отданные стоявшим посреди них особнякам. Над влажной травой возвышались каштаны, сирени и ивы, предназначенные давать тень и покой владельцам. Выглядели парки заброшенными, неухоженными: тянувшиеся вглубь лужайки, буйно разросшиеся живые изгороди, за которыми укрывались полянки, тихие пруды и просто участки земли, не навещаемые даже обитателями особняков, поросшие под сенью древесных ветвей высокой травой и полевыми цветами.

За парками Сомма распадалась на узкие рукава, составлявшие живописную особенность Сен-Лё; по другую сторону бульвара раскинулись водные сады – островки плодородия, также разделенные речными протоками. В послеполуденные воскресные часы горожане катались по ним на длинных плоскодонках, отталкиваясь от дна шестами. По берегам сидели, сгорбившись над удилищами, рыболовы; те, что устраивались ближе к кафедральному собору, были в шляпах и пиджаках, те же что предпочитали водные сады, – в рубашках с короткими рукавами; каждый закидывал удочку, надеясь изловить форель либо карпа.

Крепкий, строгий фасад особняка Азеров взирал на улицу из-за железной ограды. У тех, кто проезжал мимо него к реке, не оставалось сомнений: дом этот принадлежит человеку почтенному. Скаты шиферной кровли, скрадывавшей необычную форму дома, спадали вниз под спорившими друг с другом углами. Из-под одного такого угла смотрело на бульвар мансардное окошко. Вдоль второго этажа особняка тянулся каменный балкон, с балюстрады которого поднимались к крыше побеги какого-то красноватого ползучего растения. Обшитая железом деревянная парадная дверь выглядела чрезвычайно внушительно.

Стоило попасть внутрь, выяснялось, что дом и меньше, и больше, чем кажется снаружи. В нем не было ни пугающе пышных комнат, ни раззолоченных бальных залов, зато были неожиданно просторные помещения и переходы, оканчивающиеся спускающимися в парк ступеньками; были неприметные коридорчики с дверьми, ведущими в маленькие гостиные, меблированные письменными столами и обитыми ковровой тканью креслами. Глядя на дом с дальнего конца лужайки, с трудом верилось, что в каменных кубиках, из которых он состоит, может поместиться такое количество комнат и коридоров. Полы во всем здании отзывались на людскую поступь явственно различимыми звуками, отчего гулкий воздух особняка со всеми его острыми углами и поворотами всегда полнился эхом незримых шагов.

Металлический сундук Стивена Рейсфорда прибыл сюда раньше хозяина и стоял у изножья кровати. Стивен извлек из сундука одежду, повесил запасной костюм в гигантский резной шкаф. Возле окна висела эмалевая умывальная раковина и деревянная вешалка для полотенец. Стивену пришлось встать на цыпочки, чтобы выглянуть в окно на бульвар, по другую сторону которого дожидался кого-то кабриолет, – лошадь потряхивала упряжью и тянулась к ветвям липы, норовя сорвать несколько листков. Стивен проверил упругость кровати, прилег на нее, опустив затылок на скрытый покрывалом подголовный валик. Комната была простой, но убранной не без тщания: ваза с полевыми цветами на столе, гравюры – уличные сцены Онфлёра – на обеих створках двери.

За окном стоял весенний вечер, солнце опускалось за кафедральный собор, вокруг дома распевали черные дрозды. Стивен ополоснул лицо, постарался, глядя в зеркальце, пригладить свои черные волосы. Уложил полдюжины сигарет в металлический портсигар и опустил его во внутренний карман пиджака. Извлек из карманов то, в чем больше не нужС. Фолкс. «И пели птицы…»

дался: железнодорожные билеты, записную книжку в синем кожаном переплете, ножик с единственным старательно заточенным лезвием.

Он стал спускаться вниз, к ужину, пугаясь звука своих шагов; ступени двух лестничных пролетов привели его сначала на второй этаж, к семейным спальням, а затем в вестибюль.

В жилете и пиджаке ему было жарко. Несколько мгновений он простоял в растерянности, не понимая, за какой из четырех выходящих в вестибюль застекленных дверей могут находиться хозяева дома. Приоткрыл одну из них и увидел заполненную паром кухню, посреди которой служанка нагружала тарелками стоявший на большом столе из сосновых досок поднос.

– Следуйте за мной, месье. Ужин на столе, – сказала она, проходя мимо него.

В столовой уже сидели все члены семьи. Мадам Азер встала:

– О, месье, вот ваше место.

Азер пробормотал что-то, по-видимому, представления, – Стивен разобрал только два слова: «моя жена». Он принял протянутую мадам Азер руку, коротко поклонился. Двое детей смотрели на него с другой стороны стола.

– Лизетта, – сказала мадам Азер, указав на девочку лет шестнадцати с темными, подхваченными лентой волосами. Девочка изобразила вежливую улыбку и тоже протянула ему руку.

– И Грегуар.

Мальчик лет десяти, голова которого едва видна была над краем столешницы, оживленно болтал под столом ногами.

Служанка замерла за плечом Стивена с супницей в руках. Он, перелив половник супа в свою тарелку ощутил аромат какой-то незнакомой ему пряной травы и обнаружил под концентрическими кругами на зеленой поверхности супа кусочки картофеля.

Азер, уже покончивший со своей порцией, энергично постукивал ножом по серебряной подставке. Стивен, втягивая жидкость со столовой ложки, поднял вверх испытующий взгляд.

– Вам сколько лет? – спросил мальчик.

– Грегуар!

– Ничего страшного, – успокоил Стивен мадам Азер. – Двадцать.

– Вино пьете? – спросил Азер, поднося бутылку к бокалу Стивена.

– Благодарю вас.

Азер плеснул дюйм-другой вина ему, затем жене и вернул бутылку на место.

– Так что же вы знаете о текстильном деле? – спросил он.

Азеру было всего сорок, однако ему можно было дать на десять лет больше. Телосложением он принадлежал к разряду мужчин, которые с возрастом не матереют, но и не расплываются. На собеседника он глядел внимательно, без тени улыбки.

– Кое-что знаю, – ответил Стивен. – Я проработал почти четыре года, правда, больше занимался финансами. Моему хозяину захотелось, чтобы я ближе познакомился с производством.

Служанка унесла суповые тарелки, Азер начал рассказывать о местной промышленности, о своих разногласиях с рабочими. Ему принадлежали две фабрики, одна находилась в городе, другая в двадцати милях от него.

– Они создают профсоюзы, и это почти не оставляет мне пространства для маневра.

Жалуются, что мы устанавливаем станки, которые лишают их работы. Но если мы не будем тянуться за нашими испанскими и английскими конкурентами, нам просто не выжить.

Служанка внесла и поставила перед мадам Азер блюдо с нарезанным мясом под негустым коричневым соусом. Лизетта начала рассказывать о том, как прошел день в школе.

Время от времени она откидывала голову назад и хихикала. Речь шла о том, как одна девочка разыграла другую, однако в истории Лизетты присутствовал и второй слой. Она словно бы С. Фолкс. «И пели птицы…»

сознавала ребячество поступка и старалась внушить Стивену и родителям, что сама давно переросла такие игры. Впрочем, складывалось впечатление, что Лизетта не вполне уверена в основательности своей позиции; перед тем как закончить рассказ и повернуться к брату, чтобы сделать ему замечание за неуместный смех, она как-то замялась.

Стивен вглядывался в нее, пока она говорила, темные глаза его изучали лицо девочки.

Не слушавший дочь Азер сгрузил себе на тарелку немного салата из большой миски и передал ее жене. После чего провел кусочком хлеба по краю тарелки, на котором осталось немного соуса.

Мадам Азер старалась не встречаться со Стивеном взглядом. В ответ и он старался не смотреть в ее сторону, словно ожидая, когда она обратится к нему, однако боковым зрением видел копну рыжевато-каштановых волос, убранных с лица и зачесанных назад. На ней была белая кружевная блузка, ворот скрепляла брошка с темно-красным камнем.

Едва обед закончился, как в парадную дверь позвонили, а следом из прихожей донесся благодушный мужской голос.

Азер улыбнулся – впервые с начала обеда.

– Старина Берар. Как обычно. Минута в минуту.

– Месье и мадам Берар, – сообщила, открыв дверь столовой, служанка.

– Добрый вечер, Азер. Мадам, я восхищен.

Берар, грузного сложения мужчина лет пятидесяти с лишком, склонился над рукой мадам Азер. Его жена, почти такая же пышнотелая, но с более густыми, собранными на макушке в узел волосами, обменялась рукопожатиями со взрослыми и расцеловала в щечки детей.

– Простите, когда Рене представлял нас, я не расслышал вашего имени, – сказал Берар Стивену.

Пока тот повторял свое имя сначала слитно, а затем по буквам, детей отослали из столовой и Берары заняли их места.

С приходом гостей Азер как будто помолодел.

– Вам коньяку, Берар? А вам, мадам, полагаю, травяного чаю? Изабель, позвони, пожалуйста, пусть подадут кофе. Ну-с…

– Прежде всего, Рене, – произнес Берар, поднимая перед собой мясистую ладонь, – я принес вам не очень приятное известие. Красильщики призвали начать завтра забастовку.

Сегодня в пять вечера главы профсоюза встретились с представителями заводчиков и сообщили об этом решении.

Азер фыркнул.

– Насколько я знаю, встреча была назначена на завтра.

– Ее перенесли на сегодня. Мне не доставляет удовольствия приносить вам дурные вести, мой дорогой Рене, но вы навряд ли поблагодарили бы меня, если б услышали их завтра от своего десятника. По крайности вашей фабрики забастовка пока не коснется.

Берар, похоже, был доволен тем, что смог доставить эту новость. Лицо его выражало тихое удовлетворение сознанием собственной значимости. Мадам Берар с обожанием взирала на мужа.

Азер снова начал проклинать рабочих, спрашивая, как, по их мнению, он сможет добиться того, чтобы фабрики продолжали работать? Стивен и женщины воздержались от высказываний на эту тему, да и Берару после того, как он поделился новостью, добавить, похоже, было нечего.

– Да, – произнес он, когда Азер наконец иссяк. – Забастовка красильщиков. Такие вот дела. Такие дела.

Это умозаключение было воспринято всеми, Азером в том числе, как свидетельство того, что тема закрыта.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Как вы сюда приехали? – спросил Берар.

– Поездом, – ответил Стивен, решив, что вопрос обращен к нему. – Путешествие было долгим.

– А, железной дорогой, – сказал Берар. – Какая замечательная система! У нас здесь большой железнодорожный узел. Поезда на Париж, на Лилль, на Булонь… А скажите, у вас в Англии тоже есть железные дороги?

– Есть.

– И давно ли?

– Сейчас припомню… Около семидесяти лет.

– Но у вас с ними связаны большие затруднения, я полагаю.

– Не уверен. Я ни об одном не слышал.

Берар радостно улыбнулся, отпил коньяку.

– Вот значит как. Нынче и в Англии имеются железные дороги.

Ход разговора определялся Бераром, каковой полагал своей нелегкой обязанностью дирижировать им, вовлекать в него новых участников, а затем резюмировать сказанное каждым.

– И вы в Англии каждый день едите на завтрак мясо, – продолжал он.

– Большинство, я думаю, да, – подтвердил Стивен.

– Вообразите, дорогая мадам Азер, каждый день – жареное мясо на завтрак! – Это Берар предложил высказаться хозяйке дома.

Она предложение отклонила, пробормотав что-то о необходимости открыть окно.

– Возможно, настанет день, когда и мы придем к этому, а, Рене?

– О, сомневаюсь, сомневаюсь, – сказал Азер. – Если, конечно, не настанет день, когда на нас опустится лондонский туман.

– Ну да, вместе с дождем, – усмехнулся Берар. – В Лондоне, сколько я знаю, дождь льет пять дней из шести.

Он снова взглянул на Стивена.

– Я читал в газете, – сказал тот, – что в прошлом году дожди в Лондоне шли несколько реже, чем в Париже, хотя…

– Пять дней из шести, – лучезарно улыбнулся Берар. – Представляете?

– Папа терпеть не может дождь, – сообщила Стивену мадам Берар.

