WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«в номере № 1 (122) Январь, 2009 г. КОЛОНКА РЕДАКТОРА Юрий Горюхин. ПОКОЯ НЕ БУДЕТ................................................. 3 ПРОЗА ...»

-- [ Страница 2 ] --

У отца была книжка Аксакова с изображением птиц и зверей — «Записки ружейного охотника». Одна из первых любимых мной книг.

— Писатель.

— Це, — щелкнул одобрительно языком зубастый. — Билетик-то есть?

— Пока нет.

— Поможем. А ты вещички моим знакомым довезешь до Абдулина. Там рядом тебе.

Еле заметным жестом благодетель подозвал двух парней с большими узлами.

Один постарше, с костылем, в выцветшей гимнастерке, другой — допризывного возраста в белой, вышитой синим узором, косоворотке.

— Малый поможет, — кивнул на меня зубастый. Посмотрел на мои ноги, ощерился. — Обуйте джентльмена.

Допризывник развязал один из узлов, покопался, посмотрел на мои ноги, прикидывая размер, достал ботинки. Совершенно новые. Обулся. Ботинки несколько велики, да и хорошо, в школу пойду в них. Ноги-то подрастут за лето. Догадался, в узлах краденое, сами боятся везти. Почему не убежал? Ехать надо, обули, да и боялся зубастого.

Подошел скорый поезд номер шестнадцать «Владивосток—Москва». Перрон ожил, загалдел, задвигался хаотично, как один чудовищный живой организм.

Что с костылем, похромал шустро за билетом, допризывник шепотом, озираясь, «декларировал» багаж: «Шуба мужская, шуба бабья, костюм синий в полоску, туфли белые…».

— Станут шмонать, скажешь, везу на муку менять, понял? Да смотри у меня, дашь деру, перышко в бок. Следить буду.

Подоспел билет. Похоже, урка не стоял в очереди.

Зубастый дал десятку на носильщика. Но услуги его не понадобились. Три милиционера в фуражках с малиновым верхом, наганы наготове, окружили нашу банду.

Казбек Исмагилов 51 — Вас трое, пацан четвертый, — ткнул в меня милиционер наганом, — вещички в руки и пошли.

Звякнул вокзальный колокол, паровоз загудел, поезд лязгнул сцепками вагонов, двинулся, набирая скорость. Банду конвоировали по его ходу. Вот и последний вагон с кондуктором на задней площадке. В классе я бегал быстрее всех, чем неожиданно для себя и воспользовался. Нагнал уходящий состав, вцепился за поручни, вскочил на подножку. Те старые вагоны позволяли это.

Прозвучал сухо выстрел. Кнутом словно наш деревенский пастух щелкнул.

Непроизвольно оглянулся. На пустеющем перроне лежал человек в выцветшей гимнастерке, поодаль валялся костыль. Видать, он бросил бутафорный костыль и рванулся за мной. Пуля-дура догнала его.

*** Любили ли мои родители советскую власть и лично товарища Сталина, портрет которого висел у нас в красном углу, вместо иконы? Я об этом задумался после войны.

Уже знал, что деда моего по отцу — Мухаммеда, деревенского муллу (муллой-то он был «по совместительству», а так землю пахал, хлеб растил), расстреляли по доносу соседа-завистника, а отец матери — «кулак» Залялитдин, по сегодняшней тарификации — рачительный хозяин, отсидел пять лет в Соловках, а потом скитался по Узбекистану, опасаясь повторных репрессий.

Я лично возненавидел товарища Сталина в двенадцать лет зимой сорок шестого.

Тогда-то тайком от матери сжег вождя. Исчезновение портрета мать не заметила или сделала вид.

Началось все с исключения меня из школы. Приказ гласил: «За хищение частной собственности…». Крепко сказано. А всего-то трое пацанов стянули из сарая завхоза педучилища чикнутую молью шкуру барана. Снесли овчину заготовителю. На вырученные деньги купили кулек мятных конфет.

Тогда с голодухи все тащили — у колхоза, у совхоза, друг у друга. Для пацанов потрясти соседскую яблоню или еще что слямзить и не зашухариться было что-то вроде спорта.





Завхоз, воришка покруче нас, сопливых (должность провоцирует), вычислил «налетчиков» без труда и сдал директору школы Биккенину. Директорствовал он первый год. Сурово. При встрече с ним, здороваясь, мальчики должны были снимать шапки.

На предварительном «слушании» всю вину я взял на себя. Показательное же судилище, где прокурором и судьей назначил себя директор, состоялось позднее, в кинотеатре. Школьный зал не вмещал всех с первого по десятый.

Для «вершителей» притащили из школы два стола, поставили перед экраном, накрыли партийным кумачом. Меня изолировали, как носителя вируса зла, посадили поодаль от коллектива на табурет киношного контролера. Тот обычно сидел на нем, охраняя двери, пока шел фильм.

Под жидкие овации, ребята не умели лицемерить, избрали почетный президиум — из членов политбюро во главе с товарищем Сталиным. В рабочий, во главе с директором, вошли: учительница географии Биккенина, отличник из десятого класса Трофимов, военрук Пушкарев. Там же сидел сам пострадавший, нацепив по случаю торжеств замасленный довоенный галстук.

