WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:   || 2 | 3 |

«Фёдор Чудаков «Чаша страданья допита до дна!.» Из творческого наследия выдающегося сатирика начала XX века Владивосток ББК 84(2) Ч84 Чудаков, Фёдор «Чаша страданья допита до дна!.» Из ...»

-- [ Страница 1 ] --

Фёдор Чудаков

«Чаша страданья допита до дна!..»

Из творческого наследия выдающегося сатирика

начала XX века

Владивосток

ББК 84(2)

Ч84

Чудаков, Фёдор

«Чаша страданья допита до дна!..» Из творческого наЧ84

следия выдающегося сатирика начала XX века / Составление,

предисловие, подготовка текста, комментарии Александра

Урманова. – Владивосток: Тихоокеанское издательство «Рубеж», 2016. – 716 с.

ISBN 978-5-85538-112-2

Фёдор Иванович Чудаков (1888–1918) – один из самых талантливых российских сатириков начала XX века, поэт, прозаик, журналист, сотрудник и редактор благовещенских газет и журналов, печатавшийся под псевдонимами Амурец, Босяк, Гусляр, Кузьма Резниченко, Язва и др. Самый яркий литератор Приамурья дореволюционного времени, трагически ушедший из жизни во время подавления т.н. Гамовского мятежа, в советскую эпоху по идеологическим причинам – из-за неприятия большевистской власти (и самоубийства на этой почве) – был предан полному забвению. Данная книга – первое за столетие издание его произведений, призванное вернуть фактически из небытия масштабную творческую личность, сопоставимую с первыми сатириками Серебряного века. Помимо сатиры, в книге представлены лирика, художественная, очерковая и мемуарная проза, драматургия Чудакова, а также уникальные материалы, связанные с его гибелью, отклики на смерть писателя и воспоминания его современников.

Вошедшие в книгу произведения публиковались, в основном, на страницах ставших библиографической редкостью периодических изданий Приамурья 1910-х годов и с тех пор не издавались.

Книга готовилась в рамках государственного задания № 1344 «Художественные миры русских писателей XIX–XXI веков: проблема взаимодействия общенационального и регионального культурного пространства»

В оформлении книги использовано произведение художника Василия Кандинского из фондов Приморской государственной картинной галереи.

Автор и издательство выражают благодарность Игорю Геннадьевичу Горевому и Владимиру Викторовичу Глазунову за помощь в издании книги © А. Урманов, 2016 ISBN 978-5-85538-112-2 © «Рубеж», 2016 аМУрсКиЙ саша ЧЁрнЫЙ В предреволюционное десятилетие самым ярким и самым значительным литератором Приамурья был Фёдор Иванович Чудаков – сатирик, поэт, прозаик, журналист, сотрудник (и редактор) ряда благовещенских газет и журналов, печатавшийся под псевдонимами Амурец, Босяк, Гусляр, Кузьма Резниченко, Фёдор Ч., Язва или (реже) Блинохват, Гражданин Уклейкин, Г-ръ, Г-ъ, К. Рез., Мисс Нелли, Соловей Разбойник, Ф. Ч., Чижик, Эс-эр, Я., Я-а, Jasva, Proletaire (установить все псевдонимы писателя не представляется возможным, так как нередко они использовались лишь однократно – для какого-то конкретного случая)... Его острые стихотворные фельетоны на темы общероссийской и местной жизни увеличивали число подписчиков и пользовались огромным успехом у читателей, но при этом вызывали недовольство властей. Как автор и редактор Чудаков подвергался цензурному давлению, судебным преследованиям, арестам, много месяцев провёл «на горке» – в благовещенской тюрьме.

Известность его в то время выходила за пределы Приамурья и распространялась, прежде всего, на обширный сибирскодальневосточный регион. Автор вышедшего в 1916 году в Иркутске «Словаря сибирских писателей, поэтов и учёных» Михаил Стож писал (имея в виду лишь малую часть сатирических произведений Чудакова): «Я з в а псевдоним – талантливый поэт-фельетонист дальневосточных газет, прекрасно владеет стихом, остроумен. Дарование его широко выбивается из рамок газетного фельетона»1. А в 1922-м, уже после смерти Чудакова, очень лестную оценку его творчеству дал видный сибирский критик и организатор издательского дела, один из редакторов журнала «Сибирские огни» Михаил Басов. ЧуСтож М.Е. Словарь сибирских писателей, поэтов и учёных. – Иркутск, 1916. – С. 40.





ПРЕДИСЛОВИЕ

даков был назван им «талантливым сатириком и поэтом», «несомненно крупным поэтом», в стихах которого можно найти «ценные отзвуки целой эпохи и жизни Приамурья»1. Более высоко оценивая лирический талант Чудакова, Басов, тем не менее, признавал, что рассыпанные по многочисленным газетным номерам «сатирические блёстки» Амурца «являлись шедеврами творений подобного рода. Незначительный сам по себе факт он умел так осветить, что читатель получал целую картину, огромный вопрос далеко не амурского значения».

Сатирик ушёл из жизни в самом расцвете, когда ему едва исполнилось тридцать, но к этому моменту это уже была по-настоящему масштабная творческая фигура, явление общенационального, а не «местного», не регионального характера. По мнению многих знакомых с творчеством Чудакова современников, его фельетоны, печатавшиеся в малотиражной амурской периодике, ничем не уступали сатире Саши Чёрного, Аркадия Аверченко, Аркадия Бухова, Тэффи (Надежды Лохвицкой) и других прославленных современников, авторов популярных в начале XX века столичных журналов «Сатирикон» (1908–1914) и «Новый Сатирикон» (1913–1918). Так, откликаясь на выход из печати первого номера издаваемого и редактируемого Ф. Чудаковым сатирического журнала «Дятел, беспартийный», почти на сто процентов заполненного его собственными произведениями разных жанров, самая авторитетная газета Приамурья «Амурское эхо» писала: «Мы с интересом ожидали его выхода, и он более чем оправдал наши ожидания. Номер редкостно интересный, полный весёлого блестящего остроумия. Ряд вещей “Дятла” украсил бы страницы знаменитого “Нового Сатирикона” с той лишь разницей, что для нас, благовещенцев, “Дятел” интереснее, так как персонажи “Дятла”, его темы – наши знакомые, наши благовещенские лица и думы». Разобрав и процитировав опубликованные в «Дятле, беспартийном» произведения Чудакова, рецензент «Амурского эха»

делал вывод, что «новый журнал – явление выдающееся».

Общественная реакция на трагический уход писателя была для Приамурья беспрецедентной: никогда прежде и никогда в последующем смерть местного автора не вызывала такого потрясения, такого мощного и продолжительного резонанса. Никакая другая утрата подобного рода не воспринималась так болезненно и не казалась настолько непоправимой для литературы. Даже трагическая гибель во время российско-китайского вооружённого конфликта Басов М. Ф.И. Чудаков // Сибирские огни. – 1922. – № 1. – С. 158–161.

ПРЕДИСЛОВИЕ

в июле 1900 года первого амурского поэта, любимого и высоко ценимого благовещенцами тридцатилетнего казачьего офицера Леонида Волкова не потрясла читателей так сильно, как самоубийство Фёдора Чудакова. Интерес к личности и творчеству сатирика настолько обострился, что, откликаясь на этот общественный запрос, через два месяца после смерти Амурца в Благовещенске с периодичностью раз в две недели стал выходить литературный журнал «Чайка», провозгласивший одной из главных своих программных задач оценку личности и творчества безвременно ушедшего автора.

Выбор нечастого в русской журналистике и литературе «орнитологического» названия объясняется желанием «Чайки» обозначить преемственную связь с журналом Чудакова «Дятел, беспартийный».

Идеолог и редактор-издатель «Чайки» – Михаил Катаев, прежде, в 1916–1917 гг. редактировавший газету «Амурское эхо» (наиболее известным автором которой был Амурец), а в 1917–1918 гг., как и Чудаков, являвшийся сотрудником эсеровской газеты «Народное дело».

Очевидно, совместная работа сблизила Катаева с Чудаковым, внушив глубокое уважение к его личности и творчеству. Значительное место в «Чайке» занимали произведения Фёдора Чудакова, а также статьи и воспоминания о нём. Два номера журнала (2-й и 5-й) были почти целиком посвящены Чудакову. «Чайка» стала печатным органом, который координировал усилия амурской общественности по увековечиванию памяти Амурца, по сохранению его творческого наследия. В 3-м номере, датированном 16 июня 1918 г., «Чайка» сообщала о подготовке к изданию первой серии избранных произведений Чудакова: пьесы «Изгнанники», поэмы в стихах «Очарованный леший», приключенческой повести «Диана Кедровская», рассказа «Татьяна» и т.д. На титульном листе того же номера было помещено объявление о подготовке внеочередного, посвящённого Чудакову выпуска «Чайки», средства от которого должны были пойти «в пользу фонда на сооружение памятника безвременно сошедшему в могилу амурскому поэту». Редакция журнала приглашала всех, «кто может что-либо посвятить дорогой памяти поэта, прислать свои статьи, стихи и пр.». Несмотря на противодействие «властьсоветских»

(как иронично именовал большевиков редактор «Дятла, беспартийного»), ровно через два года после его гибели амурская литературная общественность сумела осуществить специальный, разовый выпуск газеты, посвящённой печальной дате1.

Светлой памяти Ф.И. и В.И. Чудаковых: Однодневная газета, выпускаемая комитетом по увековечиванию памяти Ф.И. и В.И. Чудаковых. – 1920. – 28 февраля (ст. ст.).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Но в целом, создание комитета по увековечиванию памяти сатирика, активная, особенно на первых порах, деятельность почитателей его таланта из числа амурских журналистов и писателей, не привели к тому, на что были направлены усилия многих людей:

памятник Чудакову, посмертное издание его сочинений (исключение – пьеса «Изгнанники», напечатанная братом покойного в конце 1918 г.), сохранение его архива – всё это осталось лишь благими намерениями. Главная причина, увы, банальна: укрепившие свою власть большевики воспринимали (и не без веских на то оснований) Чудакова как своего принципиального и крайне опасного идейного противника, изнутри, из революционного лагеря, подрывавшего их авторитет, ставившего под сомнение их притязания быть законными наследниками российской социал-демократии.

Как уже отмечалось, в силу известных политических и идеологических причин, а отчасти, видимо, из-за недостаточной настойчивости друзей ушедшего, общественному комитету мало что удалось сделать для увековечивания памяти сатирика. Впрочем, удивляться не приходится: в ту пору сама личность Фёдора Ивановича, а тем более его произведения, вряд ли, с точки зрения новых хозяев русской земли, были достойны «светлой памяти». Тех же, кто вопреки политической конъюнктуре настаивал бы, что Амурец заслуживает такой памяти, очевидно, не нашлось или было слишком мало, чтобы их голос был услышан. Самое же печальное для потомков обстоятельство – комитет ничего не сделал для сохранения архива Ф.И. Чудакова. После того как 12 февраля 1920 г. скончался его родной брат Дмитрий, которому накануне самоубийства Фёдор Иванович по завещанию передал авторские права на свои сочинения, архив Амурца, хранившийся на квартире брата по адресу Графская (ныне улица Калинина), 85, бесследно исчез.

Будь Чудаков менее одарён литературно, память о нём, возможно, не выкорчёвывалась бы новой властью столь беспощадно – до полного, абсолютного забвения. 1922-й – это, очевидно, последний год, когда в печати ещё можно было упоминать Амурца. В последующие семь десятилетий о самом талантливом амурском писателе дореволюционной и революционной эпохи никто печатно не вспоминал, а его творчество полностью было вытеснено из культурного пространства. А ведь Ф. Чудаков являлся, возможно, единственным писателем Приамурья, известность которого могла бы при определённых условиях стать всероссийской.

Какая-то доля ответственности за случившееся лежит и на друзьях-журналистах, на политических союзниках Амурца, главный

ПРЕДИСЛОВИЕ

акцент делавших на трагическом уходе писателя, привлекавших внимание к общественно-политическому смыслу самоубийства и тем вольно или невольно переключавших внимание с литературы на политику. Тот же М. Катаев, отмечавший, что в лице Чудакова «угасло недюжинное поэтическое дарование, умер в самом расцвете крупный талант», основной упор в целом ряде статей делал не на значимости творчества, а на том, что имя Чудакова останется в памяти будущих поколений в силу потрясшего Приамурье самоубийства семьи Чудаковых. Он, в частности, писал: «Гражданская война в Благовещенске унесла тысячи жертв. Их оплачут и забудут.

Но трагический конец поэта будет долго жить в памяти народной.

Сказание об этом ужасном конце передастся из поколения в поколение. И личность поэта сделается легендарной, символической, олицетворяющей великую скорбь, муку и боль за поруганную родину, за оплёванный идеал народного счастья, за всё то, во что верили, за что боролись, страдали и гибли, отдавая все свои силы и жизнь, многие поколения лучших русских людей – рыцарей идеи, мысли и чувства». Мёртвый Чудаков нередко использовался противниками большевиков из социалистического, социал-демократического лагеря как укор, как разоблачительный аргумент в идейном противостоянии с ними, что не могло не усиливать у сторонников советской власти неприязни ко всему, что связано с сатириком.

По контрасту с печатными выступлениями некоторых амурских политически ангажированных «оплакивателей», главный смысл и пафос упомянутой выше статьи новосибирца М. Басова – призыв сохранить то, что было создано Ф. Чудаковым-писателем: «Надо собрать воедино всё, начиная с его мелких творений и кончая более крупными: пьесой “Изгнанники”, повестью “Дочь шамана”, очерком “Из детства Ивана Грязнова”, поэмой “Очарованный леший” и рядом незаконченных произведений. В них … такая груда великолепных образов, сочных выражений, такое богатство языка, что оставить это затерянным нельзя. … Сохраните поэта!» Эмоциональный призыв этот, однако, остался гласом вопиющего в пустыне: действенных шагов по сохранению наследия Чудакова предпринято не было.

С начала 1920-х гг. и вплоть до недавнего времени имя Амурца не фигурировало ни в одном не только общероссийском, но даже региональном – сибирском или дальневосточном – литературном справочнике. Многие поколения читателей даже не подозревали о существовании одного из немногих подлинных мастеров художественного слова Приамурья. Возможно, по этой причине литературная жизнь предреволюционного Благовещенска и всего региона

ПРЕДИСЛОВИЕ

даже искушённым людям казалась пустынной и малоинтересной, а произведения типа бульварного романа «Амурские волки» (1912), в создании которого активное участие принимал скандально известный журналист Александр Матюшенский (Седой), – «бестселлерами начала века».

Судьба весьма обширного (и, разумеется, неравноценного) литературного наследия Чудакова долгое время оставалась незавидной:

бльшая часть произведений, в том числе и весьма талантливых, актуальных и поныне, оставалась рассеянной по страницам малодоступной амурской периодики начала XX века. Печально, но факт: ни в одной из библиотек Амурской области, Хабаровского и Приморского краёв (равно как в краеведческих музеях и архивах Сибири и Дальнего Востока) нет более-менее полных комплектов амурских периодических изданий дореволюционного и революционного времени. Но и в центральных российских архивах и библиотеках ситуация ненамного лучше. Разрозненные, часто существенно неполные комплекты (или даже отдельные, чудом уцелевшие номера), хранящиеся в разных библиотеках, музеях и архивах, давно уже стали раритетами, библиографической редкостью. В результате, большая часть художественного наследия Ф. Чудакова по-прежнему остаётся чем-то вроде terra incognita: кто-то что-то, возможно, и слышал, но почти никто не видел и достоверно ничего не знает.

Первым спустя более полувека после самоубийства Ф. Чудакова о нём вспомнил Анатолий Васильевич Лосев (1927–2002): в 2007-м в архиве основателя литературного краеведения Приамурья была найдена папка с набросками относящейся к 1980-м гг. неоконченной статьи о сатирике. В результате кропотливой текстологической работы автору данных строк удалось «склеить», реконструировать её1.

Однако в подлинном своём масштабе и полноте личность и творчество Чудакова стали открываться лишь в последнее десятилетие

– в ходе осуществления масштабного исследовательского проекта, одним из результатов которого стало издание энциклопедии литературной жизни Амурского региона2. Именно в этот период были найдены считавшиеся утраченными сборник лирики «Пережитое» (1909) и сборник фельетонов и сатирических стихотворений См.: Лосев А.В. Об одном забытом поэте (Фёдор Иванович Чудаков) / Публикация и коммент. А. Урманова // Амур: Литературный альманах БГПУ. – № 7. – Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2008. – С. 47–54.

Энциклопедия литературной жизни Приамурья XIX–XXI веков / Составление, редактирование, вступ. статья А.В. Урманова. – Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2013. – 484 с.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Шпильки» (1909), буквально по крупицам собраны многие лирические и сатирические стихотворения, фельетоны, легенды и сказки, очерки, рассказы, повести, воспоминания Чудакова, печатавшиеся век назад в газетах «Амурский край», «Эхо», «Амурское эхо», «Народное дело», в журналах «Колючки», «Зея», «Дятел, беспартийный».

В энциклопедии Ф. Чудакову посвящено в общей сложности более десяти словарных статей, в которых представлены разные грани и периоды его творчества. Небольшая часть разысканных произведений Амурца была перепечатана в издающемся в Благовещенском государственном педагогическом университете литературном альманахе «Амур» (см. выпуски за 2008, 2009, 2013 и 2015 гг.).

*** Фёдор Иванович Чудаков родился в первой половине февраля 1888 года (по другой версии – в 1887 г.)1 в городе Чембаре (ныне г. Белинский) Пензенской губернии в семье сапожника-ремесленника.

О том, какими событиями и впечатлениями было наполнено детство писателя, дают представление главы неоконченной автобиографической повести «Из детства Ивана Грязнова» (см. раздел IV), печатавшиеся незадолго до смерти Чудакова в журнале «Дятел, беспартийный». По ним, этим главам, можно судить о некоторых чертах характера и наклонностях, проявившихся и формировавшихся в детские годы. В их числе жажда острых впечатлений и приключений, бурное воображение, стихийная порывистость натуры, вольнолюбие, своеволие, дерзость, бунтарство, весёлость, склонность к шалостям и проказам, выводящим устойчивый мир из равновесия. Но это лишь одна сторона натуры будущего писателя. Другая открывается в лирических произведениях Чудакова, тематически обращённых к детству и юности и проникнутых духом ностальгии по утраченному раю. Один из самых характерных примеров – стихотворение «Степная сказка», в котором на первый план выходят мечтательность, созерцательность, консерватизм, склонность к рефлексии, повышенная эмоциональная ранимость, сердечная отзывчивость на человеческие страдания, тяготение к гармонии как бытийному идеалу.

О дате рождения писателя см. комментарии к его фельетону «Товарищи Фёдоры-Стратилаты Амурской области!» (раздел I), а также к «биографическим штрихам» М. Катаева «Фёдор Иванович Чудаков» (раздел VI).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Учился Фёдор в местной церковно-приходской школе, а затем в городском четырёхклассном училище, которое с отличием окончил в 1903 году. Несмотря на незаурядные способности и блестящие знания по всем предметам, поступить, как он хотел, в Пензенскую учительскую семинарию не удалось. Виной тому «буйный, строптивый, упрямый и непокладистый нрав», о котором пишет Михаил Катаев. Уже в годы учёбы в Чембарском училище Чудаков сочинял остроумно-едкие эпиграммы, в которых высмеивал не только своих ровесников, но и учителей-рутинёров, в том числе учителя Закона Божьего отца Ивана.