– А как провели этот прекрасный весенний день вы, мадам? – спросил Берар, снова предлагая хозяйке дома вступить в разговор. На сей раз попытка оказалась успешной: мадам Азер заговорила, обращаясь – из вежливости или энтузиазма – непосредственно к нему.

– Утром я выходила в город – по делам. В одном из домов рядом с собором было открыто окно, там кто-то играл на рояле.

Голос мадам Азер был ровным и тихим.

Она в нескольких словах описала услышанное и в завершение сказала:

– Прекрасная была музыка, хоть и состояла всего из нескольких нот. Мне захотелось постучаться в дверь дома, спросить, кто играет и что именно.

Месье и мадам Берар последнее напугало. Такого завершения рассказа они определенно не ожидали. Азер спросил – умиротворяющим тоном, к которому прибегал, сталкиваясь с подобного рода причудами:

– И что же это была за мелодия, дорогая?

– Не знаю. Я ее прежде не слышала. Что-то похожее на… на Бетховена или Шопена.

– Сомневаюсь, чтобы вы да не признали Бетховена, мадам, – галантно произнес Берар. – Готов поспорить на что угодно, вы слышали какую-то народную песню.

– Нет, то была совсем другая музыка, – сказала мадам Азер.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Терпеть не могу народные песни, а их теперь слышишь на каждом шагу, – продолжал Берар. – Во времена моей молодости было по-другому. Впрочем, тогда все было иным.

И он хохотнул с ироническим самоуничижением.

– Но я и сейчас предпочитаю мелодии, сочиненные одним из наших великих композиторов. Дайте мне песню Шуберта или ноктюрн Шопена – что-нибудь, от чего у меня волосы дыбом встают на голове! Назначение музыки в том, чтобы высвобождать чувства, которые мы обычно держим в наших душах под запором. Великие композиторы прошлого умели делать это, а нынешние музыканты довольствуются сочинением четырех нот, сооружая из них песенки, которые потом продают в нотных тетрадках на уличных углах. Гений, дорогая моя мадам Азер, не ищет признания столь легкого!

Стивен смотрел, как мадам Азер медленно поворачивается, чтобы взглянуть в глаза Берара. И увидел, как ее глаза немного расширились, когда она обнаружила на его улыбавшемся лице капельки пота, проступившие в духоте столовой. Господи, подумал Стивен, неужели она – мать ужинавших с нами девочки и мальчика?

– Думаю, нам все же стоит открыть окно, – холодно произнесла мадам Азер и встала, зашуршав шелковой юбкой.

– А вы, Азер, тоже человек музыкальный? – спросил Берар. – Когда в доме звучит музыка, это хорошо для детишек. Мы с мадам Берар поощряем пение наших детей.

Берар говорил и говорил, а в голове Стивена роились мысли. Как величаво оборвала мадам Азер болтовню этого нелепого человека. Конечно, он всего лишь провинциальный фанфарон, но определенно не привыкший, чтобы кто-то ему перечил.

– Я с удовольствием провожу вечера в концертах, – скромно сообщил Азер, – однако назвать себя меломаном не решился бы. Я просто…

– Глупости. Музыка – демократический вид искусства. Не нужны ни деньги, чтобы покупать ее, ни образование, чтобы изучать. Требуется всего лишь пара вот этих приспособлений. – Берар взялся руками за свои большие розовые уши и подергал их. – Ушей. Дарованных вам при рождении Богом. Не стоит стесняться своих предпочтений, Азер. Грех ложной скромности приводит лишь к торжеству низкого вкуса.

Берар откинулся на спинку кресла и покосился на уже открытое окно. Похоже, легкий сквозняк испортил ему удовольствие от сентенции, якобы им и сочиненной.

– Однако простите меня, Рене, – сказал он. – Я перебил вас.

Но Азер уже возился с черной вересковой трубкой, уминая в ней пальцами табак и шумно всасывая через нее воздух. Добившись потребного результата, он чиркнул спичкой, и миг спустя голубая спираль дыма завилась вокруг его лысой головы. В молчании, наступившем перед тем как он ответил другу, все услышали щебет певших в парке птиц.

– Патриотические песни, – произнес Азер. – Вот к чему я питаю особенное пристрастие. Оркестры, игравшие «Марсельезу», когда наша армия уходила сражаться с пруссаками, и тысячи голосов, сливавшихся в единый хор. Какой это был, наверное, день!

– Но, если вы простите мне такие слова, – сказал Берар, – это пример практического применения музыки – попытка возбудить в солдатах боевой дух. Между тем любое искусство, используемое для достижения целей практических, утрачивает присущую ему чистоту.

Разве я не прав, мадам Азер?

– Полагаю, что правы, месье. А что думает об этом месье Рейсфорд?

Оцепеневший на миг от ее вопроса, Стивен взглянул на мадам Азер, и глаза их впервые встретились.

– У меня нет на этот счет никакого мнения, мадам, – быстро совладав с собой, ответил он. – Полагаю, впрочем, что если песня трогает сердце человека, она уже хороша.

Берар выбросил вперед руку.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Капельку коньяку, Азер, – сказал он. – Спасибо. Ну-с. Я собираюсь проделать нечто, способное выставить меня дураком и внушить вам недобрые мысли на мой счет.

Мадам Берар недоверчиво хохотнула.

– Я собираюсь спеть. Да, и отговорить меня вам не удастся. Я намереваюсь спеть песенку, которая была весьма популярной в дни моего детства, а дни эти, смею вас уверить, миновали давным-давно.

Более всего аудиторию удивила быстрота, с какой Берар, сделав свое заявление, приступил к исполнению песни.

Вот только что они вели чинную послеобеденную беседу и вдруг он обратил их в беспомощных слушателей, склонившись вперед в кресле, упершись локтями в стол и запев заливистым баритоном.

Берар неотрывно смотрел на сидевшую напротив него мадам Азер. Она же, не в силах выдерживать его взгляд, потупилась, уставившись в тарелку. Неудобство, ею испытываемое, Берара ничуть не смущало. Азер покручивал в пальцах трубку, Стивен изучал поверх головы певуна стену. Мадам Берар с горделивой улыбкой взирала на мужа, дарившего песню хозяевам дома. Мадам Азер, покраснев, поерзывала в кресле под немигающим взглядом Берара.

Когда Берар поводил подбородком, подчеркивая особенно трогательные места, складки на его шее вздрагивали. То была чувствительная баллада, описывающая различные периоды жизни мужчины. Припев ее был таким: «Я был тогда молод, так зеленела листва, / А ныне окончена жатва и лодочка уплыла».

Завершив очередной куплет, Берар выдерживал эффектную паузу, и Стивен позволял себе быстро взглянуть на него – все, закончил? На миг в жаркой столовой повисала совершенная тишина, но за нею следовал новый глубокий вдох и новый куплет.

И юноша возвратился с войны, И были хлеба высоки, и милая его дождалась… Исполняя песню, Берар слегка покручивал головой, голос его крепчал от все возраставшего воодушевления, однако взгляд налитых кровью глаз ни на миг не отрывался от лица мадам Азер, как будто голова Берара могла вращаться только на оси этого взгляда. Она же, сделав, по-видимому, усилие над собой, успокоилась и сидела неподвижно, терпеливо снося нескромность его пристального внимания.

– «…и лодочка уплыла-а-а». Ну вот, – сказал он, – выставил, как и обещал, себя дураком.

Все наперебой принялись уверять его, что, напротив, песня была великолепна.

– У папы такой красивый голос, – сказала, зарумянившись от гордости, мадам Берар.

Лицо мадам Азер также зарделось, хоть и от иного чувства. Азер изображал веселье.

Стивен чувствовал, как по спине стекает из-под воротника струйка пота. Один лишь Берар никакого стеснения не испытывал.

– Ну что, Азер, не перекинуться ли нам в картишки? Во что будем играть?

– Извини, Рене, – сказала мадам Азер, – у меня немного болит голова. Думаю, мне лучше прилечь. Может быть, месье Рейсфорд согласится сыграть с вами вместо меня?

Стивен встал, мадам Азер поднялась со стула. Последовали протесты и встревоженные расспросы Бераров, однако мадам Азер заверила их, что в остальном чувствует себя превосходно. Берар склонился над ее рукой, мадам Берар поцеловала хозяйку дома во все еще рдевшую щеку. Когда она направилась к двери – высокая, неожиданно обретшая внушительность женщина в кроваво-красной юбке, волочившейся за нею по полу, Стивен заметил на ее голом предплечье несколько веснушек.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Перейдем в гостиную, – предложил Азер. – Месье, уверен, вы не откажетесь присоединиться к нам за картами.

– Да, конечно, – с натужной улыбкой согласился Стивен.

– Бедная мадам Азер, – сказала мадам Берар, когда все уселись за карточный стол. – Надеюсь, она не простудилась.

Азер усмехнулся:

– Нет-нет. Нервы, не более того. Забудьте об этом. Такое нежное создание, – пробормотал Берар. – Думаю, сдавать первым следует вам, Азер.

– И тем не менее, – сказала мадам Берар, – головная боль может означать начало лихорадки.

– Мадам, – ответил Азер, – уверяю вас, никакой лихорадки у Изабель нет. Она – женщина нервного склада. Ну бывают у нее головные боли и разного рода мелкие недомогания. Но это ничего не значит. Поверьте мне, я хорошо знаю жену и научился мириться с ее маленькими слабостями.

Он бросил на Берара заговорщицкий взгляд, тот хмыкнул.

– Зато у вас, мадам, здоровье, по счастью, крепкое.

– Выходит, она всегда страдала мигренями? – гнула свое мадам Берар.

Губы Азера растянулись в узкой улыбке.

– Такова малая цена, которую приходится платить мужу. Ваш ход, месье.

– Что? – Стивен опустил взгляд на карты. – Простите. Задумался.

На самом деле он вглядывался в улыбку Азера, пытаясь понять, что она может значить.

Берар снова завел с Азером разговор о забастовке, во время которого оба с уверенной быстротой выкладывали карты на стол.

Стивен старался сосредоточиться на игре и одновременно завести разговор с мадам Берар. Но та оставалась безразличной к его вниманию, зато всякий раз, когда к ней обращался муж, лицо ее озарялось внутренним светом.

– Что против этих забастовщиков требуется, – говорил Азер, – так это человек, который не испугается их угроз. Я не желаю видеть, как мое дело приходит в упадок из-за притязаний нескольких бездельников. Кто-то из нас, хозяев, должен собраться с силами и уволить всех до единого.

– Боюсь, это приведет к беспорядкам. Толпа ведь может и разбушеваться, – сказал Берар.

– Только не на голодный желудок.

– Не уверен, Рене, что вам, члену городского совета, стоит участвовать в столкновениях подобного рода.

Берар собрал колоду, стасовал, его толстые пальцы проворно сдали карты. Покончив с этим, он закурил сигару и откинулся в кресле, щеголевато расправив жилет на большом животе.

Вошла служанка – спросить, не нужно ли чего-нибудь господам. Стивен подавил зевок.

В дорогу он отправился еще вчера, и теперь ему мила была мысль о скромной комнате с крахмальными простынями и видом на бульвар.

– Нет, спасибо, – сказал Азер. – Ступайте спать, но по дороге зайдите к мадам Азер и скажите, что я загляну к ней попозже, посмотреть, как она.

На миг Стивену показалось, что он заметил, как мужчины снова обменялись заговорщицкими полувзглядами, однако, посмотрев на Берара, он убедился, что тот изучает карты, которые веером держит в руке.

Наконец гости собрались уходить; Стивен попрощался с ними. Он постоял у окна гостиной, глядя на них в свете горевшего на крыльце фонаря. Берар надел цилиндр – точно возвращающийся домой из оперы барон; облаченная в пелерину, раскрасневшаяся мадам С. Фолкс. «И пели птицы…»

Берар взяла мужа под руку. Азер, склонившись к нему, говорил что-то – торопливым шепотом.

Пошел теплый дождь, размывая края каждой уличной колеи, звучно стуча по листьям платанов. Оконное стекло покрылось жирной на вид пленкой, затем на нем стали проступать крупные капли, сбегавшие вниз. Сквозь них в стекле отражалось бледное лицо наблюдавшего за уходом гостей Стивена, его высокая фигура с засунутыми в карманы руками, невозмутимые пристальные глаза, наклон тела, говоривший о юношеском хладнокровии, взращенном силой воли и необходимостью. Лицо Стивена заставляло многих относиться к нему с опаской, ибо не позволяло догадаться, чем может обернуться каждое из его не допускавших однозначного истолкования выражений, – вспышкой гнева или неохотным согласием.

