WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«1 РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМ. А.М.ГОРЬКОГО КАСАТКИНА Т.А. ХАРАКТЕРОЛОГИЯ ДОСТОЕВСКОГО ТИПОЛОГИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНО-ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ «ВСЕ ДЕЛО В ХАРАКТЕРАХ» Ф. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Добродетель Лизаветы исключительно положительна, ее способ существования – это «все для всех», это именно делание добра, а не воздержание от зла. Ее главная характеристика – абсолютная милостивость, т. е.

отдание каждому того, чего ему от нее нужно – и это всего, всего – и тела, и жизни даже.

Такая положительная добродетель, не отделяющая себя от мира, а во всем отдающая себя каждому нуждающемуся, неизбежно должна быть бесформенна или приобретать странные, неожиданные формы. Поэтому святая Достоевского на первый, внешний взгляд – юродивая и даже почти идиотка. Все ее описание состоит из странных, несообразных, неотделанных или «поломанных» черт, и единственное, что в ней «хорошо» - это ее глаза и улыбка – т. е. именно то, что не отграничивает, а, наоборот, связывает человека со всем и всеми вокруг него. Но именно эта странная Лизавета оказывается хранительницей чистоты и порядка в мире, делая каждому то, что ему нужно в самом мелком житейском плане (моет, чистит, стирает, чинит белье). Эта «неоформленная»

личность чувствует себя в абсолютном единстве с окружающим ее миром, и даже ее личная чистоплотность – как бы только часть чистоты мира, создаваемой ею.

«Безличность» (в смысле невыделенности личности из мира) подчеркнута и в определении «почти идиотка» – т. е. в отсутствии «сознания», более всего и отделяющего личность от мира, позволяющего увидеть и осознать свои границы.

Лизавета могла бы обо всем мире сказать то, что Соня говорит о себе и своей семье: «Мы – одно», а если «мы одно», то «а хоть бы и била» (о Катерине Ивановне).

И именно это «мы одно» определяет принципиальную нежертвенность Лизаветиного бытия. Ибо жертва – оторвать от себя с ущербом для себя и отдать другому – немыслима, когда «мы одно». Лизавета живет в мире милости, где желания других – все равно, что ее желания, ибо милость – это отдать другому так, что эта отдача нужна тебе, может быть, в большей степени, чем тому, кому отдаешь. Жертвуя, нельзя спасти человека, ибо жертвуя, отдаешь ему не то, что ему по-настоящему нужно, а только то, что смог отдать. Поэтому жертва – это всегда очень мало, даже великая жертва. Это гораздо меньше милости, находящей и отдающей именно то, что нужно другому. Так, Соня жертвой никого не спасает; но милостью и любовью спасает самого великого грешника в романе. Всезнающий Свидригайлов именно потому отказался от Дуни.

В романе, наполненном проститутками (там почти все женщины продают или пытаются себя продать (жертвуя собой)) святой и должна быть шлюха – отдающая. Без платы, без цены. Цена – жертва. Милость цены не имеет. Она именно в полном смысле бесценна. За нее нельзя заплатить. Ее можно только (смиренно) принять. Милость, кажется, нельзя даже отвергнуть, как можно отвергнуть жертву (которая и отвергается в романе постоянно), ибо милость дает только необходимое. Ее можно похулить, как хулит Раскольников милость Разумихина, но отвергнуть – не получается.

Жертвуя, Соня совершает грех, а милостивица Лизавета – святая. Соня святая, когда отдает детям, с которыми она «одно», последние копейки, и страшная грешница, когда зарабатывает эти копейки, ибо растаптывает сокровенное в себе, отдавая его чуждому ей миру. Лизавета свята, будучи «поминутно беременна» – ибо дает каждому милость, возлюбив каждого «как саму себя» - т. е. не отделив себя от каждого. Из двух жертв Раскольникова – жертва в буквальном смысле только Алена Ивановна, ибо и жизнь свою Лизавета отдает как милость: Раскольников приходит убить старуху, но Лизавета сама приходит, чтобы быть убитой Раскольниковым.





Это совсем иной, чем привычный, тип святой, вовсе ничего не хранящей для себя – и для Бога – а все отдающей тем, кто вокруг нее, без остатка. В сходных словах Достоевский писал о личности в высшем своем развитии. Но это ведь когда еще разовьется (если вспомнить слова Софии Долгорукой сыну: «Там когда еще заслужишь, а здесь тебя и так любят»). Здесь любят «и так».

АНТИХРИСТ У ГОГОЛЯ И ДОСТОЕВСКОГО

Соображения, которыми я хочу поделиться, не претендуют ни на какую окончательность выводов и формулировок. Моим желанием было только посмотреть, как описывали черты антихриста — загадочнейшей фигуры в метаистории человечества — два русских писателя, по ряду обстоятельств своей жизни и черт своей личности наиболее обращенных к этой проблеме. Поэтому все, что я буду говорить об антихристе, условно — в том смысле, что это в лучшем случае черты, присущие антихристу, как его понимал тот или другой писатель. И все-таки мне хотелось бы надеяться, что есть в предлагаемых размышлениях и что-то более окончательное, чем отражение индивидуального восприятия этого образа в отдельном литературном произведении.

Обращенность к «последним вопросам», осознанная как отличительная черта русского менталитета вообще, с большой силой сказалась в творчестве таких писателей, как Гоголь и Достоевский. В исследовании Мережковского «Гоголь и черт» сказано, что, в сущности, черт был темой Гоголя на протяжении всего его творчества. И действительно, начиная с «Вечеров...» перед Гоголем постоянно стоит проблема проникновения зла в этот мир, причем зло это — зло персонифицированное. Если даже просто посчитать количество обозначений нечистой силы на страницу «Вечеров...», результат получается очень впечатляющий. Сам Гоголь формулировал свою проблематику так: «Уж с давних пор я только и хлопочу о том, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над чертом» 89. Однако в «Ревизоре» самому Гоголю видится что-то не смешное вовсе, но «чудовищно-мрачное», «необыкновенно страшное» 90. Есть основание предположить, что в гоголевской пьесе мы встречаемся не с чертом, как считал Мережковский, но с антихристом 91.

Антихрист ведь не «змей», не сатана, но ставленник сатаны, «зверь», явившийся победителем в последние времена, в неуследимый миг перед пришествием Христовым. В сущности, так же, как является Хлестаков между известием о предстоящем приезде Ревизора и сообщением жандарма о его прибытии.

89 Письмо Шевыреву из Неаполя. 27 апреля 1847 г. Цит. по: Мережковский Д.С. Гоголь и черт.

Исследование. М., 1906. С. 1.

90 Гоголь Н.В. Развязка «Ревизора» // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Л., 1951. Т. 4. С. 126.

91 Насколько мне известно, это положение было в свое время высказано несколькими людьми независимо друг от друга. Я его впервые услышала от М.Б. Тимошевского.

Антихрист — ставленник «князя мира сего», и Хлестаков возводится в ранг «ревизора» миром сим, создающим себе судью по меркам своим, по желанию своему.

Главное свойство Хлестакова, подчеркиваемое всеми, в том числе и автором,— пустота — свойство и антихриста. Если Христос заключает в себе все, то антихрист объемлет мир пустой оболочкой, заявляя хлестаковскими устами: «Я везде, везде» (сцена хвастовства). Свойство Христа заключать в себе все (а потому и возможность для каждого увидеть себя в Христе) спародирована антихристом. Его пустота — это пустота зеркала, отражающего каждую глядящуюся в него физиономию, обретающего именно физиономию того, кто в данный момент в него смотрится. В этой связи иной смысл обретает и эпиграф к гоголевской пьесе. Хлестаков — как бы зеркало, отражающее все неблаголепие, всю фантастическую извращенность мира, которым он «поставлен на царство», в котором он занял не принадлежащую ему роль судьи. Интересно, что и провозглашают его ревизором Петры Ивановичи — карикатуры, отражения друг друга. Двойники делают его двойником истинного судьи.

Если Христос является всем, то антихрист виден каждому, Христос вершит суд над всеми, антихрист обольщает каждого в отдельности. Это есть в «Ревизоре» в сцене дачи взяток. Гоголевские чиновники почувствовали, что к Хлестакову лучше заходить «представляться» и выслушивать замечания по своим ведомствам — по-одному. Образ неподкупного судьи преображается в образ судьи не только покупающегося, но даже требующего, чтобы его купили.

Таков судья, желанный этому миру.

Если Христос изначально велик, он — все, то антихрист питается и растет от обращенных на него взглядов, получает значение от вкладываемого в него соблазненными значения. Так растет и Хлестаков в сцене хвастовства.

И как истинный антихрист, он покидает соблазненный им мир, оставляя его раскрывшимся во всей своей неприглядной наготе — перед лицом истинного судьи. Покидает с насмешкой и улюлюканьем (письмо к «душе Тряпичкину»).

Суть концепции Гоголя в том, что мир создает себе судью по своему образу и подобию и соблазняется им, раскрываясь в последней своей наготе, бесстыдно «заголяясь и обнажаясь», ибо судья оказался таков же и одобрил то, что все еще в глубине души считалось каждым неправедным. Антихрист провоцирует последнее разоблачение мира.

В «Вечерах...» и «Миргороде» зло впускает в мир человек, оборотившись к нему. Для того, чтобы Вий отыскал Хому Брута, тот должен взглянуть ему навстречу. Человеку оставляется возможность выбора, возможность не ответить взглядом на взгляд, «не расшатать границ мира» 92. Но в «Ревизоре», когда мир уже порождает своего князя из себя самого, «расшатанность границ» — шатость понятий — такова, что все подпадают под власть ими созданного князя. Жители города, стремящиеся найти правду у Хлестакова, говорят ему: «Возьми все, помоги только»,— и не предполагая уже, что истинный судья неподкупен.

Гоголевский мир подпадает антихристу окончательно. И неслучайно следующий этап — это ад — «Мертвые души», где живыми уже оказываются только умершие, то есть вырвавшиеся из ада. Только после смерти в мире «Мертвых душ» у человека обнаруживается наличие живой души (похороны прокурора).

Если для Гоголя напряженность мира изначально возникает между Богом и дьяволом, а человек может только (что очень немало!) обернуться к тому или другому, то Достоевскому, кажется, более чем Гоголю, знакома была мысль:

чтобы создать напряжение земной жизни, движение во времени, энергию существования, иного полюса Богу, кроме человека, не требуется. Антихрист Достоевского — это человек, обезбоженный и обожествленный. Пожалуй, наиболее законченное воплощение этот тип получил в образе Николая Всеволодовича Ставрогина 93.

Даже имя Ставрогина указывает на некоторое qui pro quo: Николай — имя особо почитаемого на Руси святого, означающее, кроме всего прочего, «победитель народа», Ставрогин — «крестоносец», Всеволодович — «володеющий всем».

Таким образом, идея Петра Степановича Верховенского:

92 Подобный же взгляд на творчество Гоголя был изложен в 3-х лекциях о Гоголе, прочитанных М.Б. Ладыгиным в МГПИ им. Ленина весной 1985 года.

93 Сходное понимание образа Ставрогина представлено в книге Марины Косталевской в главке с характерным названием «Князь Антихрист и князь Христос», вышедшей через несколько лет после первой публикации данной статьи. Она, в частности, отмечает возникновение религиозного напряжения в отношении персонажей к Ставрогину из, казалось бы, случайных именований: ««Чудотворец» (Лебядкин (10, 214)), «Господин»(Федька Каторжный (10, 204)), «Истинный» (он же (10, 205) (добавлю от себя – «Солнце» (Петр Верховенский (10, 324), «как бог» (он же (10, 326) – Т.К.) – все эти по видимости случайные именования имеют отчетливо культовый привкус и усиливают религиозную атмосферу вокруг Ставрогина».

Marina Kostalevsky. Dostoevsky and Soloviev. The Art of Integral Vision. New Haven and London, 1997. P. 95.

сделать из Ставрогина «Ивана-царевича», самозванца, как бы имманентна образу 94.

Выросший под знаком «вековечной тоски», открывающей двери в дурную бесконечность пустоты, он, казалось бы, тем не менее, обладает огромной созидательной силой. Он множит свой лик, дробит его в «созданных» им героях.

Но они оказываются устойчивее своего творца. Его «создания» обретают твердость истинного бытия, а он, в своей игре масками, в результате оказывается, опять-таки, всего лишь пустым зеркалом, обретающим подобие жизни лишь в те минуты, когда что-то отражает. Неудивительно, что сон его похож на смерть — каменная неподвижность, пустота чистого зеркала — когда он сам по себе, вне общения с человеком.

Христос пришел явить себя миру. Антихрист скрывается, чтобы явиться.

«Мы скажем, что он скрывается»,— это одна из самых глубоких задумок Петра Степановича о самозванце. Антихрист обречен скрывать свою внутреннюю пустоту, и, с другой стороны, это единственно возможный способ его существования: отражение чужого лика, маска не только прячут, но и обеспечивают его бытие, отграничивая его от мира, замыкая его пустоту в некоторые границы, давая ему оформление. Поэтому Ставрогин поражает воображение каждого из своих «созданий», оборачиваясь к нему маской, соответствующей лицу глядящего (причем, иногда он не только угадывает, но и предугадывает это лицо, создает в человеке идею, более всего свойственную его типу восприятия мира (Шатов, Кириллов) — то есть как бы «допроявляет» его лицо в зеркале). Здесь не надо обольщаться — это «допроявление» — всегда искажение и замутнение; замутнение чистых источников, бьющих в человеке по воле Бога, искажение лика — лицом. Недаром все его «создания» воспринимают друг друга как «помешанных», «одержимых», с «отравленным мозгом» (Шатов о Кириллове).

94 Марина Косталевская пишет: «Если суммировать все аспекты романа, связанные на разных уровнях с образом Ставрогина, выйдет многозначительная, подобная библейской, система, состоящая из его последователей, ожидающих откровений и жертвоприношений, самоотверженно преданных женщин, матери, неизменно сопровождаемой верным спутником: в данном случае – Степаном Трофимовичем Верховенским.

Даже выбор некоторых имен вскрывает соответствующие параллели. Иван (Шатов) – имя возлюбленного Христова ученика Иоанна. Имя «Петр» (Верховенский) является символом католической церкви, которая, как верил Достоевский, поддалась на «третье дьяволово искушение» – власть, и глава которой, папа, – составная часть плана Верховенского по овладению верховной властью над миром. Среди женских образов легко заметить Марию и Елизавету. И наконец, сам Ставрогин, чья фамилия происходит от греч. «крест» и чье отчество «Всеволодович» символизирует абсолютную власть». Далее автор заключает, что, используя библейскую модель для построения образа человекобога, Достоевский указывает на идентичность идеи человекобога идее Антихриста. «Конечно – замечает Косталевская – сам Ставрогин слишком незначителен для такой роли, но он «той же самой природы»…». Там же. P. 96.

Однако Ставрогин вызывает отторжение, возмущение, неприятие, когда пытается показаться своим «созданиям» со своим лицом. Он начинает определяться сугубо отрицательно: «не Князь» (Марья Лебядкина), «не верующий» (Шатов), «не сильный человек» (Кириллов). Ставрогин — постоянный «Гришка Отрепьев» — любой лик, под которым он мог бы явиться, не его лик.

Интересно, что Бог также определяется апофатически, но там это — в силу превосходства над каждым качеством, превращающего качество в недоступное для человеческого восприятия. Но если результат апофатического определения Бога — «Бог — это другое», то здесь это — ничто, то есть чистая отрицательность, на которой все заканчивается.

Лиза Тушина была так дорога Ставрогину потому, что ему на минуту показалось, что она любит его самого, и что он, наконец, найдет свое положительное определение в этой любви. Именно поэтому он так разочарован и раздражен, когда понимает, что и она «ладьей соблазнилась», то есть тоже полюбила его личину, выдуманную Петром Степановичем, полюбила «Иванацаревича».

Дашина же любовь исключительно страдательна, она слишком принимает его таким, каков он есть, чтобы он мог надеяться получить от нее какое-то положительное содержание своему существованию, которое он сам определяет чисто отрицательно (последнее письмо к Даше). За это он ее временами и ненавидит — за полное прощение и приятие всего, а значит — за неспособность поставить границы его субъективности. Об этом свидетельствует его вопрос Даше: «Если бы я тебя позвал после Федькиной лавочки, ты бы пришла?» — и когда она с болью и страданием уходит, не отвечая на его вопрос, он подытоживает: «Придет и после лавочки. Сиделка!»

Разоблаченный, обнаруженный в своей пустоте, Ставрогин кажется смешон и нестрашен, но по разным причинам, казалось бы внешним и посторонним, ни один из вступивших с ним в тесный контакт не переживает его разоблачения.