Мечта продолжить образование осталась неосуществлённой, стремящегося к знаниям молодого человека ждали иные уроки и иные университеты: арест, тюремная камера, этап, ссылка, побег, вновь арест, вновь тюрьма, статус поднадзорного, снова шестимесячный тюремный срок, снова изнурительная газетная подёнщина… Между тем, забегая вперёд, нужно отметить: воспоминания о писателе его современников, само его творчество ярко свидетельствуют, что Чудаков, вопреки всему перечисленному, сумел приобрести обширные познания в разных сферах жизни и культуры, был чрезвычайно начитанным человеком, обладал развитым эстетическим вкусом и богатым словарным запасом. Его произведения густо насыщены литературными аллюзиями и реминисценциями, содержат явные и скрытые параллели и цитаты, обнаруживающие великолепное знание им греческой, римской, восточной и славянской мифологии, фольклора, мировой, русской классической и современной литературы, театра... О своих детских читательских увлечениях (приключенческие романы Ж. Верна) Чудаков поведал в стихотворении «В библиотеке». О круге чтения в зрелые годы можно судить по многим сатирическим, лирическим, прозаическим, драматическим произведениям, в которых он и его герои постоянно апеллируют к зарубежным авторам (Эсхилу, Данте, Шекспиру, Гейне, Беранже), русским классикам (Жуковскому, Пушкину, Гоголю, Некрасову, Толстым – Алексею Константиновичу и Льву Николаевичу, Чернышевскому, Чехову, Глебу Успенскому), к своим современникам (Саше Чёрному, Аркадию Аверченко, Леониду Андрееву, Михаилу Арцыбашеву, Евгению Чирикову, Владимиру Соловьёву, Дмитрию Мережковскому, Семёну Подъячеву, Степану Петрову-Скитальцу) и многим другим… Вернувшись из Пензы на родину, Фёдор попытался было получить место учителя в церковно-приходской школе, но не преуспел и в этом, и вновь из-за противодействия затаившего обиду законоучиПРЕДИСЛОВИЕ теля. Служба писарем при городском полицейском управлении длилась недолго: получившее хождение в рукописном виде обличительное стихотворение о местном исправнике привело к увольнению и постановке незадачливого автора под негласный надзор полиции.

Должность письмоводителя при окружном суде привлекала Фёдора тем, что не мешала ни его самообразованию, бурному «поглощению» книг («А мне что нужно? С аппетитом волка / Я проглотил бы тысячу томов!» – «В библиотеке»), ни участию в революционной деятельности, которой он увлёкся в годы первой русской революции, вступив в партию социалистов-революционеров и вскоре став самой авторитетной фигурой среди чембарских эсеров. Об этом периоде жизни Чудакова (очевидно, со слов его брата Дмитрия) сравнительно подробно рассказывает посмертный биограф сатирика М.Х. Катаев (см. раздел VI).

Закончилось это тем, чем и должно было рано или поздно закончиться: двумя арестами, следственными камерами пензенской губернской тюрьмы, судом. Чудакова, обвинённого в революционной пропаганде, приговорили по статьям 128 и 129 Уголовного Уложения к трём годам ссылки, которую ему пришлось отбывать в глухой таёжной деревне Червянка далёкой от родных мест Енисейской губернии (ныне Чунский район Иркутской области). Пребывание в пензенской тюрьме нашло отражение в двух прозаических произведениях автобиографического характера: тюремном очерке «Редакционное собрание» и рассказе «Шамиль»; об этапе – «путешествии к чёрту на кулички» – он рассказал в очерках «Навстречу тучам» (см.

раздел IV). Тюремные мотивы отразились также в стихотворении «Ночью» (см. раздел III).

О трудностях, которые довелось испытать Чудакову в сибирской ссылке, дают представление автобиографическая драма «Изгнанники: Картины из жизни в ссылке» и приключенческая повесть «Диана Кедровская», главный герой которой, политический ссыльный Кузьма Иванович (под этим именем Чудаков некоторое время жил по подложному паспорту), размышляет о своей незавидной участи:

«Значит, снова предо мной голодная зима, скитанья по селу в поисках работы, возня с детишками, которых отцы желали выучить грамоте, но забывали за это платить. Опять унижения, выклянчивания, опять попрёки долгами…» В биографии, составленной после смерти Чудакова М. Катаевым, енисейская ссылка – это исключительно отрицательная школа жизни, имеющий только негативные последствия опыт: «Полтора года он прожил тут в чрезвычайно тяжких условиях, терпя голод и холод. Тамошние крестьяне, для коПРЕДИСЛОВИЕ торых ссыльные рубили, пилили, кололи и вывозили из леса дрова, платили всего по 10 копеек в день за каторжный труд. Более слабые умирали. Ф.И. тоже едва не умер от тифа…» Можно добавить к этому, что в начале 1909 г., уже в Благовещенске, во время допроса в жандармском розыскном пункте, отвечая на вопрос о причинах бегства с места ссылки, Чудаков заявил, что единственной причиной было «абсолютное неимение средств к жизни».

Всё это так, однако Сибирь для него стала не только местом физических лишений и моральных страданий: она была суровой, но много давшей ему жизненной школой: закалившей его характер, проверившей на прочность и укрепившей его мировоззрение. Об этом, в частности, свидетельствуют слова автобиографического персонажа повести «Диана Кедровская»: «Я прошёл суровую школу испытаний.

Я закалил свою волю, как стальную пластинку; её можно было сломать, но её нельзя было согнуть без того, чтобы она не выпрямилась снова». В этом отношении от енисейского ссыльного Кузьмы Ивановича мало чем отличается автобиографический персонаж пьесы «Изгнанники» Бродяга (это прозвище явно перекликается с одним из самых известных литературных псевдонимов сатирика – Босяк).

В отличие от большинства товарищей по ссылке, он никогда не унывает и не жалуется, во всех сценах демонстрируя бодрость духа и уверенность в собственных силах. «Ссылка? Велика важность! – заявляет он. – …Не хвастаясь, скажу, что о самоубийстве не помышляю. Да и что такое жизнь? Жизнь – это я! А я сам себе хозяин. Значит, плюю я на какую-то там отвлечённую, выдуманную, злобную старушонку, именуемую в философии жизнью. Я – как гоголевский Каленик – сам себе голова!»

Помимо прочего, ссылка дала Чудакову поистине бесценный запас жизненных впечатлений, питавших его творчество. Ссылка, возможно, и сделала его писателем, предопределила дальнейший путь.

Именно в ссылке он стал посвящать буквально каждую свободную минуту сочинительству. Именно в этот период литературное творчество стало осознаваться как призвание.

Один из персонажей «Изгнанников» Антон читает вслух присланное из Червянки письмо Бродяги, из которого товарищи по ссылке узнают о главном его увлечении: «…Я ведь литератором стал, леший меня задави! Братцы вы мои милые, простите ли вы меня? Смертный грех принял я на душу:

послал в “Радугу” стишонки и – увы! – их напечатали! Думали ли вы, читая вдохновенные вирши некоего Мильтиада в № 54, что cиe изобразил аз многогрешный?.. Теперь могу я сказать про себя словами пушкинского героя: “Участь моя решена – я женюсь”. Женюсь на

ПРЕДИСЛОВИЕ

музе и в приданое беру славу… Теперь каждый вечер ловлю за хвост рифмы и распинаю их на бумаге… А рифмы, братцы, из меня так и лезут, так и прут...» Судя по этому признанию автобиографического персонажа, в период енисейской ссылки какие-то из произведений Чудакова стали печататься, очевидно, под псевдонимами, в эсеровской периодике. Но где, какие и под какими псевдонимами – пока установить не удалось.

Отбыв в Червянке примерно половину срока, Чудаков бежал в Красноярск, где сблизился с ещё одним беглым политическим ссыльным – Дмитрием Чернышёвым, а также с его гражданской женой Варварой Ипполитовной Протопоповой, приехавшей в Сибирь из городка Малмыж Вятской губернии для того, чтобы ухаживать за любимым человеком, заболевшим чахоткой. Опасаясь ареста, все трое жили в какой-то лесной заимке неподалёку от Красноярска. А в сентябре 1908 г. отправились в Приамурье, в далёкий и потому, видимо, казавшийся спасительным Благовещенск, куда добрались в начале октября. Поселились тоже вместе, на одной квартире, в доме по Амурской улице.

Фёдор Чудаков, живший в городе по подложному паспорту, выписанному на имя крестьянина Енисейской губернии Кузьмы Ивановича Резниченко, начал сотрудничать в газетах «Амурский край»

и «Торгово-промышленный листок объявлений», опубликовав там несколько стихотворений, рассказов и очерков за подписями К. Рез.

и К. Резниченко. Варвара Протопопова, которая на родине была учительницей женской гимназии, стала зарабатывать частными уроками. А вот Дмитрий Чернышёв вскоре после приезда в Благовещенск покончил жизнь самоубийством, потеряв надежду на излечение и не желая быть обузой для близких людей. Варвара Ипполитовна стала женой Фёдора Ивановича. В биографии сатирика, напечатанной в «посмертном» выпуске журнала «Дятел, беспартийный» 14 (27) марта 1918 г., Дмитрий Чернышёв вообще не упоминается. Вот как рассказывает там о встрече Чудакова и Протопоповой М. Катаев: «В Красноярске он познакомился со своей будущей супругой Варварой Ипполитовной, в обществе которой … и переселился благополучно в Благовещенск». Догадаться, почему биограф скуп на подробности при описании столь важного события, несложно: дело, очевидно, не в деликатности (ведь не постеснялся же М. Катаев в статье «Как умерли Чудаковы», опубликованной чуть позже в журнале «Чайка», бездоказательно заявить, что накануне самоубийства супруги якобы употребили «какое-то наркотическое вещество»): скорее всего, Фёдор Иванович и Варвара Ипполитовна никому ничего на такую

ПРЕДИСЛОВИЕ

чувствительную для них тему не говорили. Так что, скорее всего, Катаев о Чернышёве, об обстоятельствах, которые свели Чудакова и Протопопову, ничего не знал. Иначе не преминул бы, наверное, поделиться сенсацией с читателями если и не «Дятла…», то «Чайки».

В конце декабря жандармское ведомство вышло на след беглеца, а первого января 1909 г. он был арестован и препровождён в Благовещенскую тюрьму. Задержана была (как свидетельствовал А.В. Лосев, видевший жандармские протоколы) и Варвара Ипполитовна, однако после допроса она была отпущена на свободу. При обыске в квартире были найдены нелегальные брошюры, а также письма от товарищей по ссылке.

Дело Чудакова, совершившего побег из ссылки и проживавшего в Приамурье по подложному паспорту, было передано прокурору Благовещенского окружного суда, в результате чего первое полугодие 1909-го сатирик провёл в политическом корпусе благовещенской тюрьмы, фигурирующей во многих его сатирических произведениях, а также в «арестном доме» при полиции. Он оказался «на горке», когда там уже почти год томилась и успела перессориться между собой вся амурская ячейка эсеров численностью в двенадцать человек. Чудакову удалось примирить их, сплотив товарищей по партии общим делом – изданием рукописного сатирического журнала «Арестант». Об этой истории не без юмора Фёдор Иванович рассказал в 1918 г. на страницах журнала «Дятел, беспартийный» (см.

воспоминания «Арестант» в разделе IV). Спустя несколько месяцев, уже после гибели сатирика, в «Чайке» о тех же событиях вспоминал один из «сотрудников» «Арестанта» Иван Сивков (см. в разделе VI).

По словам последнего, душой редакции «капризно-периодического издания» и основным его автором был Фёдор Чудаков, который «работал… для журнала, можно сказать, и день и ночь». Изучение амурской периодики первой половины 1909 г. (всё это время сатирик, как известно, находился в заключении) позволило сделать поразительный, почти невероятный вывод: оказывается, Чудаков, находясь в тюрьме, «писал и день и ночь» не только для «Арестанта».

Половину тюремного срока он каким-то образом умудрялся передавать на волю и под псевдонимами Амурец, Босяк и Язва публиковать свои произведения в благовещенских газетах «Амурский край»

и «Эхо», а также в юмористическом журнале «Бузуй». Помимо этого, скрываясь под разными псевдонимами, он вводил в заблуждение читателей, полемизируя сам с собой (см. в разделе I «Письмо в редакцию» и комментарий к нему). Подоплёка этой поражающей воображение мистификации, судя по всему, была неведома не только

ПРЕДИСЛОВИЕ

тюремщикам и жандармам (им, по крайней мере, до поры), но и товарищам по неволе. Возможно, Чудаков в 1918 г. рассказал бы о том, как ему удалось совершить почти невозможное, но смерть оборвала работу над воспоминаниями, как принято говорить, на самом интересном – на разоблачении: «Уже вышел № 4, как вдруг разразилась катастрофа, в результате которой было неожиданное прекращение журнала и высылка редактора из тюрьмы в… арестный дом при полиции…» К сожалению, об обстоятельствах, причинах и последствиях этой «катастрофы» уже никогда не узнать… После освобождения Чудаков жил в Благовещенске под гласным надзором полиции, печатался в газетах «Амурский край» и «Эхо».

Положение его было шатким: от его поведения, от того, что он писал и публиковал, напрямую зависела его свобода, зависело благополучие семьи – в 1909-м у Фёдора Ивановича и Варвары Ипполитовны родилась дочь Наташа. А он в том же году, словно дразня жандармов, выпустил две небольшие книжки, явственно демонстрирующие, что автор не отказывается от революционно-демократических взглядов, от критического отношения к действиям властей, к политике царского правительства. В пронизанном автобиографическими мотивами лирическом сборнике «Пережитое» (см. раздел III), тут же изъятом властями из обращения, Босяк почти открыто декларирует свою принадлежность к революционному лагерю. Сборник фельетонов и сатирических стихотворений Язвы «Шпильки» (см. раздел I) – ещё более дерзкий вызов, брошенный властям. Издание этого, тоже изъятого из обращения, сборника обернулось для автора и издателя печальными последствиями. На титульном листе «Шпилек», помимо указания на типографию, выпустившую книгу («Типография т-ва Б.С. Залеский и Ко»), значится: «Издал Д. Челеби». Д. Челеби – это Даниил Абрамович Челеби. Под такой фамилией (с паспортом на это имя) в Благовещенске с 1907 г. жил ровесник Чудакова Иосиф Александрович Постернак, уроженец города Очакова Николаевской области Украины. Челеби позже являлся сотрудником ряда периодических изданий Приамурья, редактором-издателем газет «Амурский телеграф» (1913–1914), «Амурский листок» (1913–1914), «Алексеевская жизнь» (1915), журнала «Амурские волны» (1914). А в 1909-м Челеби (Постернак) выступил в явно рискованной роли издателя антиправительственного по духу сборника «Шпильки», за что, как и автор, подвергся судебным преследованиям. Правда, ему, в отличие от автора, удалось избежать тюрьмы, а вот Чудаков после изнурительно долгой судебно-следственной волокиты в 1913 г. вновь на несколько месяцев угодил «на горку» – в благовещенскую тюрьму.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Период с 1909 по 1918 – время напряжённого творческого труда, время стремительного роста художественного мастерства. Чудаков в эти годы являлся одним из самых продуктивных и самых популярных сотрудников газет «Амурский край», «Эхо», «Амурское эхо», «Народное дело», был фактическим редактором и основным автором сатирических журналов «Колючки» и «Зея», редактором-издателем и почти единственным автором журнала «Дятел, беспартийный».

Основной массив созданных им произведений – фельетоны (преимущественно стихотворные), сатирические стихотворения. А ещё Ф. Чудаков создал целую россыпь блестящих стихотворных легенд и сказок сатирической направленности, которые он, кстати, собирался выпустить и отдельной книжкой, но не успел. Сатира Чудакова, особенно последних трёх-четырёх лет жизни – вершина творчества, самое значительное из того, что вышло из-под его пера. Чудаковсатирик удивительно разнообразен в проблемно-тематическом, жанрово-стилевом, изобразительно-выразительном, ритмикоинтонационном и всех иных отношениях. Лучшие из его стихотворных фельетонов заслуживают того, чтобы стать классикой жанра.

Место Амурца – среди самых известных российских сатириков начала XX столетия.

Спустя век можно в полной мере оценить остроумие, меткость, художественную выразительность, а главное, неувядающую актуальность сатиры амурского Саши Чёрного. Она выдержала самое трудное испытание – временем. А всё потому, что писатель никогда не потрафлял неразвитым вкусам и особенно низменным запросам части мещанской публики, не угождал нуворишам, новоявленным «хозяевам жизни» – разбогатевшим на жульничестве амурским толстосумам, жаждавшим чаше всего «клубнички», пошлой «юмористики». Не поддался он и диктату большевиков, подмявших свободное слово, добивавшихся того, чтобы писатели были у них на побегушках. Перо сатирика служило народу и России, отстаивало подлинные демократические, нравственные и культурные ценности, нацелено было не на бытовое мелкотемье, а на явления масштабные, государственно, национально и социально значимые.

Но Чудаков был не только выдающимся сатириком, но и талантливым, во многих отношениях оригинальным лириком, прозаиком, драматургом, публицистом. Эти важные сферы его творческого наследия, практически неведомые современным читателям (в том числе, и профессиональным – историкам литературы), тоже включены в книгу, ибо без них невозможно получить целостное представление о поэтике и эстетике писателя. Составитель в данном

ПРЕДИСЛОВИЕ

случае стремился не к исчерпанию (ибо в одну книгу в принципе невозможно впрессовать все произведения Чудакова), а к тому, чтобы представить основные жанровые и тематические группы его произведений. Все они в совокупности образуют некое органическое единство – проблемно-тематическое, идейно-смысловое, эстетическое. В книгу вошли, помимо лирики и драмы «Изгнанники», приключенческие повести «Диана Кедровская» и «Дочь шамана» (первая на енисейском, вторая на амурском материале), серии пронизанных тонким юмором рассказов о детстве, увлекательных рыбацких и охотничьих историй, насыщенных любопытными подробностями автобиографических повествований (в том числе, о тюремно-ссыльном периоде), чрезвычайно интересных очерков, посвящённых поездкам автора по Приамурью… Анализ вошедших в данную книгу многочисленных произведений Ф.
Чудакова, печатавшихся на протяжении почти десяти лет в разных периодических изданиях Приамурья, невозможен в ограниченных пределах предисловия, по этой причине он вынесен в комментарии – к разделам, подразделам, конкретным текстам.

Здесь же уместно высказать лишь несколько самых общих замечаний.

Первое состоит в том, что произведения Чудакова являются ценнейшим художественным документом эпохи, в котором максимально честно, без всякой казёнщины и официоза, без псевдопатриотического пафоса или, наоборот, без лицемерной либеральной слащавости отражается – последовательно, буквально день за днём

– динамика российской действительности предреволюционного десятилетия, сам ход российской истории, её поступь.

Второе – творческое наследие Амурца представляет собой колоссальную познавательную ценность в том смысле, что позволяет в новом свете и беспрецедентно полно, в живой последовательности увидеть жизнь Приамурья начала XX века: почти во всех её ключевых событиях, фактах, именах, выразительных подробностях. Ни одного другого художественного явления, столь талантливо, полно, глубоко, всесторонне и достоверно воссоздающего подлинные реалии амурской жизни целой эпохи, не существует.

Третье – произведения Чудакова, представленные в хронологическом порядке, позволяют проследить за образом мыслей, за переменами в сознании, за изменениями в мировоззрении человека из демократического лагеря, проходящего через драматические и трагические события революционной эпохи, избавляющегося от многих заблуждений и либеральных иллюзий, прозревающего, но, к

ПРЕДИСЛОВИЕ

сожалению, слишком поздно. И в этом отношении наследие Фёдора Чудакова – уникальный феномен, требующий осмысления в свете событий сегодняшнего дня.