Поднявшись в свою комнату, он некоторое время вслушивался в звуки ночи. Где-то в тиши дома покачивалась на петлях и постукивала по стене незакрепленная ставня. Из глубины парка доносилось уханье совы. Ему вторили нерегулярные хрипы и всхлипы узких водопроводных труб.

Стивен уселся за письменный стол у окна, открыл записную книжку со страницами в голубую линейку. Половина уже была заполнена чернильными строками, которые пучками вырывались из-за отчерченного красным левого поля, перекрывая синеву линий. Записи сопровождались датами – впрочем, между ними имелись пропуски в несколько дней, а то и недель.

Дневник Стивен вел уже пять лет – вняв совету директора классической школы, в которой учился. Часы, потраченные на греческий и латынь, снабдили его ненужными, но крепко засевшими в голове познаниями, которые легли в основу придуманного им шифра. Когда предмет описания становился щекотливым, он менял пол своих персонажей и описывал их поступки и свои реакции на них фразами, которые для случайного читателя никакого смысла не имели.

Он писал и негромко посмеивался. Скрытность была качеством, которое ему пришлось развить в себе, преодолев врожденную прямоту и вспыльчивость. В одиннадцать лет пылкость и обостренное чувство справедливости Стивена приводили в отчаяние его учителей, но постепенно он научился говорить негромко и сохранять спокойствие, не доверять своим порывам, ждать и наблюдать.

Манжеты он расстегнул несколько раньше и теперь, подперев лицо ладонями, смотрел перед собой в пустую стену. Внезапно до него донесся звук, на сей раз производимый не ставней и не водой – более пронзительный, человеческий. Вот он раздался снова, и Стивен, прислушиваясь, пересек комнату. Открыл дверь, осторожно вышел на площадку лестницы, помня, какой шум создавали этим вечером его шаги. Он был почти уверен, что опознал звук

– женский голос, раздававшийся этажом ниже.

Сняв туфли, Стивен тихо переступил порог своей комнаты и начал крадучись спускаться по лестнице. В доме стояла совершенная тьма, – должно быть, Азер загасил по дороге к спальне все лампы. Стивен, чувствуя, как пружинят под его ступнями в носках деревянные ступеньки лестницы, придерживался перил, нащупывая их рукой. Страха он не испытывал.

На площадке второго этажа он в нерешительности остановился, с обескураживающей ясностью осознав вдруг и размеры дома, и число направлений, по которым мог прилететь голос. От площадки уходили три коридора: один, снабженный невысокой ступенькой, вел к переднему фасаду дома, два других тянулись в противоположных направлениях параллельно ему, а затем разветвлялись на новые коридоры. На этом этаже располагались комнаты членов семьи и прислуги, не говоря уже о ванных, моечных и кладовках. Он мог ненароком забрести в спальню кухарки или в салон с китайскими безделушками и шелками времен Людовика XVI.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Стивен напряженно вслушался, на миг задержав дыхание. Голос теперь звучал другой, не факт, что женский, низкий, почти рыдающий, – но и он прервался каким-то глухим стуком.

Стивен усомнился, стоит ли ему двигаться дальше. Комнату свою он покинул, поддавшись порыву, решив, что в доме творится неладное; теперь ему казалось, что он просто-напросто лезет в чужую жизнь. Впрочем, колебался он недолго, поскольку понимал: что-то здесь происходит.

Он выбрал коридор, уходивший вправо, и пошел по нему с предельной осторожностью, вытянув перед собой одну руку и придерживаясь другой за стену. Коридор привел его к развилке, и Стивен, взглянув влево, увидел узкую полоску света, пробивавшуюся из-под закрытой двери. Он прикинул, как близко может подойти к этой двери. Слишком удаляться от развилки нельзя, иначе он не успеет отскочить в первый коридор и спрятаться, если из комнаты кто-то выйдет.

Он сделал с полдюжины шагов и остановился, прислушиваясь и затаив дыхание, чтобы не пропустить ни звука. Он чувствовал, как в груди колотится сердце и бьется на шее жилка.

Говорила женщина – тихим бесцветным голосом, в котором прорывалась безысходность отчаяния. Она о чем-то просила, хотя слов было не разобрать; впрочем, некоторые из них, выражавшие накал чувств, звучали чуть громче. Стивен уловил: «Рене», «умоляю тебя», «дети». Даже эти скудные свидетельства позволили ему узнать голос мадам Азер, который вскоре снова прервался звуком глухого удара, уже слышанным им раньше. Голос умолк, словно женщина задохнулась, и тут же сменился стоном, вызванным – судя по высоте тона – болью.

Стивен прошел еще немного вперед, уже не держа из осторожности руки перед собой, но прижимая сжатые кулаки к ребрам. Не дойдя до двери пары шагов и подавив поднимавшуюся в душе волну гнева, смешанного с растерянностью, он остановился. И тут ясно услышал мужчину, несколько раз повторившего сломленным, неуверенным голосом одно-единственное слово, перешедшее в рыдание. Затем раздались шаги.

Развернувшись на месте, Стивен ринулся под прикрытие первого коридора, понимая, что преступил предел, который сам себе поставил. Едва свернув за угол, он услышал голос Азера: «Есть здесь кто-нибудь?» Стивен побежал к лестнице, на ходу вспоминая, какие препятствия могут ему встретиться на пути – времени на осторожности не оставалось. От самого основания лестницы, ведущей на третий этаж, он увидел проникавший из-под его двери свет, перескакивая через ступеньки, влетел в комнату, рванулся к настольной лампе и погасил ее, отчего она качнулась, стукнув по столешнице.

Он замер в центре комнаты, прислушиваясь. Шаги достигли лестницы. Если Азер поднимется сюда, то удивится, что гость, полностью одетый, стоит посреди темной комнаты.

Стивен бросился к кровати и скользнул под покрывало.

Пролежав минут десять, он решил, что угроза миновала и можно раздеться. Закрыл дверь и ставни маленького окошка и присел, уже в пижаме, за письменный стол. Перечитал написанное им чуть раньше: дорога из Лондона, французский поезд, появление на бульваре дю Канж. Здесь были краткие характеристики Азера и его жены, ловко завуалированные, и изложение впечатления, произведенного на него Азером и обоими его детьми. Однако о том, что поразило его пуще всего, не без удивления обнаружил Стивен, он не написал ни слова.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Проснувшись поутру отдохнувшим, с ясной головой, полным интереса к окружающей новизне, Стивен решил не думать о событиях ночи и попросил, чтобы Азер показал ему свою фабрику.

Они покинули фешенебельный бульвар и направились в квартал Сен-Лё, походивший, по мнению Стивена, на средневековую гравюру, – ряды остроконечных домов тянулись над каналами вдоль мощеных булыжником улиц. Бельевые веревки нависали над ними, привязанные к водосточным трубам и вделанным в стены зданий крюкам; оборванные дети играли на мостах в прятки или бегали вдоль железных ограждений, колотя по ним палками. Женщины тащили в ведрах воду, за которой специально приходили в зажиточные кварталы, и несли своим многочисленным отпрыскам – в единственную комнату, дававшую приют всей семье, или – если речь шла о переселенцах из сельской Пикардии, стекавшихся сюда в поисках работы, – в одну из времянок, сооруженных на задних дворах перенаселенных домов.

Все здесь полнилось шумом нищеты, производимым уличными сорванцами и их матерями, визгливо выкрикивавшими угрозы и предостережения или сообщавшими знакомым важные новости. Вокруг стоял гомон привычной тесноты, при которой ни у кого нет секретов от соседей; из булочных и лавок доносились громкие голоса; мужчины, толкавшие перед собой тачки или ведшие в поводу запряженных в тележки лошадей, по дюжине раз выкрикивали на каждом углу названия своих товаров.

Азер, проворно лавируя в толпе, вел Стивена под руку, – они перешли по деревянному мосту канал, обогнули грубияна-подростка, яростно поливавшего кого-то отборной бранью, и поднялись по пристроенной к стене большого здания чугунной лестнице, которая привела их в контору на втором этаже, расположенную над фабричным цехом.

– Садитесь. У меня назначен разговор с Меро. Он мой начальник производства и одновременно, в наказание и не знаю уж за какие мои грехи, – глава профсоюза.

Азер указал на кожаное кресло, стоявшее по другую сторону заваленного бумагами стола, а сам спустился по внутренней лестнице в цех, оставив Стивена разглядывать его сквозь стеклянные стены конторы.

Трудились в цехе по преимуществу женщины, сидевшие в дальнем его конце за прядильными станками, хотя были там и мужчины, и мальчики в кожаных кепках, также работавшие за станками или перевозившие в тележках на деревянных колесах пряжу либо рулоны готовой материи. Давно устаревшие прядильные станки издавали размеренный грохот, почти заглушавший крики десятника, краснолицего усача в немного не доходившем до лодыжек сюртуке. В ближнем конце цеха выстроились в несколько рядов швейные машины Зингера, колени управлявших ими рабочих поднимались и опускались, приводя в движение механизм, руки двигались туда-сюда, туда-сюда, словно регулируя напор текущей из огромного крана воды. Стивену, который провел немало часов на таких же предприятиях Англии, здешняя организация работы показалась устаревшей, – примерно так же улицы Сен-Лё представлялись ему принадлежавшими к другому времени, отличному от времени фабричных городов Ланкашира.

Азер вернулся с Меро, приземистым, мясистым мужчиной со спадавшими на лоб густыми темными волосами. Меро производил впечатление честного человека, под гнетом обстоятельств вынужденного проявлять подозрительность и неуступчивость. Он обменялся со Стивеном рукопожатиями, однако бесстрастное выражение его глаз словно бы говорило, что особого значения сей формальности придавать не следует. Когда Азер предложил ему сесть, Меро на миг замялся, но затем решил, по-видимому, что это не обязательно должно выглядеть как капитуляция. Он сидел в кресле, выпрямив спину, показывая, что с занятой С. Фолкс. «И пели птицы…»

позиции его не собьешь, хотя лежавшие на коленях пальцы его быстро двигались, словно сплетая незримые волоконца хлопчатобумажной пряжи.

– Как вам известно, Меро, месье Рейсфорд прибыл к нам из Англии. Человек он молодой и желает побольше узнать о нашем деле.

Меро кивнул. Стивен в ответ улыбнулся. Ему нравилось изображать молодого профана, свободного от ответственности и обязательств. Мысленно он отметил усталость, которая сквозила в повадках обоих мужчин, намного превосходивших его годами.

– Однако, – продолжал Азер, – вам известно и то, что манчестерские соотечественники месье Рейсфорда способны производить такую же ткань, как наша, ровно на треть дешевле.

Поскольку компания, в которой он работает, один из главных наших английских покупателей, недурно было бы произвести на него хорошее впечатление. Насколько я понял, ее владелец, человек весьма дальновидный, намерен расширить сотрудничество между нашими странами. Он упоминал о возможности покупки акций нашей компании.

Пальцы Меро задвигались быстрее.

– Еще один Коссера, – пренебрежительно произнес он.

Азер улыбнулся.

– Не надо быть таким подозрительным, мой дорогой Меро. – Он повернулся к Стивену. – Меро вспомнил великого фабриканта Эжена Коссера, который много лет назад привез сюда из Англии рабочих и станки…

– И тем лишил работы немалое число местных жителей.

Азер продолжал, обращаясь к Стивену:

– Правительство хочет, чтобы мы повысили производительность труда, сведя по возможности большее число операций под одну крышу. Желание совершенно разумное, однако его исполнение подразумевает увеличение числа станков и, следовательно, сокращение рабочих мест.

– В чем промышленность действительно нуждается, – сказал Меро, – и правительство твердило это еще во времена моего отца, так это в росте капиталовложений. И хозяева предприятий должны обуздать свою алчность.

Лицо Азера вдруг застыло – трудно сказать, от гнева или от отвращения. Он уселся за стол, надел очки и вытянул из стопки документов одинокий листок.