О чем думал я на «скамье подсудимого»? Почему-то вспомнился рыжий оборвыш на уфимском базаре. На каникулах торговал там махоркой, по пятнадцать рублей за пару стаканов. Значительно дороже, чем в деревне. Помогал семье, учительской зарплаты матери на прокорм пятерых детей не хватало.

Проза Рыжий сидел при входе на базар, пел высоким, чистым голосом: «И в эти минуты захочите смерти, но смерть тут от вас убежит». Привлекали его глаза, необычайной голубизны, каким бывает небо перед закатом после грозы. Я щедро отсыпал ему махры.

Воспоминания отразились на моем лице жалостью: к рыжему, к себе, к маме.

Навернулись слезы. В сумраке зала никто этого не заметил, да и, похоже, никого я не интересовал.

Директор начал с «заздравия»: ремонт школы, заново выстроенные, отдельно стоящие туалеты «М» и «Ж», наглядные пособия, отличники, ударники, процент успеваемости. Где-то через урок Биккенин вспомнил, для чего собрались, посмотрел на меня, поморщился. Набрал воздуха в легкие, словно собирался запеть. Но не запел, выдохнул с шумом и продолжил менторским тоном: «В то время, когда страна залечивает раны после тяжелой кровопролитной войны под личным руководством товарища Сталина…»

При упоминании Сталина мирно дремавший военрук вскочил, стукнул деревянной ногой, скомандовал:

— Встать! Смир-рно!

Захлопали откидные сиденья. Директор с осуждением посмотрел на инвалида.

— Вольно, сесть, — тихо произнес тот.

Во время судебного разбирательства малыши то и дело тянули руки: «Можно мне в уборную?» Нарушалась серьезность мероприятия. Директор обижался: «Нельзя потерпеть, а?»

Разбирательство закончилось «расстрельным» приговором: «Исключить, без права восстановления…». Опять захлопали откидные сиденья. Старшаки из задних рядов ринулись к дверям, отпихивая мелюзгу. Толкотня, гвалт, кто-то кого-то сумкой по голове: «Дурак! А сам-то умный?». Про меня тут же забыли.

Вовка Медведев, хронический второгодник и хулиган, пробегая, толкнул дружески:

— Тебе хорошо, Козел! Гуляй-не хочу… Подошла «русачка», Татьяна Андреевна. Маленькая рука в белой варежке слегка приобняла меня. Почувствовал щекой мягкий ворс кроликовой дохи.

— Это не конец света, все образумится, — шепнула.

Через три года, когда ходил уже в «правах», на уроке литературы пересказывал отрывок из «Слова о полку Игореве». Что не помнил, сочинял на ходу: про половцев, про князя. Татьяна Андреевна слушала внимательно, улыбалась, одобрительно кивала головой.

— Казбек, ты будешь писателем, — предрекла.

Сбылось пророчество. Жаль, не узнала она, рано умерла.

Молодости присуща короткая память. Забыл школьные неприятности, да и знаний тогда особо не жаждал. Ходил в дальний лес за сушняком, вблизи все вырубили, торговал на уфимском базаре табаком. А туда шестьдесят верст, два дня топать с обозом, одному не безопасно! Ходил за скотом: корова, две козы. Вечерами отирался возле кинотеатра.

Мы, пацаны, приобщились к «важнейшему из искусств» творчески: сбрасывались на один билет, засылали в кинозал лазутчика. Обычно Рифхата Садыкова. Подозрений не вызывал — толстячок, очкарик, одет прилично. Отец — интендант, добра из Германии вагон привез.

Перед фильмом «крутили» киножурнал. Контролер в это время запускал опоздавших. Рифхат тайком открывал выходную дверь, что напротив памятника вождю. Мы крадучись проникали внутрь, растворялись среди зрителей.

Перед Новым годом шел трофейный фильм «Тарзан». На нем и попались. Киношный директор Васька Парнак по кличке Чуваш разгадал нашу хитрость, или кто из наших проболтался, а пацан его, хлюзда Мишка, донес отцу.

Казбек Исмагилов 53 Попался я с Раисом Билаловым. Раис изловчился, укусил Чуваша за руку. Вопль на весь зал … Раис свободен.

Меня Чуваш поволок в кинобудку. Перевязал укушенную руку тряпкой, что служила ему носовым платком, долго дул на руку, злобно меня рассматривая.

— Хто эта б…? — зашипел Чуваш, кивая на перевязанную руку.

— Откуда я знаю, — огрызнулся я, прикидывая, как бы сбежать.

Мои помыслы не остались незамеченными, Чуваш запер дверь кинобудки на ключ.

— Скажешь — отпущу.

Молчу, тупо гляжу на свои не единожды подшитые валенки. Очень надо… — А-а, так это ты! — повеселел Парнак, признав меня. — Тебя из школы турнули, а ты опять!

— Да, — подтвердил, — меня. А что опять-то?