В заключение несколько слов о последнем годе жизни Ф. Чудакова. После Февральской революции он сотрудничал в эсеровской газете «Народное дело», а в начале 1918 г., незадолго до смерти, стал издавать еженедельный сатирический журнал «Дятел, беспартийный» (всего вышло семь номеров), в котором с позиций «беспартийного» демократа подверг жёсткой критике большевиков. 28 февраля (13 марта по новому стилю) 1918 г. Ф.И. Чудаков покончил жизнь самоубийством. Приняв совместное решение уйти из жизни, Фёдор Иванович и его жена Варвара Ипполитовна взяли на себя тяжкую ответственность – насильственно оборвали жизнь своей единственной дочери Наташи. Чтобы читатели смогли понять и самостоятельно оценить причины этой ужасной трагедии, составитель счёл необходимым включить в книгу сопровождаемые комментариями уникальные материалы, связанные с гибелью Ф. Чудакова и его семьи, а также отклики на смерть писателя и воспоминания его современников.

Мне остаётся поблагодарить тех, кто оказывал содействие в поиске амурской периодики начала XX века: Е.И. Пастухову, директора Амурского областного краеведческого музея им. Г.С. НовиковаДаурского; Е.В. Иванову, заместителя директора этого же музея;

И.В. Васину, учёного секретаря музея; Н.В. Берестенко, хранителя музейных фондов; О.С. Праскову, заместителя директора Амурской областной научной библиотеки им. Н.Н. Муравьёва-Амурского;

С.И. Красовскую, доктора филологических наук, профессора;

А.А. Хитрую, кандидата филологических наук; А.Е. Аркатову, доктора философии (Doctor of Philosophy in Slavic Languages and Literatures). Выражаю также признательность историкам В.Н. Абеленцеву и А.А. Гаршину, авторам электронного справочника «Благовещенцы. 1856–1920-е гг.», который использовался при составлении комментариев к произведениям Ф. Чудакова.

–  –  –

Скакал Исаакий сквозь тьму и туман.

Богато одет он и важен.

Был конь под ним чёрен, как сам Крушеван [1], Как сам Пуришкевич [2], – отважен.

Несутся конь с витязем ночи и дни, Споткнутся и мчатся сугубо, И вот, наконец, подъезжают они Ко пнищу столетнего дуба.

От этого пнища, средь голых полян, Легли три большие дороги.

Затпрукал наш витязь и вмиг из стремян На резвые вскакивал ноги.

На пнище прибита большая доска, Покрытая илом и грязью, И чья-то на ней начертала рука

Узорной славянскою вязью:

«Коль скоро налево пойдёшь, молодец, По самой кремнистой дороге, Обрящешь колючий терновый венец Сцена представляет глухой, непроходимый лес. Огромные деревья, ботанические названия коих: «Усиленная Охрана», «Чрезвычайная Охрана», «Военное Положение» и пр., закрывают собой всё видимое пространство. Между их стволами много древесных пней другой породы и на каждом пне написано: «срублено 1905 года». Среди леса избушка на курьих ножках и в ней сном праведника почивает ОБЫВАТЕЛЬ.

Из-за деревьев показывается тень прекрасной женщины и стучит в дверь.

Обыватель (сквозь сон):

Кого там чёрт принёс?

Тень:

Пусти! Я – тень Культуры!

Я светом знанья твой хочу нарушить сон!

Я принесла тебе сокровища скульптуры, Науки, зодчества, литературы…

Обыватель:

Вон!

Не надо твоего заморского подарка!

Уйди! А то проснусь, так небу будет жарко!

(Тень культуры с плачем уходит. Обыватель снова сладко засыпает.) Из-за деревьев показывается тень другой женщины, ещё прекраснее первой, и стучится в дверь.

Обыватель (злобно):

Опять стучат! Кто там?

Тень:

Скорей пусти меня!

Я гордая прекрасная Идея!

Тебя я поведу в волшебные края, Где так светло, где дышится вольнее.

Где Братство, Равенство…

Обыватель:

Гони её по шее!

РАЗДЕЛ I Ишь, принесла богатый клад!

Впусти тебя – тотчас велят Пасти Макаровых телят!

Шалишь! Повёртывай назад!

(Тень исчезает. Обыватель храпит.) Целым роем налетают другие тени. Бесстыдные, циничные женщины и мужчины, грубо-обнажённые, с нескромными жестами, начинают стучать в дверь.

Обыватель (гневно):

Ну, что за чёрт! Вновь застучали!

Кто там, чтоб черти вас побрали?!

Голоса за дверью:

Первый:

Милый, добрый Обыватель!

Отвори, ты будешь рад!

Я – старинный твой приятель – Необузданный Разврат!

Второй:

Отвори ты нам, не труся, Сон нарушить не жалей!

Порнографией зовуся Я издавна у людей!

Третий:

Я заморская принцесса, Кем прославлен Холмс Шерлок, Пинкертоновская пресса!

Отвори же, ангелок!

Остальные голоса:

Мы – клубничное искусство, Наслажденье – наша цель!

Мы в тебе разбудим чувство, Незнакомое досель!

Обыватель (с распростёртыми объятиями):

Скорей же, милые друзья!

Забудем мы и сон и горе!

Забуду с вами страхи я И… запируем на просторе!

(Начинается пир.) САТИРА сКоЛьКо иХ!..

Из тюремных мотивов Окружённый цепью палей [3], Неприступен и высок, Предо мною дом печалей – Грозный высится острог.

С визгом двери расперлися, Взвыли цепи на ногах.

«Вы откуда собралися, Люди в серых армяках?» [4] «Я оттуда, где когда-то Раздалось на белый свет, Что “земля у нас богата, Только в ней порядка нет” [5].

Но теперь – теперь порядок, А богатства – ни-ни-ни!

Тот порядок хоть не сладок, Но начальства не вини».

«Я простой рабочий сельский Из баронских батраков.

Там, где Меллер-Закомельский [6], Я оставил отчий кров!»

«Я из рижского музея С божьей помощью утёк.

У меня свихнута шея И исчезли ступни ног!»

«Генерала Толмачёва Верноподданным я был!» [7] «Я у князя Горчакова Задом подати платил!» [8] САТИРА ЭстЕтЫ По заключению городского врача Т. [19], перелом носа и оторвание ушной раковины у потерпевшей ввиду социального её положения (крестьянка) нельзя признать безобразящими её лицо.

(Из обвинительного акта по делу об истязании крестьянки Ив-ой свекровью и мужем) В наш век правды и гуманности, Торжества святых идей, Удивительные странности Мы встречали у людей.

Если личико смазливое Милой барыньки – о, стыд!

Бородавка некрасивая, Вдруг вскочивши, осквернит, – Мы кричим: Природа дерзкая!

Как ты смела сей алмаз Бородавкой этой мерзкою Осквернить хотя на час!

Гей, на помощь парфюмерия!

Медицина! Марш сюда!

Уничтожь сию «материю», Чтобы не было следа!

Увенчалися старания…

Мы ликуем без конца:

Вновь прекрасное создание Услаждает нам сердца!

___ Ну, а если злообычная Баба – дикая свекровь, Над невесткой горемычною Издеваясь, «пустит кровь», Не дрожи, дитя, заране, Баюшки-баю!

Скоро сам на свет привольный Выйдешь на простор И тотчас же под внешкольный Попадёшь надзор.

Скрутят вмиг благопристойно Волюшку твою!

Спи же, спи пока спокойно!

Баюшки-баю!

Будешь ты невзрачен с виду, Но горяч душой.

«Не давать себя в обиду» – Будет лозунг твой.

Я намордничек шелковый Для тебя сошью.

Спи, крикун мой бестолковый, Баюшки-баю!

Дам тебе я на дорогу Паспорт годовой С ним ты будешь понемногу Делать путь земной.

Без него ж не будешь прочный Ты в родном краю!

Спи, мой ангел непорочный, Баюшки-баю!

Будешь ты известный нумер Иль известный чин.

Наконец, напишут: умер Русский гражданин!

Скроет холмик погребальный Долюшку твою!

Спи, а то возьмёт квартальный!

Баюшки-баю!

САТИРА ___ Вы в восторге от вашей комедии!

Да и как не куражиться вам:

Вы искусств вековое наследие Разделили и тёмным умам.

Манной кашкой кривляния скучного Вы помазали алчущий рот Тем, кто хочет лишь хлеба насущного, А для вас пироги отдаёт.

Вы хвалиться торжественно станете, Что исполнили долг пред страной.

Но, скажите, кого вы обманете Этой жалкой, ненужной игрой?

Эту вашу шумиху уродскую Понимает рабочий и в ней Видит только затею господскую И затрату ненужных рублей.

Ждёте вы, что на шею повесится Вам рабочий за этот трезвон?

Нет: «От жиру... мы знаем, кто бесится», Рассуждает скептически он.

«Красноречья не надо елейного!

Для чего огород городить, Коль, придя с торжества юбилейного, Мы не знаем, чем брюхо набить!»

подВиГ Раз в Таврических хоромах [24] Депутаты заседали, Обсудив мужичью долю,

Ей сюрприз приготовляли:

«Наш мужик и наг и беден, – Говорили депутаты, – И ему ужасно вреден Призрак общины проклятой.

Этот голод, недороды, И прикладыванье к чарке, И искание свободы, – Всё лишь общины подарки.

РАЗДЕЛ I

–  –  –

САТИРА

Комиссия:

Фортель мы такой устроим:

Порто-франко призакроем В приамурской стороне.

Этим цены мы утроим На изделия извне.

Ведь без пошлин и таможен, Всем понятно, невозможен Быт российских мужиков.

К чёрту импорт безвозмездный, Иностранцам лишь полезный!

К чёрту немцев-маклаков [26]!

Нас китайцы обижают И работу отбивают У российских христиан.

Нашим потом набивают Азиатский свой карман.

Как подымутся расходы, Так китайцы – ходу-ходу – Так и бросятся бежать!

Скептический голос:

Ну, а русскому народу От чрезмерного расходу Не придётся… подыхать?

Комиссия:

О, не верьте диким слухам,

Будто голоден мужик:

Ведь питаться святым духом Он давным-давно привык.

Значит, будет всё так гладко, Без войны, без громких слов!

Голос:

Преклоняюсь пред догадкой Государственных умов!

И откуда ни возьмись – Милый друг её явись В армяке острожном.

Потихоньку подошёл, Взял за ручку и повёл Шагом осторожным.

Сели в сани – и взвилась Удалая тройка!

Словно вихорь понеслась Дико, рьяно, бойко.

Только гул шёл от саней, Только ветер меж ушей Заунывно плакал, Да ямщик на облучке, Подскочив на бугорке, Вдохновенно крякал.

Через реки и поля, Через буераки, Мчались, душу веселя, Добрые коняки.

Час ли, год ли промелькнул – Неизвестно… Только гул Слышался Светлане.

И у низенькой юрты, Средь кромешной темноты, Осадили сани.

Из саней Светлана – скок!

И подходит к двери.

Мрак загадочно глубок, Близко рыщут звери.

Оглянулась – друга нет.

И забитый снегом след Чуть заметен рядом.

Вот вошла она в юрту, Озирая темноту Любопытным взглядом.

Руку девушки из рук Выронил, слабея… Ветер выл, свиреп и груб, И лежал холодный труп, Тихо коченея… ………………………… ………………………… ………………………… ………………………… Вся в поту, дрожа слегка, Девушка проснулась, И тяжёлая рука До неё коснулась.

«Ну, чего ты дрыхнешь? Встань!»

И Светлана, точно лань, Задрожала в страхе.

Перед ней стоял гигант:

То жандармский был сержант, В бурке и папахе…

–  –  –

Пусть меня толкают: «Встаньте!»

Ни за что не подымусь:

Это принцип! перестаньте, Репортёры, tutti quanti! [30]

Пусть я в луже – но отстаньте:

Я ведь принципа держусь!

САТИРА «принЦипЫ ФирМЫ»

Находя, что занятие посторонними делами противоречит принципам фирмы, представитель торгового дома «Кунст и Альберс» [31] запретил своему служащему издавать профессиональный журнал «Торговый служащий».

(Хроника) «Надрывается сердце от боли, Плохо верится в силу добра…» [32] Но... к чему эти старые роли?

Не видали их прежде мы, что ли?

Сдать в архив их давно уж пора!

Не к лицу мне гражданская тога, Не по силе карающий меч!

Я хочу посмеяться немного И читателей милых развлечь!

Для любителей лёгкого чтенья, Для улыбки коралловых уст Я стараюсь... А нравоученья Положу под «ракитовый куст».

Интересов общественных ширмы Нам не нужны. Тишком да ладком Потолкуем о «принципах фирмы»

И попутно ещё кой о чём!

«Принцип фирмы!» Не правда ли, ново?

Остроумно! На шик так и бьёт!

Удивительно меткое слово «Кунст и Альберс» пустил в оборот.

Значит, наши понятия лживы, Что сей «принцип» – набить бы кису [33]!

Принцип фирмы – не принцип наживы, Зарубите себе на носу!

Ха-ха-ха! Как же детски наивен Этот маленький, служащий люд, Получающий рубль восемь гривен За пустяшный, полсуточный труд!

Нужно быть бесконечно отсталым, Гимназистом в одиннадцать лет, Картина первая Сцена: болото русской действительности.

На сцене разная нечисть, вроде октябристов [36], умеренноправых и т.п., которая под видом кочек густо рассыпалась по болоту. Густые сумерки и скверный запах. В отдалении хохочет Дубровин [37]. Ноет выпью Илиодор [38]. Квакает «Русское знамя»

[39]. Для вящего устрашения зрителей на пень можно посадить Толмачёва [40], но не всякому антрепренёру это по карману.

Старая мельница кряхтит и кашляет, видимо тоже трусит. Жуть.

–  –  –

Идёт колдунья. Занавес в ужасе падает.

Картина последняя Старый лес. Ни зги не видно. Темно, как в душе союзника.

Входит с заступом Мережковский [48] и ищет клад, но, конечно, не находит. Ворчит, плюётся, уходит.

–  –  –

Бежит в лес. Входит Мережковский с заступом. Только что он копнул землю под камнем – расцветает папоротник, гремит РАЗДЕЛ I гром, сверху на верёвке спускается удавившаяся Свобода Слова.

Мережковский удирает.

–  –  –

Господин Андриенко! Нахчайте Вы на ругань «Листка объявлений» [52].

В сей газете не сыщите – знайте! – В двух строках одинаковых мнений!

Господин Андриенко! Поэтом Вы со временем станете – верьте!

Но с условьем: не будьте кадетом И пред тем, как отрезать – примерьте!

–  –  –

«Трудись!» Ивану говорит

Хозяин в назиданье:

«Трудиться вечно нам велит Священное писанье.

Ведь сам Господь шесть дней творил С великою охотой И на седьмой лишь день почил, Покончивши с работой!»

Иван утёрся рукавом И ляпнул: «Что ж такое!

Одно – работать языком, А плуг таскать – другое.

Его примеру рад бы был Последовать я свято...

Но ты скажи, что он творил В восьмой день и девятый?»

САТИРА И одну за одной за немалый свой век Накопил я тех слёз полфлакона… Но – не надо похвал! Я простой человек!

Мне не надо людского трезвона, Эти слёзы я пролил за русский народ!

Эти слёзы – печаль мировая!

Бескорыстные слёзы! Их лил патриот За дымящейся чашкою чая!

Только жаль одного: беспощаден закон

Равнодушной и глупой природы:

Испаряются слёзы… пустеет флакон… Словно лужа от жаркой погоды.

Но его прикажу я мастикой залить, Запаяю в стальную коробку И в аптеку Ивана сгоняю – купить Для флакона притёртую пробку.

ЮношЕ Цветущий юноша! Цветущий: на ланитах [55] Цветут прыщи, и плешь на голове, А в голове – десяток фраз избитых И анекдотов сотни две!

Наивный юноша! Ты до сих пор беззубый!

Иль зубы выпали? Иль выбить кто успел?

Зато – усы! Копьём они над губой Торчат – как пара острых стрел.

Прекрасный юноша! Тебе работать вредно, Напрасно только силы надорвёшь.

Ведь ты свой век привольно и безбедно На средства папы проведёшь!

Вызов всё-таки был принят. В одно скверное морозное утро дуэлянты двинулись за город. Местом дуэли было выбрано свалочное место.

За дуэлянтами ехал на осле доктор с чемоданом, в котором, кроме ножей и ланцетов, было четыре пары свежих… кальсон.

Дуэлянты двигались молча. Редактор «Эхо» [56] на ходу писал отношения Биржевому комитету о том, что сданные ему для продажи товары он уже продал.

Редактор «Листка» стриг овечьими ножницами номер «Русского слова» [57].

Редактор «Колючек» [58] набрасывал какую-то карикатуру.

А шагов на сорок впереди прыгал редактор «Благовещенска», поклёвывая по дороге конопляное семя, рассыпанное проезжими молоканами [59].

Вышли за город. Редактор «Благовещенска» вспорхнул на навозную кучу и сказал:

– Ну, здесь начнём!

Остальные поморщились.

– Охота вам и перед лицом смерти в навозе копаться? – сказал редактор «Колючек».

Отошли от кучи шагов на двадцать пять и стали снаряжаться.

Редактор «Благовещенска» вынул из кармана четыре носовых платка и предложил каждому по штуке.

Но внешний вид этих платков заставил остальных отойти в сторону и захворать морскою болезнью. Каждый вынул свой, и все завязали глаза.

САТИРА Как только завязали глаза и вынули пистолеты – редактор «Благовещенска» крикнул:

– Начинаем!

И юркнул за навозную кучу.

Поднялась пальба.

Первым был убит редактор «Листка» как человек горячий и неосторожный. Убит он был шальной пулей, предназначенной для редактора «Благовещенска».

Вторым пал редактор «Эха», хоть и был весьма осторожным человеком.

Редактор «Благовещенска», радуясь, что уже двое пали, выскочил из-за кучи и хотел выстрелить в редактора «Колючек», но тому в это время попался под ногу ком чего-то замёрзшего. Редактор «Колючек» злобно швырнул его ногой и нечаянно попал прямо в лоб редактору «Благовещенска».

Тот испустил дух.

А редактор «Колючек», услышав падение третьего тела, развязал платок, оглянул поле битвы и пошёл домой.

–  –  –

типЫ иЗБиратЕЛЕЙ В президиуме 2-го общества избирателей и обывателей есть очень любопытный тип идеалиста-коммерсанта.

Это Фёдор Коротаев [61]. Тот Фёдор Коротаев, который пишет стишки на тему о вреде пьянства, о народном невежестве, о том, что вот, мол, скоро придёт время, когда все люди будут братьями, не будет на свете разных неприятных вещей, вроде городовых, кутузок и тому подобного.

Стишки Фёдора Коротаева показывают, что у него есть коекакие убеждения, кое-какие стремления, кое-какие надежды.

А вот общественная деятельность этого идеалиста – уже дистанция огромного размера в сторону не очень хорошую… Именно в сторону довольно некрасивой игры на народной темноте, против которой он борется в стишках.

Причём – и это самое главное и самое интересное – игра эта ведётся сознательно. Как человек более или менее умный, Фёдор Коротаев это понимает и поэтому всячески старается замаскировать свою неискренность.

Ухватив слепого избирателя за нос, Фёдор Коротаев знает, что ведёт его в канаву, но об этом ни гу-гу.

Обыватель слышит от него умилительные рифмы, как «братья» и «объятья» и слепо вручает ему свой нос: разве такой милый парень заведёт в канаву!