– Времена настали трудные. Денег для капиталовложений у нас нет, поэтому нам остается лишь урезать расходы. Вот мои предложения. Постоянным работникам жалованье сокращаем на один процент. Сдельщикам будем платить как прежде, однако им придется увеличить производительность в среднем на пять процентов. Выработку будем отныне измерять не в метрах, а в штуках полотна. Тот, кто не готов встать за новые станки, а таких у нас примерно половина, будет переведен в разряд неквалифицированных рабочих с соответственным изменением ставки оплаты.

Он снял очки и подтолкнул листок к Меро. Стивена удивила незамысловатость предпринятой Азером атаки. Тот даже не притворялся, что новая организация дела принесет выгоду рабочим или что они, соглашаясь на отказ от привычного порядка вещей, получат хоть какую-то компенсацию. Возможно, впрочем, это было лишь началом торговли.

Меро, впервые услышав все подробности, хранил невозмутимое спокойствие.

– Примерно этого я и ждал, – сказал он. – Вы предлагаете нам, месье, довольствоваться меньшим даже в сравнении с красильщиками. А вам известно, в каком положении они находятся.

Азер, набивая трубку, спросил:

– Кто стоит за этой глупостью?

– За ней стоят попытки хозяев сделать наш труд рабским и при этом еще понизить оплату, – ответил Меро.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Вы же понимаете, о чем я спрашиваю, – сказал Азер.

– Упоминалось также имя Люсьена Лебрена.

– Малыш Люсьен! Не думал, что он такой храбрец.

Контора была светлая, лучи солнца вливались в нее через окно, скользили над лежавшими на столе книгами и бумагами и падали на лица обоих противников. Стивен следил за их острым спором, но не чувствовал себя связанным с ними, – как если бы они обменивались лозунгами. Мысли Стивена естественным путем перетекли от богатства Азера к его собственности: дому на бульваре, парку, упитанным детям – Грегуару с его скучающим взглядом, Лизетте с ее двусмысленной улыбкой, – но прежде всего к мадам Азер, порождавшей в нем смешанные чувства.

– … естественное следствие производства, в котором так много отдельных процессов, – говорил Азер.

– Ну, я тоже был бы рад, если бы крашение происходило здесь, – отвечал Меро, – однако как вам известно… Стивен не смог бы с уверенностью назвать ее возраст; ему показалась странной чувствительность ее кожи, – он видел, как от легкого сквозняка, которым потянуло из парка, рука мадам Азер покрылась мурашками. Но главное, что его удивило, – торопливость, с какой она отвернула голову, чтобы скрыть выражение своих глаз.

– … вы не согласны с этим, месье Рейсфорд?

– Определенно согласен.

– Нет, если нам придется вкладывать средства в более просторные помещения, – сказал Меро.

«Я сумасшедший, – думал Стивен, борясь с желанием рассмеяться, – сижу в этой жаркой стеклянной конторе, вглядываясь в лицо человека, рассуждающего о судьбах сотен рабочих, думаю о том, в чем не могу признаться даже себе, да еще и улыбаюсь мыслям о своей причастности к…»

– Я не намерен продолжать обсуждение в присутствии этого молодого человека, – сказал Меро. – Простите, месье.

Он встал и чопорно кивнул Стивену.

– Не сочтите за обиду.

– Разумеется, – сказал, в свою очередь вставая, Стивен. – Какие могут быть обиды.

Описывая в дневнике некоторые особенности мадам Азер и свое непростое к ней отношение, Стивен использовал кодовое слово «пульс». Оно представлялось ему достаточно загадочным, но в то же время содержало намек на его догадку о том, что мадам Азер существует в ритме, отличном от того, что определяет ток крови ее мужа. В нем также находила выражение отмеченная им необычность ее внешнего облика. Никто не мог бы сравниться с мадам Азер в ухоженности и пристойности нарядов. Несколько раз в день она подолгу принимала ванну и переодевалась; сталкиваясь с мадам в коридоре, Стивен улавливал легкий аромат розового мыла. Ее платья, более модные, чем у других женщин города, открывали взорам гораздо меньше. Садясь или вставая, она демонстрировала образцовую сдержанность; опускаясь в кресло, смыкала ноги так, что колени почти соприкасались под складками юбки. Поднимаясь, не помогала себе руками, но совершала непринужденное восходящее движение, исполненное изящества и благородства. Во время семейных трапез белые руки ее, казалось, почти не притрагивались к столовому серебру, а губы не оставляли на винном бокале никаких следов. Однажды Стивен заметил, как ее нижняя губа словно на долю секунды прилипла тонкой кожей к бокалу, но, когда мадам Азер отняла его ото рта и вернула на место, поверхность бокала осталась чистой, блестящей. Мадам Азер поймала устремленный на нее взгляд Стивена.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Тем не менее, несмотря на ее церемонное поведение и непринужденную вежливость, Стивен ощущал, что за тем, что он назвал ее пульсом, кроется что-то еще. Он не мог бы сказать, каким из органов чувств улавливает это ощущение, – возможно, виной тому были тонкие белые волоски на коже ее обнаженных предплечий или румянец, проступавший под светлыми веснушками на скулах, – но он не сомневался: у нее есть другая, плотская жизнь, гораздо более яркая и не сравнимая с той, что она вела в уютных и подчиненных незыблемому порядку комнатах мужнина дома с их овальными дверными ручками из полированного фаянса и сложенными в строгий геометрический узор паркетными полами.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Неделю спустя Азер предложил Меро отвести Стивена в расположенную в дальней части здания рабочую столовую. В помещении стояли два или три длинных стола, за которыми ели рабочие: одни – то, что приносили с собой из дому, другие – то, что стряпала беззубая женщина в белой косынке.

На третий день в разгар общего разговора Стивен вдруг резко встал из-за стола, сказал:

«Прошу прощения» и выскочил из столовой.

Пожилой рабочий по имени Жак Бонне последовал за ним и обнаружил, что Стивен стоит, прислонившись к стене фабрики. Бонне по-дружески положил ладонь ему на плечо и спросил, все ли с ним в порядке.

Лицо Стивена было бледным, по лбу стекали две струйки пота.

– Да, все в порядке, – ответил он.

– Так в чем же дело? Вам нехорошо?

– Наверное, там просто слишком жарко. Сейчас пройдет.

Стивен достал носовой платок, вытер лицо.

– Может, вернетесь, доедите? – сказал Бонне. – Старуха вроде бы приготовила недурного кролика.

– Нет! – Стивена пробила дрожь. – Туда я не вернусь. Простите.

Он вывернулся из-под отеческой лапищи Бонне и торопливо направился к выходу с территории фабрики.

– Скажите Азеру, что я ненадолго отлучусь, – полуобернувшись, попросил он.

На следующий день за ужином Азер спросил, окончательно ли он пришел в себя.

– Да, спасибо, – сказал Стивен. – Собственно, со мной ничего серьезного не случилось.

Просто стало немного дурно.

– Дурно? Это похоже на нелады с кровообращением.

– Не думаю. Там что-то было в воздухе, вероятно, один из используемых красильщиками химикатов, не знаю. Мне стало трудно дышать.

– Пожалуй, вам стоит навестить доктора. Мне не составит труда записать вас на прием.

– Нет, спасибо. Это пустяки.

Судя по глазам Азера, разговор его слегка забавлял.

– Нехорошо, если это был припадок. Я легко мог бы…

– Ради бога, Рене, – вмешалась мадам Азер. – Он же сказал тебе: тревожиться не о чем.

Ну что ты к нему пристаешь?

Азер с лязгом опустил вилку на тарелку. На миг лицо его стало испуганным, как у школьника, который не сумел добиться учительской похвалы и теперь силится понять, как это удалось его более удачливому сопернику. Но затем Азер сардонически улыбнулся, словно давая понять, что согласен прекратить спор, лишь временно потворствуя тем, кто стоит намного ниже него.

Он повернулся к жене и с легкой насмешкой спросил:

– Слушала сегодня, слоняясь по городу, своего менестреля, дорогая?

Она подняла взгляд от тарелки:

– Я не слонялась, Рене. У меня были дела.

– Разумеется, дорогая. – Он повернулся к Стивену: – Моя жена, месье, создание загадочное. Никто не знает, – как в той песенке про ручеек, – куда он течет и где его конец.

Стивен стиснул зубы, чтобы не запротестовать, встав на защиту мадам Азер.

– Не думаю, что месье Рейсфорду известна эта песенка, – сказала она.

– Возможно, месье Берар еще споет ее мне, – не удержался Стивен.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Мадам Азер, не совладав с собой, прыснула. Впрочем, она тут же закашлялась, и Стивен увидел, как щеки ее под взглядом мужа чуть порозовели.

Лицо самого Стивена, недовольного собой за слова, которые хозяин дома мог счесть грубыми, осталось лишенным какого-либо выражения. Азер вообще не позволил себе отреагировать на эту реплику – ни с непосредственностью жены, ни с напускным равнодушием Стивена. На его счастье, Лизетта захихикала, и он получил возможность отыграться на дочери, учинив ей нагоняй.

– Так, значит, месье Берар хороший певец? – спросил, оторвав взгляд от тарелки, Грегуар.

– Выдающийся, – вызывающе ответил Азер.

– Безусловно, – согласился Стивен, спокойно посмотрев ему в лицо. А затем перевел взгляд на мадам Азер, и та, уже совладав с собой, не отвела глаз, в которых еще плескались остатки веселья.

– Так вы не проходили сегодня мимо того дома? – спросил он.

– По-моему, проходила по пути в аптеку, но окно было закрыто и музыки я не слышала.

После ужина снова явились Берары. Они привели с собой матушку Берар – морщинистую даму с черной кружевной шалью на плечах, весьма, как успели просветить Стивена, щепетильную в вопросах веры. Берар называл ее (по непонятной причине) тетей Элизой, – она и всех остальных просила обращаться к ней так же. Стивен предположил, что фамилия покойного мужа вызывает у нее мучительные воспоминания, если только у семьи Берар нет некоего секрета, который они считают нужным утаивать от общества.

И в тот день, и позже Стивен наблюдал за Берарами, пытаясь понять, какую роль играют они в жизни Азеров. Если вечер выдавался теплым, они впятером сидели в плетеных креслах на веранде дома, вдыхая ароматы жимолости и жасмина, пучки которых были подвешены к рамам выходящих во двор окон. Берар в больших черных ботинках и чопорном жилете с дьявольским мастерством дирижировал своим небольшим оркестром, оставляя, впрочем, исполнение основной партии за собой. Он был крупным авторитетом по знатным семействам и мог подолгу распространяться о вкладе, внесенном такими людьми, как Селье, Лорандо или де Морвили, в процветание и общественную жизнь города. Многочисленными обиняками он давал понять, что его собственная семья была близка к де Морвилям, но формализовать эту близость помешало недостаточно почтительное поведение одного из Бераров, ярого бонапартиста. Сокрушаясь по поводу заблуждений своего пращура, Берар одновременно критиковал присущую парижанам склонность к раболепству перед титулами, из чего вытекало, что незадачливый Бераров предок, упорно цеплявшийся за свой провинциализм, был образцом добродетели и такта, выгодно отличавших его от пронырливых парижан. Он представал человеком и стойким, и утонченным, а его потомки, унаследовавшие эти похвальные черты, тем самым без каких-либо усилий со своей стороны усвоили самые возвышенные манеры.

Вот так время и шло. Наверное, полагал Стивен, это не худший способ коротать тихие вечера, однако его он заставлял испытывать жгучее разочарование. Стивен недоумевал, как мадам Азер удается терпеть все это.

Она была единственной, кто оставлял без внимания подсказки и понукания Берара.

Когда он приглашал ее принять участие в разговоре, мадам Азер произносила два-три слова, зато могла вдруг по собственной инициативе заговорить на тему, выбранную ею самой.