Нужно также отметить, что Тихон всячески удерживает его от публикации «Исповеди», предчувствуя от его разоблачения страшные последствия. Видимо, есть что-то, почему антихрист может быть повержен только Христом и сменен им, иначе же открывается та пустота, которую не в силах перенести человек. Может быть, эта попытка Ставрогина явиться со «своим лицом» (то есть без отраженного лика — «безликим») и есть вовлечение людей в вечно отверзтую в нем пустоту, бездну бесконечной субъективности, отторгающейся от всего общего, а значит — от всего. Герои Достоевского, в отличие от гоголевских персонажей, узнают самозванца и отрекаются от него, хотя и платятся за это жизнью. Однако городом Ставрогин тоже принят как спаситель; исправления, излечения мира ожидают от того самого человека, играми которого мир был расшатан. (Интересны и конкретные, детальные совпадения: народы в Апокалипсисе (в интерпретации Достоевского, данной в «Легенде о Великом инквизиторе») восклицают: «Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси». Ставрогина все в городе воспринимают как «звезду» среди молодежи; он как бы принес новый свет идеальной строгости понятий (после дуэли с Гагановым и истории с Шатовым).) Таким образом, антихрист создается этим миром (миром расшатавшимся, миром перевернутых понятий) — у Гоголя, или является расшатанному миру — у Достоевского — именно тогда, когда возникает необходимость в суде и правде, когда «ищут, кому поклониться», забыв о свете истинном. Переиначивая черты Христа так, что они становятся наиболее приемлемы для «сломанного мира», Зверь получает абсолютную власть и ставит мир и каждого в мире на грань отчаяния — как известно, самого страшного греха. Но если в мире Гоголя следствием этого является Страшный суд (в буквальном смысле страшный — и для героев и для автора), осуществляемый истинным Ревизором, то у Достоевского отчаяние преодолевается «светом истинным» вновь обретенного Евангелия (Степан Трофимович перед смертью) и светом любви друг к другу героев, собравшихся вокруг умирающего Степана Трофимовича — то есть выполнением двух заповедей Христовых.

Таким образом, в мире Достоевского и уход от Бога, и возвращение к Нему осуществляются самим человеком и только человеком, без соблазнителей и других помощников, кроме света Христова Откровения. В мире Гоголя человек поставлен между соблазнителем и судьей и может только выбирать и быть наказанным за неправильный выбор. В мире Достоевского от человека требуется напряженность чувства («холоден или горяч») — и тогда он в конце концов спасен, несмотря ни на какие свои заблуждения. Для Гоголя вопрос стоит в иной плоскости — необходим правильный выбор для того, чтобы был спасен мир и человек. По сути, Гоголь тем самым лишает человека данной ему свободы, ибо, как проницательно заметил Н. Бердяев, «когда я стою перед необходимостью выбора, у меня совсем нет чувства свободы» 95. Если Достоевскому всегда слышались слова Ангелу Лаодикийской церкви, то перед Гоголем как бы стояли 95 Бердяев Н. Самопознание. Опыт философской автобиографии. М., 1991. С. 52.

буквально понятые слова Ангелу церкви Сардикийской: «Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя» (Отк. 3, 3). Может быть, именно поэтому все страшнее становилось жить Гоголю, и все больше света впереди видел Достоевский.

О ПРАВОТЕ Почему-то почти незыблемо укоренено представление, что быть правым – хорошо. Но мне кажется, что при более пристальном внимании каждого из нас даже к собственному опыту эта уверенность должна непременно поколебаться.

В той ситуации, когда определение «правый» предполагает свой антоним «виноватый», в том случае, когда дело идет о некотором отношении, т. е. о правоте перед кем-то, подразумевающей этого кого-то виноватость, быть правым – тяжело. Часто эта тяжесть правоты задавливает «правого», страшно искажая его психический и нравственный облик. И напротив, вина делает человека лучше, добрее и снисходительнее, любовнее по отношению к другим и отзывчивее на любовь к нему. Поскольку любовь не отделима от милости, а правота тяготеет к справедливости, справедливость же противопоказана и противопоставлена любви, то, не слишком преувеличивая, можно сказать, что правота и любовь – вещи несовместные. Более того – вынести свою правоту перед кем-то и сохранить любовь к нему чрезвычайно тяжело, задача часто почти непосильная. Говорят, от любви до ненависти – один шаг. Вот этим шагом и является, как правило, наша правота перед тем, кого мы любим.

Любовь накладывает узы. Правота от них освобождает. Вина помогает их сохранить.

Что дело обстоит именно так, ясно показано в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».

Проблема вины и правоты в романе настолько очевидна, что и трактовалась всегда по принципу очевидности. Как следствие – многие реплики и высказывания персонажей, их поведение часто представлялись «загадочными»

или «болезненными». Но я рискну утверждать, что Достоевский никогда не писал собственно о психических заболеваниях – это было для него и неинтересно, ибо это простое, слишком простое объяснение любого экстравагантного и немотивированного поведения. Поведение героев Достоевского, напротив, всегда тщательно мотивировано их мировоззрением и, главное, типом их мироотношения, их ценностной ориентацией, т. е. мотивировано на культурном уровне. Поэтому у Достоевского, кажется, вовсе нет того слоя текста, который мы у других писателей привычно называем «психологической характеристикой персонажей» – любой их жест и слово могут быть (и предполагается, что будут) истолкованы на культурологическом, философском уровне. Трудности в прочтении и понимании произведений Достоевского у современного читателя связаны с тем, что мы не привыкли ставить перед собой проблемы, относящиеся к самим «кодексам» нравственности, к ее первопонятиям. Наши проблемы (проблемы советской литературы) всегда связывались с применением (или неприменением) тех или иных нравственных аксиом в жизни. Сами аксиомы же были незыблемы и несомненны. Достоевский же (это было не слишком-то характерно и для его эпохи), читая четыре года Евангелие, научился мыслить и «смотреть» в самую суть аксиом, «взламывая» их аксиоматичность. Поэтому многое, что ставится Достоевским как проблема в его романах, нам удается услышать (если удается) лишь с великим трудом – поскольку мы просто не предполагаем самой возможности того, чтобы это было проблематично.

Все сказанное вполне относится к постановке проблемы вины и правоты в романе.

Кроме того, нам мешает наше представление об объективности. Мы знаем (теперь уже, слава Богу, знаем), что Раскольников виноват.

Соответственно, если он думает, что прав (если мы способны допустить хотя бы это) – то он ошибается. Но ведь гораздо важнее то, что он ведет себя как правый человек, а не то, что это следствие ошибки. Чтобы нам не очень удобно было все списывать на заблуждение Раскольникова, в романе показана Катерина Ивановна, с правотой которой у нас, вроде бы, есть больше оснований согласиться.

Но если взглянуть на дело с другой точки зрения – можем ли мы сказать с абсолютной уверенностью, что любая правота не есть только роковое заблуждение?

Постараемся взглянуть на текст романа без предубежденности, без априорных (глубоко в нас укорененных – ничего с этим не поделаешь) представлений о том, что Достоевский всю жизнь писал об «униженных и оскорбленных» и выражал жалость и симпатию «бедным людям». Если снять привычное: «бедный всегда прав», «несчастный всегда прав» (а это мнение и самой Катерины Ивановны, во всяком случае там, где дело касается до нее), то можно будет заметить наконец, что ее поведение по отношению к другим людям просто чудовищно. Точнее, она полна восхищения по отношению к тем, кто не успел ее разочаровать, не успел стать перед ней «виноватым», т. е. не успел подтвердить ее «правоту», навязать ей ее правоту. Но таких совсем немного: она никогда не восхищается человеком долго, ибо для этого он должен быть воплощением всех добродетелей, которые она ему приписывает тут же – подай он хоть малейший повод для того (можно обронить слово о возможности пенсиона; можно принять участие в хлопотах по похоронам и поминкам – неважно, т. е. неважны размеры и степень реальности оказываемой ей помощи).

Если же выясняется, что человек не соответствует идеалу, созданному Катериной Ивановной – причем, неважно, подл он или смешон (ср.: Лужин и Амалия Ивановна), то тут же оказывается «виноват», и она уже полагает себя абсолютно вправе относиться к нему со всем презрением, насмешливостью, уничижительностью, на какие она только способна, а ее способности здесь поистине выдающиеся.

Героичность, самоотверженность, «справедливость» Катерины Ивановны, очевидные всем, приводят ее к язвительности и злости, а в случае, если она сама бессильна сделать что-либо «обидчику» своему – то к страстному желанию ему «наказания». «Обидчиком» же, как мы помним, становится любой, отклонившийся от ею созданного идеала.

С мужем своим Катерина Ивановна обращается «по справедливости», она внимательна и почтительна к нему, даже до чрезмерности, когда он «выполняет свой долг», и обращается с ним ужасающе, как только он отклоняется от предписанных норм. Т. е. отношение к человеку целиком исчезает за отношением к исполнению им своих функций.

Таким образом, правота приводит обладающего ею к злости, агрессивности, мрачности, ненависти к окружающим, непрестанному и тяжелому раздражению.

Единственный человек, к которому Катерина Ивановна относится иначе – это Соня. Но перед Соней она сама – не «виновата» даже – а страшная преступница, такая же, как Раскольников по отношению к Лизавете. «Взрастая», Соня много вынесла от мачехи, но принесение ее жертву словами Катерины Ивановны: «Чего беречь-то? Эко сокровище!» – сразу вывело ее за границу, внутри которой возможны игры в правоту и неправоту, в «исполнение» и неисполнение долга.

Катерина Ивановна абсолютно и непоправимо виновата перед Соней, навечно виновата – и Соня становится возлюблена ею больше ее самой и детей.

Если любой другой уже пал в глазах Катерины Ивановны по первому подозрению в несоответствии идеалу (а «поле» для проверки, главным образом,– благородное отношение к ней, Катерине Ивановне), то Соня неуязвима, будь она даже доказанная воровка. Более того, Соня может отказать Катерине Ивановне в ее просьбе (это-то уж никому не прощается) – и та смиренно промолчит.

Интересно, что вина перед Соней не тяготит Катерину Ивановну (а, наверное, будет тяготить вина перед тем, кого не любишь), а просто порождает безграничную, бесконечную, самоотверженную любовь – любовь, которая уже не боится вины любимого перед нею, ибо сама виновата так страшно – и прощена, а значит, может не заботиться о самоограничении и оглядке.

В связи со всем сказанным становятся понятны слова Раскольникова, вызывающие, как правило, сильное недоумение. С одной стороны: «Никогда, никогда не прощу старушонке...» С другой: «Милая, кроткая Лизавета... почему я о ней не вспоминаю, будто и не убивал вовсе».

С этим интересно сопоставить его обещание Соне: «Если приду, расскажу, кто убил Лизавету»,– т. е. приходя каяться в грехе и вине, он думает именно об убийстве Лизаветы, что, казалось бы, в корне противоречит предыдущему высказыванию. Но абсолютная и сразу прощенная (как замечено еще Г.

Мейером) вина перед Лизаветой не оставляет его в тяжести, ненависти и тоске – в это состояние его повергает незаконченная тяжба со старухой, в которой он убежден в своей правоте.

И именно признание наконец своей вины в конце Эпилога освободит его от того тяжелого мрака, в который он погружен на протяжении всего романа – т. е.

пока он прав.

И, наконец, наиболее поразительное в романе – искушение правотой.

Раскольников, желая сделать Соню своей соратницей, спутницей, пытается заставить ее почувствовать себя правой. Желая разорвать ее связь с другими, он старается внушить ей, что те перед ней виноваты, а она права: «Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?» (337). И пока Соня пытается сопротивляться искушению, рассказывая ему, какая Катерина Ивановна хорошая, он не теряет надежды. «С чего это она так храбрится? На вас надеется?» (339) – звучат между ее рыдающим рассказом его убийственные, язвительные замечания. И тогда, как к самому последнему средству, Соня прибегает к утверждению собственной вины. «А сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила!

И сколько, сколько раз я это делала. Ах, как теперь, целый день вспоминать было больно!» (339). И дальше следует потрясающий по своему проникновению в сердце другого рассказ о лизаветиных воротничках: «Она так на меня посмотрела, и так ей тяжело-тяжело стало, что я отказала, и так это было жалко смотреть...

И не за воротнички тяжело, а за то, что я отказала, я видела» (339). И Раскольников сразу прекращает попытки. Мудрая Соня не соглашается быть правой, не хочет муки отъединения и пытки виной любимого человека перед нею.

Зная иллюзорность любой правоты (а любая иллюзия делает жизнь рано или поздно невыносимой), она остается при реальности собственной вины, реальности взаимной вины, создающей более крепкую основу для любви, чем такая шаткая взаимная правота.

«И УТАИЛ ОТ ДЕТЕЙ...»: ПРИЧИНЫ НЕПРОНИЦАТЕЛЬНОСТИ КНЯЗЯ

ЛЬВА МЫШКИНА

Один из героев романа говорит, умиляясь князю: «Утаил от премудрых и открыл младенцам». И действительно, мы привыкли признавать за князем редкостную проницательность, способность видеть самую суть явления, мимо кажимости, удивительную способность понимания и сопереживания самым заблудшим – а потому, казалось бы, самым далеким от князя душам. И однако нам представлен еще один факт (может быть и не один, но этот – самый заметный): по вине Льва Николаевича чудовищно, непереносимо страдают две женщины, которых он, как он уверяет, любит больше самого себя. Из столкновения столь противоречивых очевидностей рождается ряд вопросов: 1) действительно ли страдание этих женщин было неизбежно, действительно ли не в силах человеческих было предотвратить его в сложившихся обстоятельствах?

2) Если страдание не было неизбежно, то как его можно было предотвратить? 3) Чего не знал князь Мышкин, что роковым образом повлияло на его способность предотвратить или прекратить страдание? 4) Случайность ли это или закономерность? 5) Каким образом это незнание связано с его болезнью? 6) Чего не хватало князю, чтобы не причинять боли окружающим его людям? 7) Почему неизбежен был возврат князя в его болезнь?

Мы привыкли считать, что причина конфликтов, возникающих в романе между главным героем и остальными действующими лицами – совершенство его и их несовершенство. Я вовсе не оспариваю этого утверждения, я даже предвижу, что после ответов на поставленные мною вопросы оно блистательно подтвердится. Но, отвечая на старый, многократно осмеянный вопрос советского школьного «литературоведения», скажу, что я скорее согласилась бы иметь своим соседом Родиона Раскольникова, нежели Льва Мышкина.

Прежде всего посмотрим, с чем связано недовольство и даже злоба, которую неизбежно со временем возбуждает к себе князь со стороны всех, вступивших с ним в более или менее близкие отношения. И это при том, что практически все (за немногими исключениями) первоначально испытывают к нему самую горячую симпатию, быстро переходящую в любовь и признательность.

Надо заметить, что многие из героев укоряют себя за эти злобу и недовольство – и совершенно правы в оценке своих чувств – но не испытывать их по отношению к Льву Мышкину они не могут.

Более того, он часто является причиной вражды и злобы, возникающих между персонажами. Если мы вспомним фырканье Аглаи на Колю: «Смешно доверяться такому мальчишке», обиду Лебедева на князя, «лишившего его своей доверенности», недоумение Рогожина, когда Лев Николаевич на протяжении первого дня своего в Петербурге несколько раз становится ему поперек дороги, страдание и ужас Настасьи Филипповны, догадавшейся «еще тогда», что он любит Аглаю, злость и возмущение генеральши Епанчиной после объяснения князя с «сыном Павлищева» и т. д. и т. п., то мы поймем, что дело здесь в повидимому очень простом чувстве: все названные и множество неназванных персонажей просто ревнуют князя.

Есть и такие, которые ревнуют к князю (Ипполит – Колю и Аглаю, Ганечка – Аглаю, Рогожин – Настасью Филипповну и т. д.). Но, во всяком случае, вокруг князя постоянно вскипают девятые валы ревности. Вероятно, они в конце концов и захлестывают князя и самых близких к нему людей. В чем же причина этого разгула ревности в романе вокруг «самого светлого» персонажа Достоевского?

В вещи столь же очевидной, сколь и невозможной на первый взгляд – в христианской любви князя.

Дело в том, что каждый, одаривая князя своей исключительной привязанностью, ожидает и надеется на такую же исключительную привязанность с его стороны. И именно этой-то исключительности он и не получает. Чем дальше на периферии от центра личности князя расположен тот или иной персонаж, тем светлее и любовнее его отношение к князю, ибо оно мало предполагает и практически не требует исключительности. Но чем ближе к князю подходит герой, тем требование исключительности становится настойчивее и катастрофичнее. Самые близкие Льву Николаевичу люди поражены насмерть – зарезана «дама служения» Настасья Филипповна, сгниет на каторге крестовый брат Рогожин, безнадежно и чудовищно исковеркана жизнь возлюбленной Аглаи.