А милый парень ведёт себе да приговаривает:

– Не бойся, брат мой, уж я тебя доведу.

___

На общем собрании 24 января Фёдор Коротаев говорил о проектируемом первым обществом обывателей и избирателей водопроводе:

САТИРА

– Я не знаю, во что обойдётся водопровод. Я в этом деле некомпетентен. Но думаю, что он обойдётся в полтора миллиона.

Он думает… А почему он, некомпетентный человек, думает, что в полтора миллиона? Да потому, что его противники, компетентные люди, думают, что водопровод обойдётся в полмиллиона. И не только думают, но даже и расчёт сделали, и цифры проставили, и итог подвели.

Безусловно, Фёдор Коротаев, хотя и не компетентен в этом деле, но сознаёт, что, по правде-то сказать, конечно, полмиллиона надо, да чёрт его знает, обывателя-то: как услышит, что первое общество право, так повалит туда, и останется бедный стихотворец только с Власовым, Щегловым, Залетаевым и иже с ними. А уж это чепуха.

Это совсем не того… ___ На том же собрании, когда зашёл вопрос о проектируемом первым обществом мощении улиц, Фёдор Коротаев говорил так:

– Улицы мостить совершенно не к чему! Нам надо школы строить, у нас школ нет, а они улицы мостить хотят. Надо сперва умы мостить, а не улицы.

Это уже не более, не менее как передёргивание. Всё равно как на углу Зейской и Торговой [62] у ренского погреба [63] некоторые тёмные господа делают.

Как грамотный человек, Фёдор Коротаев превосходно понимал, что он передёргивает.

Он с умыслом выбрал только 4-й пункт программы первого общества, трактующий о городском благоустройстве. Само собою разумеется, в этом пункте насчёт «мощения умов» не могло быть и речи, ибо речь об этом шла в пункте первом, и речь довольно обстоятельная.

Но ведь обыватель прост: не может же он знать, что кроме пункта 4-го имеется ещё и пункт первый, ибо программы-то этой он по безграмотству и прочитать-то не мог.

А идеалисту этого только и надо:

– К чёрту первое общество! Надо умы мостить, а не улицы!

И Фёдор Коротаев мостит умы. Да так мостит, что и любой инженер позавидует. Ловкий парень, этот настельщик мостов! Впору хоть к Маркову 2-му [64] для довершения этого похвального мастерства посылать.

Скверные иногда штуки откалывают редакторы либеральных газет. Такие скверные штуки, что даже участковый пристав [67] приходит в недоумение: кем это сделано? Хулиганом Баскаковым или редактором либеральной газеты? По внешнему виду между двумя этими представителями российской фауны лежит глубочайшая, кажется, пропасть: хулиган и грязен, и неопрятен, и не причесан, и неприличными словами выражается. А редактор умыт, причесан «пробором», надушен чертовски крепкими духами и выражается очень деликатно.

Выражается, например, так:

«В душной атмосфере тяжёлого морального безвременья, когда человеческая мысль растворяется в тягучей, вязкой массе общей апатии и интеллектуального обнищания, когда творческий гений человека похож на скучный, осенний дождливый день, – нам особенно должно быть ценно всякое проявление живой силы, стремящейся прорвать эту завесу могильной тьмы» («Торгово-промышленный листок объявлений» [68]. № 491).

САТИРА А? Как вам это понравится?! Ведь это же не речь, а малина?

«Творческий гений похож… на скучный… дождливый день…»

Чёрт возьми! Как это пронзительно сказано! Сколько здесь гражданских слёз… И подписано это: «А. Константинов» [69].

И всякий скажет: «Какой малиновый человек этот г. Константинов! Какая смелость мысли!

И вдруг!

Кучер Константинова, редактора «Торгово-промышленного листка», Масленников, 24 января явился в первый полицейский участок с разбитым лицом и объявил, что разбил ему физиономию г. Константинов при выталкивании из помещения за то, что он не согласился при расчёте признать штраф в три рубля, которому тот хотел его подвергнуть за медленную запряжку лошади. Из участка Масленников направлен к доктору для освидетельствования. После чего он хочет перенести дело в суд («Эхо». № 394).

Есть над чем стать в тупик. Рука, писавшая вышеприведённые малиновые слова, – эта рука заушает кучера за то, что сей последний не хочет признать, что он медленно запрягал лошадь.

Это уже почище хулигана Баскакова. Тот, по крайней мере, только с тротуара дам сталкивает и до физиономии ещё не дерзал… Впрочем, большому кораблю большое и плавание.

Хотя этот рейс г. Константинова, по всем видимостям, кончится в камере мирового судьи.

У нас есть множество семей… Они, как будто, добры, Но им у крепостных людей Считать не стыдно рёбра [70].

Их «творческий гений» похож не на «скучный осенний день», а скорее на бурный летний… Эх, господа, скверно всё-таки быть кучером у либерального человека.

Когда я склеивал эти куски жизни, наш хроникёр принёс известие, что в камере мирового судьи разбиралось дело домовладелицы Бусыгиной [71], обвинявшейся в нанесении побоев своей РАЗДЕЛ I кухарке. Дело, к несчастью, отложено, и я не могу констатировать факта, что иногда и домовладельцы попадают в кутузку.

Слава Богу, у нас есть неприкосновенность личности, хотя и в уродливой форме: обнаруживается она только тогда, когда уже синяки на личности выцветут, и личность готова к новым.

«Ташкент – это место, где бьют», – говорил М.Е. Салтыков [72].

«Дом на углу Зейской и Никольской [73] – это место, где ставят синяки», – могу сказать и я.

И разве можно поставит в вину нашему художнику, что, вдохновившись подвигами обитателей этого дома, он нарисовал картину, на стр. 13 помещённую [74].

Как человек легкомысленный, он приплёл к чему-то слова:

«Новый Иллюзион»… Какой же это иллюзион, когда из него прямая дорога в клоповник?!

Впрочем, пусть будет иллюзион.

Иногда и в иллюстрациях бывают патриоты.

Например:

«В одном из харбинских иллюзионов двое детей подошли к кассе и просили пропустить их, предлагая 35 копеек. На это им ответили: “За эти деньги нельзя пропустить даже русских, а не только жидов”» («Новый край». № 1).

Вот ответ, достойный патриота!

Вы представьте себе эту картину:

У кассы стоит восьмилетний карапузик Яша Штейн… Ему хочется посмотреть «Вид берегов Средиземного моря». Кладёт на стол 15 копеек.

Кассирша, как истая патриотка, уже наметавшая глаз на инородцах, сейчас же берёт его за шиворот и:

«За эту цену жида нельзя пустить! Выметайся! Чтоб твоим духом не пахло!»

Карапузик удивлённо таращит на неё глазёнки, а извозчики, толпящиеся в фойе, кричат:

– Браво! Ура! Бей его!

И пойдёт карапузик домой и заплачет. И спросит его папа:

– О чём, Яша, плачешь?

И расскажет Яша. И умилится папа сердцем и скажет:

САТИРА

– О, великий русский народ! Как велик ты в своём патриотизме!

А извозчики выйдут из иллюзиона и пошлют Дубровину [75] телеграмму: «Поздравьте нас с победой над Яшей Штейном!»

А кассирше нацепят значок… …

–  –  –

РАЗДЕЛ I опЫт БЛаГоВЕЩЕнсКоГо ЭнЦиКЛопЕдиЧЕсКоГо сЛоВаря а Абсурд – 1) политико-экономические статьи «Листка объявлений» [76]; 2) утверждение, что Благовещенск – культурный город.

«Амурская газета объявлений» – смотри слово «Недоразумение».

Арнольдов – артист на роли «пшютов»; 2) антрепренёр без «Идеи» [77].

Аква – лат. вода, то же – статья г. Куртеева 1-го [78].

Аферист – самый распространённый тип Благовещенского коммерсанта.

Б Баба базарная – разновидность Благовещенской прессы.

Биржа – 1) самый популярный среди хроникёров пивной зал;

2) что-то бессмысленное.

Бутин [79] – средство против меланхолии.

Бессмыслица – см. слово «Абсурд» в первом его значении.

«Браво!» – любимое слово: 1) у райка в идейной пьесе; 2) у партера в фарсе.

«Бр…» – междометие, вырывающееся при виде булки из «Киевской хлебопекарни».

В Воскресенье – день выхода «Колючек».

Вексель – один из трёх китов городского хозяйства.

Водевиль – думское заседание.

Г «Голос Востока» – лишнее доказательство свободы печати.

Гласный – в большинстве случаев существо безгласное, когда речь идёт о правах бедноты, и громогласное, когда речь заходит о собственных интересах.

Грамотность – самая непопулярная женщина нашего времени.

«Горка» – гм. н-да… [80] САТИРА д Драка – специальность таможенных стражников.

Даром – рассылается «Благовещенск», только бери, ради Бога [81].

Е Ерунда – слово, невольно напрашивающееся при чтении газетных статей о прогрессе нашего города.

Европа – нам не указ.

Ж Жирок – результат заведования чем-нибудь «общественным».

Жвачка – передовица «газеты» «Благовещенск».

Журналист – человек, про которого сказано: не так живи, как хочется, а как жандарм велит.

З Заткнуть рот – репортёру невозможно; – личному секретарю можно известным процентом; – собаке – костью.

Зубы – часть тела, моментально вылетающая изо рта у дерзнувшего перейти за Бурхановку [82].

Завидовать – положению редактора «Колючек» не приходится.

Заартачиться – будучи русским писателем, не хотеть в тюрьму.

Завтра – любимый срок, к которому в учреждениях исполняются просьбы частных лиц.

3. «аМУрсКиЙ КраЙ»

–  –  –

Что дУМаЕт антрЕпрЕнЁр, КоГда ЕМУ нЕ спится В тёмную ночь, что нависла над городом Будто бы траурный флёр, В мягкой постели, с разорванным воротом Мечется антрепренёр.

Мечется бедный, кряхтит, чертыхается, «Тут совсем не место ржанью, Чай, ведь вы не жеребцы!»

Из партийной неприязни Октябристов [103] дружный хор Об отмене смертной казни Оставляет разговор.

Каждый день идёт расправа, Гибнут старцы и юнцы.

Депутаты – центр и справа – Только ржут, как жеребцы.

Пуришкевич [104] бесшабашный Под «союза» дружный гул С откровенностью кабацкой Матерщинщину загнул.

По России возмущенье Облетело все концы.

Свора правых в восхищеньи, Дико ржут, как жеребцы.

Порто-франко [105] для Востока Закатилось навсегда, И к рабочему жестоко Подбирается нужда.

Цены страшно возрастают, А столичные купцы Только руки потирают, Только ржут, как жеребцы.

раЗВЕ нЕ паКость?

Рассказал бы – да боюся, Не дадите веры, Как устроили нам летом Пакость землемеры.

письМо В рЕдаКЦиЮ Милостивый государь господин редактор!

Прошу Вас дать в Вашей уважаемой газете место следующим строкам:

В № 163 газеты «Эхо» напечатана такая злобная и, с точки зрения литературной этики, неприличная выходка против юмористического журнала «Бузуй», что я счёл бы ниже своего достоинства отвечать на неё, не будь в ней грубых инсинуаций по адресу г. Босяка, который, как может быть известно и автору статьи в «Эхо» г. Амурцу, в силу обстоятельств защититься от этих инсинуаций не может [106].

Не останавливаясь на взглядах г. Амурца на сатиру вообще, так как из того набора трескучих и шаблонных фраз, которые он предпосылает разбору «Бузуя», эти взгляды в какой-либо степени их ясности установить невозможно, и даже является опасение – ясны ли они для самого автора, считая, кроме того, что все нападки г. Амурца на низкий слог «Бузуя» предательски разрушены сотоварищем почтенного критика по газете г. Фых, фельетон коего (помещён непосредственно за статьёй г. Амурца) трактует о тех же предметах – лужи, грязь, навоз (мусор) и т.д., которые так возмутили критикана в «Бузуе», я только хочу уверить г. Амурца (хотя всякому другому, прочитавшему № 1 «Бузуя», это и без уверений видно), что ни в стихотворении г. Босяка «В поезде», ни в обоих моих стихотворениях – «Русский гражданин» и «Гоголевский юбилей», затрагивающих темы общественные, нигде не трактуется о «местных сплетнях».

РАЗДЕЛ I Поэтому следующие слова г. Амурца: «Авторы – Язва, Скоморох… и Босяк, кажется, уверены в том, что местные затасканные сплетни могут заменить сатиру широкого характера», – я в отношении себя и г. Босяка считаю грубой инсинуацией, недостойной уважающего себя литератора.

Не видя никакой возможности относиться к статье г. Амурца, как к рассуждениям и мыслям вполне нормального человека (сомневающимся в правильности моего заключения советую вновь прочитать статью Амурца, особенно абзац девятый, и рассматривая её как плод скверного настроения автора, действовавшего в «запальчивости и раздражении» а-ля [107] В.П. Буренин [108], – я могу только посоветовать г. Амурцу не писать больше «критических статей», не ставить себя и свою газету в смешное положение и… не говорить неправды хотя бы там, где возможно обойтись без неё.

Мне за вас стыдно, г. Амурец! И дёрнула же вас нелёгкая писать критику. Бросьте это. Не ваше это дело, г. Амурец [109].

–  –  –

САТИРА Ведь в погоне за крамолой Поступиться можно школой!

Неженатый педагог И девица с шейкой голой – Ведь соблазн, помилуй Бог!

Но… и тут мы пропуск встретим, Ведь бывает в классе третьем Пара рослых «старичин».

Как же быть с дефектом этим?

Вот причина всех причин!

Как же быть тогда с камчаткой [110]?

Не глядеть туда украдкой, В этот тёмный уголок, И, закрыв лицо перчаткой, Быстро спрашивать урок?

Прозевало министерство!

Ведь опаснее эсерства [111] Эта новая напасть!

От такого изуверства Можно в обморок упасть!

Я секретец вам открою:

Надо жить по «Домострою» [112], Он совсем не так уж строг, И девице с головою Закрывать лицо чадрою, Собираясь на урок.

Как при цензуре, не смела Пикнуть родная печать!

Зубы на полочку ложит Ныне издатель. Беда!

Каждая строчка ведь может Выкинуть прямо «туда!» [115] Ради спасения шкуры

Как же ему не кричать:

«Баста ходить без цензуры!

Вольную к чёрту печать!»

–  –  –

Во внесённой в Государственную думу смете министерства финансов констатируется убыточность «С.П. телеграфного агентства» Москвы [116] – уменьшение во внутренней жизни событий, дающих темы для телеграфных сообщений.

(Из газет) Ну, конечно, безусловно, Жизнь притихла, в самом деле, Как наивная поповна В четверток страстной недели.

Ей папаша – добрый пастырь, Преподал азы приличий, И похож на свежий пластырь Стал унылый лик девичий.

Ни улыбки, ни гримаски На устах, безмолвьем сшитых… Только слой дешёвой краски Ярко рдеет на ланитах.

САТИРА Навигация! Чудная дева!

От меня отвернулся твой взгляд!

Погляжу ли с тоской я налево – Там сосновые шпалы лежат!

Навигация! С каждой весною Ты рожала субсидию мне!

Ах, зачем же коварной судьбою Я оставлен теперь в стороне?

Мне теперь не дадут и окурка И ни пуда солёной кеты.

Подорвёт меня в корне “Амурка” [124], Улетят золотые мечты!

И сижу я ночною порою, И кляну я злодейку судьбу, И готовлюсь я с ранней зарёю Улететь в дымовую трубу!»

Так, надрываясь, с тоскою мучительной, Пел на траве пароход.

Кто же беднягу улыбкой язвительной, Други, обидеть дерзнёт?

Вдруг, словно в сказке, походкой виляющей Входит синьор-инженер, С физиономией, ярко сияющей, Молвит: «Здорово, мон шер!» [125]

– Наше почтение! Рад познакомиться, – Хмуро бедняга сказал.

(Ну, не придётся ему оскоромиться, Не на такого напал!) «Слышал я ваше унылое пение! – Молвил пришедший, смеясь. – Но не робейте, имейте терпение, Будьте смелее, судьбы не боясь».

которая появится, конечно, только в том случае, если Бог не выдаст и инженер не съест [126].

Действующие лица:

Сократ Петрович – ошалевший обыватель.

Сонная Одурь – его законная жена.

Глафира Андреевна – её родная мать, октябристка [127].

Степан Никифорович – её супруг, кадет [128].

Людмила Васильевна – бойкая дама.

Исправник – так и есть исправник [129].

М-Пе Глюк [130] – конституция.

Воздушный Шар – существо бессловесное, но по желанию авторов может говорить.

Остальных лиц – не надо.

Место действия – одно из мест действия исключительных положений.

По открытию сцены видны Глафира Андреевна и её дочка – Сонная Одурь.

–  –  –

САТИРА УниВЕрсаЛьнЫЕ Знания Владивостокское переселенческое управление получило от главного переселенческого управления предписание возможно скорее представить фотографические снимки различных моментов переселенческой жизни. Снимки нужны для изучения быта переселенцев.

(«Океанский вестник») Средь тягучего томленья Петербургских канцелярий Уж сложилось представленье, Что такое «пролетарий».

Иногда страницы «Нивы» [133] Вместе с грёзовской головкой [134] Иль с портретом новой дивы, В рассужденьи «ножек» ловкой, – Помещают для контраста, Для читательской гримасы Или просто для балласта Человека «тёмной массы».

У него причёска – стогом, У него во взорах – бомбы, А уста – клянуся Богом! – Так и просят гекатомбы! [135] Он работать не желает, Постоянно жаждет крови И Плеханова читает Нараспев и сдвинув брови.

Он всегда готов для боя Ради денег и наживы, – Словом, ужас что такое Говорят страницы «Нивы».

А мучицы ни крупинки И голодные желудки, – Но ведь к этому пластинки В аппарате-то не чутки!

Правда, цифрами отчёта Подчеркнуть возможно тени, – Но кому придёт охота Рыться в этой дребедени?!

ФЕноМЕнаЛьнЫЙ орГаниЗМ

–  –  –

Я служу в конторе Мордина, Значит, я двухжильный, И заслуживает ордена Труд мой непосильный.

Я – эфирное создание, Тонок – точно спичка, И такое состояние Мне дала привычка!

Вопреки законам физики И иным законам, Каждый день дарю сюрпризики Я людям учёным.

Будут все они сконфужены, Если пожелаю… Ведь обеды я и ужины Прихотью считаю.

Благовещенской таможней Этот взгляд давно усвоен.

На кулак ужасно прыток Там народ подчас бывает, И живительный напиток [141] В город грудью «не пущает».

Наказуются попытки

Смертным боем без оглядки:

Размахнётся – «под микитки», Развернётся – «под лопатки»… III Вообще, примеров много Для кулачных иллюстраций… Я слыхал про педагога, Сына старых махинаций, Буква «ять» терзает вечно У него больные нервы.

(В этом деле он, конечно, Хоть последний, но не первый.) Тех, у коих косы жидки, Вразумляет на «прихватке», Иногда – и «под микитки», А порой – и «под лопатки».

IV Практикует очень смело Те приёмы также «горка» [142],

Впрочем, там другое дело:

Не битьё, а только… порка.

Начинают прививаться Там и розги, да и плети, Но нельзя сего касаться

В легкомысленном куплете:

Чуть не так – сбирай пожитки И «крамольствуй» на Камчатке.

Пусть уж лучше «под микитки», Пусть уж лучше «под лопатки».

Много на свете весёлых и тёплых ребят, но веселей чиновников одного синеворотничного ведомства [145] редко приходится встретить.