Берару, никуда не денешься, приходилось прерывать ее. Он извинялся легким наклоном головы, однако лишь несколько минут погодя – после того как беседа устремлялась по угодному ему, Берару, руслу. Мадам Азер встречала его запоздалое извинение легким пожатием плеч или улыбкой, словно давая понять: то, что она собиралась сказать, было не столь уж и важным.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Присутствие тети Элизы было особенно на руку Берару – ее религиозное рвение придавало более возвышенный характер любому разговору. Приобретенная тетей Элизой репутация женщины терпеливой и благочестивой основывалась на долгом вдовстве и хранившейся в ее спальне в доме Бераров большой коллекции молитвенников, распятий и собранных в паломничествах святынь. Зияющий чернотой рот и резкий голос тети Элизы создавали впечатление, что она носит в себе грозную духовную истину, гласящую: подлинную веру надлежит искать не в бледном лице отшельника, но в исковерканных жизнях людей, которым пришлось бороться за существование. Временами ее смех выглядел скорее непристойно полнокровным, чем благочестивым, но тем не менее тетя Элиза, без конца апеллируя к святым, частенько огорошивала своих слушателей именами великомучеников времен становления ранней церкви в Малой Азии.

– В следующее воскресенье, после полудня, я предполагаю поплавать на лодке по водным садам, – сообщил Берар. – Не желаете присоединиться?

Азер с воодушевлением согласился. Тетя Элиза сказала, что она старовата для лодочных прогулок, и уточнила, что воскресенье – не самый подходящий день для потворства своим прихотям.

– Вы, Рене, помнится, мастерски управляетесь с плоскодонками, верно? – спросил Берар.

– Да, я неплохо чувствую воду, – ответил Азер.

– Вы только послушайте его, старого скромника, – хохотнул Берар. – Если бы не масса очевидных свидетельств обратного, он попытался бы уверить нас, что и в коммерции ничего не смыслит.

Азеру нравилось исполнять сочиненную для него Бераром роль любящего держаться в тени пройдохи. Он охотно пользовался уловкой собственного изобретения: скептически вздыхал при очередном упоминании какого-либо его дарования, а затем, с шипением втянув воздух, прикладывался к бокалу. Учитывая, что он при этом ничего не произносил, его репутация человека остроумного оставалась незапятнанной – не на взгляд Стивена, впрочем, который всякий раз, как Азер округлял глаза, вспоминал стон, донесшийся до него из спальни.

Гостиная представлялась ему местом безопасным, позволявшим спокойно разглядывать рассевшуюся здесь компанию, и в особенности того, кто интересовал его больше других, – молчаливую мадам Азер. Он не спрашивал себя, красива ли она, поскольку физическое воздействие ее присутствия делало вопрос бессодержательным. Строго говоря, красавицей она не была. При несомненной женственности облика, нос мадам Азер был чуть крупнее того, что предписывалось модой, а в волосах сплеталось слишком много оттенков каштанового, золотистого и рыжего. И хотя выражение ее лица всегда оставалось мягким, в нем ясно читалась сила характера, не позволявшая отнести его к хорошеньким в общепринятом смысле слова. Впрочем, Стивену было не до смыслов, им владело неодолимое влечение.

Возвратившись как-то под вечер с работы, он увидел мадам Азер в саду, – она подрезала безудержно разросшиеся розовые кусты, некоторые из которых вытянулись выше ее головы.

– Месье, – произнесла она тоном формальным, но не холодным.

Стивен, не имевший в запасе никакого плана действий, просто взял у нее из рук садовые ножницы и сказал:

– Позвольте мне.

Она улыбнулась – с удивлением, но словно прощая ему резкость.

Стивен срезал несколько увядших роз, и только тогда до него дошло, что он и сам не понимает, что делает.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Дайте-ка сюда, – сказала мадам Азер. Ее рука скользнула по груди Стивена, пальцы, забирая маленькие ножницы, коснулись его пальцев. – Вот как нужно. Берете каждый увядший цветок, прикладываете ножницы под небольшим углом к стеблю и обрезаете его. Смотрите.

Бурые лепестки белой некогда розы осыпались на землю. Стивен слегка придвинулся к мадам Азер, чтобы уловить запах ее свежевыстиранной одежды. На ней была юбка цвета сухой земли; зубчатая каемка блузки словно намекала на манерность нарядов века более раннего и затейливого. Короткая жилетка, надетая поверх блузки, была распахнута и позволяла увидеть чуть ниже шеи кожу, порозовевшую от усилий, которых требовала работа в саду. Прихотливый наряд ее населил воображение Стивена картинами самых разных эпох истории и моды: балы в честь побед, одержанных под Ваграмом или при Бородино, ночи Второй империи. В еще не тронутом морщинами лице мадам Азер таился, казалось Стивену, намек на черты характера, не имеющие ничего общего с тем строго заданным миром, в котором она жила.

– Я уже день или два не видел вашей дочери, – сказал он, отогнав от себя пустые мечтания. – Где она?

– Лизетта на несколько дней уехала в Руан, к бабушке.

– Сколько ей сейчас?

– Шестнадцать.

Стивен спросил – отнюдь не из желания сделать мадам Азер комплимент и тем снискать ее расположение:

– Как же это возможно, чтобы у вас была дочь таких лет?

– Она и Грегуар – мои приемные дети, – ответила мадам Азер. – Первая жена мужа умерла восемь лет назад, а мы с ним поженились через два года после того.

– Я знал, – сказал Стивен. – Знал, что вы еще не в том возрасте, чтобы иметь такого взрослого ребенка.

Она улыбнулась снова, с несколько большим смущением.

Стивен смотрел на лицо этой женщины, склоненное над шипами и увядшими розами, и видел в воображении, как ее избивает морщинистый негодяй муж. Не успев ничего подумать, он взял ладонь мадам Азер и сжал ее в своих.

Она стремительно повернулась к нему, кровь ударила ей в лицо, глаза наполнились тревогой.

Стивен прижал ее ладонь к плотной сарже своего пиджака. Поддавшись неожиданному порыву, он испытал такое удовлетворение, что даже успокоился. Он смотрел в глаза мадам Азер, словно призывая ее ответить на его поступок иначе, нежели предписывали принятые в их обществе правила.

– Месье. Прошу вас, отпустите мою руку.

Она попыталась усмехнуться, обратить все в шутку.

Стивен отметил, что слова эти не сопровождались попыткой отнять у него ладонь. Она держала в другой руке садовые ножницы, поэтому ей трудно было высвободиться – можно было, конечно, просто вырвать ладонь, но столь резкий жест грозил ей утратой привычного самообладания.

Стивен сказал:

– Недавно ночью я слышал звуки, доносившиеся из вашей комнаты, Изабель.

– Месье, вы…

– Стивен.

– Прекратите сейчас же. Не унижайте меня.

– У меня нет желания унизить вас. Ни малейшего. Мне просто хотелось утешить вас.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Странноватый выбор слов, и Стивен почувствовал это, еще произнося их, однако руку ее не отпустил.

Она взглянула ему в лицо с большей твердостью, чем за миг до этого, и сказала:

– Вам следует уважать мое положение.

– Хорошо, буду, – согласился Стивен. В словах Изабель ему почудилась двусмысленность, и он решил, что удачно воспользовался ею, прибегнув к будущему времени.

Поняв, что большего сейчас не добьется, Стивен заставил себя уйти.

Некоторое время мадам Азер смотрела вслед высокому молодому мужчине, шагавшему по траве к дому. А затем, покачав головой, словно прогоняя прочь нежелательное чувство, вновь обратилась к розам.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

После бегства из фабричной столовой Стивен отыскал за собором кафе и стал в обеденный перерыв ходить туда. Кафе давно облюбовала молодежь – студенты, подмастерья, многие из которых каждый день занимали одни и те же столики. Поваром здесь был дюжий беглец из Парижа, владевший когда-то собственным заведением на площади Одеон. Зная, что такое молодой аппетит, он каждый день готовил только одно блюдо, зато в изрядных количествах, и включал в цену хлеб и вино. Как правило, он подавал посетителям говядину, за которой следовал десерт – фруктовый торт либо заварной крем.

Однажды, сидя у окна и почти покончив с едой, Стивен вдруг увидел знакомую фигуру

– женщина шла, опустив голову, и несла на сгибе локтя корзину. Лицо женщины скрывал шарф, но Стивен узнал ее по походке и клетчатому кушаку, которым она была подпоясана.

Он вскочил, бросил на стол несколько монет; они еще кружились на скатерти, а Стивен уже выскочил из кафе. Женщина свернула за угол, на узкую боковую улочку. Он побежал, чтобы нагнать ее. И оказался с ней рядом, как раз когда она потянула ручку звонка на двойной калитке, покрытой облупившейся зеленой краской.

Он поздоровался с ней, и мадам Азер покраснела.

– Месье, я… не ожидала встретить вас. Я принесла кое-что моему другу.

– Я сидел в кафе и увидел, как вы идете мимо. И вот, решил выйти и спросить, не помочь ли вам с ношей.

Она с сомнением посмотрела на корзинку:

– Нет. Нет, спасибо.

Им открыл молодой человек с волнистыми каштановыми волосами и настороженным лицом. Впрочем, едва он узнал гостью, настороженность мгновенно сменилась выражением крайней спешки.

– Входите, – сказал он и положил ладонь на плечо мадам Азер, приглашая войти во двор.

– Это мой друг, – неуверенно сообщила она, указав на замявшегося на пороге Стивена.

– Входите, входите, – повторил молодой человек и закрыл за ними калитку.

Он пересек двор впереди гостей и привел их в маленькую квартирку. Попросил присесть в тесной гостиной с задернутыми шторами, все стулья и столы в которой были завалены кипами бумаг и листовок.

Молодой человек раздвинул шторы, отчего в тесной, убогой комнате стало немного светлее.

Он взмахнул рукой, извинился:

– Сейчас в этой квартирке проживает пять человек. – И протянул руку Стивену: – Я

– Люсьен Лебрен.

После обмена рукопожатиями Люсьен повернулся к мадам Азер:

– Слышали новость? Они согласились принять обратно десятерых, уволенных на прошлой неделе. Заплатить им за эту неделю они отказались, и все-таки начало положено.

Почувствовав устремленный на нее вопросительный взгляд Стивена, мадам Азер сказала:

– Вы, должно быть, гадаете, что я здесь делаю, месье. Время от времени я приношу месье Лебрену еду для семей красильщиков. У некоторых из них по пятеро-шестеро детей, – а бывает и больше, – и жизнь их очень трудна.

– Понимаю. И муж ваш ничего об этом не знает.

– Ничего. Вступать в какие-либо отношения с его рабочими я не стала бы, однако красильщики, как вам известно, дело другое.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Вам не за что извиняться! – сказал Люсьен. – Вы кормите людей, это акт христианского милосердия. Да, что ни говори, над моими собратьями чинится возмутительный произвол. На прошлой неделе было собрание профсоюза…

– Не возвращайтесь к этой теме, – рассмеялась мадам Азер.

Люсьен улыбнулся:

– Вас не переубедишь, мадам.

Фамильярность, сквозившая в обращении Люсьена с мадам Азер, уже начала сильно тревожить Стивена. Политические тонкости забастовки, равно как и этические – поступков мадам Азер – его нисколько не интересовали. Ему хотелось знать лишь одно: каким образом оказалась она на короткой ноге с этим полным сил молодым человеком?

Стивен сказал:

– Пожалуй, мне пора возвращаться на фабрику. Ваш муж собирался показать мне процесс окончательной отделки.

– Вы работаете у Азера? – изумленно спросил Люсьен.

– Я работаю в английской компании, а она ненадолго направила меня сюда.

– Для англичанина вы очень хорошо изъясняетесь по-французски.

– Я учил язык в Париже.

– Азер говорил вам что-нибудь о забастовке красильщиков?

Стивен вспомнил замечание Азера о «малыше Люсьене».

– Почти ничего. Думаю, всерьез он забеспокоится, когда она затронет его фабрику.

Люсьен коротко фыркнул:

– Поверьте, долго ждать ему не придется. Не желаете что-нибудь выпить, мадам?

– Вы очень любезны. Я бы выпила воды.

Люсьен удалился, но Стивен остался, ему не хотелось покидать мадам Азер.

– Не думайте обо мне плохо, месье, – попросила она.

– Ну что вы, – ответил Стивен, обрадованный ее неравнодушием к нему.

– Я не изменяю мужу.

Стивен промолчал. До его слуха уже донеслись шаги приближавшегося Люсьена.