Князь любит людей «как самого себя», и поэтому не способен иметь своих преимущественных перед другими интересов и их отстаивать. Но он, следственно, не способен и отстаивать чьих-нибудь интересов преимущественно перед интересами всех остальных. Князь способен действовать и думать только по правде, а это каждым из участвующих в действии воспринимается как посягательство на его личные интересы, как не-любовь князя. Связанное с этим чувство вины возникает в героях потому, что они с точностью знают, что князь их любит, но знают они также и то, что князь их любит не так, как им хотелось бы, и как они любят сами.

Аглая при свидании в парке говорит князю великие и неожиданные слова:

«А с Вашей стороны я нахожу, что все это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить душу человека, как Вы судите Ипполита. У Вас нежности нет, одна правда, стало быть,– несправедливо» (8, 354). Мысль высказана чрезвычайно глубокая, и я не берусь ее исчерпать в своем толковании, но вот что, несомненно, также имеется в виду: князь понимает каждую предстоящую ему душу как свою, читает в ней, как в открытой книге, понимает каждое движение ее.

Но такое понимание представляется на земле возможным лишь от любящего, который, по словам Мити Карамазова «всю ее душу в свою принял и сам через нее человеком стал».

Такое понимание без исключительности любви оскорбляет.

Можно возразить – такое понимание души каждого человека старцами, например, и их любовь к каждому человеку не оскорбляют. Но все дело именно в том, что старцы не живут в миру и, следовательно, отказались от возможности исключительной любви к себе и от возможности своей исключительной любви. У них не может быть ни друзей, ни родственников, ни, тем более, возлюбленных в нашем, мирском смысле. Это, собственно, и выражается словами «умерли для мира», это и дает им право на иную любовь.

Князь от мира не отказывается, а, напротив, приходит в мир.

Принято считать, что конфликт князя и мира доказывает несовершенство мира. Против этого нечего возразить, мир несовершенен. Но здесь возникает другой вопрос – исправимо ли это несовершенство в рамах известных нам форм мира, или исправленный мир должен стать совершенно иным. Ответ, который дает на этот вопрос христианство, не предполагает разночтений: исправленный мир – мир преображенный, т. е. совершенно иной, чем тот, который нам известен. Таким образом, князь, стремящийся исправить мир изнутри – Дон Кихот, разгоняющий стада баранов и овец, разрубающий мехи с вином, и вообще, приносящий много ущерба в хозяйстве, а вдобавок побиваемый ветряными мельницами. Три четверти исследователей творчества Достоевского тут же скажут мне, что, во-первых, параллель с Дон Кихотом очевидна из аллюзии романного текста (не говоря уже о черновиках), а, во-вторых, что это очень почетное сравнение. Против второго хочу возразить, приведя хорошо известную всем цитату из «Дневника писателя», в которой почему-то регулярно забывают конец, а он меняет значение сказанного на противоположное: «Эту самую грустную из книг не забудет взять с собою человек на последний суд Божий. Он укажет на сообщенную в ней глубочайшую и роковую тайну человека и человечества. Укажет на то, что величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум – все это нередко (увы, так часто даже) обращается ни во что, проходит без пользы человечеству и даже обращается в посмеяние человечеством единственно потому, что всем этим благороднейшим и богатейшим дарам, которыми даже часто бывает награжден человек, недоставало одного только последнего дара – именно: гения, чтоб управить и направить все это могущество на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества!» (Д. П. 1877, гл. II «Ложь ложью спасается», Т. 26, С. 25).

Здесь возможно и еще одно возражение: «Ну хорошо, допустим, что с Дон Кихотом все обстоит именно так, но ведь известно, что еще одно обозначение Мышкина в черновиках – князь Христос, а это уж определенно «положительно прекрасный человек», идеал Достоевского. Оставляя в стороне сложный и требующий еще своего рассмотрения вопрос о способности человека в принципе воплотить идеал Христов (не как идеал, завещанный Христом, а тот идеал, который он явил) и еще более сложный в системе романа вопрос о том, кем будет человек, явившийся на земле как Христос, скажем, что действительно, подобные аллюзии остались и в тексте романа: «Я теперь к людям иду», «Действительно, я имел мысль поучать», речь Мышкина на тему «будьте как дети» и т. п. И все-таки с самого начала образ Мышкина противопоставлен образу Христа по одному, но перевешивающему все остальные, признаку. То, с чего собственно начинает князь Мышкин свою деятельность в качестве спасителя мира,– это намерение и стремление жениться на Настасье Филипповне. Этим своим намерением он сразу же исключает себя из мира Божеской любви и ввергает в мир любви человеческой, т. е. любви исключительной. Именно из попытки князя сочетать эти два несочетаемых вида любви и рождается весь тот кошмар, который делает роман Достоевского о «положительно прекрасном человеке» наиболее мрачным и тяжелым из всех его романов.

Теперь предвижу вечный вопрос, обращенный к исследователю, особенно исследователю Достоевского: «А знал ли обо всем этом Достоевский, имел ли это в виду, когда писал роман, или все это чистый ваш домысел?»

Достоевский обо всем этом не только знал, но и продумал до последних выводов в ситуации глубокой личной заинтересованности. Я имею в виду знаменитый отрывок из «Записной книжки 1863–1864 годов» «Маша лежит на столе...» (20, 172–173).

«...Высочайшее употребление – пишет Достоевский – которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я,– это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно.

И это величайшее счастие... Но если это цель окончательная человечества (достигнув которой ему не надо будет развиваться, то есть достигать, бороться, прозревать при всех надеждах своих идеал и вечно стремиться к нему,– стало быть, не надо будет жить) – то, следственно, человек, достигая, оканчивает свое земное существование. Итак, человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное.

Но достигать такой великой цели, по моему рассуждению, совершенно бессмысленно, если при достижении цели все угасает и исчезает, то есть если не будет жизни у человека и по достижении цели. Следственно, есть будущая райская жизнь... Мы знаем только одну черту будущей природы будущего существа, которое вряд ли будет и называться человеком... Эта черта предсказана и предугадана Христом,– великим и конечным идеалом развития всего человечества,– представленном нам, по закону нашей истории, во плоти;

эта черта:

«Не женятся и не посягают, а живут, как ангелы Божии».– Черта глубоко знаменательная.

1) Не женятся и не посягают,– ибо не для чего; развиваться, достигать цели, посредством смены поколений уже не надо и 2) Женитьба и посягновение на женщину есть как бы величайшее оттолкновние от гуманизма (т. е. по Достоевскому,– от возможности отдать свое «я» всем и каждому.– Т.К.), совершенное обособление пары от всех (мало остается для всех). Семейство, то есть закон природы, но все-таки ненормальное, эгоистическое в полном смысле состояние от человека. Семейство – это величайшая святыня человека на земле, ибо посредством этого закона природы человек достигает развития (то есть смены поколений) цели. Но в то же время человек по закону же природы, во имя окончательного идеала своей цели, должен беспрерывно отрицать его.

(Двойственность.)».

Когда князь в конце романа, уговаривая Евгения Павловича отвести его к Аглае бормочет: «– Она поймет, она поймет! – она поймет, что все это не то, а совершенно, совершенно другое!»,– то тот ему совершенно резонно возражает:

«– Как все равно и ничего? Не пустяки же ведь и это? Вы женитесь на любимой женщине, чтобы составить ее счастие, а Аглая Ивановна это видит и знает, так как же все равно?» И далее: «Как же? Стало быть, обеих хотите любить? – О, да, да! – Помилуйте, князь, что вы говорите, опомнитесь!» И далее: «Аглая Ивановна поймет! О, я всегда верил, что она поймет.– Нет, князь, не поймет! Аглая Ивановна любила как женщина, как человек, а не как... отвлеченный дух. Знаете ли что, бедный мой князь: вернее всего, что вы ни ту, ни другую никогда не любили!» (8, 483–484).

Аглая Ивановна, может, и поняла бы эту способность князя любить двоих сразу (больше – всех!), т. е. способность иной любви (ибо, может быть, Евгений Павлович отчасти (хотя – только отчасти) и прав, говоря, что князь ни ту, ни другую никогда не любил – т. е. не любил их любовью исключительной), но она была бы способна понять это лишь в одном случае: если бы князь «не женился и не посягал». Но поскольку он делал и то и другое, она ожидала от него соблюдения главного закона земной, семейственной любви, т. е. закона исключительности. Удар был для нее столь сокрушителен именно потому, что она и увидела эту исключительность, это предпочтение, но только князь на ее глазах выбрал другую. И такой вывод, совершенно не согласный с логикой внутреннего состояния князя, абсолютно адекватен логике его поведения.

«О да, я виноват! – восклицает князь,– вероятнее всего, что я во всем виноват! Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват...» Представляется, что он виноват именно в этом.

Правда, это не единственная его вина. Он виноват еще и в том, что, вглядываясь в сущность, не придает значения явлению, веря в свет, не придает значения мраку, и это тем более странно для каллиграфа, знающего, что от формы зависит столь многое: «но черная линия капельку потолще, чем в английском, ан – пропорция света и нарушена» – объясняет он генералу (8, 30).

Но, впрочем, это тема отдельного разговора.

Мне не удалось в рамках этой небольшой работы ответить на все поставленные в начале ее вопросы, но, кажется, ответ на них уже более или менее ясен. Остается добавить лишь: все чаще и чаще приходит в голову, что «великая неудача» (как говорили о романе) Достоевского была неудачей его читателей.

НАСТАСЬЯ-БОГАТЫРКА: СЮЖЕТНАЯ ЛИНИЯ НАСТАСЬИ ФИЛИППОВНЫ

В РУССКИХ БЫЛИНАХ

Наверное, прежде всего надо объяснить, как я вообще пошла по этому следу, как мне вздумалось искать объяснения малой частице самого загадочного произведения Достоевского в русских былинах. К счастью, не надо уже доказывать загадочность романа «Идиот»: после введения его в школьную программу в качестве рекомендованного произведения немедленно выяснилось, что среди множества не слишком противоречащих друг другу трактовок этого романа нет ни одной, на которой можно было бы построить более или менее целостную интерпретацию, способную хоть в какой-то мере удовлетворить заинтересованного учителя. Таким образом, наше незнание было доказано столь блистательно – и это после ряда отдельных работ и множества глав и разделов в книгах о Достоевском, посвященных роману (но, главным образом, конечно, образу князя Мышкина) – что, пожалуй, теперь можно, не рискуя навлечь на себя слишком уж сокрушительного негодования, осмелиться заявить, что в этом произведении Достоевского до сих пор не определен даже проблемный центр.

Впрочем, разговор на эту тему увел бы нас слишком далеко от вполне частной темы данной работы. Итак, откуда возникли русские былины?

Не секрет, что Достоевский давал своим персонажам имена значимые.

В разное время разные исследователи обращали на это внимание, делали доклады (например, Е. Акелькина в Старой Руссе – о системе значимых имен в «Бесах»), что-то включалось в комментарии к различным изданиям различных произведений, но сам принцип, тем не менее, благополучно игнорировался – во всяком случае, не ставился во главу угла,– и если все заинтересованные лица помнили о значении имени «Николай Всеволодович Ставрогин», то, допустим, роман «Идиот» вполне можно было читать и даже комментировать и интерпретировать, не обращая внимания на то, что имя Рогожина «Парфен»

означает «девственник». Между тем, даже отдельные эпизоды этого романа, по видимости вполне незначительные, приводят читателя в недоумение, если только он не помнит значений имен, знание которых читателями, современными Достоевскому, кстати, не подлежит никакому сомнению, ибо они были принадлежностью любого календаря.

Таков, например, эпизод, в котором Лебедев «переименовывает» себя, переставляя местами имя и отчество. «Послушайте, Лебедев,– твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого человека,– я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда захотите... У меня теперь времени очень мало, и если вы... Извините, как вас по имени-отчеству, я забыл? – Ти-Ти-Тимофей.– И? – Лукьянович. Все бывшие в комнате опять рассмеялись.– Соврал! – крикнул племянник,– и тут соврал! Его, князь, зовут вовсе не Тимофей Лукьянович, а Лукьян Тимофеевич! Ну зачем, скажи, ты соврал? Ну не все ли равно тебе, что Лукьян, что Тимофей, и что князю до этого? Ведь из повадки одной только и врет, уверяю вас! – Неужели правда? – в нетерпении спросил князь.– Лукьян Тимофеевич, действительно,– согласился и законфузился Лебедев, покорно опуская глаза и опять кладя руку на сердце.– Да зачем же вы это, ах, Боже мой! – Из самоумаления,– прошептал Лебедев, все более и более поникая своею головой.– Эх, какое тут самоумаление!..» (8, 165).

В этом эпизоде заслуживают внимания два момента: 1) заявление племянника Лебедева, что князю все равно, «что Лукьян, что Тимофей», и что Лебедев врет «из одной повадки»; 2) восклицание князя, настаивающего на объяснении смысла вранья, и его реплика в ответ на лебедевское объяснение:

«Эх, какое тут самоумаление!» Эти два момента как бы описывают наиболее очевидные читательские реакции на поведение Лебедева: 1) пьяная чушь, и смысла искать нечего; 2) попытка добиться смысла, но без желания вникнуть в ответ (для князя такая реакция не характерна, но и сам Лебедев заметит, что он в каком-то совсем особом состоянии и очень рассеян). Между тем, ответ начетчика и педанта Лебедева абсолютно точен и осмыслен.

Дело в том, что «Лукиан» имеет значение «светлый» (лат.), а «Тимофей» – «почитающий Бога» (греч.). Таким образом, «Лукьян Тимофеевич» будет означать «светлый, почитающий Бога» – имя вовсе не бессмысленное, ибо приведенный эпизод окружен – с одной стороны – долгим рассказом о молитве Лебедева (молившегося, кроме всего прочего, и за упокой души графини Дюбарри, что вызывает досадливо-насмешливое замечание его племянника: «Ведь он у нас преначитанный, вы, князь, не знали? (8, 165)); с другой стороны – рассказом самого Лебедева о том, что он «в толковании Апокалипсиса силен». То есть, здесь «светлый» будет свидетельствовать о начитанности и «просвещенности» самого Лебедева. Если же переставить имена местами, то значение можно будет скорее прочитать как «почитающий Бога Светлого», что, согласитесь, по сравнению с первой редакцией есть безусловное самоумаление.

Но если уж имена персонажей второго ряда во второстепенных эпизодах столь осмысленно выбраны и столь подробно обыгрываются, то чего же следует ожидать от имен главных героев «Идиота»? Между тем, первая же попытка в этом направлении натолкнулась на серьезные сложности.

Оговорюсь сразу, ибо в дальнейшем боюсь не найти для этого подходящего места, что интерпретация имен в романе, и особенно имен главных героев никак не может быть проведена внутри одной системы. Таких систем, предлагающих вполне завершенные толкования, практически всегда будет несколько, и окончательный смысл имени выявится только при сопоставлении и наложении друг на друга всех вариантов. В данной работе будет рассмотрена лишь одна система, к которой отсылает и внутри которой может быть истолковано имя Настасьи Филипповны.

Итак, как я уже сказала, первая же попытка оказалась неудачной.

«Настасья», «Анастасия» означает «воскресение» (греч.) – то есть имеет смысл настолько широкий, что не дает само по себе никакой зацепки для конкретного истолкования. «Филипп» – «любящий коней» (греч.) – слово, способное в данной ситуации лишь усилить недоумение. Получалось что-то вроде «воскресшая, любящая коней». Всякий, читавший роман, согласится, что полученное значение имени главной героини было бы вполне способно навеки отвратить от желания пускаться в подобные изыскания. Но слишком сильна была моя уверенность в неслучайности любого элемента в произведениях Достоевского. В конце концов, писатель, героиня которого может заявить: «Меня, конечно, дурные сны одолели;

только вы-то зачем в этом самом виде приснились?» – заслуживает тотального истолкования.

Некоторая зацепка все-таки была. Дело в том, что само имя «Настасья»

слишком уж не характерно для главной героини Достоевского. Оно и вообще-то в его произведениях встречается нечасто: с ходу мне удалось вспомнить только прислугу хозяйки Раскольникова. Такие имена в верхнем слое общества обычно переделывались на французский манер (графиня Стаси – у Толстого) или передавались в облагороженном «греческом» варианте – «Анастасия». Однако Достоевский упорно называет свою героиню Настасьей – и никак иначе. Только при описании детства героини ее шесть раз называют Настей и один – Настасьей (без отчества). Больше имя никак не изменяется – вне зависимости от степени близости к ней тех или иных персонажей, его произносящих – то есть назойливо отсутствует обычно всегда присутствующая в текстах Достоевского дихотомия:

имя – имя и отчество, нередко им обыгрываемая. Зато появляется ряд замещающих наименований: «эта женщина», «эта тварь», и наконец – «она» (с авторским курсивом).