Острый народ и за словом в карман не лезет.

Поучительный народ!

Сижу это я в пятницу в партере [146], «Анатэму» наблюдаю [147], а позади пара чиновников.

Голоса – баритоны!..

Мундиры – блеск, сияние!

Разговоры – ума палата!..

Штиль [148] – верх изящества: видно, что люди говорят не для печати, а так, по душам, друг перед дружкой стараются: кто раньше покраснеет?

Рядом со мною барышня какая-то сидела. Так она, слушаючи этот штиль, таково-то, бедняжка, густо краснела, что прямо за сердце брало, когда я на неё подымал свои глаза.

РАЗДЕЛ I

Как только опускался занавес, и вместо «Анатэмы» глазам являлась афиша «Варьете» и Пономарёвской обуви, чиновники переглядывались, щёлкали пальцами по галстуку и тянулись в буфет.

Оттуда выгонит их второй звонок, и, усевшись на место, они начинали такой разговор:

1) – А как ты, Иван Митрич, насчёт краба?

– Какого краба?

– Кухонного, конечно.

– Вистую! [149] 2) – Понимаешь, вон та барынька…

– Ну…

– История... Прибегает ко мне в одной рубашке. «Муж, говорит, помирает».

– Ну...

– Ну, я бегом за извозчиком...

– Ну...

– Ну – и всё. Привёз на извозчике доктора...

– И всё?

– А что же ещё?

3) Раздаётся удар колокола, которым г. Арнольдов, ради торжественного случая, заменил обычный колокольчик.

Чиновники почему-то воображают себя кондукторами:

– Станция Челябинск, поезд стоит двадцать минут, – тянет во весь голос один.

– Рига – Брест... – вторит второй...

– Имя! Имя назови!.. – взывает Анатэма к Некоему, хранящему заветы...

– Ку-зь-ма!.. – тянет чиновник.

– Ля-ксей, – вторит другой.

– Боже мой! вот идиоты, – нервничает барышня.

Хе-хе-хе... – думаю я. – Не идиоты, а так себе… весёлый народ...

P.S. За подлинность чиновничьих фраз – ручаюсь гонораром.

САТИРА пЕЧаЛьная пЕсня Русый Миша и Маруся Были резвые ребятки.

Миша крикнул: «Эй, Малуся!

Будем, сто ль, иглать в лосадки?»

И, надувшись свыше меры, Стал похож на «сивку-бурку».

В это время инженеры Строили «Амурку» [150].

Русый Миша вышел в «дэки» [151], А Маруся – «эркой» [152] стала.

Он сказал: «Я твой навеки!»

А она ему сказала:

«Я люблю, люблю без меры Русокудрого Мишурку!»

В это время инженеры Строили «Амурку».

Русый Миша сгнил в остроге, А Маруся – вышла замуж, (К Мане мы не будем строги:

Ей пора и по годам уж.) Влюблена она без меры В синеглазую дочурку.

В это время инженеры Строили «Амурку».

Раз на святочной неделе Приключилось что-то с Машей… Обрядили и отпели, И заели вкусной кашей… Горевал супруг без меры, Схоронив свою Машурку… В это время инженеры Строили «Амурку».

Участок. Обстановка, безусловно, знакомая каждому. Но в интересах будущих поколений можно нарисовать такую картину.

Пристав сидит за столом и читает новый циркуляр. Столоначальник (один из 40000) правит Россией посредством скверных казённых чернил (интендантская поставка!) и толстой деревянной ручки. На столе – протоколы. Двое дежурных городовых от скуки пробуют прочность шиворотов друг у дружки. Усталый шпик лежит на полу у печки, спит и во сне скулит. И прочее.

Входит человек своего сословия. Бьёт челом о среднюю половицу и ждёт. Проходит часа…

Столоначальник, переставая править:

Ну!

Человек:

К вам…

Столоначальник:

Ну!..

Человек:

К ва…

Столоначальник:

Ну, дальше!

Человек:

К вашей, значит, Высокой милости!

САТИРА

Столоначальник:

В чём дело? Кто ты есть?

Человек:

Я – человек, который квачет… Который… квачет, ваша честь!

Столоначальник:

Прекрасно! Дальше!

Человек:

Так что, дело Моё семейное: приспело Такое время… Я крещён Во имя Прохора святого…

Столоначальник:

Не вижу в этом я худого…

Человек:

Так вот… известно… испокон Веков… как, то есть, наши предки, Уж так и мы, их, значит, детки… А вот теперь… того… закон…

Столоначальник:

Да в чём же суть? Скажи яснее!

Человек:

Да именинник, значит, я, Ну и пришла в башку затея Попраздновать… Своя семья, Да кумовья, шурья, зятья… Так вот, чтоб, значит, без сумленья…

Столоначальник:

А… хорошо! Подай прошенье, Гербовым сбором оплати Да, кстати, паспорт захвати.

Тогда получишь разрешенье!

Человек:

Покорно вас благодарю!

(Уходя, тихо городовому) И ты приходь! Уж ублаготворю!

Входит новый посетитель, тоже человек своего сословия.

Столоначальник, через часа:

Ну!

Ступай домой, пиши прошенье, Гербовым сбором оплати Да, кстати, паспорт прихвати – Тогда получишь разрешенье!

И прикажи своей жене, Чтоб раньше месячного срока Не сметь родить!

Человек, уходя, со слезами:

О, горе мне:

Быть русским – разве не жестоко!

–  –  –

САТИРА 5.

Хотел весёлый фельетон Я написать, и хмурый тон Я взял по старческой привычке.

Ох, не к лицу теперь она:

Теперь тепло, идёт весна, (Корректор, здесь не ставь кавычки!) Весенний шум… зелёный шум [163] … Мой лоб трещит от смелых дум, Мой дух отважен и неистов!

Но – чёрт возьми! внезапно пристав Прошёл под окнами. Мечта Вспорхнула – нет её… далёко!

Но вот обычного кота На жёлобе узрело око.

Но, ба! Знакомые черты:

Куртеев! Костя!! [164] Это ты?!

А это кто с тобой – подруга?

То дума новая! [165] С испуга Я уж собрался умереть… Но вы, кажись, хотите петь?

Пропойте! Этого дуэта Вы ждали уж четыре лета.

О, это долгие года!

За вами слово, господа!

Куртеев:

Умерла моя газета [166], Как теперь я проживу?

Новая дума:

Награжу тебя за это, Мой возлюбленный! Мяу!

Куртеев:

Я теперь к тебе на лоно Преклоню свою главу!

Новая дума:

Ты мой щит и оборона, Милый котик мой! Мяу!

САТИРА Знак вопроса, запятая, Двоеточие, тире – Бойко лезут, поджидая Вас в дому и во дворе.

Лезут чёрточки, крючочки, Час от часу всё смелей, И над жизнью ставят точки, Как заправский грамотей.

В корчах боли Поневоле Нашей скудной, серой доле Подбиваем мы итог.

Звон печальный, Погребальный – Наш последний, наш прощальный Беспристрастный монолог.

Всё дрожит от весеннего шума, И светлеет небесная твердь, Но, вокруг оглянувшись угрюмо, Мы увидим – костлявую смерть.

В лужах, безбрежных, как море, В топкой вонючей грязи Тонут, с судьбою не споря,

Тонут извозчики, вторя:

«– Ну, вывози!»

Пыжится бедная кляча, Тужится… Хилый хозяин, ругаясь и плача, Сам запрягается… Эх, незадача!

Дома детишкам недужится, Хлеба ни корочки! Жизнь бесталаная… «– Ну, окаянная!»

ЛириКа Гимназист с орлиным носом И наставник – нос картошкой – Оба в Катю Глазунову Влюблены «от сих до сих».

Катя с первым в близкой дружбе И зовёт его Серёжкой, А наставника сурово Аттестует: «этот... псих!..»

«Псих!» – заслуженный филолог, Багровел от этой клички – Ergo [169]: вечно вёз Серёжа Целый транспорт единиц.

А у Кати волос долог...

Носик тонок, как у птички, Голосок у Кати тоже, Как у милых райских птиц.

Раз весною (да, весною!) Вечер был волшебно тих.

Возле берега маячит Беспристрастный карантин.

В Сахаляне горько плачет Славный спиртус-де-Харбин.

Спиртонос развесил нюни, Он с тоски, как стелька, пьян И глотает молча слюни, Созерцая Сахалян.

Ой, не прыгай за границу – Могут сразу пристрелить.

Побредём в свою столицу Побираться и скулить.

Карантинною рогаткой, Крепче каменной стены, Мы тоске, безмерно гадкой, В жертву все обречены.

Все знакомы, все угрюмы, Беспричинно тупо злы.

Прогрессисты-тяжкодумы, Черносотенцы-ослы.

Кто в судах о праве мямлит, Наклоняясь взад-вперёд?

Это он – амурский Гамлет Белоглавый В.Я. Ротт... [170] Над обширным горизонтом Мог бы дерзко он взлететь...

Но амурским мастодонтом [171] Он желает умереть.

Вот покорности образчик:

Перерезав свой причал, Буйным «Голосом» приказчик Взвыл – и тупо замолчал… Братьям не в пример, Вот малютка в той же роли, Как её grand-mre [173].

Как и та, от слова к слову Пальчиком водя, От Крупенского [174] к Гучкову [175] Чуть бредёт дитя.

Мужики клюют носами И зевают: «йэх»!

И змеится под усами Ядовитый смех.

«Сколь счастливы хуторяне!»

(Мямлит чтица по складам) «Не крестьяне, а – дворяне!

Слава отрубам!» [176] Мужичонка носом клюнет, Спросит: «Отруба?»

А сосед лениво сплюнет, Молвит: «Да, труба!»

Даже с печи не слезавший Целых двадцать лет, Слово «хутор» услыхавши, Плюнул старый дед.

Бабы детям кукиш тычут, В сосках – хлеба нет.

Ребятишки громко хнычут:

«Мамка! Что ж – обед?»

– «Пуриш-ке-вич [177] (у малютки Искривился рот) Крикнул с места: “Врёте! Дудки!

Эй, вы, идиот!”»

Мужики в глубокой дрёме, Чмокая, храпят, И во всём крестьянском доме – Скука, дым и чад.

Что ж не слушают малютку, Аль уж так глупа?

Нет, устала не на шутку

Серая толпа:

Пятьдесят длиннейших вёсен Жаждет «лучших дней»

РАЗДЕЛ I

–  –  –

ЛЕВоЕ ЗасиЛьЕ В заседании Союза Архангела Михаила [179] заслушан доклад о засилье Сибири левыми, которые, по словам доклада, заполнили все учреждения и вытесняют правых. Доклад этот постановлено отпечатать и разослать в надлежащие ведомства.

Надлежащие ведомства поманили к себе пальчиком Трефа [180], ткнули его носом в доклад и сказали:

– Шерше ля крамола! [181] Треф чихнул – Пуришкевичем в нос шибануло – и в вагоне 3-го класса экстренно выехал в Сибирь.

Когда Треф добрался до Благовещенска, мой Макс [182] отправился его интервьюировать. Плодом этого интервью было следующее сообщение, написанное на собачьем языке и переведённое на амурский диалект передовиком «Амурской волны» [183].

«– Вы, коллега, не можете себе представить, какое прочное гнездо свила крамола в Сибири! Я шпиковал во всей этой стране и, поверьте, не нашёл ни одного полицмейстера, который не был бы эсдеком. Понимаете, даже в официальных бумагах здесь пишут: его высокородию, товарищу – приставу такого-то стана!

Или – товарищу – крестьянскому начальнику. Пристава почти все поголовно или эсеры или большевики. Нет ни одного городового, который не считался бы трудовиком. Крестьянские начальники рассылают по волостям программы своей партии – “народносоциалистическая” – так прямо и пишут. Среди губернаторов нередки анархисты-коммунисты.

РАЗДЕЛ I И это ещё не всё. Например, N-ский полицмейстер завёл официальную переписку с X-ским по вопросу... о партийной тактике. Первый из них – ярый отзовист, а второй – ярый ликвидатор.

Часть этой переписки опубликована уже в заграничных социалдемократических журналах! А? как вам это понравится?

И вот ещё: старший городовой города А-ска – трудовик, пристав – эсер. Кажется, партии всё-таки родственные? Так нет же!

В партийном ослеплении пристав уволил городового только за то, что тот неодобрительно отозвался о Викторе Чернове[184]! А?

Можете вы это представить?

И не в одной полиции так. Все сибирские лорд-мэры [185] – социалисты».

– А наш? – спросил Макс.

«– Ваш – убеждённейший ликвидатор! Что, разве не так? Или возьмём переселенческое управление. Разве это не анархия, а?

А почтовое ведомство – найдёте вы хоть одного почтовика, который не был бы меньшевиком? Да уж на что бы казалось податные инспектора – тихий народ! И что же? Почти все в переписке с Плехановым!

И создаётся такое положение, черносотенная газета штрафуется; прогрессивная – живёт.

Союз Архангела Михаила не разрешается, а социалистические митинги – каждое воскресенье!

Вот какова она, Сибирь-то ваша!

Да это ещё не всё: здесь дома у вас в красную краску красят!

И какие дома, ка-зё-нны-е! Возьмите хоть ваш окружной суд, а?

Что вы скажете!»

Макс ничего не сказал. Он, как бешеный, пустился домой, таща во рту свои уши, которые отвалились во время интервью.

–  –  –

САТИРА Неужели и во чреве Он уж пишет протоколы, Изрыгая в яром гневе Многогранные глаголы?

Неужели в колыбели Он уж грозен и поджарист?

Вот над ним «Усни» запели – Он в ответ ревёт: «Под арест!»

Неужели сей ребёнок В пору ного-рукоходья Для братишек и сестрёнок Уже «Ваше Благородье»?

Вот проклятые вопросы!

Отпустив шалунью-рифму Погулять и порезвиться, Я сижу и рассуждаю.

Если б был я хиромантом, То, вручив себе рублёвку, Я б ответил, не стесняясь, Как на свет родится пристав.

Я б ответил, не стесняясь, На кого походит пристав, Если влюбится внезапно Между парой происшествий.

Но сейчас, ей-ей, не знаю, Как на свет родится пристав, И печально разминаю Орган кислых октябристов.

На траву, на луговой ковёр.

Барышни щебечут о природе, О весне, о платьицах «реформ», А поодаль семинар-Володя Из кульков развёртывает корм.

Все на месте. Хмурясь и чихая, Реалистик рявкает: «Кипит!»

Аромат рябиновки вдыхая, Пётр Иваныч ласково пыхтит.

«Марь Петровна! Вы своей булавкой Щёку мне!..» – «Володя, откупорь!»

– «Ай, червяк!» – «А вот его мы травкой, Так его... Ступай, ступай, не спорь!»

– «Ну-с, за ваше, Зоя Николавна!»

«Семинар! Что ноги протянул?»

Пётр Иваныч сморщился забавно И, закрывшись шляпою, икнул.

Засмеялись. Выпили и дамы...

Повторили... Ели за двоих.

Пели. Пили. Ели. Всей программы Не уложишь в шаловливый стих.

Пётр Иваныч уж развесил нюни, Барышни развесили зонты… Реалист гнусавил «Сакья-Муни» [187],

А Володя «Вешние цветы»:

«Это было, когда расцветали цветы, На лугах расцветали фиалки...

О, скажи, дорогая, вспоминаешь ли ты, Что нам вещие пели русалки?»

Самовар задумчиво мурлычет, Пегий мерин дремлет под кустом.

Пётр Иваныч утомлённо хнычет, А Володя – болен животом.

Всем противно, тошно и неловко.

Приторно и стыдно через край.

Так проходит каждая маёвка, Так встречаем мы лазурный май.

Тучный зад навесивши над стулом, Тусклый взгляд в подсвечник уперев, Наполняя зал унылым гулом, Говорит оратор нараспев.

С грацией ручного бегемота, Шевеля распухшим языком, Говорит о чём-то кто-то что-то, Говорит унылым голоском...

Фразы пухнут, словно связки хлопка, Заполняют в зале все углы, Падают, как жёванная пробка, С потолка на грязные полы.

Дохнут мухи в тягостном кошмаре, Штукатурка сыплется со стен...

«Он» – ликует, «он» сейчас в ударе, Он счастлив с затылка до колен.

–  –  –

Наши бьют и наших бьют, Мы – легонько, нас – отчасти.

Развивайся, мирный труд По фонарной части!

Обработка лбов и скул

Обеспечена соседям:

Нынче крикнем «караул», Завтра – в глаз заедем.

Нынче «их» тузит «Заря», Топчет, мнёт, как овцы клевер.

Завтра, дружбою горя, Те калечат «Север».

САТИРА Из года в год, от утреннего кофе До вечера, мелькают в голове Самоубийства, обыск в Петергофе, Хищения и аресты в Москве.

Напрасен крик о ярой непогоде.

Застыла жизнь как жидкое желе.

И солнца нет на тусклом небосводе, И гнева нет на сумрачной земле.

Сиди и жди... Сиди и жди и думай О юности, безрадостно-больной, О зрелости, безгневной и угрюмой, О старости, слюнявой и гнилой.

Бездомным и издёрганным скитальцем Уйдёт из жизни – без следа, умрёт...

Сидит и ждёт... И не ударит пальцем.

Чтоб двинуться хоть на вершок вперёд.

ВопЛь ФЕЛьЕтониста Светики – поэтики, Нытики – рахитики, Рыцари эстетики, Чуждые политики!

О, товарищи, как тяжко для меня Озлобляться беспричинно злобой дня, О луне, весне и ландышах молчать И на нашу конституцию рычать.

Конституции давно уже капут, Конституцию гучковы продают, Продают её и пьют могарычи [189] Не поможешь, хоть медведем зарычи.

А за Зеей рдеют маки, Зреют Марьины коренья.

С пылом бешеной собаки Я рычу в остервененье.

На песке сидят беззвучно И жуют – жуют прескучный, Прененужнейший доклад.

На скандал и строчки падки, Репортёры, как косатки [192], Громко перьями скрипят.

БЕЗраБотнЫЙ В карманах брюк – безбрежная Сахара, И от часов остался лишь брелок.

Брожу, как волк, под соснами бульвара И с голодом играю па мелок.

Когда-то, говорят, росли на соснах груши...

А нынче шишки жёсткие одне...

Не удавиться ль на сосне?

Иль не продать ли чёрту душу?

Почтенный чёрт! Не стойте за ценой:

В подержанной душе интеллигента Ещё горит огонь любви святой...

(Конечно, по условиям момента).

Ещё могу я аду навредить Порывом гордым к солнцу и свободе...

И вот вам случай дёшево купить Такой товар, хоть он уж и не в моде.

Когда-нибудь он модным может стать И, купленный сегодня за бесценок, Он может вдруг ужасно вздорожать, И снимете вы много жирных пенок.

А мне – к чему? Скорее сбыть бы с рук.

А там – пускай горю я в адской нефти.

Моя душа сильна ещё, мой друг, Но толку в ней – как в мёртвом фармацевте.

Когда так здорово пыхтишь, Так поневоле быстро покатишь.

Уж я бы показал тебе, мальчишке, Когда бы мог реветь без передышки!»

Читателю нужна мораль?

Коль ум в других ты ценишь, То... поумнеешь сам едва ль, Когда цвет галстука изменишь.

нУЖдЫ Края Говорим о нуждах края, Чай душистый попивая.

«Н... да... – сказал NN, икая, – Брешь весьма большая!

Нет ни школ, ни медицины...

Волком воют от ямщины [193]...

Пьянство с детства до кончины… Грустные картины!