Стивен склонился вперед, положил ладонь на плечо мадам Азер, легко поцеловал ее в щеку и тут же, не дожидаясь, пока у нее на щеках вспыхнет румянец, вышел из гостиной, бросив:

«До свидания», – как если бы его поцелуй был всего лишь учтивой формой прощания.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Изабель Азер, в девичестве Фурмантье, родилась близ Руана. Младшая из пяти сестер, она стала разочарованием для отца, мечтавшего о сыне.

Младший ребенок в семье, Изабель вела жизнь, лишенную внимания родителей, которые, произведя на свет пятерых дочерей, более не находили никакой прелести в детском гомоне и вечных капризах. Две старшие сестры, Беатрис и Дельфина, в раннем детстве заключили союз, позволявший им противостоять вялой тирании отца и беспочвенным придиркам мадам Фурмантье. Девочками они были живыми, находчивыми и наделенными каждая своими талантами, каковых родители не замечали и, следовательно, не поощряли. Постепенно в них развилось нечто вроде направленного друг на друга эгоизма, не дававшего им слишком надолго расставаться.

Самая старшая из сестер, Матильда, выросла девушкой раздражительной и склонной хандрить по нескольку дней кряду. У нее были темные волосы и взгляд настолько холодный, что даже отец избегал лишний раз встречаться с нею глазами. В восемнадцать лет она страстно влюбилась в архитектора, строившего что-то невдалеке от Руанского собора.

То был низкорослый, жуликоватого обличья человечек с уверенными и быстрыми, как у куницы, движениями, проживший десять лет в браке и имевший двух дочерей. Когда пересуды о все крепнувшей дружбе между ним и Матильдой достигли ушей месье Фурмантье, разразился шумный скандал. Пятилетняя Изабель впервые услышала из своей мансардной спальни разгоряченный спор взрослых людей, – уговоры отца сменились гневными восклицаниями, а хорошо известная вздорность сестры обратила ее в безудержно воющее существо. Изабель помнила, как затрясся дом, когда Матильда выскочила из него, хлопнув парадной дверью.

Изабель росла на редкость кроткой девочкой. Безразличие родителей она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Самым близким человеком, с которым она могла вести доверительные беседы, стала сестра Жанна, появившаяся на свет двумя годами раньше. Из всех сестер Жанна была самой смышленой. В отличие от Матильды ей еще не довелось шагнуть в мир взрослых, а Беатрис и Дельфина ее в свой союз не приняли. Когда в один прекрасный день у Изабель началось ничем не объяснимое кровотечение, именно Жанна растолковала ей то, о чем мать – по лености или из ханжества – рассказать не удосужилась. Таких кровотечений, сказала Жанна, принято стыдиться, однако она никогда не считала их позором. Напротив, гордилась ими, поскольку они говорили о том, что жизнь подчинена великому ритму, который обязательно освободит их обеих из унылых тенет детства.

Изабель, все еще потрясенная случившимся, была достаточно внушаемой и сумела разделить с Жанной ее потаенную радость, хоть и не без некоторых сомнений. Она так никогда и не смогла примириться с тем, что тайна, обещавшая новую жизнь и свободу, непременно должна являться в обличье боли.

Отец Изабель был адвокатом с политическими амбициями, не сумевшим их реализовать, и напрочь лишенным обаяния, необходимого, чтобы обзавестись связями, способными искупить отсутствие дарований. Заполненный женщинами дом давно ему наскучил, и потому он читал за обеденным столом парижские газеты, повествовавшие о политических интригах. О страстях, кипевших в жизни его семьи, он даже не подозревал. Он выговаривал дочерям за дурное поведение и время от времени сурово наказывал их, однако нимало не заботился их развитием. Мадам Фурмантье безразличие мужа подталкивало к непомерным хлопотам о собственной внешности и потугам во всем следовать моде. Муж, полагала она, содержит в Руане любовницу, вследствие чего не проявляет никакого интереса к супруге.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Чтобы отплатить ему за пренебрежение, она всю себя посвящала стараниям стать привлекательной в глазах мужчин.

Через год после неудачного романа с архитектором Матильда, к вящему облегчению родителей и к зависти сестер, вышла замуж за местного доктора. Предполагалось, что после того как остальные сестры покинут семью, Изабель останется ухаживать за отцом и матерью.

– Выходит, именно этого от меня и ждут, Жанна? – спросила Изабель. – Чтобы я осталась здесь навсегда и смотрела, как они стареют?

– Думаю, им этого хочется, но ты не обязана повиноваться. Ты должна жить своей жизнью. Как намереваюсь жить я. Если никто не возьмет меня замуж, я уеду в Париж и открою магазин.

– По-моему, ты собиралась проповедовать христианство в джунглях.

– Только в случае, если магазин прогорит, а меня бросит любовник.

От сестер Жанну отличало чувство юмора и независимость суждений; разговоры с ней постепенно внушали Изабель новую для нее мысль: то, о чем она читала в книгах и газетах, не просто входило составной частью в существование других людей, как она верила когдато, но – до некоторой степени – доступно и ей тоже. Жанну она любила как никого другого.

К восемнадцати годам Изабель превратилась в девушку мягкую, но привыкшую во всем полагаться лишь на себя; ни ее природные инстинкты, ни кипучая энергия не имели никаких шансов проявиться в заскорузлой косности родительского дома. На свадьбе Беатрис она познакомилась с молодым пехотным офицером Жаном Детурнелем. Говорил он с Изабель доброжелательно и, похоже, обнаружил в ней качества, не оцененные другими. Изабель, знавшая вместо детства лишь бледную его тень и помнившая, что вообще-то ей полагалось родиться мальчиком, пришла в замешательство: оказывается, кто-то считает ее необыкновенной и достойной знакомства. К тому же Жан был не абы кто, он был внимателен и красив

– по общепринятым меркам. Жан писал ей письма и посылал скромные подарки.

После года ухаживания, происходившего главным образом по переписке, поскольку часть, в которой служил Жан, постоянно меняла расположение, что оставляло ему мало возможностей для посещений Руана, отец Изабель произвел одно из редких вторжений в жизнь семьи. Когда Жан в очередной раз приехал навестить Изабель, отец призвал молодого человека к себе и объявил ему, что тот имеет слишком низкий для своих лет чин и происходит из слишком простой семьи. Детурнеля, человека по натуре робкого, натиск Фурмантье и ошеломил, и заставил задуматься. Он был очарован характером и внешностью Изабель, отличавшей ее от большинства ровесниц. Он любил, проведя вечер в офицерской кантине, вернуться в свою комнату и поразмышлять об этой юной, полной энергии барышне. Он позволял своему воображению задерживаться на подробностях уклада ее девичьей жизни, отмеченного спокойствием, хозяйственностью и присутствием двух пока еще незамужних сестер – Дельфины и Жанны. Ему нравилось оценивать их сравнительные достоинства и наслаждаться мыслью, быть может и превратной, что самая младшая из сестер, на которую окружающие почему-то обращают мало внимания, и красивее, и интереснее других. И все же, хотя Изабель Фурмантье с ее бледной кожей, свежей одеждой, ее смехом и давала ему чудесную возможность отвлечься от повседневных тягот армейской службы, он не был уверен, что питает твердое намерение жениться. Если бы не вмешательство Фурмантье, они могли бы прийти к супружеству естественным путем, но теперь неожиданно пробудившееся чувство собственной неполноценности ввергло Детурнеля в разрушительные колебания.

Пару месяцев спустя, в следующий свой визит, он повел Изабель на прогулку в парк и там сообщил ей, что его переводят за границу, поэтому их дружба должна прерваться. О женитьбе на Изабель он даже не заикнулся, зато долго распространялся о своей бедности и скромном положении. Изабель нисколько не волновало, женится он на ней или нет, однако, С. Фолкс. «И пели птицы…»

когда Жан сказал, что больше они не увидятся, она ощутила муку утраты, – как ребенок, лишившийся единственного источника любви.

В течение трех лет эта потеря окрашивала каждое мгновение каждого ее дня. Но даже когда боль утихла, рана, затянувшаяся тонкой кожицей, продолжала саднить, готовая вскрыться от легчайшего прикосновения. Беспечной невинности лишенного наставников детства Изабель пришел конец, зато к ней мало-помалу возвращались и обаяние, и уравновешенность натуры. В двадцать три года Изабель уже не производила впечатления домашней девушки; выглядела она старше своих лет и начала развивать собственный стиль и манеру поведения, отличные от тех, что были присущи ее родителям и старшим сестрам. Определенность ее вкусов и твердость мнений немного пугали мать. Девушка чувствовала, что взрослеет, и не встречала на этом пути никакого сопротивления.

На одном из светских вечеров ее отец услышал об Азерах, недавно перебравшихся на жительство в Амьен, – мать семейства скончалась, оставив двух маленьких детей. Посредством несложных интриг месье Фурмантье добился того, что его представили Рене Азеру, и обличье нового знакомца ему понравилось. В полезный предмет домашней обстановки Изабель, обманув ожидания отца, не обратилась, оказавшись наделенной слишком сильной для ключницы волей; хоть она и помогала матери – и весьма искусно – по хозяйству, он постоянно боялся, что она выкинет что-нибудь неподобающее. Отец Изабель увидел в жестком и многоопытном Рене Азере выход из своих многочисленных затруднений.

К браку эти двое мужчин склоняли Изабель с немалой изобретательностью. Отец играл на сочувствии дочери к Азеру, тот же в свой черед не преминул познакомить ее с детьми, благо те пребывали в возрасте самом пленительном. Азер пообещал, что в браке с ним она останется независимой, и Изабель, которой не терпелось вырваться из родительского дома, приняла его предложение. Первейшую роль сыграл для нее интерес к Лизетте и Грегуару, ей хотелось и помочь им, и потопить в их успехах собственное разочарование. Договорились также, что она и Азер обзаведутся и другими детьми. Так она превратилась из мадемуазель Фурмантье в мадам Азер, обладательницу высокого положения, женщину с устоявшимися вкусами и мнениями, а также с накопившимся ассортиментом естественных влечений и привязанностей, кои никакими обстоятельствами ее прежней жизни не удовлетворялись.

Первое время Азер гордился браком со столь молодой и привлекательной женщиной и с удовольствием предъявлял ее своим друзьям и знакомым. Он видел, как расцветают под ее попечительством дети. Изабель тактично провела Лизетту через пору опасных изменений, произошедших с ее телом; она поощряла увлечения и совершенствовала манеры Грегуара.

В городе мадам Азер уважали. Она была преданной и почтительной супругой, а большего от нее и не требовалось; она не любила мужа, однако он и сам опасался внушить ей совершенно ненужное чувство.

Скоро мадам Азер свыклась со своим новым именем. Она была довольна принятой на себя ролью и полагала, что сумеет быстро и навсегда забыть о своих мечтах. Парадокс, однако же, состоял в том, – тогда Изабель этого не понимала, – что желания ее жили собственной жизнью, подпитываясь холодностью мужа.

Рене Азер видел в рождении новых детей важное доказательство прочности своего общественного положения и подтверждение благополучности брака, несмотря на различия в возрасте и вкусах. С женой он сближался с деловитостью мародера; она отвечала ему покорным безразличием, поскольку других возможностей муж ей не оставлял. Азер овладевал женой каждую ночь, хотя, приступая к исполнению ритуала, стремился, казалось, поскорее с ним покончить. А после никогда ни словом не упоминал о том, чем они занимались вдвоем.

Мадам Азер, поначалу пугавшуюся и стыдившуюся, мужнино отношение понемногу начало раздражать; она не могла понять ни его нежелания говорить об этой стороне их жизни, значившей для него, по всему судя, немало, ни того, почему такая невообразимая близость не С. Фолкс. «И пели птицы…»

открывает в ее сознании ни одной новой двери, не образует никаких связей с глубокими чувствами и желаниями, пустившими в ее душе корни со времен детства.

Она так и не беременела, и при каждом наступлении месячных в Азере нарастало отчаяние. Некое отраженное чувство вины заставляло его считать причиной беды себя. Он начинал верить: что-то не так с ним самим – несмотря на наличие двух детей, доказывавших противное; порой в ночной тиши он проникался подозрением, что его постигла кара за брак с Изабель, хотя объяснить, почему и что он сделал дурного, он бы не смог. Постепенно разочарование, которое он испытывал, сказалось на частоте его ночных визитов к жене, однако мысль о медицинском обследовании и поисках целительного средства до того страшила его, что он предпочитал не додумывать ее до конца.