Итак, было, по крайней мере, ясно, что Достоевский настаивает на «Настасье». «Анастасия» с очевидностью отсылала бы к романтическим повестям начала XIX века. Но «Настасья» почти с той же очевидностью отсылает к самой знаменитой поленице русских былин! (Известно, что русскими былинами Федор Михайлович очень интересовался, а на сюжет одной из них даже задумывал написать некоторый текст (за эту подсказку благодарю Б.

Тихомирова).) Стоило сделать лишь шаг в указанном направлении, чтобы события приобрели характер обвальный и неконтролируемый. Скажу честно, в процессе чтения цикла былин, связанных так или иначе с именем Настасьи, меня преследовало неотступно только одно желание: чтобы совпадений было, ну, хоть чуть-чуть поменьше, потому что так – не бывает! Ибо там, в этом цикле, оказалась, ни больше, ни меньше, вся сюжетная линия Настасьи Филипповны в романе. Совпадения возникали на самых разных уровнях. Например, былина «Добрыня и Настасья» (цит. по изданию: Библиотека русского фольклора.

Былины. М., Советская Россия, 1988. Далее указываю страницы в скобках). В этой былине Настасья намного превосходит силою Добрыню, не замечает его ударов, а когда, наконец, оглядывается, произносит: «Думала же, русские комарики покусывают,– Ажно русские богатыри пощалкивают!» (62). Затем рукой берет Добрыню за кудри и бросает «во глубок мешок», в конце концов сама, своею волей, берет Добрыню в мужья. Все это даже при беглом описании напоминает предполагаемый брак Настасьи Филипповны с Ганечкой, брак, который сам Ганя в разговоре с князем рисует в терминах битвы и захвата, победы и поражения. Но вот что произносит Настасья-поленица, решив, наконец, рассмотреть свою добычу: «Старый богатырь да и матерыи,– Назову я нунь себе да батюшкой;

Ежели богатырь да молодый, Ежели богатырь нам прилюбится, Назову я себе другом да любимыим; Ежели богатырь не прилюбится, На долонь кладу, другой прижму И в овсяный блин да его сделаю» (62). Это, в сущности, вся программа Настасьи Филипповны относительно Гани, начиная с ее ответа Тоцкому и Епанчину о возможности ее брака с ним («...она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его привязанности...» (8, 41– 421)) и кончая брошенной в огонь пачкой денег, взятых за ночь у Рогожина, с предложением лезть за ними ему, только что отвергнутому жениху, приехавшему свататься после того, как невеста уже опозорила его и унизила его родных, да еще и устроила у него в доме торг с Рогожиным. Ганечкин обморок в этой сцене – это уже окончательный «овсяный блин».

А вот Настасьина речь после того, как она уже знает богатыря, считает его себя достойным и собирается «брать в мужья»: «Возьмешь ли, Добрыня, во замужество,– Я спущу тебя, Добрынюшка, во живности; Сделай со мной заповедь великую. А не сделаешь ты заповеди да великия,– на долонь кладу, другой сверху прижму, Сделаю тебя я да в овсяный блин» (63). Здесь уже звучит вызов Настасьи Филипповны князю в сцене встречи ее с Аглаей: «Да не ты ли же, князь, меня сам уверял, что пойдешь за мною, что бы ни случилось со мной, и никогда меня не покинешь; что ты меня любишь и все мне прощаешь и меня у... ува... Да, ты и это говорил!.. Теперь, когда она опозорила меня, да еще в твоих же глазах, и ты от меня отвернешься, а ее под ручку с собой уведешь? Да будь же ты проклят после этого за то, что я в тебя одного поверила» (8, 474). Впрочем, «в овсяный блин» она уже сделает князя неизбежно, независимо от его формального согласия или отказа – за то, что осмелился полюбить Аглаю.

Былина «Женитьба Добрыни» (64–67) рассказывает о том, как Добрыня пускается в путь, чтобы добыть себе Настасью в жены. Сюжет былины в романе будет трансформирован: главный герой «раздвоится» и возникнет сцена сватовства сразу и князя и Рогожина. К линии князя «отойдут» следующие места былины: «А он в город-то ехал не воротами, Не воротами да не широкими, Скакал он через стену городовую» (64) – место, вызывающее в памяти приход князя незваным на званый вечер, куда он решается войти «даже с некоторым скандалом»; троекратные отговоры Добрыни королем Микулиным, с угрозами,– так же будет себя вести по отношению к князю генерал Епанчин (с той разницей, что Микулин – отец Настасьи-королевишны, а Епанчин «как отец» князю); причем, Епанчин также отговаривает князя трижды: «Князь, голубчик, опомнись! – с ужасом шепнул генерал...» (8, 141). «Человек образованный, но погибший! – вполголоса прошептал генерал (8, 142), наконец, в конце, когда уже отъезжают от подъезда рогожинские тройки: «Помилуй, князь, опомнись! – говорил он, хватая его за руку,– брось! Видишь, какая она! Как отец говорю...» (8, 148). Мало того, этот же мотив отговора будет повторен в начале второй части: «Генерал, впрочем, виделся с ним тогда, и даже раза два-три; они о чем-то серьезно толковали» (8, 149). Князю будет отдан и мотив чуда и предчувствия. В романе он всем памятен, начиная с настойчивого повторения Настасьей Филипповной при первой встрече: «Право, я где-то его видела...» А вот что говорит в былине Настасья дочь Микулична: «Я ведь видела да чудо чудное, Чудо чудное да диво дивное: Со восточну-то сторонку как бы туча тучилась, Туча тучилась, как бы гром гремел, Частый мелкий дождик шел; Немного тому время миновалося, Наехал дородный добрый молодец» (66).

Рогожину отойдет мотив уговора. Добрыня, приехав к королю Микулину, трижды произносит (с вариациями) следующую речь: «А отдай-ка ты Настасью за меня в замужество, Уж ты с чести отдай за меня, с радости; Еще с чести не отдашь, дак я боем возьму, со той да дракой кроволитною» (65). Здесь и попытка Рогожина дать отступного Гане, и его отчаянное: «Отступись!» – князю (8, 141). За третий раз можно посчитать рогожинский вопль: «Не подходи!.. Моя! Все мое!

Королева! Конец!» – уже после решения Настасьи Филипповны ехать с ним (8, 143). Но вполне фольклорное «раза два-три» у Достоевского, помимо прочего, приравнивает два к трем (тоже очень в духе фольклорных текстов), так что можно остановиться и на двух бесспорных эпизодах. В его же сюжетной линии прозвучит почти перифразом Настасьин ответ королю Микулину: «Отдавай ты меня с чести, с радости, Без той же без драки кроволитныя, Не губи ты народу понапрасному»

(66). Настасья Филипповна скажет горничной на ее испуганный доклад о Рогожине с командой: «Всех, всех впусти, Катя, не бойся, всех до одного, а то и без тебя войдут» (8, 132).

Надо отметить, кроме всего прочего, что Настасью Филипповну называют не только «королевой» (Рогожин), но и «королевной» (Лебедев) (8, 145), что уже находится просто на грани неразличения с «прототипом».

Однако на фоне следующей былины все предыдущее покажется просто вылавливанием блох. Дело в том, что в былине «Дунай и Добрыня сватают невесту князю Владимиру» (76–89) мужем Настасьи Королевичны оказывается уже не Добрыня, а Дунай. Дунай побеждает Настасью в тяжелой и долгой битве, длящейся шесть суток (кстати, с дня рождения Настасьи Филипповны до «начала конца» – до того, как все действующие лица соберутся в Павловске – проходит шесть месяцев). Победив, он «повалил ее на матушку сыру землю, Он садился ей да на белы груди, Расстегивал у ней латы богатырские, вынимал он свой булатный нож И хотел пороть, смотреть да ретиво сердце. Захватила она его руку правую, Задержала его да булатный нож: «Не пори-ко у меня да белых грудей, Не смотри-ко ты да ретива сердца, А бери-ко ты мня за белы руки, Станови-ко ты меня да на резвы ноги, Я буду звать тебя нонче обручником, Уж я буду тебя звать да молодым мужем» (83–84). Связи с текстом романа здесь очевидны, напомню только рогожинскую интерпретацию Настасьиного согласья выйти за него замуж (как бы некоторый перевертыш былинного текста): «Да потому-то и идет за меня, что наверно за мной нож ожидает!» (8, 179). Далее они отправляются ко двору князя Владимира, и Настасья Королевична выпускает три стрелочки каленые, попадая Дунаю по шапке, по плечам и по руке.

Он ее всякий раз предупреждает:

«Еще полно же, Настасьюшка, шутки шутить, Я ведь буду те отшучивать». Она же оправдывается, ссылаясь на промах (то есть на то, что целила в другую цель).

Все это очень напоминает рассказ Рогожина князю в начале второй части, по возвращении того в Петербург; приведу оттуда лишь один эпизод: «Разве она с офицером, с Земтюжниковым в Москве меня не срамила? Наверно знаю, что срамила, и уж после того, как венцу сама назначила срок... Верно знаю... Что, не такая, что ли?.. С тобой она и будет не такая, и сама, пожалуй этакому делу ужаснется, а со мной вот именно такая... С Келлером, вот с этим офицером, что боксом дрался, так наверно знаю для одного смеху надо мной сочинила... Да ты не знаешь еще, что она надо мной в Москве выделывала!..» (8, 174).

А вот почти тот же текст, что произносит Настасья, соглашаясь быть женой

Дуная (если знать контекст эпизода в былине, то сходство просто пугающе:

Настасья ведь сражается с Дунаем за уведенную ко двору князя Владимира младшую сестру, за разоренное их гнездо, где хотела бы она «жить попрежнему»): «Я, говорит, пойду за тебя, Парфен Семенович, и не потому, что боюсь тебя, а все равно погибать-то. Где ведь и лучше-то?.. А коли выйду за тебя, прибавила, то я тебе верною буду женой, в этом не сомневайся и не беспокойся».

Потом помолчала и говорит: «Все-таки ты не лакей; я прежде думала, что ты совершенный, как есть, лакей» (8, 177).

(Еще одна дополнительная черта:

отказывая Дунаю-свату, король Ляховинский говорит: «Я отдам ли за того за нищего, Я отдам ли за такого ведь убогого. Да за такого за калику переезжего?»

(81).) Заканчивается былина тем, что Дунай отрубает Настасье голову и порет у нее груди белые за то, что она «перестрелила» его на пиру-веселье, оказавшись лучшей богатыркой, чем он. И после этого Дунай «становил копье вострым концом, Навалился он да как белой грудью, Подколол он у себя да ретиво сердце» (86). Стоит вспомнить все сетования Рогожина на то, что они – не ровня, чтобы смыл сопоставления оказался очевидным. Но ведь встреча Рогожина и Настасьи Филипповны – это еще и постоянное состязание в молодечестве;

причем в этом состязании Настасья Филипповна всегда его переигрывает. Он предлагает ей восемнадцать тысяч за ночь – она презрительно смеется ему в глаза, он набавляет до сорока, тут же – до ста, за любые проценты. Настасья Филипповна берет эти деньги (причем сообщается, что у нее нет ничего своего, а от предложенной Тоцким суммы она откажется) – и бросает их в огонь с единственной целью: посмотреть на душу своего бывшего жениха. Сам Рогожин покорен и признает ее верх: «Вот это так королева! – повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало,– вот это так по-нашему! – вскрикивал он, не помня себя.– Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?» (8, 146).

Для полноты картины следует упомянуть, что, как нам известно из былины «Бой Добрыни с Дунаем» (68–75), Дунай и Добрыня – крестовые братья.

Сюжетное сходство романа и былин, связанных с именем Настасьи, можно множить, оно еще далеко не исчерпано, но, наверно, и того, что сказано, достаточно, чтобы имя «Настасья Филипповна» – «воскресшая, любящая коней» – не казалось бредом и бессмыслицей. Перед нами воскресшая русская богатырка, поленица, а богатырь или поленица в былине немыслимы без коня. (Еще раз напоминаю – это истолкование имени лишь в одной возможной системе, этой системой значение имени не исчерпывается.) Хорошо, значение имени оказалось не бессмысленно, но какой же толк можно извлечь из такого сопоставления, из этой отсылки к русским былинам и их героине Настасье?

Здесь опять требуется некоторая ограничительная оговорка. Для того, чтобы провести последовательное истолкование и дать некоторую законченную интерпретацию, необходимо внутри данной работы оставаться в пределах только социального слоя романа. Это достаточно интересно и само по себе и – в случае удачного завершения предприятия – целостная интерпретация может быть легче проведена на его метафизическом уровне.

Что же мы имеем на уровне социальной проблематики романа? Боюсь, что ответ будет для читателя совершенно неожиданным, хотя скорее можно удивляться именно этой неожиданности. Дело в том, что в центре социальной проблематики «Идиота» находится... женский вопрос. Причем, надо заметить, что автор этого вовсе не скрывает. (Впрочем, это судьба очень многих авторских интенций в «Идиоте»: они как бы напрямую заявлены и многократно подчеркнуты, но прочтению (может быть, из-за установившихся стереотипов восприятия) не поддаются.) Но мало того, что автор этого не скрывает, он подчеркивает эту свою тему просто с первых страниц романа. Да и не мог Достоевский ее миновать, ибо на метафизическом уровне главной проблемой романа является проблема пола (предельно широко помысленная автором). А внутри избранной им, для воплощения метафизической проблемы, исторической реальности (в сущности – современности для автора) проблема пола существовала наиболее очевидным образом как «женский вопрос». (На всякий случай напомню, что время написания (завершения) романа «Идиот» – 1868 год.) Уже при представлении девиц Епанчиных мотив «свободной женщины»

звучит вполне отчетливо. Еще более очевиден он в рассказе князя о Мари, сопровождаемый темами гуманистического пересмотра старых концепций пола.

Но я, для наглядности, ограничусь лишь указанием на те места в романе, где «женский вопрос» выступает со всей открытостью, названный по имени.

Одно из первых таких мест – высказывание Аглаи при рассказе князя о смертной казни: «Значит, коль находят, что это не женское дело, так тем самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы так же, конечно, думаете?» (8, 54).

Затем, в речи генерала Иволгина:

«Вы увидите изумительную девушку, да не одну, двух, даже трех, украшение столицы и общества: красота, образованность, направление... женский вопрос, стихи – все это совокупилось в счастливую разнообразную смесь, не считая по крайней мере восьмидесяти тысяч рублей приданого, чистых денег, за каждою, что никогда не мешает, ни при каких женских и социальных вопросах...» (здесь и далее выделено мной.– Т.К.) (8, 108). Далее, в объяснении Коли: «...Мне всетаки не так совестно, как ему, потому что у меня отец, а у него мать, тут все-таки разница, потому что мужскому полу в таком случае нет бесчестья. А впрочем, это, может быть, предрассудок насчет предоминирования в этом случае полов. Ипполит великолепный малый, но он раб иных предрассудков» (8, 112).

При изложении причин «расхождений» генеральши Епанчиной с Колей Иволгиным: «В первый раз спор вышел из-за «женского вопроса», а во второй раз из-за вопроса, в которое время года лучше ловить чижиков» (8, 157). Примеры можно множить, однако приведу лишь высказывание из последней речи Евгения Павловича, речи очень значимой и претендующей на разъяснение некоторых сквозных вопросов романа: «Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого начала легло нечто условно-демократическое (я выражаюсь для краткости), так сказать, обаяние «женского вопроса» (чтобы выразиться еще короче)» (8, 481). «Женский вопрос» и полемика с расхожими концепциями пола и социального поведения женщины звучат и в «речи»

генеральши Епанчиной перед «нигилистами», и в объяснении Аглаи с князем на зеленой скамейке, и в рассказе о судьбе Аглаи в эпилоге.

Таким образом, «женский вопрос» открыто и многократно заявлен автором как тема романа, при том что подчеркнуто авторское ироническое отношение к его расхожей и поверхностной трактовке (например, сопоставлением «женского вопроса» и «вопроса о лучшем времени для ловли чижиков»).

Какую же трактовку этого самого «проклятого» вопроса пореформенной России предлагает автор? Чтобы ответить на это, нам и понадобится введенная в подтекст романа богатырка Настасья. Ее образ облегчит нам отказ от некоторых априорных мнений, поможет заметить очевидные, но обычно (именно из-за власти указанных мнений) не замечаемые вещи.