Господа! Ведь мы ж не слабы.

Что же трусим, точно бабы?

Наша рать, ей-ей, могла бы Выровнять ухабы!

Ведь в подобные моменты Стыдно спать, как монументы.

Мы ведь – знания агенты, Мы – интеллигенты!

Позаштопать нужды края – Это, братцы, вещь такая...»

И умолк NN, мешая Ложкой в чашке чая.

К сведению цензуры: автор готов присягнуть, что имеет в виду жителей острова Кубы, а не Кубанской области (упаси, Господи!). – Примеч. автора.

САТИРА Очень просто: к кассе сядет, Вдохновенно этак крякнет, Кассу в брюки пересадит

И рукой по днищу брякнет:

Не застрял ли где полтинник?

Выйдет прочь, как именинник, И – лови его, прохвоста!

Очень просто!

Очень просто: «в корне» – батька, – А пристяжкой – Акулина.

На руках у мамки – Катька, А у Катьки – скарлатина.

До желанного «надела»

Катька выжить не сумела, – Улеглась в тиши погоста...

Очень просто...

Очень просто! Крайне просто?

Нам-то что? Беда большая?

«Возле речки, возле моста Росла травка шелковая...»

Гробик... аресты да кражи – Русь всё та же, та же, та же!

Как же дальше? Вот вопрос-то!

Очень просто!

–  –  –

Изящный сеттер, сенбернар, Пузатый мопс да куцая дворняга Сидят на дне оврага, И всех бросает в жар.

Внимательно нюхнувши ветер,

Пролаял сеттер:

«Ну-с, господа, адье! Сейчас уйдём.

Анафемский рекорд!

Вот новый Треф [202] во фраке!

Шпиковский идеал!

На чин сыскной собаки Экзамен Стуков сдал!

2.

Ноты верхнего регистра Я сведу в одну руладу.

Для путейского министра Я спою сейчас балладу.

Йэх, да то не динотерии [203] По болотам зейской прерии Важной поступью расхаживают, Хоботком бока поглаживают.

То зазейскими просёлками Новосёлы, воя волками, Потихоньку подвигаются И в густой грязи купаются...

Ой, вы, грязи, ой, целебные!

Ой, вы, речи непотребные!

Ой, ругательства хохлацкие!

Ой, дорожки залихватские!

Не страшны для вас критерии!

Вы путейской министерии Нежных глазок не мозолите, Не мозолите, не колете… Новосёлов лишь бездолите, Да с сумой ходить неволите!

Для министра, для путейского, Вы от норова злодейского Неужели не откажетесь?

Неужели не окажетесь Вы культурными, затейными, Прямоезжими, шоссейными?

Кассо [204] грозно бровь насупил,

Буен дух воительский:

В дрожь вогнал министра жупел – Комитет родительский.

«Како школу тиху зрети, Извлеченну из крамол?»

Думал... выдумал: «Две трети!»

И указ писать пошёл.

Чешет темечко родитель:

«Господи! Святители!»

Кукиш с маслом не хотите ль, Господа-родители?!

Наказанье с вами, дети!

Полон рот хлопот, ей-ей!

Поумней, брат, на две трети, И тогда – учи детей!

Собрались в условный час,

Начали скорбети:

Ой, да мало, братцы, нас, Меньше, чем две трети!

Лопнул, треснул комитет...

Канул в тёмной Лете!

Низвели его на нет, Слопали «две трети»!

17 оКтяБря...Даже рана от нагайки Заросла…...За стеною две хозяйки

Рассуждают про дела:

«Да, плохи теперь сена-то, Вот бычок – и тот не ест...»

…Ах, да! Вспомнил... Был когда-то Манифест...

Помню, было в манифесте Без ненужного задора Вам гусляр сейчас споёт Про поход антрепренёра, На эстетику поход.

Он споёт вам без обмана С точки зренья... высших чувств!

С «точки зрения искусства», А не вашего кармана.

Всех, кто горькой желчью пьян, Автор просит удалиться.

На стихи свои Боян [205] Умоляет не сердиться.

–  –  –

То не горлица на зорьке Ноет, словно ревматизм.

То Арнольдов [206] «слёзы горьки»

Плещет, впавши в истеризм.

Дань платя справедливому гневу, Растекается мыслью по древу, К скорбной дрожи свой голос неволит

И сице [207] глаголет:

«Рецензент! Оставь набеги!

Осуши чернильный пот!

Мы в искусстве – печенеги, Ты же в фарсе – готтентот!

Вкусы публики – законы, И поэтому, дружок, Мы – ажурные кальсоны, Ты же – валеный сапог!»

Не с церковного карниза Воет ночью тёмной сыч – То рыдает антреприза [208], РАЗДЕЛ I

–  –  –

Ныне потные атлеты Мастерят из рож котлеты И потеют без конца.

Топот, визг, крутые бёдра, Ноги выше головы...

Льют на сцену грязи вёдра И кричат: «Довольны ль вы?»

–  –  –

С сердечной болью спрашиваю я:

Доступно ль вам брезгливой дрожи чувство?

И кто же вы: Прекрасного ль друзья Иль жалкие подкидыши искусства?

Любили мы ваш искренний талант, Любили вас, ценили вас, Каренин! [213] Но в грязь вы топчете свой чистый адамант!

И вами он оплёван, обесценен!

Дарили вы нам сладостный экстаз, То бурно-гневен, то тепло-любовен...

Но и шантан – не тот же ль храм для вас?

За вас обидно, умный наш Дубровин!

Ужель и вас рутины ржа изъест?

Ужель и вам не стыдно, Немезидин?

Но где же ваш бунтующий протест?

Как червячок, он жалок и невиден...

Шантан... Толстой... Офелия... борцы...

Искусства знамя – грязная подтирка...

Но кто же вы: искусства ли жрецы Иль... клоуны арнольдовского цирка?

по БоЛЕЗни, с МУндироМ и пр.

Одесский кек-уок [214] Звон несётся с колоколен, Всяк от пят до глаз доволен.

Толмачёв [215] – ура! – уволен, Тридцать тысяч легкомысленно украл, Легкомысленно в Америку удрал.

В результате, легкомысленный подлец – Претендент на мученический венец...

А когда Демьян пуд сена украдёт – Легкомысленно на каторгу идёт.

Эх, вы, люди-человеки!

Как себя-то вам не жаль?

Славься ныне и во веки Готтентотская мораль!

Пусть душа чернее сажи – Эко диво! Ну, так что ж!

«Легкомысленные» кражи, «Легкомысленный» грабёж!

–  –  –

1.

Пред Бурёнкой на колени, Меж копыт склонив главу, Обыватель встал и пени

Горько сыплет во хлеву:

«Пощади меня во имя Этих крупных отрубей!

Я тебя целую в вымя, В морду, в хвост и меж ушей...

Не гляди же так сердито И меня не подводи.

Я лобжу тебя в копыто – Видишь, в пальчик? Пощади!

Не ходи за вором! Мне ведь За убыток сей прямой Кошке – радость, мышке – слёзки.

Да, во весь размах руки Потрудились на «колёске»

Плети, розги, кулаки.

Разукрашена в полоски Арестантская спина.

Да, ручища на «колёске»

Энергичная видна.

На шантанные подмостки К ножкам Мэри и Лили Инженерики с «колёски»

Ассигновки волокли.

И кипел в весёлом всплеске Светлых вин густой янтарь, И тонул в нём харч с «колёски»

И казённый инвентарь.

Погрузив свои присоски В тело нищей мелкоты, Арестантский пот с «колёски»

Пили жадные спруты.

Арестантские обноски С плеч «преступников» стащив, Стлали их столпы «колёски»

К голым ножкам пьяных див.

–  –  –

– Нет, это величайшее заблуждение XX века, – думал депутат, возвращаясь домой с думского заседания 28-го января. – Никогда не поверю, чтобы страна не интересовалась Думой! Этого быть не может. Нет, нет и нет!

Долго ещё бормотал он себе под нос, пока не додумался до блестящей мысли: проверить самолично, как страна думает о Думе.

Подняв воротник медвежьей шубы, депутат свернул в глухой переулок и стал присматриваться к прохожим.

– Вот как раз то, что нужно депутату: двое фабричных рабочих идут по тротуару, горячо рассуждая о чём-то.

Депутат прибавил шагу и скоро нагнал говоривших.

– Без забастовки не обойтись, – говорил один. – Мало того, что расценку сбавили, они ещё и день увеличивают на полчаса. Посылали депутацию для переговоров – не приняли. Остаётся одно

– пошабашить.

– Только и остаётся. Других способов нет, – согласился второй.

– С нашим братом и говорить не хотят. Гнут свою линию, а ты только глазами хлопай, да смотри, как у тебя из-под носу последнее утягивают. Главное, защиты нам ни у кого нет. Будь защита...

– Позвольте, господа, – вмешался депутат. – Как защиты нет?

А Дума?

САТИРА Рабочие подозрительно оглянулись на депутата и перемигнулись.

– А Дума-то? – продолжал тот. – Да Господи! Разве ж...

– А она всё ещё заседает? – спросил один.

– Дума-то? Братцы! Да что с вами? Где вы живёте? Заседает, заседает, как же!

– Ишь, не надоест же им там... – флегматично произнёс рабочий.

– Да неужели вы газет не читаете? – продолжал удивляться депутат. – Господа, да как же это вы о Думе не знаете?

– А для ча?

– Да Господи! Да ведь!..

– Ни к чему нам это. Заседает, говоришь? Ну, и пусть заседает!

– Как же ни к чему? Вот вам и защитница прямая, постоянная, нелицеприятная...

– Ну, понёс! – пробормотал рабочий. – Защитница! Её саму-то впору защищать! Защитница! А Бадаева [217] защитила? А Тулякова [218] защитила? Сама себя не умеет защитить, а туда же.

Защитница! И как это у людей язык мелет, не отвалится...

Депутат поспешил отстать.

Испорченный народ, – решил он. – Забастовщики! Какой у них интерес может быть? Им только заработную плату надо! Нет, поищу-ка я настоящего народа, мужичка.

И решил депутат поехать сейчас же в глушь, в деревню. Крикнул извозчика и приказал ехать к вокзалу.

– А ведь извозчик – настоящий мужик, – подумал депутат. – Ну-ка, я его спрошу.

– Извозчик, а ты Государственную думу знаешь?

– Далеконько, барин. За полтину свезу!

– Да я не про то. Ты скажи, что она делает.

– Дума-то? Да, поди, чего-нибудь делает.

– Ну а что, по-твоему?

– Дума-то? Думает, поди!

– Ну, а о чём думает?

– Кто ж её знает? Нам это ни к чему.

– Как ни к чему? Ты вот крестьянин, у тебя земли мало...

– Это, прямо сказать надо, правильно.

– Ну, вот. Вот Дума-то и может тебе земли дать.

– Дума-то? Дорого, чай, спросит...

– Экий ты, братец! Да она не продаёт землю-то, пойми, а так, даром, по справедливости дать может.

РАЗДЕЛ I

– И чевой-то это у меня валенок пятку колет, – бормочет мужик. – Гвоздь, што ли, али ребятишки щепок накидали! Колет, шут его бери...

Депутат уныло молчит.

– Всё это не то. Извозчик испорчен городской жизнью. Вот в деревню поеду, там узнаю.

Сел в вагон и поехал. Приехал в городишко и стал искать подводу до деревни.

На вокзале было пусто. Только какой-то молодой человек чахоточного вида, в очках, бродил вдоль перрона. Депутат обратился к нему.

– Подводу? Раньше утра не добудете. Придётся вам переночевать в гостинице.

И согласился проводить. А дорогой депутат спросил:

– Вы, молодой человек, Думой интересуетесь?

– Ну, ещё бы! – угрюмо ответил тот. – Вчера ещё на ней, на Думе-то, меня подвели.

– Подвели?

– Крупенского через «ять» набрали, а я просмотрел.

– Виноват, я немножко не понимаю.

– Я, признаться, тоже. Набирала лучшая наборщица, и вдруг.

Крупенского через «ять». Да мало этого – вместо Пулина, – есть, кажется, такой депутат?

– О, да, Иван Егорович [219], беспартийный...

– Так вот, вместо Пулин Дулин поставила. Я понадеялся – лучшая наборщица, ан, гладь, нагоняй!

– Виноват, вы чем занимаетесь?

– Корректор в «Брюхановских отголосках» [220]...

– Весьма приятно. Так, значит, очень интересуетесь Думой?

– Да как же! И сейчас вот иду её править. Ох, уж и надоела мне вся эта музыка! Главное, что обидно? То обидно, что Дума-то как будто для всех, а читать о ней я один во всём городе должен. Даже редактор и тот не всегда смотрит. Вот разве скандал выйдет, ну, тогда пробежит...

– Прискорбно, – печально проговорил депутат.

– Как же не прискорбно-то! Глаза на ней испортил, а ради чего? Подписчики и то жалуются: что вы, говорят, её полностью печатаете, лучше бы о танго больше помещали.

САТИРА

Депутат молчал. «Уж ехать ли в деревню-то? – думал он. – Пожалуй, и там ничего не выйдет?»

– А скажите, – робко заговорил он, – как, по вашему мнению, деревня интересуется Думой?

– Деревня? А вот поедете в деревню, так узнаете.

– Ну, а вы как думаете, интересуется она?

– Вот как я думаю: Боже вас сохрани подымать в деревне речь об этом предмете…

– А что?

– Худо будет! Вот что...

– Гм... – сказал депутат и окончательно огорчился.

– Ну, вот и гостиница! – указал корректор.

– Мерси! Очень вам... А скажите, когда идёт отсюда обратный поезд в Петербург?

– Через десять минут.

– О, так я ещё успею! – крикнул депутат и бегом направился к вокзалу.

–  –  –

Родится черемша.

Живут там тунгусята (Теперь от них лишь след), Земля зело богата, Порядку только нет!»

Окончив вдохновенно Литературный труд, Снял шубу и мгновенно Пошёл под правый суд.

Хоть воинским талантом Он многиих затмил, Но всё же интендантом Недаром, видно, был.

Пошли разоблаченья.

Разоблачал, кто мог...

Героя без стесненья Запрятали в острог.

Увы! Такая доля Героев и вояк!

Людская злоба, что ли, Иль просто – «как-то так»...

Иль, может быть, не беси ль Виной тут, господа?

На что герой был – Стессель [223], А вышла – ерунда!

–  –  –

Он – угрюмый мизантроп...

Похудел и измотался, Наблюдая строго, «штоб Пассажир не баловался!»

«Пассажир – ничто и мразь, А начальство есть начальство.

САТИРА спУтниК пассаЖира Местные газеты время от времени публикуют разные сведения, необходимые для тех несчастных, которым нужно ехать по Амурке [228].

Нечего и говорить, насколько эти сведения неполны, насколько они тенденциозны и далеки от истины.

В интересах пассажиров мы предпринимаем подробнейшее исследование Амурской дороги, и с результатами такового незамедлительно будем делиться с читателями.

На первый раз можем сообщить следующее.

«Поезд № 3 отходит из Благовещенска в Куэнгу [229] в 9 ч. 59 м. по местному времени», – сообщают газеты.

Чепуха! Никогда он раньше 11 часов ночи не отходит. И потом: отходит в Куэнгу... Это уж явная насмешка: пока доедешь до Куэнги, многое может случиться. Могут из вагона выбросить, могут под лёд спустить, можешь, наконец, сам умереть... мало ли что может быть... Скажут тоже, в Куэнгу! Дай Бог, хоть до Белогорья-то в целости доехать! [230]

Дальше:

«Поезд № 4 приходит в Благовещенск в 11 ч. 01 м. дня».

Какая точность! Американская! Только почему-то в 11 ч. 01 м.

дня в Благовещенске уже горит электричество, и ночная охрана охотится за злоумышленниками. Какой же это, с позволения сказать, день, когда уже все кабаки закрыты?

Надо читать: «Поезд приходит в Благовещенск с опозданием от четырёх часов до двух недель; точное время прибытия держится в секрете, как от японцев и других дружественных держав, так равно и от пассажиров».

Затем:

«Проезд от Благовещенска до Алексеевска: в 1 классе – 6 р.

89 к., во 2-м – 4 р. 59 к., в 3-м – 2 р. 30 к., в 4-м – 1 р. 15 к.».

Верно, но надо добавить:

«Вне класса, зайцем – шесть гривен, под лавочкой – даром, на крыше – ещё дешевле.

При этом для пассажиров всех классов, не исключая и зайцев, полагаются бесплатные премии на выбор:

РАЗДЕЛ I

Бесплатная смерть от обоюдного раздавления пассажирами друг друга, по предварительному соглашению или без оного, безразлично;

Бесплатное купание в кристально чистой зейской воде, причём лица, желающие воспользоваться губкой и полуфунтом глицеринового мыла, получают оные в буфете со скидкой пятьдесят процентов с рыночной цены; выжимка одежды и выливание воды из голенищ организуются силами и средствами самих пассажиров, а также при участии поездной прислуги за особую доплату, в размере на чай;

Бесплатное пользование кипятком по цене 5 к. за стакан или два бесплатных ушата кондукторской словесности;

Бесплатное пользование вагонным сквозняком и всеми его последствиями, как-то: обширный насморк, великолепный кашель, превосходный бронхит и все виды простуды, до сочленовного [231] ревматизма включительно.

Лица, почему-либо не пожелавшие воспользоваться вышеозначенными льготами, пользуются ими в принудительном порядке, с правом апелляции в двухдневный со дня смерти срок, каковой срок, в зависимости от силы и убедительности кассационных доводов, может быть продлён на неопределённое время».

Вот что необходимо знать пассажиру, едущему по Амурке.

И ещё многое нужно ему знать.

–  –  –

И, мысля об эдеме, Сошлись на общей теме, Что мы передо всеми Весьма отличены.

О нас писали книги, Для нас пеклись ковриги, Никак не ждали фиги, И вдруг – награждены!

И всё пошло с изнанки:

Прощай, мечты о банке!

Презренной клички шпанки [235] Теперь уж нам не смыть!

Скрипят в газетах перья… Повсюду лицемерье, И нет нигде доверья, И страшно дальше жить.

Пойдём-ка к полустанку

И ляжем под откос:

Пускай раздавит шпанку Казённый паровоз.

КарьЕра Бывший редактор «Приамурья», сотрудник «Сибирских вопросов» К.К. Куртеев [236] назначен редактором «Приамурских ведомостей».

С направленья либерального Барышей, конечно, – грош...

Невзначай задел квартального И – идёшь, телят пасёшь.

У лица официального

Тут совсем иная стать:

Тут уж можешь сам квартального За покупкой посылать!

Год пройдёт, и от Куртеева (Не один пример бывал!) Мы услышим: «Жми сильней его!

Он – завзятый либерал!»

РАЗДЕЛ I

МоМУс [237] на аМУрЕ 3. Банк взаимного кредита

Автомобиль Момуса, раздавив мимоходом пять или шесть поросят, гулявших по Большой улице [238], и наскочив на ни в чём не повинный телефонный столб, подкатил к Банку взаимного кредита [239]. Один из членов правления стоял в это время у окна и давил на стекле мух. Увидев Момуса, член правления радостно подпрыгнул и принялся ходить по кабинету на руках.

Вся канцелярия переполошилась:

– Что такое? Что случилось?

– Штукатурка отвалилась?

– Эфто, паря, ты для ча?

– Господа! Скорей врача!

– Лейте воду! Жгите вату!

– Жарь скорее к аблакату [240] Завещанье составлять!

– Некролог пойду писать!