Между тем мадам Азер муж заботил все меньше и меньше. Ныне ее пугал Стивен.

С первого дня появления на бульваре дю Канж этого молодого человека – смуглого, с пристальным взглядом карих глаз и быстрыми, порывистыми движениями, – она боялась его.

Он не походил на других известных ей мужчин, – на отца, мужа, даже на Жана Детурнеля, который хоть и был молод и романтичен, но оказался человеком слабым.

Поскольку Стивен был моложе ее на девять лет, мадам Азер относилась к нему с некоторой снисходительностью, видя в нем юность, во всяком случае, определенную пору юности, оставленной ею позади. Она старалась думать о нем как о третьем своем ребенке, брате Лизетты; в конце концов, думала мадам Азер, он старше девочки всего на четыре года. В какой-то мере ей удалось заставить себя смотреть на него сверху вниз, но, как она обнаружила, это достижение лишь приправило ее тревоги материнской нежностью.

В воскресенье Стивен встал рано и спустился вниз – поискать на кухне какой-нибудь еды. Он шел по коридорам первого этажа, и шаги его гулко звучали в замкнутом пространстве. В доме еще оставались комнаты, в которых он не бывал, – и другие, в которые заглядывал, но теперь не сумел бы их найти. Пройдя через маленькую гостиную, он вышел в прохладный парк, пересек лужайку. На дальнем ее конце стояла под каштаном скамья. Стивен сел на нее, жевал прихваченный из кухни хлеб и глядел на дом.

Вчера вечером он вырезал ножом из найденного в парке куска мягкого дерева маленькую фигурку и сейчас достал ее из кармана и осмотрел, поворачивая так и эдак в сыром прохладном воздухе. То была фигурка женщины в длиной юбке и коротком жакете; приникавшие одна к другой узкие прорези изображали ее волосы, однако черты лица обозначались лишь наметками глаз и рта. Стивен вынул нож и срезал несколько тонких стружек с выступавших из-под юбки ступней фигурки, сделав их более жизнеподобными. На втором этаже открывались ставни на окнах спален. Он представил себе звуки голосов, плеск переливаемой воды, скрип поворачиваемых дверных ручек. И когда решил, что все члены семьи уже оделись и спустились вниз, вернулся в дом.

Детей не слишком влекла предстоящая прогулка по водным садам. Мадам Азер склонилась к Грегуару и попросила его не постукивать ложкой по столу. Она была в кремовом льняном платье с синим пояском и вставкой с вертикальным рядом пуговиц, которые не расстегивались и ничего не скрепляли.

Лизетта игриво взглянула на Стивена.

– Вы тоже поплывете с нами по водным садам? – спросила она.

– Не уверен, что я получил приглашение.

– Конечно, получили, – сказала мадам Азер.

– В таком случае поплыву, и с большим удовольствием.

– Хорошо, значит, нам будет не так скучно, – заявила Лизетта.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

– Это приглашение – большая любезность со стороны месье Берара, – сказала мадам Азер. – И вам, дети, следует разговаривать с ним и его супругой очень почтительно. Кроме того, я не думаю, Лизетта, что это платье подходит девочке твоих лет. Оно слишком короткое.

– Но сегодня так жарко, – возразила Лизетта.

– Погоду я поправить не могу. Беги к себе и надень что-нибудь другое.

– Беги, беги, беги, – обиженно пробурчала, отодвигая от стола кресло, Лизетта. Когда она направилась к двери, рука ее коснулась плеча Стивена. Отвергнутое мадам Азер платье подчеркивало полноту ее груди, явно составлявшую предмет гордости девочки.

Около одиннадцати все пятеро покинули дом в сопровождении служанки Маргерит, помогавшей Стивену и мадам Азер нести корзинки с едой, зонтики от солнца, коврики и запасную одежду, какая была сочтена необходимой. От дома до границы водных садов оказалось рукой подать. Все спустились по лестничному маршу на пристань, где их ждал украсивший себя соломенной шляпой Берар. Мадам Берар уже сидела на приподнятой в соответствии со здешней традицией прямоугольной корме длинной плоскодонки.

– С добрым утром, мадам! Какой прекрасный денек, – Берар был нынче экспансивен до чрезвычайности. Он протянул мадам Азер руку, чтобы помочь ей спуститься в плоскодонку. Сжав его ладонь и приподняв пальцами краешек юбки, она легко ступила с пристани в низкую лодку. Грегуар, уже забывший о том, как ему скучно, возбужденно протолкался вперед и спрыгнул в плоскодонку, отчего та закачалась. Мадам Берар тоненько вскрикнула:

– Ой, папа!

Берар со смехом произнес:

– Сначала женщины и дети!

Лизетта тоже спустилась с его помощью в лодку и уселась рядом с мадам Азер.

– Я встану на корме и буду править судном, – напыщенно объявил Берар, – ты сядешь лицом к Лизетте, а вы, месье, – это Стивену, – если вы устроитесь рядом с Грегуаром, а мадам Берар соблаговолит сесть вот здесь, напротив вас, Азер, – да, правильно, – то мы добьемся совершенного равновесия.

Стивен сел, как ему было велено, напротив мадам Азер и уперся ногами в лодочное дно – так, чтобы они не касались ее ног.

Берар испустил моряцкий клич, шумно спрыгнул на корму и длинным деревянным шестом оттолкнул плоскодонку от берега.

Водные сады разделялись заводями Соммы и ее протоками, вившимися между многочисленных островков, берега которых укрепляла дощатая обшивка. На островках в изобилии выращивались овощи – либо на маленьких участках, владельцы которых жили прямо здесь же в простеньких домишках, либо на огородах побольше, принадлежавших, судя по всему, горожанам. Те из них, кто не имел отношения к работе на земле, видели в водных садах вместилище красот природы и предмет своей гордости.

Берар вел плоскодонку не без определенной искусности, с силой вонзая шест в воду с одного ее бока и, дабы она шла ровно, выдергивая его из воды и перенося на другой. Плоскодонка скользила под свисавшими с берегов ветвями деревьев, время от времени сближаясь с лодками других искателей воскресных удовольствий, и те выкрикивали приветствия и похвалы замечательно солнечной погоде. Труды Берара заставляли его обильно потеть и промокать носовым платком лоб, что, впрочем, не мешало ему просвещать своих пассажиров, рассказывая им историю водных садов.

Стивену неудобно было сидеть на деревянной скамье, спиной к носу лодки. Стоячая вода, не колеблемая ни малейшим ветерком, казалось, подчеркивала неестественный зной этого воскресного дня. Начищенные до блеска кожаные туфли Стивена стояли на реечном настиле, вывернутые под неестественным углом, чего требовало стремление не касаться белых туфелек мадам Азер, прижатых одна к другой в положении, диктуемом ее чуть сдвиС. Фолкс. «И пели птицы…»

нутыми вбок сомкнутыми ногами. Скамьи плоскодонки были до крайности низкими, отчего колени мадам Азер смотрели вверх, приподнимая подол светлой юбки и выставляя напоказ туго обтянутые чулками подъемы ее ступней. Ткань чулок была тонкой, шелковистой, произведенной, думал Стивен, явно не на одной из фабрик ее мужа. Он отметил изящные очертания лодыжек, самое начало икр и поймал себя на том, что гадает, какие укрытые складками юбки пристежки могут создавать натяжение, вследствие которого ткань чулок приобретает такую тонкость, почти оголявшую дуги ее ступней.

– …римскими солдатами. Однако протоки, разделяющие участки земли, есть феномен до некоторой степени природный, и прошло еще несколько столетий, прежде чем берега островков укрепили досками, которые вы теперь видите. Выходит, что на самом деле перед нами результат гармонического сотрудничества человека и природы.

Берар разглагольствовал бы безостановочно, когда бы не необходимость набирать время от времени воздуха в грудь. Что же до его слушателей, они ничуть ему не мешали (и менее всех Азер, попросту игнорировавший его восклицания и замечания).

Стивен смотрел на воду, опустив в нее руку, улыбался Грегуару и пытался встретиться глазами с мадам Азер. Когда это ему удалось, она сдержанно улыбнулась и повернулась с каким-то вопросом к Лизетте.

Широкие протоки водных садов были общедоступными, узкие же, помеченные табличками «Частное владение», вели к большим домам, укрытым от чужих глаз густыми зарослями и высокими, изобильно разросшимися цветами. Когда Берар утомился, место его занял Азер, который и вел лодку до тех пор, пока мольбы Грегуара об обеде не были наконец услышаны.

Берар загодя получил от кого-то из своих знакомых разрешение причалить у принадлежавшего им островка с разбитым на нем тенистым садом и закусить под яблонями. Азер разыграл целый спектакль, привязывая бутылки с вином к носовому фалиню и опуская их на предмет охлаждения в воду мадам Азер и Лизетта расстилали меж тем коврики на траве.

Грегуар носился по саду время от времени возвращаясь, чтобы поведать о сделанных им открытиях, Стивен беседовал с мадам Берар, не сводившей глаз с мужа, который устроился под яблоней, держа в одной руке бокал вина, а в другой цыпленка, и сейчас отдирал мясо от костей зубами, резко дергая в сторону головой.

Мужчины сняли пиджаки, и Стивен, опускаясь на подстилку, почувствовал, как его кольнула лежавшая в кармане брюк деревянная фигурка. Он вынул ее, повертел в пальцах.

– Что это? – спросила Лизетта, сидевшая рядом с ним на коврике.

– Маленькая скульптурка, я вырезал ее вот этим, – он достал из кармана и нож.

– Какая красивая!

– Возьмите ее себе, если хотите, – сказал, не успев толком подумать, Стивен.

Лизетта зарумянилась от удовольствия и обвела компанию взглядом, желая убедиться, что все видели, какой ей сделали подарок. Стивен же зашарил в траве, отыскивая деревяшку, из которой он мог бы вырезать что-то и для Грегуара, деловито расправлявшегося с едой.

Кроме Грегуара, никто, кажется, особенно не проголодался. Мадам Азер достала из плетеных корзин сыры и пироги, однако они возвратились назад, уменьшившись от силы на ломтик-другой. Берар, покончив с цыпленком, отправил ему в след немного заливного языка; Лизетта одолела кусочек клубничного пирога и несколько испеченных мадам Азер пирожных. Сестра с братом пили оранжад, взрослые – вино из долины Луары, не ставшее от погружения в спокойную воду намного холоднее.

После завтрака Берар прислонился спиной к стволу облюбованной им яблони и уснул;

Азер, набив трубку удалился с той же целью в ближнюю часть сада. Стивен не без труда вырезал из куска оказавшегося жестковатым дерева сносное подобие человечка.

С. Фолкс. «И пели птицы…»

Послеполуденные часы тянулись медленно и скучно. Наконец все погрузились в плоскодонку. Стивену было дозволено недолгое время поорудовать шестом, а затем Берар снова занял свой пост. Жара усилилась, дамы часто-часто замахали веерами. Мадам Берар, избравшая для водной прогулки плотное строгое платье, с безутешным видом сидела на носу, словно нависающая над водой носовая фигура корабля, уходящего в опасное плавание к экваториальным ветрам.

Стивену тоже было жарко, от вина его разморило. Водные сады были ему неприятны:

буйное изобилие отдавало плодородием кладбища. Бурая вода угрюмо текла меж берегов, по которым шустро сновали крысы, нарывшие нор там, где в земле копали траншеи, устанавливали в них сколоченные заранее деревянные щиты и снова их засыпали. Жирные мухи, повисев под ветвями деревьев над водой, возвращались к подгнившим макушкам капустных кочанов, спаржи, артишоков, выращенных в ненужном множестве и оставленных неубранными. Вместо красот природы Стивену являлись образы загнивающей плоти, которую невозможно спасти от распада.

Мадам Азер, истомленная жарой и послеполуденным оцепенением, тоже отчасти утратила всегдашнюю осмотрительность и слегка распустила ворот платья. К влажной шее прилип земляничный усик. Одна ступня прижималась, не встречая отпора, к голени Стивена, вытянувшего ноги так, что они ушли под ее скамью. Пока Берар медленно вел лодку прямым курсом, тихое покачивание понемногу усиливало взаимный нажим их ног. Нога Стивена оставалась неподвижной, да и мадам Азер позы своей не меняла, – не то от жары, не то от безразличия. Взгляды их встретились, некоторое время она смотрела ему в глаза, на этот раз без светской улыбки, а потом медленно отвернулась, словно желая полюбоваться пейзажем.