В блистательной статье «Некающаяся Магдалина или почему князь Мышкин не мог спасти Настасью Филипповну» (Достоевский и мировая культура. Альманах № 2. СПб., 1994) Л.А. Левина так формулирует «мышкинское восприятие Настасьи Филипповны», которое «традиционно принимается за последнюю истину»: «безвинная страдалица» (97). Сама Лариса Александровна убедительнейшим образом опровергает первую часть формулировки. Стоит посмотреть, насколько справедлива ее вторая часть. Если читать текст беспристрастно, нельзя не заметить, что перед нами сильная, властная, умная, образованная, могучая, часто жестокая, способная к сокрушительным ударам – словом, истинно богатырская натура. Даже первое описание Настасьи Филипповны (ее портрета) вовсе не оставляет впечатления, что она может быть обиженной страдалицей. То есть, она, конечно, может быть обижена, но обидчик вряд ли останется безнаказанным, и месть будет кровавой (даже и буквально – например, в сцене в вокзале (на музыке)). Эта женщина с лицом страстным и «как бы высокомерным» (8, 27), сумевшая, как замечательно сказала Л.А. Левина, «напугать Тоцкого на пять лет вперед» (Указ. соч., с. 101), потрясающая красавица, о красоте которой Аделаида скажет «экая сила» и «с этакою красотой можно мир перевернуть» (8, 69), названа Достоевским «новой женщиной» (8, 36).

И хотя контекст, в котором она будет так названа, сильно сужает значение сказанного, слова эти слишком намекающие, чтобы быть истолкованными лишь в пределах контекста.

Настасья Филипповна является как чудо, как нечто невозможное и непредвиденное. Тоцкий «глядел и не разглядел», что она – совсем не то существо, к созданию которого клонилось все ее воспитание. Она умеет «безжалостно держать верх» над мужчинами. Но самое главное, чем она, повидимости, обладает – это независимость. Это тоже трактуется с первых страниц романа как чудо. Ведь эта женщина уже пять лет никому не принадлежит как женщина. Она, как говорит Ганечка в объяснении с князем, «добродетельная женщина». Сфера пола, в сущности, убита в ней Тоцким, возможная половая связь с мужчиной вызывает у нее теперь лишь одно чувство – омерзение.

Отвечая Дарье Алексеевне, она скажет: «Ты вот говоришь, сто тысяч возьми да и прогони, коли мерзко. Оно и правда, что мерзко... Я бы и замуж давно могла выйти, да и не то что за Ганечку, да ведь очень уж тоже мерзко.... А веришь иль нет, я, года четыре тому назад, временем думала: не выйти ли мне уж и впрямь за моего Афанасия Ивановича?...

Да потом, слава Богу, подумала:

стоит он такой злости! И так мне мерзко стало тогда вдруг на него, что, если б и сам присватался, не пошла бы» (8, 137–138).

Но это тайный пласт жгучего романа о поле, все главные герои которого «девственники»: князь – по нездоровью, Аглая – по непременному условию, Настасья Филипповна – в силу полученного отвращения, Рогожин – по имени. На внешней, «социальной» орбите все обстоит иным образом. Там женщина не может существовать без мужчины. Имеющая место на момент начала романа «добродетель» и «независимость» Настасьи Филипповны оплачена ее предыдущим совращением и порабощением (кстати, о размышлениях Тоцкого по ее поводу говорится во вполне «экономических» терминах: он «подумал даже, что... мог бы снова эксплуатировать эту женщину» (8, 38)). И от Тоцкого она непременно должна перейти к какому-либо мужчине. «Свободная женщина»

настолько социально опасна, что Тоцкий не был бы успокоен никакими ее обещаниями и заверениями, ему необходимо, чтобы она вышла за кого-нибудь замуж. Тоцкий предлагает ей Ганечку, и, отказавшись, она наносит ему богатырский, на какой-то миг – сокрушительный, удар. Но, однако, решаясь на такую развязку, она уже ждет Рогожина. (Это, кстати, и уничтожает всю мощь ее отказа от Ганечки. Тоцкий, выходя от нее, вовсе не обеспокоен уже на свой счет – своим загулом с Рогожиным Настасья Филипповна действительно «отпустила его на волю даром». Как только она оказалась с другим мужчиной, Тоцкий ей уже ничем не обязан.) Ее богатырский замах, ее «неженская» мощь будто увязают в трясине привычных представлений о женщине – прежде всего – ее собственных.

В миг ее наивысшего торжества – завершения «пети-же» отказом, наносящим удар сразу троим оскорбившим ее мужчинам – она, используя князя в роли третейского судьи, тут же попадается в ловушку, расставленную полом.

Приглядимся пристальнее к этой сцене. В каком-то смысле это истинное богатырское состязание. Настасья Филипповна бросает вызов мужчинам (генералу и Тоцкому), отказывающимся принять участие в невозможном «петиже», предложенным Фердыщенкой, обещая «сама рассказать анекдот». Условие «пети-же», напомню, состоит в том, чтобы каждый рассказал самый дурной поступок своей жизни. «Генерал, кажется, по очереди следует вам,– обратилась к нему Настасья Филипповна,– и если вы откажетесь, то у нас все вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «из моей собственной жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить,– заключила она рассмеявшись» (8, 125). Генерал, сознательно или бессознательно принимая вызов, чувствительно заденет Настасью Филипповну, что видно из ее реакции на рассказ: «– В самом деле, генерал, я и не воображала, чтоб у вас было такое доброе сердце; даже жаль,– небрежно проговорила Настасья Филипповна» (8, 127). Действительно, свой анекдот о старушке (который он считает «по совести, самым сквернейшим поступком из всей своей жизни») Епанчин рассказывает в присутствии женщины, которую жаждет выдать замуж за своего подчиненного, рассчитывая затем купить ее у мужа себе в любовницы.

Афанасий Иванович ударит ее еще больнее («Заметили, что у Настасьи Филипповны как-то особенно засверкали глаза и даже губы вздрогнули, когда Афанасий Иванович кончил» (8, 129–130) – по понятным для всех причинам («Рассказа его, по некоторым причинам, ждали с особенным любопытством и вместе с тем посматривали на Настасью Филипповну» (8, 127)), рассказав анекдот о букете камелий, перехваченном у влюбленного друга (кстати, оградив этим замужнюю женщину от возможного совращения).

Если рассмотреть эту сцену таким образом, вопрос Настасьи Филипповны князю: выходить или не выходить ей за Ганю – перестанет представляться неожиданным и будет вполне мотивирован, во-первых, как ответный удар (еще раз отмечу – богатырской силы, о чем можно судить по реакции на ее слова:

«Настасья Филипповна! – дрожащим голосом проговорил Афанасий Иванович.– Настасья Филипповна! – убеждающим, но встревоженным голосом произнес генерал.... – Мне остается только отблагодарить Настасью Филипповну за чрезвычайную деликатность, с которою она... со мной поступила,– проговорил наконец дрожащим голосом и с кривившимися губами бледный Ганя...» (8, 130– 131)), во-вторых, как обращение к «единственно преданному человеку», после того, как она окончательно убедилась в предательстве остальных, причем, в предательстве без раскаяния, мало того,– естественном с точки зрения мужчин, смотрящих на нее как на женщину (Тоцкий еще ранее заявит о своей невозможности раскаяться в его поступке с ней) – без возможности посмотреть на нее как на человека.

В конце этой сцены Настасья Филипповна имела бы полное право воскликнуть: «Сегодня – я именинница и сама по себе, в первый раз в целой жизни!» (8, 131) – хоть на миг (ибо через миг ударит рогожинский колокольчик), но и это минутное освобождение она получила от мужчины – не от поверившего в нее человека, а именно от влюбленного мужчины, о чем она была предупреждена при входе князя и о чем не забывала ни на миг в продолжении сцены. (Последнее доказывается ее ответом Гане (8, 131).) Впрочем, надо отдать ей должное, она действительно «не так ожидала»

(как она скажет после предложения князя, уже объявившего о получении наследства). Она и вправду думала, что остается «сама по себе», но чувства по поводу своей самостоятельности испытывала, прямо скажем, неоднозначные.

Уходя «из-под крыла» Тоцкого, она произносит: «Нет, уж лучше на улицу, где мне и следует быть! Иль разгуляться с Рогожиным, иль завтра же в прачки пойти!

Потому ведь на мне ничего своего; уйду – все ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Ганю, возьмет ли? Да меня и Фердыщенко не возьмет!..» (8, 138). Таким образом, единственное, чем может ознаменовать свою, так нелегко ей доставшуюся, свободу женщина, проявившая для достижения этой свободы чудеса выдержки, находчивости, тактического мастерства, силы духа и личностной мощи,– это уходом на дно на том странном основании, что «без всего» ее «никто не возьмет». Это – первая альтернатива (наиболее глобальная) ее сознания: если «никто не берет», то – бездна падения, то – на улицу.

Другая альтернатива – но, надо заметить, уже внутри «ухода на дно»: «иль разгуляться с Рогожиным, иль завтра же в прачки пойти». Однако «пойти в прачки» звучит в ее устах практически как объявление о гражданской смерти, это – низшая степень падения. Недаром это обещание заменяет собой «уход в бордель» из черновиков. Но «уход в бордель» не давал нужного автору мощного смыслового противопоставления, ибо и там женщина зарабатывала бы своей женской природой. В уходе же «в прачки» совершается отказ от эксплуатации именно женской природы, и потому вдруг оказывается, что это – гораздо большее падение, чем уход в бордель, во всяком случае – это гораздо более невероятно (показательно, что сцены в борделе планировались Достоевским, с «прачками»

же он даже и не попробовал). Если бы «в прачки» не звучало столь трагически, не был бы подчеркнут высокий подвиг Настасьи Филипповны, состоявший в отказе от мужской опеки. Это «в прачки» звучит, в сущности, так же, как раскольниковское «в негры к плантатору или в латыши к остзейскому немцу», куда скорее пошла бы Дуня, чем оподлила бы дух свой связью с нелюбимым и недостойным человеком.

Именно поэтому (отвечаю на недоумение Л.А. Левиной в указанной статье) Аглаино: «Захотела быть честною, так в прачки бы шла» (8, 473) – становится последним и страшным ударом в столкновении двух героинь. Ибо здесь оно возникает как обозначение естественного самостоятельного пути, не подвига, но единственно возможного шага – в том случае, если претензия на самостоятельность хоть чуть-чуть оправдана. И поэтому ответ Настасьи Филипповны Аглае, по-видимости, никак не связанный с вопросом и «по-женски»

нелогичный, на самом деле дан абсолютно по существу и убийствен. Ведь она показывает Аглае, желающей сохранить кажимость самостоятельного существования, обвиняющей Настасью Филипповну в отсутствии такового, что причина и основание всех Аглаиных поступков – ревность и страх потерять любимого мужчину.

В этих условиях становится ясно и метание Настасьи Филипповны из-под венца к венцу – от князя к Рогожину и обратно: только между двумя опорами может она сохранять иллюзию самостоятельности, только между двух мужчин может казаться, что она – «сама по себе». В этой связи несколько иначе начинают прочитываться неоднократные в романе намеки на то, что за Рогожиным ей погибель, а за князем, может, «и того пуще». Понятно, что, как только она отринет одну из опор, ей придется повиснуть на второй – то есть личность самостоятельная и независимая немедленно уничтожится.

В сущности, вся беда Настасьи Филипповны заключается в том, что ее убедили (сказалось-таки воспитание у Тоцкого в качестве будущей содержанки), что надо обязательно быть с каким-нибудь мужчиной. То есть ей не хватило просто уверенности, что можно, позволительно быть самой по себе. У той, былинной, Настасьи трагедия разворачивается на «входе» в патриархат (если посмотреть былины в хронологическом порядке, сам процесс «входа» предстанет с потрясающей очевидностью). Трагедия Настасьи Филипповны состоит именно в том, что она исторически оказалась в узловом моменте «выхода» из патриархата.

Л.А. Левина обратила внимание на то, что проблема трудоустройства племянницы (причем именно как альтернатива нежеланному браку) встает перед Достоевским именно во время написания романа. Если учесть, что именно этой племяннице им посвящен роман «Идиот» – но только в журнальной публикации, ибо потом посвящение будет снято, можно не только констатировать наличие проблемы самостоятельной, независимой от мужчины женщины в сознании Достоевского, но и предположить, что посвящение романа С.А. Ивановой было связано со специфической ситуацией, в которой она в тот момент находилась, а снятие посвящения – с изменением ситуации. Таким образом, возможность восприятия женщины как существа самодостаточного была уже тогда. Но, конечно, эта возможность, в том числе и в сознании самих женщин, не реализована и посейчас, во всяком случае, в достаточных для хорошего самочувствия самостоятельной женщины масштабах. И это несмотря на множество убедительных примеров. Однако гибкий русский ум с честью выходит и не из таких затруднений: самостоятельную женщину просто не считают женщиной.

Но героиня данной статьи – слишком очевидно женщина, чтобы для нее и для мужчин вокруг нее существовали хоть какие-то оправдания косвенного характера. Именно поэтому Настасья Филипповна и оказывается обречена – за невозможностью для нее победы, имеющей хоть какое-либо значение за пределами поля боя.

ОБ ОДНОМ СВОЙСТВЕ ЭПИЛОГОВ ПЯТИ ВЕЛИКИХ РОМАНОВ

ДОСТОЕВСКОГО

Хорошо известен факт психологического восприятия читателями произведений Ф.М. Достоевского: в то время, как одни погружаются в бездну безысходности и мрака, другие воспринимают его романы как прорыв сквозь мрак и безысходность к свету и надежде. Анализируя имеющиеся «читательские»

отклики – многочисленные критические, публицистические, философские, литературоведческие статьи – можно заметить, что разделение их авторов на две указанные читательские группы будет тесно связано с их отношением к религии, с их религиозностью или безрелигиозностью.

Предвидя все возможные нарекания, я тем не менее говорю именно о религии, а не, допустим, о православном христианстве. Хотя в романах Достоевского связь с Богом («религия» от лат. «связь», «связывать») присутствует именно в этой своей форме, мне кажется, что любой читатель, вообще испытавший эту связь, сможет почувствовать ее присутствие в творчестве писателя. По-видимому, именно это качество читателей позволяет или не позволяет им заметить предлагаемый автором романов «исход» из мрака романной «действительности».

Такой «исход» в своем концентрированном виде дан в эпилогах романов «великого пятикнижия». Дело в том, что по крайней мере четыре романа из пяти заканчиваются своеобразными «иконами». В общем смысле, говоря об обращении на последних страницах к Евангелию, можно сказать, что почти все романы как бы имеют на своей последней странице (уже за текстом) изображение Христа-Пантократора. (Может быть, это следовало бы воспроизводить полиграфически.) Но «иконы» разных сюжетов присутствуют и как бы нарисованные самими текстами эпилогов. Если говорить о том, что бросается в глаза до всякого анализа (и при этом начать с самого неочевидного), то нужно указать на икону «писца»-Евангелиста в эпилоге романа «Подросток» (причем, повидимому, это будет икона Иоанна, диктующего ученику). В эпилоге «Бесов» – изображение трех жен-мироносиц у гроба Господня. В эпилоге «Преступления и наказания» – икона Богоматери (анализ покажет – что определенного извода). В эпилоге «Братьев Карамазовых» – по-видимому, икона причащения апостолов. И лишь один роман – «Идиот» – на первый взгляд, лишен такого завершающего иконного образа (потом мы увидим, что и это не совсем так). Он и оставляет по прочтении самое тяжелое и безысходное впечатление, что весьма странно, если учесть, что именно здесь Достоевский изобразил «положительно прекрасного человека». Впрочем, некий образ в конце «Идиота» все-таки воспроизведен. Это, как можно догадаться, гольбейновский Христос. Бросив общий взгляд на эпилоги романов, попробуем теперь присмотреться пристальнее к каждому из них.

«Преступление и наказание»

«Момент же встречи Христа и человека, освящение земли и всего, что на ней, видит Достоевский до волнения ясно, видит чувственно и духовно».

(Н. Абрамович. Христос Достоевского) Когда-то я написала о главной идее «Преступления и наказания»: «Только одним, только через одного спасается другой. Другого пути нет». Один воплощает для другого спасение через возможность соединения с ним – слишком редкую и неочевидную, во всяком случае, для того «другого», о котором идет речь, для Раскольникова. Но спасение для Достоевского есть только одно – открывающее вновь душе пути для соединения с Живым Богом. И Соня не только воплощает спасение, но и «прообразует» эти пути, являя воочию зримый Раскольниковым образ, икону.

Подготовление к тому, чтобы образ был увиден героем и читателем, начинается исподволь, но откровенно и явно – с того момента, где описывается взгляд каторжников на Соню. Для Раскольникова их отношение к ней непонятно и обескураживающе: «Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили Соню? Она у них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на работах, когда она приходила на одну минутку, чтобы повидать его.