Над членом правления участливо склоняется член ревизионной комиссии и плачет-разливается:

– Говорил тебе: кредит Навсегда мозгам вредит!

Не послушал! Всё корпел!

Вот и кончено! Доспел!

Сторож выливает на несчастного ушат воды.

Член правления приходит в себя и кричит:

– Где он? Дайте хоть на миг Зреть его желанный лик!

Кличу клич ко всей вселенной:

Где ты, вкладчик вожделенный?

Члены ревизионной комиссии уныло:

– Да-с, печально, господа:

Спятил! Прочно! Навсегда!

В это время входит Момус. Его сияющее лицо, подобно солнцу, наполняет комнату светом. Его улыбка вливает энергию во всех присутствующих.

Поведение члена правления становится понятным, о чём член ревизионной комиссии и спешит заявить:

– Пётр Иваныч, ты угадчик:

Это вкладчик!

САТИРА

Вся канцелярия хором:

– Это вкладчик!

Это магическое слово действует на весь банк удивительно:

канцеляристы пишут изо всех сил, шкапы открываются сами, из них вылетают толстые книги и сами же раскрываются на чистой странице, дескать:

– Уважаемый клиент!

Мы сейчас, в один момент!

Член правления кланяется Момусу до земли, молча берёт его за руку, молча ведёт на кресло для посетителей, смахивает с сиденья ребром ладони двухвершковый слой пыли и хочет заговорить, но от умиления у него ничего не выходит, кроме:

– Ы... того… ты... тс... ваво...

Гм... умгу… эге… тово...

Вся канцелярия смотрит Момусу в рот и карманы.

Момус, удивлённый, спрашивает:

– Банк взаимного кредита?

Все хором:

– Да, да, да! Да, да, да!

Момус:

– Тот, чьё имя знаменито?

Все хором:

– Да, да, да! Да, да, да!

Момус:

– Господа! Весьма, приятно...

Все хором:

– Да, да, да! Да, да, да!

Момус:

– Я мешаю, вероятно?

Все хором:

– Никогда! Никогда!

Момус:

Я пришёл сказать о деле…

Член правления:

– Перейдёмте ближе к цели:

Вам открыть текущий счёт?

Или выдать вам банкнот?

Момус:

– Счёт? Пожалуйста! С охотой!

Я весьма и очень рад!

РАЗДЕЛ I

Член правления:

– Вот ваш счёт – сто тысяч сотый.

Сколько вносите, камрад? [241]

Момус:

– Что? Вносить? А разве надо?

Член правления, разочаровано:

– A-а! Вы с векселем! Пардон!

Еремей, открой камраду Двери – выйти хочет он!

Момус, немного струсив:

– Нет!.. Вы слишком торопливы!

Я готовь... извольте... вот...

Вот целковый...

Член правления, радостно:

– Не фальшивый?

Ну-ка, зубом... Э, сойдёт!

Попробовав рубль зубами, член правления кричит:

– Братцы! Милые! Ура!

Дождались мы серебра.

Все кричат ура. Член правления растроганно плачет на плече

Момуса:

– Милый друг! Когда б вы знали, Как мы вас, желанный, ждали!

Милый друг! Сердечный друг!

Я вам плачу на сюртук!

Убедившись, что рубль не фальшивый, вся канцелярия бросается качать Момуса. Бедный божок взлетает к потолку ни жив, ни мёртв.

Наконец, орёт благим матом:

– О, Меркурий! О, Гермес! [242] Унеси меня хоть в лес!

Моментально появляется Меркурий и уносит Момуса через окно.

Банковцы впопыхах не замечают его исчезновения и принимаются качать члена правления, потом шкап с делами, потом несгораемую кассу. Внезапно случается казус: касса, взлетев к потолку, так и застывает в воздухе, ибо притяжение земли на неё не действует. Все застывают с открытыми ртами. Приходит с кочергой сторож и старается стащить кассу вниз, но из неё сыплются только векселя.

САТИРА

Банковцы их подхватывают, характеризуя отрывистыми фразами:

– Дутый! Бронзовый! Таловый!

– Дутый! Тоже! Никакой!

– Вот – полгривны за целковый!

– Вот ещё точь-в-точь такой!

Момус тем временем садится в автомобиль и приказывает везти в Водное управление.

–  –  –

Когда Момус входит в Водное управление, канцелярия гудит на разные голоса:

– Амгунь, Аргунь, Алдан, Талдан!

– Вилюй, Гилюй, Саян, Аян.

– Тунгир, Пайкан, Уркан, Хинган.

– Амур, Кутур, Ур, Кур, Учур! [243] Пока швейцар разоблачает легкомысленного олимпийца, секретарь тревожно подымает правую бровь и вопросительно смотрит на гостя.

Момус:

– Имею честь…

Секретарь:

– Прошу присесть!..

Момус:

– …Я завернул…

Секретарь:

– …На этот стул…

Машинистки, шёпотом, но явственно:

– Душка! Прелесть! Как хорош!

– На Макс Линдера [244] похож!

Момус, польщённый, но не подавая виду:

– Я слыхал, что на Аяне Вы проводите шоссе?

Секретарь:

– К сожаленью, «сам» в Лозанне, Я ж, того... «ляссе-пассе»! [245]

Момус:

– Очень жаль! Я – теоретик!

II помочь вам очень рад...

РАЗДЕЛ I

Один из канцеляристов:

– Не возьмёте ли билетик На сегодня – в маскарад?

Момус:

– С наслажденьем!

Канцелярист:

– Два возьмите!

Момус, морщась:

– Я охотно...

Канцелярист, в азарте:

– Жарьте – три!

Момус, корчась:

– Но... позвольте...

Канцелярист, прыгая от восторга:

– Стоп, молчите:

Вот вам двадцать, чёрт дери!

Момус, в бешенстве:

– Больше! Сотню! Сыпьте – двести!

Миллион! Скорей! Я жду!!

А не то – убью на месте И на каторгу пойду!

Канцелярист в ужасе убегает.

Машинистки, восторженно:

– Прелесть! Пламя! Ураган!

– Монте-Кристо! Артаньян!

Канцелярия затихает. Момус дрожащими руками наливает в стакан воду и пьёт.

Секретарь:

– Господин, прошу – того...

Момус:

– Извините...

Секретарь:

– Ничего!

Момус:

– Мне, ей-богу, очень стыдно… Извините… Я пошёл… До свиданья! Как обидно, Что скандал произошёл!

Уходит, но по пути задевает шкап с проектами дорожного строительства. Шкап падает, и проекты с радостным шумом полСАТИРА зут на пол. Сколько их! Всё ползут и ползут. Вот их уже по колено. Вот они уже до пояса доходят. Вот уже один «Ундервуд» [246] хлопнул крышкой и утонул.

Поднимается крик:

– Тонем! Батюшки, спасите!

– Порохову [247] позвоните!

– Братцы! Прошки! Полуэкты!

– Затопляют нас проекты!

И последний вопль замирает в воздухе. Поток проектов выносит своим напором крышу и льётся на улицу. Горожане в панике бегут. На каланче начинают бить тревогу. Репортёры мчатся к месту происшествия. Пароходы подают радостные свистки: навигация открылась.

Но далече грянуло «ура!» То несётся вольная пожарная дружина с г. Пороховым во главе… Потоп сейчас потушат.

рЕприМанд [248] нЕоЖиданнЫЙ (К происшествию в петербургском ресторане «Медведь») [249]

–  –  –

Всё сметёт, как помелом.

Вот так блин! Раздулся с гору, Сало речкою течёт...

Мы его антрепренёру Предлагаем не в зачёт.

Хоть и жирно мало-мало,

Но и в этом есть резон:

Мистер Долин [255] много сала Показал нам за сезон.

Вот, помазав маслом скотским,

Предлагаем вкусный блин:

Всем делягам пароходским На всю братию – один!

Ишь, насели, словно мухи, Точно лешии, рычат!

Им, сердечным, с голодухи И крупинка – сущий клад!

Вот блинок: весьма затейно Пар волнуется над ним!

Господина Циперштейна [256] Этой прелестью почтим.

Чтят его отцы и дети, Дамы, девы, каждый дом… Учит он писать «мыслете» [257] В одиночку и гуртом.

Блин румяный получает Тот, кто мудр, как василиск, Кто из хлеба выгоняет Буйный нектар «Зейских брызг».

Кто с улыбкой прогрессивной Топит водкою страну...

Этот блин румяный, дивный – Господину Лукину! [258] Пш... шипит на сковородке Наш последний, пухлый блин – Тем, кто путь вешит [259] для водки Средь амурских мочажин.

Блин тому родному гнусу, Что последний сок сосёт, КУсКи ЖиЗни Развитию хлебопашества препятствует конкуренция маньчжурского зерна. Развитию огородничества препятствует конкуренция китайских огородников. Пароходству – немцы. И т.д., и т.д.

(Амурские вопли) Слезу точит отчаянно

Амурская окраина:

«Такое тут обилие Различного засилия!

Тут против нас конвенция!

Такая конкуренция Меж нами хлеборобами, Купцами, судоходцами И ими, желтолобыми, Врагами-инородцами, – Такое здесь количество Различного язычества, Что мы, опоры главные – Хрестьяне православные, Сидим в бельишке тиковом.

Чтоб жёлтому бесстыдию Препону положить – Венерики, холерики, – Мещане и рабочие, И все иные прочие!

Чтоб эту вражью тактику Навеки прекратить – Японцам надо практику Строжайше запретить!»

Слезу точит отчаянно

Амурская окраина:

«Такая ли несчастная Мне выпала планидушка!

Везде грозит ужасная Великая обидушка!

Никто-то не порадует, А только раздосадует!

Могу в такой обиде я Пропасть во цвете лет!

Субсидия! Субсидия!

Иль, в крайности – запрет!»

приВЫЧКа Философические куплеты «Привычка свыше нам дана» [262].

Уж как вы с ней не куролесьте, – А всё ж проявится она «Кажинный раз на эфтом месте» [263].

Вы трезвый слыли меж людьми, Но в Сахалян [264] едва залезьте – Момент – и ляжете костьми Кажинный раз на этом месте.

В международной суете Весьма сильны «вопросы чести», Но спотыкаются и те Кажинный раз на старом месте.

Не молвит Рим ни «да», ни «нет», Марш к чёрту на кулички!

Ох, от отмены паспортов Большие выйдут стычки!

Ох, выйдет множество хлопот!

И чем его заменят?

Ведь так, пожалуй, через год И шиворот отменят?!?!?!

пЕрЕЛЁт На заре, когда так чуток Предрассветный сон земли, Вереницы диких уток Гулко квакают вдали.

Если, встав перед зарёю, Вникнуть в этот зык и гук, Слух газетчика порою Различит знакомый звук.

Вот накрякивает яро Там, на луже, за леском, Сановитая гагара Убедительным баском.

Это, сев на старой вехе, Как на крепкий монумент, Про германские успехи Крячет Вольфовский агент [266].

Дальше, там, где ветки мочит Ива в лужах ледяных, Старый селезень бормочет Что-то паре молодых.

Он бормочет быстро-быстро, Голосит во всё нутро… Не беседа ль то министра Тисы [267] с Венским пресс-бюро?

Выйди утренней зарёю, Вникни в этот зык и гук – Слух газетчика порою Различит знакомый звук.

САТИРА тост Как старый местный патриот, К мечтаньям склонный по натуре, Я подымаю в Новый год Свой тост «за земство на Амуре»!

Он платоничен, этот тост!

Вот мой бокал: без аромата, Без искр и пены и без звёзд, Простая аква дистиллята.

Он платоничен, этот тост, Не будит в сердце он дерзаний.

Я пью и пропою, как дрозд, На хрупкой жердочке мечтаний.

Ах, эта жердочка хрупка!

Не надо доброго удара, Вполне достаточно толчка Очередного циркуляра – И рухнет мой прекрасный мост, Как нежный мирт от гнева бури …Но, тем не менее, свой тост Я пью за земство на Амуре.

сЕЛЕМдЖинсКиЙ Барин Запорхали, как стрижи,

Письма [276] с хмурой Селемджи [277]:

«Наш-от барин научёный В дрожь вогнал народ хрещёный!

Там хозяйке нагрубил И верёвку обрубил, И “слова” извергнув мнози, Кофты выпачкал в навозе.

Там кого-то распушил, Там кого-то заушил.

Кто не снял пред ним фуражку – Отправляйся в каталажку… Пёс Петрутин Пустолай рЫЦарь БЕЗ страХа, но с УпрЁКоМ После «смази вселенской»

Долго (месяц ли, два ль) Наш великий Ождженский [281] Был повергнут в печаль.

В думе вскрыли секреты Домогательств «отца», И глумились газеты Без конца, без конца.

И, осмеянный всеми, Кроме пары «своих», Был он долгое время И печален, и тих.

Но «закону премена По нужде» может быть,

Глядь, и вышла отмена:

«Вновь, мол, надо решить».

Дальше – тексты и ссылки На устав и закон, Бравый рыцарь бутылки Был премного польщён.

И с энергией страстной

Вновь принялся кричать:

«Ведь недаром я гласный, – Значит, надо урвать!

Рвут коллеги и боле:

Масло, мясо, мука… Я ж насчёт алкоголя Прогуляюсь слегка!..

–  –  –

Для чего платить прогоны Разным лицам и агентам Эта поучительная во всех отношениях история была бы рассказана гораздо раньше, если бы автору не пришла в голову злосчастная мысль выяснить судьбу главного героя. Много драгоценного времени прошло, пока авторитетными показаниями буфетчика станции Отвальной не было установлено, что герой нашего рассказа окончил уже своё земное существование, будучи съеден (в жареном виде) ветеринарным врачом. Таким образом, излагаемая ниже история, помимо своей практической цели

– поучительности и назидательности, попутно будет служить и цели более возвышенной: она, так сказать, будет погребальной песнью Бояна [284] над безвременной могилой храброго витязя.

Впрочем, ничто не мешает этой истории быть истолкованной в смысле борьбы с дороговизной, хотя при таком толковании неизбежны некоторые натяжки.

Когда поезд подходил к месту происшествия, действующие лица размещались так: на нижней койке вагона крепко спал ветеринарный врач Петров, следовавший, в качестве призванного офицера, к месту новой службы. Над ним, на средней полке, с увлечением свистел носом землемер Дворянинов.

Остальные полки и койки вагона были заняты спавшими пассажирами, которым суждено было играть в этой истории роль статистов, и по их телам, пользуясь покровом тёмной ночи, беззвучно шныряли прусаки-шпионы [285], сигнализируя друг другу усами и стараясь похитить какие-то важные стратегические планы, спрятанные у кого-то из пассажиров. Штук сорок вагонных клопов отводили душу, разговляясь на досуге. Была тишина, если не считать могучего коллективного храпа статистов и дребезжания вагонных окон. Был мир, покой и всё такое, и вдруг… Ах, да… Главный герой рассказа помещался всех выше, непосредственно над землемером, на багажной полке, в изящной корзине японского изготовления. Был он ещё молод, горяч и сентиментален. Весенняя ночь, как это полагается, нашёптывала ему разную приятную чепуху, переполняя его сердце восторгом и РАЗДЕЛ I разными этакими мечтами.

Сердце кипело, бурлило, клокотало, и когда пришёл урочный час, герой наш встрепенулся, как от электрического разряда, хлопнул крыльями и гаркнул во всю мочь:

– Ку-ку-ре-ку!

Моментально землемер свалился с полки, ударился серединой туловища о пол, но быстро вскочил и стал испуганно озираться.

– Что такое? – закричали проснувшиеся от грохота пассажиры.

– Кого бьют?

– Где пожар?

– Что случилось?

– Чей петух?! – закричал землемер.

– Слушайте, вы мне на живот не наступайте! – вспылил ветеринар.

– А, чёрт! Какой там живот! Чей петух?!

– Легче, легче! Я вам не тюфяк, чтобы на меня всякий фрукт садился! – кряхтел какой-то пассажир.

Землемер яростно танцевал по полу и кричал:

– Чей петух? Жандарм!..

– Вы мне своим тендером в лицо не лезьте! – волновался пассажир.

– Чей петух, чёрт возьми?

– Мой петух! – крикнул ветеринар. – Какого чёрта вы горланите! Уберите ногу!

– Ваш? Какое же вы имеете право…

– Ногу уберите, а то хвачу кулаком…

– Это безобразие! Петухов тут каких-то…

– Легче, вы меня в грудь коленом, дьявол вам…

– Кому мой петух помешал?

– Помешал? Тут человек разбился через вашего поганого петуха…

– Милостивый государь!

– К чёрту! Не имеете права петухов во втором классе возить.

– А вот везу! И вёз! И ещё двух повезу!

– Скоро свиней начнут возить!

– Что же, если любите свиней, то и возите.

– Что мне их возить, когда я и так с ними еду…

– Что-о? Ка-ак? Вы меня?..

– Да, вас!

– Я офицер, милостивый государь! Я вас за такие… САТИРА

– Испугались! Подумаешь! Насажали тут петухов…

– Извинитесь сейчас же, слышите?

– Стану я перед всяким…

– Что-о? Сейчас же извинитесь!

– Да что вы пристали? Что вам нужно!

– Извинитесь! Сию же минуту. А то я…

– Подумаешь!..

– Раз! Раз! Раз!

– А-а! Вы так!..

– Так!.. Раз!

…Во всей этой истории насчитывается только четыре «раза», полученных землемером, так как в дальнейшее вмешались статисты, и история завершилась жандармским протоколом, составленным по настоянию претерпевшего (он же «приобретший»).

II. Межведомственные трения

Так как «временно исправляющий» [286] был в то время в отъезде, то нижеследующая бумага была получена временно заменяющим временно исправляющего:

«Прилагая при сем протокол старшего жандарма станции Отвальной с изложением инцидента, имевшего место между ветеринарным врачом Петровым и землемером Дворяниновым, причём первый нанёс второму оскорбление действием, прошу принять меры, дабы побудить ветеринарного врача Петрова извиниться перед потерпевшим Дворяниновым.

Заведующий такой-то».

Так как временно заменяющий временно исправляющего был в некоторых контрах с заведующим, то вышеизложенная история перешла в стадию межведомственных трений и была облечена в следующую форму:

«На ваше отношение от такого-то числа уведомляю, что инкриминируемая петушиная история непосредственного отношения к государственным интересам не имеет, нося характер чисто личного столкновения, главным виновником коего, как усматривается из протокола, является петух, то есть лицо, на государственной службе не состоящее. На основании изложенного полагаю, что потерпевшему необходимо обратиться к мировому РАЗДЕЛ I судье, прося привлечь виновного к законной ответственности на основании подлежащих статей уст. о нак., над. мир. суд [287].

Временно заменяющий временно исправляющего: такой-то».

–  –  –

До сих пор в нашей истории в числе «получивших» значился только один землемер Дворянинов. Но справедливая рука карающей Немезиды скоро привела положение к равновесию, которое выразилось в следующем виде: главный герой трагедии петух получил бесславную кончину на сковороде буфетчика станции Отвальной и закончил своё земное существование в дебрях ветеринарского желудка.

Ветеринар Петров получил при этом совсем немного удовольствия, так как петух, перепуганный происходившей в вагоне суматохой, заболел перед кончиной разлитием желчи, что неблагоприятно отразилось на всём его организме в смысле гастрономическом.

Более всего в этой истории пострадал престиж власти в лице заведующего, но к восстановлению его были приняты экстренные меры, увенчавшиеся, как говорят, частичным успехом.

IV. Чем кончилось?

Кончилось тем, что по прибытии на место работы землемер Дворянинов немедленно уволил десятника Петухова, накричал на конюха Цыпкина, а коллеге своему, землемеру Кочетовскому, послал вызов на дуэль без объяснения причин.