Рыбка взвилась в воздух, пробив поверхность воды, однако никто, даже возбужденный совсем недавно Грегуар, не обратил на нее внимания. Течение реки замедлилось – это случилось после того, как проложили канал, объяснил всем Берар, потому-то у лодок и нет больше рулей, – чтобы вести их прямо, довольно легких тычков шестом.

Стивену представились огромные заводи и болота, созданные здесь природой до того, как возникли протоки и островки. Назначение реки больших изменений с тех пор не претерпело, она так и разливалась год за годом, смывая избытки распавшейся, сгнившей материи и напитывая влагой липкую почву.

Уже наступил час, в который должно было повеять прохладой, однако и тот слабый ветерок, что пролетал над протоками, стих, и неподвижный воздух сгустился, став плотным, удушающим. Грегуар затеял брызгать на сестру водой, получил от нее оплеуху и разревелся.

Азер сменил на корме Берара, и тот уселся, потея, рядом с супругой. Он в кои-то веки молчал.

Стивен попытался изгнать из головы навеянные рекой картины распада. Нажим ноги мадам Азер постепенно усиливался, пока к ноге Стивена не оказалась прижатой большая часть ее икры. Простая дрожь соприкосновения перешла в более сложное чувство – жаркого желания, в представлении Стивена неотличимого от тяги к смерти.

Все мы, думал он, вернемся в эту землю: язык Берара распадется и станет комочками рыхлой почвы, которые садовники и огородники будут перетирать между пальцами; трескотня его стихнет, ее втянут в себя жадные корни артишоков и капусты. Малыш Грегуар и Лизетта обратятся в прибрежную жижу, в которой станут копошиться крысы. Мадам Азер, Изабель… Нежнейшие части ее тела, рисуемые ему бесстыдным воображением, – даже им не уцелеть, не избежать жалкого, низменного конца, который превратит их в липкую грязь.

Когда вдали показалась пристань, все воспрянули духом. Азер заговорил о том, какую чудесную прогулку они совершили, и Берар, как обычно, взял разговор в свои руки. В следующие десять-пятнадцать минут ему удалось переиначить все, что произошло после полудня, приписав всем восторги по поводу лодочной прогулки; требуя от каждого подтверждеС. Фолкс. «И пели птицы…»

ния своих слов, он каждого перебивал, никому не позволяя нарушить гармонию его версии изложением своих подлинных мыслей.

Мадам Азер тоже сбросила оцепенение: села прямее, с явным испугом обнаружив, какое положение приняла ее левая нога. Грегуар опустил за борт банку, надеясь, что в нее попадется рыбка.

После того как плоскодонка причалила к пристани, Стивен, нагрузившись корзинами, ковриками и зонтиками, возглавил шествие к бульвару дю Канж. Там он с большим удовольствием свалил ношу в вестибюле дома, предоставив дальнейшую ее участь Маргерит, и поднялся в свою комнату. Стянул с шеи жесткий воротничок, полагая, что за ужином он не потребуется, и направился в самый конец коридора, в маленькую ванную комнату, находившуюся прежде в полном распоряжении служанки. Наполнив ванну холодной водой, Стивен забрался в нее и погрузился с головой, – ему хотелось, чтобы ледяная влага омыла даже корни его волос.



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«Виктор Павлович Точинов Александр Владимирович Тюрин Андрей Уланов Андрей Мартьянов Сергей Анисимов Владимир Кантровский Людмила и Александр Белаш Вадим Шарапов Алла Анатольевна Гореликова...»

«Юлия Н. Марочкина Таможенное право. Шпаргалка Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=172866 Шпаргалка по таможенному праву: Окей-книга; Москва; 2007 ISBN 5-9745-0180-2, 978-5-9745-0180-7 Аннотация Кратко и доступно излагаются основные вопросы таможенного права. Это позволяет...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 521 660 C1 (51) МПК A23C 19/068 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2013106111/10, 12.02.2013 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы): Власова Жанна Александровна (RU), (24) Дата начала отсчета срока действия патента: Цугкиев Борис...»

«О почте Закон Республики Казахстан от 9 апреля 2016 года № 498-V ЗРК. Примечание РЦПИ! Порядок введения в действие настоящего Закона см. ст.46 Вниманию пользователей! Для удобства пользования РЦПИ создано ОГЛАВЛЕНИЕ Настоящий Закон устанавливает правовые основы деятельности и регулирует общественные отношения в...»

«Овчинников Андрей Михайлович TETRA СТАНДАРТ, ОТКРЫТЫЙ ДЛЯ ВСЕХ Деятельность правоохранительных органов и служб общественной безопасности сегодня невозможно представить без использования систем подв...»

«ТАРИФЫ НА СТРАХОВЫЕ ПРОГРАММЫ ДОБРОВОЛЬНОГО МЕДИЦИНСКОГО СТРАХОВАНИЯ СЗРЦ ОСАО "РЕСО-ГАРАНТИЯ" для договоров с юридическими лицами с численностью застрахованных 26-50 человек ПРОГРАММЫ С ОБЪЕМО...»

«Барт Д. Эрман Великий обман. Научный взгляд на авторство священных текстов Серия "Религия. Война за Бога" Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6118215 Эрман Б. Великий обман: Научный взгляд на авторство священных текстов: Эксмо; Москва; 2013 ISBN 978-5-699-65500-...»

«RU 2 483 280 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК G01C 23/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ На основании пункта 1 статьи 1366 части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации патентообладатель обязуетс...»

«Контракт на заключение арбитражных сделок на рынке Forex Компания RBC Forex Corp, именуемая в дальнейшем Компания, с одной стороны и физическое или юридическое лицо, именуемое в дальнейшем Клиент, с другой стороны, заключили настоящий контракт о нижеследующем.1. Общие условия 1.1 Контракт устанавливает...»

«1 Нормативно–правовое регулирование расчётов по кредитным и заёмным ресурсам В статье рассмотрена система нормативного правового регулирования операций по кредитным и заемным ресурсам в Российской Федерации. Нормативные пр...»

«Инструкция по инсталляции кабельного модема Arris CM450B/CM550B (в среде Windows XP, Тариф "безлимитный") НАСТРОЙКА ЛОКАЛЬНОЙ СЕТИ. Для настройки локальной сети потребуется сделать следующее: Нажмите "Пуск" "Настройка" "Панель управления" В появившемся окне...»

«ЗАРУБЕЖНОЕ ПРАВО Г.А. ЕСАКОВ* НЕВМЕНЯЕМОСТЬ ПО АНГЛИЙСКОМУ УГОЛОВНОМУ ПРАВУ Влияние психических расстройств на уголовную ответственность является одной из наиболее сложных и комплексных проблем уголовного права. При всей её сравнительно углубленной разработанности в рамках отечестве...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 521 661 C1 (51) МПК A23C 19/068 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2013106108/10, 12.02.2013 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы): Власова Жанна Александровна (RU), (24) Дата начала отсчета срока действия...»

«СИДОРЕНКО Элина Леонидовна ДИСПОЗИТИВНОСТЬ КАК РЕЖИМ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ 12.00.08 – уголовное право и криминология; уголовно-исполнительное право ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук научный консультант: заслуженный деятель науки РФ доктор юридических наук...»

«Условия аукциона по предоставлению права пользования объектом недр месторождение россыпного золота Башкы-Терек Организатор аукциона в соответствии с постановлением Правительства Кыргызской Республики от...»

«1 РАЗДЕЛ 1. Организационно – управленческое обеспечение № Срок п/п Мероприятия исполнения Исполнители Доработка, обновление блока "Воспитательно-профилактическая работа" в 2014– 2015 г.г. Зайретдинова Н.А. программах развития ОУ...»

«УТВЕРЖДЕНА Приказом Министерства промышленности, транспорта и дорожного хозяйства Республики Марий Эл от 10 марта 2017 г. № 37 КОНКУРСНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ открытого конкурса на право получения свидетельств об осуществлении перевозок по межмуниципальным маршрутам регулярных перевозок по нерегулируемым тарифам на территории Ре...»

«Страсбург / Варшава, 19 октября 2016 г. CDL-AD(2016)025 Or. Engl. Заключение Венецианской комиссии №:863/2016 Заключение БДИПЧ ОБСЕ №: CONST-KGZ/294/2016 БЮРО ОБСЕ ПО ДЕМОКРАТИЧЕСКИМ ИНСТИТУТАМ И ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА (БДИПЧ ОБСЕ) ЕВРОПЕЙСКАЯ КОМИССИЯ ЗА ДЕМОКРАТИЮ ЧЕРЕЗ ПРАВО (Венецианс...»

«Перечень документов для идентификации юридического лица, созданного в соответствии с законодательством иностранного государства и имеющего местонахождение за пределами территории РФ (его обособленного подразделения)/ The list of do...»

«ПОЧЕМУ СБЫТ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ В ХОДЕ ОПЕРАТИВНОРОЗЫСКНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ СЧИТАЕТСЯ ОКОНЧЕННЫМ СОСТАВОМ ПРЕСТУПЛЕНИЯ? Каданцев В.А. Каданцев Вячеслав Александрович – магистрант, кафедра уголо...»

«УТВЕРЖДАЮ Генеральный директор ОАО "ИнфоТеКС Интернет Траст" А.Е. Прошин 2013 г. РЕГЛАМЕНТ системы защищенного юридически значимого электронного документооборота ViPNet ЭДО г. Москва 2013 г. Термины и определения. Термины и определения даны в соответствии с положениями Федеральн...»

«Православие и современность. Электронная библиотека Старец Даниил Катунакский. Ангельское житие Перевод с новогреческого © Москва. 2005 Содержание От издателей От переводчика Жизнеописание почившего о Господе старца Даниила, уроженца Смирны и устроителя каливы в честь преподобных отцов, на Свя...»

«09.09.2004 № 8/11400 -118ПОСТАНОВЛЕНИЕ КОМИТЕТА ПО СТАНДАРТИЗАЦИИ, МЕТРОЛОГИИ И СЕРТИФИКАЦИИ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ И МИНИСТЕРСТВА ПО НАЛОГАМ И СБОРАМ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ 12 августа 2004 г. № 38/92 8/11400 Об утверждении Инструкции о порядке реализации образов...»

«КОПИЯ (официальная публикация на ЭТП "B2B – MRSK" www.B2B-MRSK.ru УВЕДОМЛЕНИЕ о проведении открытого запроса цен на право заключения договора на поставку неизолированного провода для нужд филиала ОАО "МРСК Сибири" "Омскэнерго" №23 г. Омск 26.02.2013 г. ОАО "МРСК Сибири", расположен...»

«ДИССЕРТАЦИИ, ИМЕЮЩИЕСЯ В ФОНДЕ БИБЛИОТЕКИ (с полными текстами диссертаций можно ознакомиться в справочно-библиографическом отделе библиотеки Кирова, 16, кабинет № 230) 1. Азимова, Г. В. Влияние технологических факторов на устойчивость к маститу и лейкозу коров-помесей черно-пестрого скота с голштинским : диссертация...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Институт государства и права Кафедра трудового права и предпринимательства Курсова Оксана Александровна ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРО...»

«БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ УДК 347.728.2 (476) (043.3) САРНАВСКАЯ НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА АКЦИИ КАК ОБЪЕКТ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук по специальности 12.00.03 – гражданское право; предпринимательское право; семейное право; международное частное п...»

«Контрольные вопросы и задания по дисциплине ТРУДОВОЕ ПРАВО Тема Трудовое право, как отрасль права 1. Понятие трудового права как отрасли права.2. Предмет трудового права. Круг общественных отношений, регулируемых трудовым правом.3. Трудовые отношения – ядро предмета трудового права.4. Иные общественные отношения,...»

«ФЕДЕРАЛЬНЫЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД МОСКОВСКОГО ОКРУГА ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 15 мая 2009 г. N КГ-А40/4028-09 Дело N А40-2237/08-27-27 Резолютивная часть постановления объявлена 13 мая 2009 г. Полный текст постановления изготовлен 15 м...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.