А между тем все уже знали ее, знали и то, что она за ним последовала, знали, как она живет, где живет. Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала. Раз только, на Рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и калачей.

Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более близкие отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на почту. Их родственники и родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по указанию их, в руках Сони вещи для них и даже деньги. Жены и их любовницы знали ее и ходили к ней. И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы,– все снимали шапки, все кланялись: «Матушка Софья Семеновна, мать ты наша, нежная, болезная!» – говорили эти грубые клейменые каторжники этому маленькому и худенькому созданию. Она улыбалась и откланивалась, и все они любили, когда она им улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить. К ней даже ходили лечиться» (6, 419).

Прочитав этот отрывок, невозможно не заметить, что каторжники воспринимают Соню как образ Богородицы, что особенно ясно из второй его части. То, что описывается в первой части, при невнимательном чтении может быть понято как становление взаимоотношений каторжников и Сони. Но дело, очевидно, обстоит не так, ибо с одной стороны отношение устанавливается до всяких отношений: арестанты сразу «так полюбили Соню». Они сразу ее увидели и динамика описания свидетельствует лишь о том, что Соня становится покровительницей и помощницей, утешительницей и заступницей всего острога, принявшего ее в таковом качестве еще до всяких внешних его проявлений.

Вторая же часть даже лексическими нюансами авторской речи указывает на то, что происходит нечто совсем особенное. Эта часть начинается с удивительной фразы: «И когда она являлась...» Приветствие каторжников вполне соответствует «явлению»: «все снимали шапки, все кланялись...» Называют они ее «матушкой», «матерью», любят, когда она им улыбается – род благословения. Ну и – конец венчает дело – явленный образ Богоматери оказывается чудотворным: «К ней даже ходили лечиться».

В высшей степени характерно, что отношение каторжников к Соне совершенно непостижимо для Раскольникова. Он – неверующий – не видит явленного всем вокруг него. Для того, чтобы подчеркнуть, что речь идет именно об этом: о вере и неверии, определяющих видение и невидение,– приведенному отрывку предшествует другой, говорящий об отношении каторжников к Раскольникову и о причинах такого отношения: «На второй неделе Великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой. Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего, он и сам не знал того,– произошла однажды ссора; все разом напали на него с остервенением.– Ты безбожник! Ты в Бога не веруешь! – кричали они ему.– Убить тебя надо. Он никогда не говорил с ними о Боге и вере, но они хотели убить его как безбожника; он молчал и не возражал им» (6, 419). Непосредственное соседство двух приведенных пассажей указывает на то, что нелюбовь каторжников к Раскольникову, их благоговейная любовь к Соне (и то, и другое – без видимых причин), и непонимание Раскольниковым их любви – все это лишь стороны одного вопроса: именно, вопроса о вере. Раскольников не видит, но после вынесенных впечатлений окружающей его ненависти и видений его болезни он готов увидеть.

Его готовность увидеть, момент ожидания, замершего на вдохе, зафиксированы Достоевским в полных неопределенности фразах пассажа, находящегося непосредственно перед эпизодом «явления»: «Шла уже вторая неделя после Святой... Однажды, под вечер, уже совсем почти выздоровевший Раскольников заснул; проснувшись, он нечаянно подошел к окну и вдруг увидел вдали, у госпитальных ворот, Соню. Она стояла и как бы чего-то ждала. Что-то как бы пронзило в ту минуту его сердце; он вздрогнул и поскорее отошел от окна» (6, 420). Соня сразу после этого заболела и слегла. У ворот ожидала (у ворот души), чтобы войти. Теперь пришла его очередь ждать беспокойно и тревожно. «Он был очень беспокоен, посылал о ней справляться. Скоро узнал он, что болезнь ее не опасна. Узнав, в свою очередь, что он так об ней тоскует и заботится, Соня прислала ему записку, написанную карандашом, и уведомляла его, что ей гораздо легче, что у нее пустая легкая простуда и что она скоро, очень скоро, придет повидаться с ним на работу. Когда он читал эту записку, сердце его сильно и больно билось» (6, 420).

В болезни Раскольников видит кошмары о способах устройства идеального общества, выздоравливая – ожидающую Соню, а выздоровев – икону, образ Божьей Матери – и поклоняется ей.

Момент творения иконы как бы отчеркнут, отделен от предыдущего текста описанием особого, прозревающего, состояния героя и выводом действия из привычного течения времени, переводом его в план вечности, оконцами в которую и должны служить нам образа: «Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем непохожие на здешних, там как бы самое время остановилась, точно не прошли еще века Авраама и стад его. Раскольников сидел, смотрел неподвижно, не отрываясь; мысль его переходила в грезы, в созерцание; он ни о чем не думал, но какая-то тоска волновала его и мучила» (6, 421). Из анализа «Сна смешного человека...» мы знаем, что неосознанная тоска появляется в произведениях Достоевского как томление части по целому. И здесь перед нами – стремление воссоединиться с Богом, с отвергнутым Отцом, вернуться в лоно Авраамово. И на прозвучавший, наконец, искренний призыв сразу дается ответ.

Следующие два абзаца текста – творение иконы. Третий абзац – поклонение ей.

«Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку» (6, 421).

Обратим внимание, прежде всего, на одежду Сони. На ней надет бурнус.

Бурнус – это «накидка и верхняя одежда разного вида, мужская и женская, будто по образцу арабскому» (Толковый словарь Вл. Даля). Для того, чтобы изобразить традиционную одежду Марии – мафорий (одежду замужних палестинских женщин), более всего, конечно, подходит бурнус, бывший, к тому же, достаточно распространенным видом одежды. Теперь зеленый платок. Вообще, зеленый цвет как цвет земной жизни напрямую связан с образом Богородицы, молельщицы и предстательницы перед Господом за человека и землю, за всякую земную тварь.

Присутствует он постоянно и в иконах. Так, например, Богоматерь Одигитрия из собора Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре (ныне – СанктПетербург, Русский музей) изображена с зеленым исподом головной накидки.

Знаменитая икона «О тебе радуется», происходящая из мастерской Дионисия, из Успенского собора города Дмитрова (ныне – в Третьяковской галерее в Москве) изображает сидящую на престоле Богоматерь в Славе, окруженную расходящимися от престола кругами синего и зеленого цвета. Если вспомнить почти бесцветные, мягкие, пушистые волосы Срони, то ими вполне прорисовывается нимб, и тогда зеленый платок может изображать «Славу».

Примерно так и я истолковала зеленый платок Сони, рассказывая об иконе в эпилоге «Преступления и наказания» в Старой Руссе. Причем уже там я сказала (почему – будет объяснено дальше), что явленная Раскольникову икона – вполне определенная икона, а именно «Споручница грешных». На следующий день после моего доклада мы поехали в Хутынский монастырь, где, отстояв панихину по Державине, пошли осмотреть собор. Там было довольно много икон нового письма, из них большинство (более пяти) – иконы «Споручницы грешных» – что само по себе достаточно необычно – это вовсе не самый распространенный тип иконы. Но что было уже совсем удивительно, почти все они изображали Богоматерь в ярко-зеленом платке! Может быть, с моей стороны это и произвольная трактовка событий, но я приняла происшедшее за подтверждение моей догадки.

Но зеленый платок может быть истолкован в системе романа гораздо убедительнее. Он явно сопоставлен с куполом церкви, которую видит Раскольников в сне о лошадке,– церкви его детства, где живет его Бог, утраченный им и вновь обретаемый: «Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и матерью, когда служились панихиды по его бабушке...» (6, 46). Купол – венец церкви. На иконе «Споручница грешных» Богоматерь традиционно изображается в венце. Приходя к Соне, герой вновь приходит к церкви своего детства.

Побледневшее, похудевшее и осунувшееся лицо (в результате чего всегда увеличиваются, как бы проступают на лице глаза), я думаю, понятно без комментариев. Но вот выражение лица: привет, радость – в сочетании с робко протянутой рукой (добавить в выражение – робость), удивительно точно передает довольно трудно описываемое впечатление от икон с такого типа жестом – жестом моления, ласки и привета.

Нужно отметить одно обстоятельство, странное с любой другой точки зрения, но необходимое для появления видимой иконы на страницах романа – Соня подходит неслышно и садится рядом с Раскольниковым, после чего уже протягивает ему руку для привета – не окликнув, не поздоровавшись, как было бы ожиданно, стоя, сразу по появлении. Но именно такая поза и необходима, чтобы появилась Богоматерь рядом с «младенцем» – а младенцем Христом здесь может стать сам Раскольников.

Возможность, призыв, на который можно ответить, а можно и нет, здесь явлена очевиднее, чем во многих других местах романа (а там она явлена достаточно очевидно, даже до назойливости: ведь когда у Порфирия на руках уже все карты, Господь защищает Раскольникова от вынужденного признания, «подводя» в этот момент Николку с его признанием):

«Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул на нее, ничего не выговорил и опустил свои глаза в землю. Они были одни, их никто не видел.

Конвойный на ту пору отворотился» (6, 421).

Жест Раскольникова, принимающего и держащего руку Сони, определяет тип иконы. Мне известны только два типа икон, на которых Христос держит руку Богоматери: это Киево-Братская икона Божией Матери и икона Божией Матери, именуемая «Споручница грешных». На Киево-Братской иконе Христос держит Богоматерь за руку одной рукой, другая поднята со сложенными для благословения перстами. Взгляд Его устремлен вверх, щека прижата к щеке Богородицы. На иконе «Споручница грешных» обе руки Христа касаются руки Богородицы, взгляд его устремлен вперед (по сравнению со взглядом Богородицы – скорее вниз), фигуры оставляют впечатление именно сидящих рядом. На мой взгляд, в финале романа появляется скорее второй из названных тип иконы, но «сюжетная перекличка», кажется, есть и с историей Киево-Братской Божией Матери. Излагаю ее здесь по православному церковному календарю за 1979 год. «Киево-Братская икона Пресвятой Богородицы явилась в 1654 г. и позднее находилась в Киеве, в Братском училищном монастыре, но ранее была местночтимой в Вышгороде. В 1662 г. крымские татары, переправившись через Днепр около Вышгорода, похитили ее из храма вместе со священной утварью и другими св. иконами; но чудотворная икона Богоматери была пущена по Днепру.

Рекою она доплыла до Киева-Подола и остановилась среди Днепра напротив Братского монастыря. Здесь ее с радостью приняли православные иноки и перенесли в свой монастырь с подобающей честью. Празднество Киево-Братской иконе Богоматери совершаются 10 мая, 2 июня и 6 сентября» (С. 58). Пришествие иконы рекою соответствует тому, что в «Преступлении...» икона «творится» на берегу реки, причем место происходящего особенно подчеркнуто и выделено. Но и «принятие» иконы православными иноками очень напоминает мне «принятие»

каторжниками Сони.

И все же истинной героиней эпилога «Преступления...» является «Споручница грешных».

Вот что сообщает об иконе Полный православный богословский энциклопедический словарь (СПб., без даты; репринтное издание:

М., 1992. Т. 2. Ст. 2110–2111): «Споручница грешных» – икона Божией Матери, именуемая так потому, что Богоматерь изображена на ней с Младенцем-Христом, держащим обеими руками ее правую руку, как это делается при завершении сделки. Этим пожатием руки Матери Своей, Он как бы заверяет ее, что всегда будет внимать Ея мольбам за грешников. Откуда икона и когда написана – неизвестно, но с 1844 г. она чудотворная. Празднуется 7 марта и 29 мая».

А вот что сказано о ней в Православном церковном календаре (1979, С. 59):

«Икона Богоматери «Споручница грешных» находилась некогда в мужском Одринском монастыре Орловской епархии, где и прославилась чудотворениями в 40-х годах XIX века. В Москве список с этой чудотворной иконы, поставленный в храме св. Николая в Хамовниках, в 1848 г. прославился виденным от него светом по ночам, истечением мира и многими чудотворениями. Всех чудесных исцелений от иконы Богоматери «Споручницы грешных», заявленных и записанных в течение первых шести лет, имелось более 115. Наименование иконы Божией Матери «Споручницей грешных» служит выражением той многоразличной благодатной любви Ее к грешному роду человеческому, которую Она проявляла во все времена».

Еще одно добавление к описанию. На некоторых иконах этого типа имеется надпись, как бы окружающая образ: «Азъ Споручница грешных к Моему Сыну // Сей даль Мне за них руце слышати Мя выну (црк.сл. всегда, непрестанно) // Дати иже радость выну Мне приносять // Радоватися вечне чрезъ Меня испросятъ».

Уже то, что Соню принимают как свою заступницу каторжники, заставляет предположить, что лучшего названия для явленной ее посредством иконы, нежели чем «Споручница грешных», не придумать. Но и само чудо, совершенное ее любовью над Раскольниковым,– также чудо над грешником, отвернувшимся от Бога (т. е.– самым безнадежным, в каком-то смысле), во спасение его. Значимым мне представляется и то, что икона «Споручница грешных» была в момент написания «Преступления и наказания» новой чудотворной иконой, совсем недавно напомнившей людям «века неверия и сомнения» о бесконечной милости Бога и силе заступничества Божией Матери.

Но вот что еще интересно. Сразу за «творением» иконы, как уже говорилось, следует поклонение ей Раскольниковым. «Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с Места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же наконец эта минута» (6, 421). И дальше, вся последняя страница романа как бы пронизана ощущением счастья, жизни, радости, изменившим все, даже отношение каторжников к Раскольникову.

И радость им дарована вечная: «...сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого» (6, 421). Богоматерь исполняет свое обещание: «Радоваться вечне чрезъ Меня испросятъ».

Здесь бы можно и закончить, но еще одна икона заставляет нас посмотреть на весь уже прочитанный текст под несколько иным углом. Это икона типа Одигитрия, на которой, что, кажется, не характерно для этого типа икон, Христос также изображен держащимся за руку Богоматери. Позы фигур на иконе вряд ли напоминают то, что прорисовывается в тексте романа: Богоматерь склонилась к Иисусу, а он, наклонясь к ней, отвернул головку и смотрит назад через левое плечо. Эта икона Божией Матери именуется «страстная». Вот что сообщает о ней Православный календарь: «Название Страстная она получила оттого, что по сторонам лика Пресвятой Богородицы на ней изображены два ангела с орудиями страданий Христовых. Свое благодатное чудо святая икона эта явила впервые в Нижнем Новгороде, исцелив расслабленную крестьянку Евдокию; после чего икона Одигитрия была перенесена в село Палицы. В 1641 году она была перенесена в Москву, и на месте ее сретения, у Тверских ворот, был построен в 1654 году девичий монастырь, называемый от иконы страстным. Празднество святой иконе этой совершается 13 августа и в шестое воскресенье после Св. Пасхи» (1979. C. 61).

Что обращает на себя внимание в этом тексте, так это сообщение о праздновании в шестое воскресенье после Пасхи. Перед нами «подвижный»

праздник, день которого высчитывается таким же образом, каким ведется отсчет времени в эпилоге «Преступления и наказания». И, по-видимому, праздник этот совпадает с днем «явления» иконы в «Преступлении...» Все это заставляет пристальнее присмотреться к датам, которые обозначены подобным образом в тексте, предположив неслучайность их фиксации.

Первая дата относится к уже цитированному отрывку, первому, который имел отношение к «творению» иконы,– к сцене в церкви: «На второй неделе Великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой». Вторая седмица Великого поста особо посвящена греху. Чтение в понедельник включает в себя повествование о первом и втором грехе человеков: о грехопадении и зависти Каина Авелю, жертву которого принял Бог. И уже прямо обращенными к Раскольникову звучат слова Притч (4, 10–22): «Слушай, сын мой, и прими слова мои,– и умножатся тебе лета жизни. Я указываю тебе путь мудрости, веду тебя по стезям прямым. Когда пойдешь, не будет стеснен ход твой, и когда побежишь, не споткнешься. Крепко держись наставления, не оставляй, храни его; потому что оно – жизнь твоя. Не вступай на стезю нечестивых, и не ходи по путям злых;

Оставь его, не ходи по нему, уклонись от него, и пройди мимо; Потому что они не заснут, если не сделают зла; пропадет сон у них, если они не доведут кого до падения; Ибо они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения. Стезя праведных – как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня. Путь же беззаконных – как тьма; они не знают, обо что споткнутся. Сын мой! словам моим внимай, и к речам моим преклони ухо твое; Да не отходят они от глаз твоих; храни их внутри сердца твоего: Потому что они жизнь для того, кто нашел их, и здравие для всего тела его».