Тем не менее, в обиход жизни Дворянинова с этих пор вошло новое обстоятельство: когда он появлялся на работе, среди рабочих происходило некоторое оживление, сопровождавшееся криком:

– Ку-ку-ре-ку!

Этим знаменательным возгласом, по справедливости, и следует закончить наш правдивый рассказ.

САТИРА КаК БЫть?

Несмотря на полученное крестьянскими начальниками указание – содействовать росту деревенской кооперации, в кооператорах Амурской области нет ни одного крестьянского начальника.

(Хроника)

Я стою в недоуменье:

Как на это мне явленье Отозваться? Осуждать Иль приветственно кричать?

Мы приучены сызмальства Быть в сторонке от начальства, Чтоб его умильный глаз Как-нибудь не сглазил нас.

Так что, с этой точки зренья, На подобное явленье Реагировать могу Междометием: «Умгу!»

Но в видах доверья к власти, «Единенья» и отчасти В политических видах Я вздыхаю скорбно: «Ах!»

«Ах!..» Но этот вздох унылый Не звучит особой силой, В нём не радость, не печаль… Сожаление? Едва ль… поМинаЛьноЕ Вторник. Праздник «упокойных».

Попытаюсь как-нибудь В выражениях достойных Кой-кого упомянуть.

По российском «единеньи» – Память вечная! Оно Во «блаженныя селенья»

Отошло уже давно!

Расхватали, кто успел:

И владелец ресторана, И мясник, и маслодел.

«Избиратель» только хлопал Левым ухом по плечу,

А потом ногой затопал:

«Что же я-то получу?

Что я – нищий? иль заморыш?

Что ж пришлось на мой конец?»

Лишь один Сюткин [291] – сторож Да пожарный жеребец.

–  –  –

Славь, о лира, Дубелира!

Он – учёный человек!

Он решил уйти от мира, Кончить свой недолгий век!

Чтобы собственным примером Остеречь и нас от зол, Он, в компании с лорд-мэром, На отчаянность пошёл.

В городской больнице поздно Ночью был великий стук.

«Кто там?» – сторож крикнул грозно.

«Некто, раненый серьёзно, Да профессорский сюртук.

Отворяй! Вертись живее!

Видишь, тело всё в крови!

Первым долгом, поскорее Мультановского [294] зови».

Потихоньку всхлипни, лира!

Возрыдай немножко тут!

Всё уступим не жалея!

Всё на свете трын-трава!

«Наша матушка – Рассея Всем европам голова!»

У неё любых богачеств, А особенно «препон», И иных подобных качеств, Прямо скажем – миллиён.

Вывозите без стеснений Кипы в тысячи дестей [299] Разъяснений, пресечений.

Циркуляров и «статей».

Вывозите из столицы, Оптом сваливайте в склад И «ежовы рукавицы» [300], И «макаровых телят» [301].

Забирайте, не жалея (Меж друзей какой расчёт?), Наша матушка Рассея И без оных проживёт.

Велика и изобильна Наша милая страна, И в одном лишь очень сильно

Недостаточна она:

Ах, не надо нам ни шёлку, Ни омаров, ни сурьмы, Дайте нам немножко толку, Те вопросы роковые Сокровенности полны И сложнее, чем любые Пифагоровы штаны.

Их решали так и этак Много умственных голов, Отступившись напоследок После множества трудов.

Почему, что день – надбавка?

Наконец, ответ прямой Получили двое: Каффка [304] И инспектор податной.

Взявши коэффициенты Перемножив их подряд, Сразу вывели проценты И – представили доклад.

И воочью все узрели, Что пшеничное зерно, Как и ждали, в самом деле Спекуляции полно.

Чтоб карман свой от изъянов По возможности сберечь, Произнёс «министр» Буянов [305] Зажигательную речь.

И в числе апологетов Мукомольских «божьих» цен Яро выступил Дулетов [306], Наш амурский Демосфен.

И в защиту мукомолов Он словес пустил поток, И от пламенных глаголов Загорелся потолок.

Но – увы! Осилил Каффка!

Осрамился Демосфен!

И тотчас же вышла сбавка С мукомольских «божьих» цен.

И пшеничное зерно По нормальной ставке Чей-то валеный сапог.

Я упёрся подбородком В чьё-то жёсткое стегно

И кричу каким-то тёткам:

«Прочь! Тут занято давно!»

Восемь «ходей» [309] с верхней полки Густо дышут чесноком, А внизу царит содом,

Все рычат, как будто волки:

«Прись отсюда! Нет местов!»

Жаркий бой кипит за место, А по адресу Зееста [310] – Сотни тысяч крепких слов.

Тра-та-та! – стучат колёса.

Слава Богу! Мы идём!

Воздух – бей хоть обухом, Ядовитей купороса.

Два каких-то чудака, Раскрасневшись, как сарпинка [311],

Бьют в плечо проводника:

«А почём у те харбинка?» [312]

Тот – румяный, как луна:

«Чать, известная цена».

Шею выгнувши глаголем,

Обер шествует с контролем:

«У кого билета нет – Поскорей гони монету!»

И, заслышав фразу эту, Зайцы лезут в «портмонет».

С русака ли аль с китайца –

Такса общая подряд:

«Рупь за зайца! Рупь за зайца», – Так колёса тарахтят.

пропорЦия В с. Райчихе [314] есть школа, но нет учителя. В с. Сретенке [315] – тоже.

Нам подарок новый дан:

Подарили (вот обнова!) На четыреста граждан Одного городового.

Уж теперь-то заживём!

Уж глядеть не будем кисло!

Между прочим, приведём И иные, кстати, числа.

Проследите, коль не лень,

Как индейцы, цифры голы:

На пятнадцать деревень Полторы с осьмушкой школы.

Да и те, коль поглядишь, Загляденье, а не школа!

То стоят совсем без крыш, То под крышей, но без пола.

Да к чему там нужен пол?

Ныне нормою зовётся, Коли на пять, на шесть школ Треть учителя найдётся.

В БаЛЕтЕ Гаснет свет. Закрыты двери.

Полусумрак, но в партере Что минута – то светлей.

Свет со сцены, разливаясь И от лысин отражаясь, Блещет ярче и сильней.

Мы с коллегой репортёром Смотрим вниз пытливым взором И считаем про себя, Я налево, он – направо.

Мы же, которая мелкая сошка, Только жужжали, как осенью мошка.

…Видим однажды: пришёл генерал, Что-то прошамкал, слегка помычал;

Был монолог его прост и недолог:

«Пчёлок… кхе… кхе… заводите-ка пчёлок!»

Сей драгоценный и мудрый совет Нас осчастливил на множество лет.

Бросили мы канцелярские стулья, Стали долбить самодельные ульи (Можно бы выписать, но поезда Нужных вещей не возили тогда).

С помощью деток, Гаврюшек и Васек, Мы понастроили прибыльных пасек.

Веришь ли, внучек, уж в первый годок Тыщу доходу принёс нам медок.

С мёдом чаёк мы тогда попивали, Взятки уряднику мёдом давали, Мёдом платили квартирный налог, Мазали мёдом подмётки сапог.

Кушай же (можно подбавить, коль мало) Да вспоминай-ка добром генерала, Воспоминай его ночью и днём, Шибко, сердечный, был прыток умом!

*** Статистика отмечает уменьшение потребления населением животной пищи и увеличение потребления растительной.

Бесспорно, факт ужасно грустный, Но коль мамону [317] позабыть, То оный вывод мясопустный [318] Вас должен даже веселить.

Не всё ль равно – кусок филея Иль рыжик? Боб иль антрекот? – Но в царство Божие скорее Вегетарьянец попадёт.

РАЗДЕЛ I

–  –  –

Не жду крестов и орденов, Не добиваюсь я чинов, Скриплю пером по мере силы И… Но слова мои унылы, А я хочу весёлым быть, Хочу развлечь Вас. Ибо «шибко»

Приятна Ваша мне улыбка.

Я Вас хочу развеселить;

Ну что же, попытаюсь. Вы ведь Так деликатны и скромны.

И в память дружбы Вы должны Меня улыбкой осчастливить.

Как прежде, наша жизнь бедна, Как прежде, наша жизнь бесцветна, Но… прогрессирует она И прогрессирует заметно.

Кооперация растёт… Под лозунг: «Сила – в единеньи»

У нас возник «Амурский флот» [321], Весьма идейное явленье.

По краю этот синдикат Зовётся «катом» повсеместно (Что по-хохлацки значит «кат», Я полагаю, Вам известно) [322].

Портфель его директоров Раздут, как сумка из брезента, Но он раздут не от паров, Раздулся он от «дивиденда».

Теперь уж нет былых потерь, Жизнь пароходчика – забава.

И вместе с тем у нас теперь Возникло крепостное право.

«Флот» командиров крепко жмёт И выжимает их, как тряпку, А кто вздохнёт или чихнёт – Марш в рекрута! [323] «Под красну шапку!» [324] На фронт – и больше ничего!

Марш на позицию – и только!

САТИРА страннЫЙ раЗГоВор …Осторожным тихим шагом, шагом, свойственным бродягам, лёгкой поступью лисы, в дверь вошёл он без доклада.

Я воскликнул:

– Что вам надо? Ведь приёмные часы существуют для чего-то?

У меня сейчас работа! Завтра, в десять!..

Но на стул сел он, странно подмигнул и, рукой в затылке шаря, глухо молвил:

– Эко, паря, как ты ласков до людей! Баско [327] ль быть таким сердитым? Я к тебе… того… с визитом… Я – Хабаров Ерофей! [328] Услыхавши имя это, стал я белым, как газета в первый бурный думский день [329]. Посудите сами: рядом на меня угрюмым взглядом смотрит бледный призрак, тень, от которой пахнет адом! [330] Но не так легко смутить буйный дух фельетониста. Я сказал довольно чисто:

– Чем… мм… я в-вам… мм… могу… служ-жить?

Уловив моё смятенье, призрак, в виде одобренья, тихо молвил:

– Не робей! Чать, не пристав я квартальный [331]. Я – Хабаров Ерофей, воевода достохвальный. Так что, значит, не робей! А пришёл к тебе из ада потому, что знать мне надо, как живёте вы теперь.

– О! Превесело, поверь! – отвечал я. – Хоть, конечно, не всегда у нас смехи, – есть чуть-чуть и чепухи, – но, вобще, живём беспечно!

– Ну, а как теперь у вас в рассужденьи всякой власти? Как насчёт чиновной части?

– Как сказать? Большой запас! Вот, прочти-ка, коль досужно [332]. Это адрес-календарь. Вот отсюда прямо жарь! Коль читать возьмёшься дружно, то денёчка через два всё осилишь.

– Ой, не нужно! Что ты, что ты, голова? Да ведь их полтыщи стоп там! Ты скажи мне прямо оптом, сколько туто разных лиц?

– Девяносто шесть страниц!

– Благодать. Такая сила, чать, делов-то навершила! Школ теперь у вас, поди, хоть всю Зею запруди!

Я, подумавши немного, отвечал:

– Коль вникнуть строго, то не то, чтоб… Ну, а всё ж, в горсти всех не унесёшь. Школ-то нам побольше б нужно, да всё как-то РАЗДЕЛ I недосужно… Как-то всё не до того… Не доходят как-то руки до такой неважной штуки. Ну, да, впрочем, ничего!..

– Градус, братец, слишком низкий, говорят, у вас стоит. Ученик дрожмя дрожит!

– Что ты? Топим по подписке! Чуть пахнёт у нас зимой – лист пускаем подписной. Соберём по гривне с носу, – так ребята – прямо в пот! Жар такой от них идёт, что закуришь папиросу!

– Ну, а как насчёт больниц?

Я опять замялся…



Pages:   || 2 | 3 |

Похожие работы:

«7 Руководство администратора Москва Цифровая система безопасности Дигнум 7. Руководство администратора Оглавление Соглашения по печати Лицензионное соглашение Введение 1. Описание системы Причины, вызвавшие появление системы...»

«Минский университет управления УТВЕРЖДАЮ Ректор Минского университета управления _Н.В.Суша 2014 г. Регистрационный № УД-_/р. Страховое дело (название учебной дисциплины) Учебная программа учреждения высшего образования по учебной дисциплине для специальности: Финансы и кредит 1-25 01 04 (код специальности) (наименование специальности)...»

«Устав утвержден Х Съездом Межрегиональной общественной организации “Русское ботаническое общество” 26 мая 1998 года УСТАВ МЕЖРЕГИОНАЛЬНОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ “РУССКОЕ БОТАНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО” 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Межрегиональная общественная организация “Русское ботаническое общество”, имен...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УТВЕРЖДАЮ Заместитель Министра образования Российской Федерации В.Д. Шадриков 31.10. 2001 г. Регистрационный номер 529 тех/дс взамен 299 тех/дс ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОН...»

«Устранение неполадок при несовместимости идентификаторов PVID и типов для связующего дерева Содержание Введение Предварительные условия Требования Используемые компоненты Условные обозначения Теоретические сведения о несовместимости PV...»

«Инструкция по заполнению уведомление о прибытии иностранного гражданина 25-03-2016 1 Не вылежавшаяся сгорбленность это умиротворяюще не опадавшая обидчивость. Термостатическое размораживание крайнебезосновательно...»

«Спецкурс "Физиология сердечно-сосудистой системы" (ст. преподаватель Г.С. Полюхович) Ведение Назначение ССС – обеспечение обмена веществ между окружающей средой и клетками тела. Виды транспорта в ССС высших позвоночных Структура ССС высших по...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РЕСПУБЛИКИ КОМИ Автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования КОМИ РЕСПУБЛИКАНСКАЯ АКАДЕМИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ И УПРАВЛЕНИЯ Стандарты качества в государственном управлении (ISO-9001 для госуправления) Палагин В.С. квоенн, доцент, CPM, PMP Член IPMA, P...»

«Пособие по изучению Библии в субботней школе Третий квартал 2015 года Миссионеры Бёрге Шантц Содержание Урок.–. Миссионерская природа Бога.... Урок.–. Авраам: первый миссионер..... Урок.–. Необычный миссионер........ Урок.–. Сага об Ионе.............. Урок.–. И...»

«Сшить модную сарафан на лето своими руками пошаговая инструкция выкройка Документ найден! 469 284 000 Документов в базе. Обновления ежедневно! Скачать sshit-modnuyu-sarafan-na-leto-svoimi-rukami-poshagovaya-instruktsiyavikroyka.pdf...»

«VI биеннале "Архитектура Петербурга" 18-24 апреля 2017 года Мраморный зал Российского этнографического музея (Санкт-Петербург, Инженерная ул., д.4/1) Организаторы: НП "Объединение архитектурных мастерских" Санкт-Петербургский союз архитекторов России При поддержке: Российской гильдии управляющих и дев...»

«Арифметика параметров 11. АРИФМЕТИКА ПАРАМЕТРОВ (Действительно от версии программного обеспечения пульта 30.19 14.2.2000 г.) 11.1 Общие принципы Арифметику параметров выполняют функции G26...»

«ТЕРРАСНЫЙ ОБОГРЕВАТЕЛЬ ГАЗОВЫЙ Арт. №: 5460 Строение • Безопасность • Эксплуатация РУССКИЙ Руководство по монтажу т эксплуатации Страница Что необходимо I. 2 Важные примечания по технике безопасности II. 3-4 Подключение прибора...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ Федеральное государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Приамурский государственный университет имени Шолом-Алейхема" Утверждено ректором университета "_" _ 20_ г.ПРОГРАММА И ПРАВИЛА ПРОВЕДЕНИЯ ВСТУПИТЕЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ В МАГИСТРАТУРУ по направлению подготов...»

«ЧЕМПИОНАТ И ПЕРВЕНСТВО ЦФО ПО СПОРТИВНОМУ ТУРИЗМУ НА ПЕШЕХОДНЫХ ДИСТАНЦИЯХ В ЗАКРЫТЫХ ПОМЕЩЕНИЯХ 19-23 марта 2015г. г. Белгород СК ГУ МЧС по Белгородской обл. ул. Волчанская 163 ОБЩИЕ УСЛОВИЯ 1. Соревнования пр...»

«1 ПРОЕКТ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ СТАНДАРТ Регистрационный номер Содержание I. Общие сведения.. 2 II. Описание трудовых функций, входящих в профессиональный стандарт 3 (функциональная карта вида про...»

«41. СОБИРАТЕЛИ Городские внуки деревни Борск, приезжая на лето к бабушкамдедушкам, лазают за чужими яблоками. в лес. Чудо-лес расположен в ряду деревенских усадеб. Там березы-осины встали так густо и высоко, что делается темновато-страшновато. Невероятными кажутся крупные яблоки и бордовые вишни,...»

«в гостях САНКТ ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ у студентов УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ АЛЕКСАНДР СОКУРОВ ИСТИННЫЕ ЦЕННОСТИ ВЫПУСК 8 Санкт-Петербург ББК 85.37 С59 Рекомендовано к публикации редакционно-издательским советом СПбГУП Сокуров А. Н. Истинные ценности. — СПб. : СПбГУП, 2014. — 40 с., ил. — С59 (В гостях у студентов ;...»

«Два Иуды (вариант 3) Р. Г. Назиров VII Ласковое осеннее солнце отряхнулось от песков Аравии, окрасило лазоревым цветом суровые хребты Иудеи и Переи, осветило лагерь на западном берегу Иордана и, наконец, воссияло над его водами Иордан. Народ, стекавшийся послушать пророка Божия, постоянно...»

«АНАТОЛИЙ М АРИЕНГОФ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КЛАССИКИ АНАТОЛИЙ МАРИЕНГОФ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КЛАССИКИ АНАТОЛИЙ МАРИЕНГОФ СОБРАНИЕ...»

«P2 9673 И.Л.Боголюбский, Е.П.Жидков, Ю.В.Катышев, В.Г.Маханьков, А.А.Расторгуев УСТОЙЧИВОСТЬ РЕЛЯТИВИСТСКИХ СОЛИТОНОВ В КЛАССИЧЕСКОЙ 0 ? -ТЕОРИИ ПОЛЯ Ранг публикаций Объединенного института ядерных исслед...»

«Cir 300 AN/173 Сборник материалов Человеческий фактор № 15 Человеческий фактор в обеспечении безопасности в пассажирском салоне Утверждено Генеральным секретарем и опубликовано с его санкции Ноябрь 2003 года Международная организация гражданской авиации Опубликовано Международной организацией гражданской авиации отдельным...»

«ДОГОВОР ПОСТАВКИ НЕФТЕПРОДУКТОВ № Д_ город Москва "_" 2016 г. Открытое акционерное общество "Нефтяная компания "Роснефть" (ОАО "НК "Роснефть"), именуемое в дальнейшем "Поставщик", в лице _-., действующего на основании, с одной стороны, и, именуемое в дальнейшем "Покупатель", в лице Директора, действующего на основании Устава, с другой...»

«CyberView CV-DS100GPS автомобильный аудио-, видеорегистратор руководство пользователя Этот документ содержит предварительную информацию и может быть изменен без предупреждения. Содержание Меры предосторожности Функциональные особенности Комплектация Устройство видеорегистратора Описание кнопок Описание све...»

«Публичное акционерное общество "Управляющая компания Объединённых резервных фондов" Утверждено Советом директоров ПАО "Управляющая компания Объединённых резервных фондов" Протокол № 9/2015 от 16 июня 2015 Председатель Совета директоров КОДЕКС КОРПОРАТИВНОЙ ЭТИКИ ПАО "Управляющая компания Объединённ...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.