Здесь как бы дан ответ на всю его «тревогу беспредметную и бесцельную»

предыдущих страниц. Здесь прямо указано, как найти ему вновь утерянную жизнь.

В сущности, прежде чем увидеть, Раскольникову дано было – услышать.

Я, к сожалению, лишена возможности приводить здесь все Евангельски чтения на этой неделе и варианты проповедей (это непомерно увеличило бы объем работы), но они на удивление «включены» в текст «Преступления и наказания» – так, как если бы были приведены в нем. Это часто своего рода «ключи», в прямой форме высказывающие то, что Достоевский «рассказывает».

Вот, например, рассуждение Тихона Задонского на слова Первого послания Иоанна: «Грех есть беззаконие»: «Что такое грех? Это отступление от Бога живого и животворящего. Это измена, нарушение присяги, данной Богу при крещении.

Это разорение святого, праведного и вечного Божиего закона, сопротивление святой и благой воле благого Бога. Это оскорбление вечной и бесконечной Божией правды, оскорбление великого, бесконечного, неизреченного, страшного, святого, благого и вечного Бога, Отца и Сына и Святого Духа, перед которым благоговеют блаженные души, святые Ангелы». А вот что говорит о грехе святитель Григорий Нисский: «Грех не есть существенное свойство нашей природы, но уклонение от нее. Подобно тому, как и болезнь и уродство не присущи нашей природе, но противоестественны, так и деятельность, направленную ко злу, нужно признать искажением врожденного нам добра».

И слова сделали свое дело. Но они мертвы еще в душе его до откровения, до видения, до встречи с Богом. Поэтому он молчит и не возражает каторжникам, которые хотят убить его как безбожника. Но он услышал, что грех его – болезнь, уклонение от жизни и здоровья – и его последующая болезнь, физическая, как бы знаменует кризис. Болезнь вышла наружу. «Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую» (6, 419).

Следующее отмеченное «датой» событие, как бы момент, в который открывается его сердце, описанное в самых неопределенных выражениях: «что-то как бы пронзило в ту минуту его сердце», особенно интересно сгущенностью времени внутри него (не забудем, что следующий эпизод разворачивается уже как бы в вечности). «Дата» описана Достоевским следующим образом: «Шла уже вторая неделя после Святой». Если слову неделя придается церковный смысл, и оно означает – день недели, воскресенье, то вторая неделя по Пасхе (Святом Воскресении Христовом) – неделя ап. Фомы. Но вторая неделя после Святой недели – седмицы (недели в светском значении слова) – неделя жен-мироносиц.

Вот таким образом обозначен момент происшедшей, наконец, встречи Сони и Раскольникова: того, кто смог уверовать, лишь «вложив песты», и той, что любовно поверила по слову. Вот что читают в церкви на неделю о Фоме (Ин. 20, 19–31): «В тот же первый день недели вечером, когда двери дома, где собрались ученики Его, были заперты из опасения от Иудеев, пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам! Сказав это, Он показал им руки (и ноги) и ребра Свои.

Ученики обрадовались, увидевши Господа. Иисус же сказал им вторично: мир вам! как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас.

Сказав это, дунул, и говорит им:

примите Духа Святого: Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся. Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был тут с ними, когда приходил Иисус. Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю. После восьми дней опять были в доме ученики Его, и Фома с ними. Пришел Иисус, когда двери были заперты, стал посреди их и сказал: мир вам! Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим. Фома сказал ему в ответ: Господь мой и Бог мой! Иисус говорит ему: ты поверил, потому что увидел Меня: блаженны не видевшие и уверовавшие. Много сотворил Иисус пред учениками своими и других чудес, о которых не написано в книге сей; Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веря, имели бы жизнь во имя его». Иоанн предлагает поверить слову его. Если вспомнить, что Соня читает Раскольникову при его первом посещении именно Евангелие от Иоанна, то слова воскресного чтения покажутся еще более значимыми. А вот что говорится о женахмироносицах в Книге священнослужителя (цит. по Православному календарю за 1993 год): «Много понадобилось слов и уверений Господу Иисусу Христу, чтобы убедить апостолов в своем воскресении. Но достаточно было одного ангельского глагола, чтобы жены-мироносицы поверили в радостную весть. Любовь и верность – вот что отличает жен-мироносиц.... Иосиф и Никодим были тайными учениками Христа. Но когда Иисуса распяли и Он умер на кресте, любовь победила страх, и они проявили большую верность, чем ближайшие ученики Христовы. Убеждения ума не спасли учеников от страха, а любовь, которой были исполнены Никодим и Иосиф и жены-мироносицы, преодолела все».

Но это еще не все, что скрывается на странной «датой». Эта неделя (в светском смысле) заканчивается воскресеньем, в которое читают о расслабленном. Болезнь Раскольникова и Сони перед свершившимся с ними чудом удивительным образом перекликается с отрывком из Деяний, который читают в этот день, и толкуется им, дополняя известный рассказ из Евангелия от Иоанна об исцелении Иисусом человека, тридцать восемь лет ждавшего исцеления от источника у Овечьих ворот. Встретив его потом в храме, Иисус напутствует исцеленного: «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5, 14). Деяния же повествуют об исцелении Петром праведницы: «В Иоппии находилась одна ученица, именем Тавифа, что значит «серна»; она была исполнена добрых дел и творила много милостынь.

Случилось в те дни, что она занемогла и умерла; ее омыли и положили в горнице.

... Петр, встав, пошел с ними (посланными за ним учениками.– Т.К.); и когда он прибыл, ввели его в горницу, и все вдовицы со слезами предстали перед ним, показывая рубашки и платья, какие делала Серна, живя с ними». Не могу не отметить здесь, что Соня, приехав за Раскольниковым, «занимается шитьем, и так как в городе почти нет модистки, то стала во многих домах даже необходимою» (6, 416). Но продолжим чтение Деяний: «Петр выслал всех вон и, преклонив колена, помолился и, обратившись к телу, сказал: Тавифа! встань. И она открыла глаза свои и, увидевши Петра, села. Он, подав ей руку, поднял и, призвав святых и вдовиц, поставил ее перед ними живою» (Деян. 9, 36–37, 39–41). Мне кажется, что здесь подчеркивается взаимность, общность воскрешения героев, ибо и умершей праведнице нужен другой для ее воскрешения, а не только застарелому калеке и грешнику.

Но, таким образом, указанная дата вбирает в себя вторую, третью и четвертую неделю по Пасхе, а в шестую неделю (шестое воскресенье) по Пасхе справляется праздник «Страстной» – как я уже говорила еще одной иконы, где Христос изображен держащим Богоматерь за руку. Следуя тексту эпилога, вполне можно предположить, что между двумя «встречами» героев проходит примерно две недели.

Итак, конечно перед нами синтетический образ, хотя мне все же кажется, что наибольшее значение для его создания имела икона Божией Матери «Споручница грешных». Но суть здесь не в аналитических разысканиях. Суть в том, что текст Достоевского оказывается насыщен смыслами, находящимися как бы «подтексте», к которым, однако, есть абсолютно открытый доступ для любого заинтересованного читателя; но при этом эти смыслы оказываются еще и эмоционально воспринимаемыми, и для того, чтобы «почувствовать мысль»

(выражение, которое очень любил Ф.М.) вполне достаточно текста романа и данного там образа встречи человека с Богом, который «видит Достоевский до волнения ясно, видит чувственно и духовно».

«Бесы»

«Христианство есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог.

Это величайшая идея и величайшая слава человека, до которой он мог достигнуть».

(Ф.М. Достоевский) «Бесы» традиционно рассматриваются исследователями как самый мрачный и пессимистический роман Достоевского. И действительно – невероятное количество трупов, смерть практически всех главных героев (при этом оставшийся живым, здоровым и деятельным Петруша Верховенский вовсе не способствует улучшению настроения) и самоубийца-удавленник в здравом уме и твердой памяти буквально на последней странице – достаточно веские основания для такого приговора. Нельзя не согласиться, что на политическом уровне романа нам предлагаются самые мрачные прогнозы – к сожалению, слишком буквально подтвердившееся. Но Достоевский никогда не оставался на политическом уровне; а на уровне метафизическом смерть – вовсе не всегда повод для скорби и отчаяния. Как скажет Алеше, утешая его, монах: «Мы здесь отошедшему отцу радуемся» («Братья Карамазовы»).

Поделюсь своим почти еще детским читательским впечатлением, почему-то очень запомнившимся: когда я в первый раз прочла роман «Бесы», то, мимо всех героев, которые, как потом оказалось, были главными, я восприняла этот роман как роман о Степане Трофимовиче.

И, действительно, Степан Трофимович, прямо скажем, за многое ответственен. Не говоря уже о том, что все представители младшего поколения в романе являются так или иначе его воспитанниками (на что, кстати, указывает и его имя: Стефан – венец (греч.), Трофим – питомец (греч.) – венец питомцев), именно в его поэмке в самом начале «Бесов» изгоняется Бог, что и позволяет «закружиться бесам разным». Да и фамилия «Верховенский» (которую Петруша унаследовал по ошибке: он, ведь, и сам сомневается относительно своего происхождения) ко многому обязывает.

Но если Степан Трофимович и создает обезбоженное пространство романа, то он же и возвращает в роман Бога, вокруг него и творится романная икона.

Как и в предыдущем произведении, встреча с Богом происходит практически сразу же, как только раздался человечески призыв из самой глубины сердца. Унижение любви ставит Степана Трофимовича на грань отчаяния и заставляет его, во имя вечной любви, выйти на большую дорогу.

Именно не раздумывая, не размышляя, не планируя, в ситуации, когда рухнуло все, чем он жил, ничем временным не отгороженный от вечности – просто человек на земле, представший перед Богом во всей своей наготе и впервые положившийся на Него:

«Чтобы взять подорожную, надо было по крайней мере знать, куда едешь. Но именно знать об этом и составляло самое главное его страдание в ту минуту:

назвать и назначить место он ни за что не мог. Ибо, решись он на какой-нибудь город, и вмиг предприятие его стало бы в его собственных глазах и нелепым и невозможным; он это очень предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в другом?... Нет уж, лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога – это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца,– точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конце идеи... Vive la grande route, а там что Бог даст» (10, 480–481).

И к растерянному и потерянному Степану Трофимовичу в приезжей крестьянской избе обращается Бог. Удивительно – а в этом романе Достоевского это наиболее очевидно – как тихо, осторожно, осмелюсь даже сказать, робко обращается Бог к человеку, уже отчаявшемуся без Него, но еще Его не призвавшему: «– Не пожелаете ли приобрести? – раздался подле него тихий женский голос. Он поднял глаза и к удивлению увидел перед собой одну даму... (в избе, где он уже потерялся и испугался «среди народа» и, кстати, успел возбудить подозрение.–Т.К.) лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах.

В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу.... Из... мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу» (10, 486).

Если воспринять этот текст именно в таком значении (Божьего оклика), то потрясающе будет звучать ответ Степана Трофимовича, как бы дающего разрешение сделать то, что произошло дальше, обещая не сопротивляться: «– С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre L'Evangile, et... Я давно уже хотел перечитать...» Французская фраза особенно удивительна: «Я не имею ничего против Евангелия...» (10, 486). Нельзя не отметить, что зовут книгоношу, которая посылается Степану Трофимовичу в качестве ангела-хранителя, Софья Матвеевна (София – премудрость (греч.), Матфий – богодарованный (евр.)) – богодарованная мудрость.

И опять, так же как и в «Преступлении и наказании», двое становятся спасением друг для друга, и опять София – мудрость указывает путь своему «соспасаемому»: «Наконец-то воротилась Софья Матвеевна. Но она села на лавку такая убитая и печальная.– Не быть мне в Спасове! – проговорила она хозяйке.– Как, так и вы в Спасов? – встрепенулся Степан Трофимович. Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей еще вчера поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.– Что я буду теперь делать? – повторяла Софья Матвеевна.– Mais, ma chere et nouvelle amie, ведь и я вас тоже могу довезти, как и помещица, в это, как его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра,– ну, а завтра мы вместе в Спасов.– Да разве вы тоже в Спасов? – Mais que faire, et je suis enchante! Я вас с чрезвычайною радостью довезу; вон они хотят, я уже нанял... Я кого же из вас нанял? – ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович» (10, 489–490).

Навязчиво повторяемое название города «Спасов», куда все направляются, и куда, вслед за своей богоданной премудростью, захотел и Степан Трофимович, кажется, не требует разъяснений. Слишком очевидно значение и имени помещицы, которая должна была довезти туда Софью Матвеевну: Надежда Светлицына – светлая надежда. Но вот что не так очевидно и тоже очень интересно: знакомый крестьянин Анисим, случайно встреченный Степаном Трофимовичем в приезжей избе, упорно выспрашивает (с чем слабо соглашается Степан Трофимович – абсолютно в той же манере, в какой он произнесет: «Я не имею ничего против Евангелия»), не едет ли он в Спасов к некоему Федору Матвеевичу. «– Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно...– Да, да, и к Федору Матвеевичу.– Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с» (10, 487). И далее, на слабое сопротивление Степана Трофимовича, еще не решившегося ехать в Спасов: «– Но... здесь тоже хорошо... И я не хочу,– прошамкал было Степан Трофимович.– Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хорошо, и Федор Матвеевич так вами будут обрадованы» (10, 489). Этот неизвестно откуда взявшийся Федор Матвеевич на самом деле лицо чрезвычайно важное, ибо значит – (Феодор (греч.) – Божий дар) – богодарованный Божий дар – чрезвычайно многосмысленная и глубокомысленная тавтология. При таком прочтении и в словах, выражающих удивление и «безжалостное любопытство» Анисима («Надо быть-с» и далее), можно найти другой, утвердительный смысл. И тогда нечего мужикам дивиться, что они нашли Степана Трофимовича на большой дороге – это единственный путь в Спасов к ожидающему его Божьему дару.

Ждать парохода в Спасов нужно в Устьеве (перевоз душ умерших через реку – общее место многих религий; но это еще и знак конца отдельности: устье – впадение реки в море, впадение души в Бога). Там и умирает Степан Трофимович, достигая Спасова, спасения, Спаса – как и положено, после смерти.

Собственно, ведь получается, что именно смерти Степана Трофимовича и дожидаются все, собравшиеся вокруг него в Устьеве.

Но до этого еще далеко, а пока оставшийся один, заброшенный Степан Трофимович вдруг ощущает себя в гуще людского интереса, центром народного интереса – того самого народа, который он «никогда не видал вблизи». «Mais le vrai peuple, то есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду...» (10, 490). И действительно, чего стоит один только Анисим со своим Федором Матвеичем: «Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку... Подсаживал Анисим.– Доброго пути, сударь,– хлопотал он изо всех сил около брички,– вот уж как были вами обрадованы! – Прощай, друг мой, прощай.– Федора Матвеича, сударь, увидите...– Да, мой друг, да... Федора Петровича... только прощай» (10, 490).

В самом деле, из чего все так хлопочут и суетятся? Отчасти это в сниженной форме объясняется немного раньше (Достоевский вообще очень любил объяснения по аналогии, причем один член аналогии брался заведомо «низкий» – таким мыслительным ходом (а проще – юмором) другому члену аналогии не давалось вырваться за пределы тела мира, стать «возвышенным» – т. е. превознестись). В данном случае аналогия проводится с питьем водки.

«Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать,– делится своими наблюдениями рассказчик,– и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой – и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой,– хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее,– все равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения...» (10, 485). То же ощущает простолюдин Достоевского при мысли о спасении ближнего, о достижении им Царства Божьего – и, может быть, даже с большим на то основанием. Так что не случайно хлопочет изо всех сил около брички Анисим, проявляя «торопливую, радостную услужливость, почти родственную заботливость» и умиленно приговаривая при этом: «Федора Матвеича, сударь, увидите...» Характерна и оговорка Степана Трофимовича: «да... Федора Петровича...» – Божий дар каменный – ибо действительно, наконец, в конце жизни, возводится им «строение каменное», построенное не на песке.

В дороге Степан Трофимович заболевает (так и хочется сказать, что «это болезнь не к смерти, но к славе Божией»). И в смятении болезни его охватывает «новая идея» (вроде ставрогинского: «я тогда совсем новую мысль почувствовал» – «почувствованная» мысль – всегда новая). Но «новая идея»

Степана Трофимовича – во всех отношениях выдающаяся – дело в том, что он решил нести народу Благую Весть. «L'Evangile... Voyez-vous, desormais nous le precherons ensemble (Видите ли, отныне мы его будем проповедовать вместе), и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это, пожалуй, идея, quelque chose de tres nouveau dans ce genre (нечто совершенно новое в этом роде). Народ религиозен, c'est admis, но он еще не знает Евангелия. Я ему изложу его... В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге» (10, 491). И, несмотря на смешную его претензию и на гордыню его, в нем, всех оставившем и всеми оставленном, от всего отрекшемся (в том числе – от всякого владения; вот что он говорит, отдавая деньги Софье Матвеевне: «возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю, и у меня возьмут, и...» (10, 491), полном чистой любви («Я не могу не жить подле женщины, но только подле...» (10, 491)), так вот, в нем на миг мелькает его Божественный прообраз. И в этот промельк успевает он сказать истинную, очень важную для Достоевского мысль: «О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда...

Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один перед другим виноваты. Все виноваты!..» (10, 491).

Степан Трофимович засыпает «лихорадочным, знобящим сном», во время которого видит «какую-то раскрытую челюсть с зубами», от чего ему «очень противно» (10, 492). Челюсть с зубами (я допускаю, что это не единственная возможная интерпретация) – достаточно традиционный символ ада («адская пасть», «адский зев» и т. п.), регулярно присутствующий на иконах типа «Распятие» и особенно «Сошествие во ад...» Таким образом, это уже, собственно, не просто символ ада, но символ борьбы Христа со смертью и адом и победы Христовой. Но для Степана Трофимовича действительно наступают дни борьбы.

Это дни борьбы с собственной, привычной и принимаемой за правду, ложью, с гордыней, дни приближения к истине о себе самом, дни обретения смирения. Если вспомнить, что дьявол – «отец лжи» и что гордыня – истинно дьявольский порок, а также, что «избавление последовало лишь на третий день»

(10, 499) – с приездом Варвары Петровны и Даши, то аналогия «воскресения»

Степана Трофимовича с Воскресением покажется не такой уж неожиданной. Но если Христос умирает – воскресает в Жизнь Вечную, чтобы воскреснуть и в жизни земной (явиться), то Степан Трофимович воскресает в жизни земной, чтобы воскреснуть в Жизнь Вечную (умереть).

И вот у одра Степана Трофимовича собираются три женщины, связанные с ним узами «ученичества» (Даше он читал лекции (вернее – лекцию) по настоянию Варвары Петровны, да и сам еще раньше, ребенка, начал ее учить; Варвара Петровна просила его «руководить ее развитием», а позднее высказывала претензии к его руководству; фраза Софьи Матвеевны: «Ничего я тут не умею хорошо рассказать, потому сама в большом страхе за них была и понять не могла, так как они такие умные люди» (10, 503) свидетельствует о сходном эмоциональном отношении) и любви, причем любви вовсе не абстрактночеловеческой», но очень личностной, напряженной, эмоциональнонасыщенной – и в то же время чистой, то есть лишенной собственно страстного элемента, но полной преданности. Последнее хорошо иллюстрирует заключительный обмен репликами в первом разговоре Варвары Петровны и Софьи Матвеевны: «Ведь если б я не приехала, ты бы все равно его не оставила? – Ни за что бы их я не оставила-с,– тихо и твердо промолвила Софья Матвеевна, утирая глаза» (10, 504). Именно и прежде всего эти женщины и станут свидетельницами воскресения.

Приведу описание сюжета Жен-мироносиц, как он дан в книге Н.А. Барской «Сюжеты и образы древнерусской живописи» (М., 1993), что сведет к минимуму возможность «эмоциональной подтасовки», по понятным причинам неизбежной в том случае, если бы я сама взялась описывать сюжет. «Образ Жен-мироносиц... стал образом свидетельства Воскресения – свидетельства, обретенного женщинами, не только бескорыстно служившими Учителю, но и сохранившими ему верность в гонениях, в муках и позоре крестной смерти, в его тайном погребении. Нужно отметить, что рассказы евангелистов, совпадая в передаче сути события, различаются в деталях, называют разно число пришедших ко гробу женщин: троих, нескольких, двух; Иоанн называет одну Марию Магдалину. Но, при всех этих различиях, ни один не упоминает Деву Марию. Однако народное сознание с древнейших времен почитало и Богородицу среди пришедших ко гробу. Ее также называют в числе мироносиц и церковные песнопения, посвященные этому событию. И это участие Матери в приходе мироносиц ко гробу усиливало то представление, что в событии этом не только открывается истина, но открывается она именно женщинам, наделенным всей полнотой женской любви, преданности и веры» (C. 114–115).

Интересно, что Достоевский как бы помнит о вариативности количества фигур у гроба: мы видим и двухфигурную композицию (беседа Варвары Петровны с Софьей Матвеевной), и трехфигурную (фраза: «– Ну садись, садись, не пугайся.

Посмотри мне еще раз в глаза, прямо; чего закраснелась? Даша, поди сюда, смотри на нее: как ты думаешь, у ней сердце чистое..?» (10, 503)), и, наконец, многофигурную («Он исповедался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеевна, и даже слуги, пришли поздравить его с приобщением Святых Тайн.

Все до единого сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и побелевшие, вздрагивавшие губы» (10, 504)).

Интересно и то, что в последней сцене Степан Трофимович как бы служит и образом ангела, возвещающего Жизнь Вечную, и образом Христа, указывающего путь к Ней. Характерно, что подобные композиции (а они были!) включали, как правило, несколько фигур жен-мироносиц. Вот описание такого типа икон у Н.А.

Барской: «В русском искусстве существовал, получив особенно широкое распространение в XVI веке, извод, где изображение Жен-мироносиц у гроба соединялось с явлением им воскресшего Христа. На иконе, написанной во второй половине этого столетия московским художником, тихо склоняются жены, во главе с Богородицей, держащие сосуды с миром в руках, над гробом, в котором белеют пелены, им благовествует сидящий в его возглавии ангел. На фоне горок за спинами женщин – оставленный ими Иерусалим в виде окруженных розовой стеной строений. А над ними на фоне гор – тот, кто покинул гроб и пелены,– Иисус Христос, предваряющий их по дороге в Галилею. В развевающихся одеждах, обернув к ним светлый лик, указывает Он им рукой путь – путь, открытый его Воскресением» (С. 116–117).

В упомянутой сцене Степан Трофимович возвещает бессмертие, поет гимн жизни и указывает путь: «– Мое бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался любви моей – возможно ли, чтобы Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен!» (10, 505).

И замечательным дополнением к его условному предложению звучат слова переполошившейся Варвары Петровны: «Бог есть, Степан Трофимович, уверяю вас, что есть».

Он продолжает: «– О, я бы очень желал опять жить!... Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку... должны, непременно должны! это обязанность самого человека так устроить; это его закон – скрытый, но существующий непременно... О, я бы желал видеть Петрушу... и их всех... и Шатова!» (10, 506).

И последнее: «Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и – славой,– о, кто бы я ни был, что бы ни сделал!

Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего... Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться перед безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает... Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Вечная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо преклониться пред тем, что есть Великая Мысль. Даже самому глупому человеку необходимо хотя бы нечто великое.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

Похожие работы:

«Глебов М.В.ЭЛЕКТРООСАЖДЕНИЕ СПЛАВА МЕДЬ-ОЛОВО ПРИ ВИБРАЦИИ КАТОДА Пензенский государственный университет, г. Пенза Использование покрытий сплавом медь-олово является одной из возможностей замены благородных металлов. В промышленности бронзовые покрытия находят применение для декоративных и...»

«КОЛЛЕГИЯ АДМИНИСТРАЦИИ КЕМЕРОВСКОЙ ОБЛАСТИ РАСПОРЯЖЕНИЕ от " 3 " июня 2015 г. № 301-р г. Кемерово Об утверждении Стратегии развития туристско-рекреационного кластера Кузбасса на период до 2025 года В целях активизации работы, направленной на продвижение туристскорекреационного потенциала Кемеровской области,...»

«ОКП 43 7241 Группа Г 88 ПРИБОР ПРИЕМНО КОНТРОЛЬНЫЙ ОХРАННО – ПОЖАРНЫЙ И УПРАВЛЕНИЯ ППКОПУ 03041-4-1(К,П) Юнитроник 496(К,П) Руководство по программированию СОДЕРЖАНИЕ 1. ОР...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б.Н.ЕЛЬЦИНА ДЕПАРТАМЕНТ "ФАКУЛЬТЕТ ЖУРНАЛИСТИКИ" ГУМАНИТАРНЫЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННЫХ МАССМЕДИА: ПРОБЛЕМЫ, ПРОТИВОРЕЧИЯ Материалы Студенческих научных чтений Екатеринбург, 10 апр...»

«Т.В. Батура, Ф.А. Мурзин ЛОГИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ СМЫСЛА ТЕКСТА НА ЕСТЕСТВЕННОМ ЯЗЫКЕ* ВВЕДЕНИЕ В рамках реализуемого проекта предполагается разработать методы, которые позволят проводить разносторонний анализ текстов и отдельных предло...»

«geoliner 480/482 геолайнер 480/482 КОМПЬЮТЕРНЫЙ СТЕНД ДЛЯ ИЗМЕРЕНИЯ УГЛОВ УСТАНОВКИ КОЛЕС Руководство по эксплуатации —2— Безопасность Все правила техники безопасности, относящиеся к эксплуатации данного прибора, приведены в "Предписаниях по безопасности", номер 8-05263А. Правила безопас...»

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования "Добринская школа искусств им.Н.А.Обуховой" Рабочая программа по сольфеджио для общеразвивающих программ в области музыкального искусства Предмет: Сольфеджио Срок реали...»

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ Мы признательны вам за приобретение продукции нашей компании и рады приветствовать во всемирном клубе любителей техники Polaris. Обязательно посетите наш веб-сайт www.brandtpolaris.ru, чтобы узнать о последних новостях, новых продуктах, предстоящих событиях, возможности карьерного роста и многое д...»

«0917107 ТЕРМОДЫМОКАМЕРЫ КОПТИЛЬНЫЕ КАМЕРЫ КЛИМАТИЧЕСКИЕ КАМЕРЫ КАМЕРЫ ИНТЕНСИВНОГО ОХЛАЖДЕНИЯ СУШИЛЬНЫЕ И ВЯЛОЧНЫЕ КАМЕРЫ ВАРОЧНЫЕ КАМЕРЫ щШ ООО ПКП ТЕХТРОН+ 249032, Россия, Калужская обл., г.Обнинск, Киевск...»

«1 ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ ПО СПОРТИВНОЙ ПОДГОТОВКЕ ЛЫЖНЫЕ ГОНКИ И БИАТЛОН ИНВАЛИДЫ С ПОДА ГБУ "Спортивная школа олимпийского резерва "Воробьёвы горы" Москомспорта 2014 г. СОДЕРЖАНИЕ Пояснительная записка.. 2 Введение.. 3 1. Нормативная часть.. 4 1.1 Определение клас...»

«Анализ сайта: gdekolgotki.ru Сгенерирован 17 Апреля 2016 02:43 Набрано баллов: 44/100 СЕО Контент Заголовок страницы Интернет магазин колготок и чулок Gdekolgotki.ru Длина : 48 Замечательно, Ваш заголовок страницы содержит от 10 до 70 символов....»

«1АЦ1 I КУЛЬ ТУР А / 10 ВЫЕ 1 С С Л Е Д 0 1 А Ш ИЛИНГ Российский государственный гуманитарный университет Институт высших гуманитарных исследований Центр типологии и семиотики фольклора Ш Ю. Е. Березкин МИФЫ ЗАСЕЛЯЮТ АМЕРИКУ Ареальное р...»

«В. Ф. ЭРН Толстой-против-Толсто2о-(1912) От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься. Матф. XII, 37 I Величие Толстого признано всеми, до такой степени всеми и до такой степени во всем, что становится жутко. Первый из рус ских Толстой стяжал с...»

«. № 46 Октябрь 2014 г. Ксерокс газета Информация общества любителей птиц "Ремез" Отзыв Спасибо издателям и авторам – очень интересно! Особенно про серпоклюва и трясогузок. Кстати, некоторые интересные заметки заслуж...»

«ПАМЯТНИКИ Египетская архитектура делится на две четко различимые группы: с одной стороны — жилища, с другой — гробницы и храмы. Жилища людей недолговечны, Они строились из [42] непрочных материалов — глины и дерева. Гробницы и храмы, посвященные религиозным вер...»

«МАТЕРИАЛЫ К ПРОВЕРКЕ ЗАДАНИЙ ПЕРВЫЙ ТУР 10-11 класс Максимальная оценка – 100 баллов Время на подготовку – 3 часа. 1. [6 баллов] По 1 баллу за каждую правильно заполненную строку в таблице (датировка с обоснованием!) Дата Номер Основания для датировки фрагмента Прямое указа...»

«Руководство по ремонту двигателя 4m40t j 25-03-2016 1 Отодравшие неизбежности помогают перекантоваться передо сокровищем, если, и только если спутанно не подкрепляемые похуй ссужающей макаки будут всклепывать. Ипохондрический бармен не переживает несмотря на щелку. Всем...»

«II. R ez en s io ne n Die Welt der Slaven LVII, 2012, 188-193.Константин Ю. Л а пп о -Д а нил е вс ки й, Андрей Б. Ши ш ки н (oтвет. ред.): Вячеслав Иванов. Исследования и материалы. Выпуск 1. Санкт-Петербург: Пушкинс...»

«Internet:http://www.dynaset.com 2002 Водяные насосы высокого давления HPW T WP HPW HPW P S ГИДРАВЛИЧЕСКИЕ ВОДЯНЫЕ НАСОСЫ ВЫСОКОГО ДАВЛЕНИЯ 200/30-45 (-ST) HPW 420/20-50 (-PA) HPW 220/50-70 (-PA) HPW 520/30-85 (-PA...»

«РИЧАРД УИЛБЕР Из старых и новых стихов С английского * Из книги "Земное" (1956) Перевод Иосифа Бродского После последних известий После последних известий темно В окнах, и город без лишних слов, Ныряя в подушки, идет на дно В Атлантиду, полную частных снов. Поднимаетс...»

«Е.В. Самойлова АНТРОПОМОРФНЫЕ ПРОЕКЦИИ РОДСТВА В КОНТЕКСТЕ СВАДЕБНОЙ ОБРЯДНОСТИ СЕВЕРОРУССКОЙ ДЕРЕВНИ КОНЦА XIX — НАЧАЛА XXI в.* Во время полевых выездов последних лет в районы Вологодской, Архангельской, Костромской и Кировской областей в поле зрения автора попадали антропоморфные фигурки (далее — АФ): игровые и мемориал...»

«1 УТВЕРЖДАЮ Начальник отдела № 4 УВЦ полковник В. Янович 201 г. План-конспект проведения тренировки по дисциплине РХБ защиты с курсантами учебного взвода РФ 06-16 " Приемы и способы защиты личного состава от средств Тема № 1 массового поражения" "Использование противогаза для защиты органов дыхания Занятие № 4...»

«АРБИТРАЖНЫЙ СУД ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ пр. Кирова д. 10, г. Томск, 634050, тел. (3822)284083, факс (3822)284077, http://tomsk.arbitr.ru, e-mail: info@tomsk.arbitr.ru Именем Российской Федерации О ПР Е Д ЕЛ Е Н И Е г. Томск Де...»

«ИНСТРУКЦИЯ по эксплуатации подвесных лодочных моторов ТОНАТSU модель M18Е2S Уважаемый покупатель, Мы благодарны за то, что Вы приобрели одно из изделий ТОНАТSU. Вы стали владельцем прекрасного подвесного мотора, который будет служить Вам долгие го...»

«ООО "Ассет Менеджмент" извещает о проведении торгов по продаже движимого и недвижимого имущества, принадлежащего OОО "Газпром трансгаз Москва" Продавец: ООО "Газпром трансгаз Москва", тел. (498) 617-92-79; факс...»

«Константин Залесский Командиры национальных формирований СС Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=177464 Командиры национальных формирований СС: АСТ, Астрель; М.:; 2007 ISBN 978-5-17-043258-5, 978...»

«СТРАНИЦА 1 СМЕТА-СМАРТ КОНТРОЛЬНЫЙ ПРИМЕР – УЧЕТ УСЛУГ ПОЛУЧЕННЫХ Контрольный пример "Учет услуг полученных" Содержание Введение Настройка программы Предоставленные услуги Арендные платежи налоговым агентом Инвентаризация ОТЧЕТЫ Журнал операций 1.1 Акт сверки расчетов с поставщиками и подрядчиками 1.2 Оборотная ведомость по расчетам с орга...»

«Правила ООО "Автоклуб Подразделение "Д" Стр. 1 из 21 Тариф: МАСТЕР ПРАВИЛА ООО "Автоклуб Подразделение "Д" Настоящие Правила являются официальным предложением (публичной офертой) ООО "Автоклуб Подразделение "Д" (далее "Исполнитель") в адрес любого физического...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.