Парнак задумался, прикидывая, как бы выгоднее использовать ситуацию, задул на руку более энергично: фу-у, фу-у.

— Не уважаешь ты товарища Сталина. Не-ет, не уважаешь… Вот что опять… — Про Тарзана же картина, — не понял я. — Сталин-то при чем.

— Тарзана вы все уважаете, а товарища Сталина не любите. На памятник его гадите, оградку разобрали.

По части первого пункта обвинения Чуваш был прав — в потемках, после второго сеанса, из-за отсутствия рядом уборной все мужики, особенно когда в фойе продавали разливное пиво, с удовольствием «орошали» постамент памятника, без каких-либо политических претензий к вождю. Снег вокруг вождя желтел от мочи.

А что касается оградки вокруг памятника, то она давно сгнила, упала, обломки растащили на растопку.

Парнак поставил условие:

— Или восстановишь ограждение, или Эн-Ке-Ве-Де.

НКВД произнес раздельно, угрожающе тараща глаза.

Про это самое НКВД в свои двенадцать лет, да и позднее, до Солженицына, знал смутно. Но ОНО страшило, как в раннем детстве ак буре — белый волк из сказок бабушки Гайши.

Мамина подруга Амина-апа, утирая глаза кончиком белого головного платка, шепотом произносила это самое НКВД, рассказывая про арест балагура-мужа по прозвищу Буке (пробка), за малый рост. В чайной, что напротив райпотребсоюза, подвыпивший Буке смешил публику, показывая пальцем не то на райпотребсоюз, не то на портрет товарища Сталина, что висел над стойкой. Все смеялись. Кроме буфетчика.

А еще раньше НКВД забрала директора райбанка Фарида Мулюкова. Японским шпионом оказался… Непонятно, что японцев интересовало в нашей деревне и откуда они узнали о ее существовании.

Помогал мне сооружать оградку вокруг памятника Бронька Школьников, друган и подельник в «шкурном» деле, которого я не выдал.

Ночь. Мороз под сорок. Луна искрит сыпучий снег, отбрасывает наши длинные причудливые тени. Редко какое окно заваленной сугробом избы щурится тусклым желтым светом керосиновой лампы. Зловеще скрипят отдираемые доски забора ветлечебницы, что на окраине села. На санках, окольным путем, запутывая следы, доставляем добытый стройматериал к кинотеатру, прячем под высоким крыльцом.

Сталин смотрит на нас с постамента, не то осуждая, не то одобряя наши действия.

Четыре ходки сделали за ночь. Утром начали обустраивать вождя. Благо Бронька во вторую смену, а я вообще вольный казак.

Проза Сооружаем оградку по «науке». Чуваш план изобразил — на тетрадном листке в клетку обозначил кружочком посредине товарища Сталина, а по четырем сторонам крестиками опорные столбы. Начали с копки ям под них. Земля промерзла — камень-камнем. Долбим ломом. Столбы выменяли за табак у школьного истопника, криворотого Мансура. По стакану самосада за штуку.

— Крепкий дуб! — хвалит он свой товар. — Сто лет простоит.

Может, и простоял бы, кабы не короед Хрущев. Ржавыми гвоздями приколачиваем поперечные брусья, доски, заостряя их верхушки для красоты. Работа идет спорно. Самим нравится.

Отошел поодаль, залюбовался, чуть под лошадь не угодил.

— Тр-р-р! — лихо осадил гнедого жеребца ездок, натянув поводья.

Ба-а, сам секретарь райкома!

В желудке сделалось неуютно, словно там камни-голыши перекатываются. Потная рубашка спину захолодила. Чуваш донес! НКВД!

Первого мая и седьмого ноября с деревянной трибуны напротив райкома приветствовал секретарь праздничные колонны. Колхозники, рабочие и учащаяся молодежь несла транспаранты с призывами и портреты вождей. Кричали «ура» и пели под гармошку: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская страна…»

— Здорово, мужики! — сошел с санок секретарь. Лошадь закивала головой, зазвенела удилами: «Здоровы, здоровы, что им, балбесам…»

На секретаре светлое полупальто с косыми боковыми карманами (моя мечта, руки удобно засовывать), кожаная шапка, отороченная каракулем, перчатки с кнопками, привезенные из Германии, бурки на ногах из белого войлока, прошитые коричневым хромом.

— Здравия желаем, товарищ секретарь райкома! — как на военке протарабанил я с перепуга. А Бронька нерешительно прокричал: «Ура-а-а…» Первое мая, видать, вспомнил.

Ноги подкосились. Сейчас про оградку сталинскую спросит: куда делась, кто мы, доски откуда?

Нет, шутит:

— Ломаем или строим?

— Строим вот, — шмыгнул Бронька носом. У него он всегда мокрый.

— За деньги или как?

— Или как… — недопонял вопрос Бронька.

— Будущие комсомольцы, а потом уж и … — встрял я.

— Хватит врать-то, — улыбнулся секретарь. Показалось, зловеще.

Лошадь повторно замотала головой: «Врут, ой и врут, как сивые мерины!»

— Откуда дровишки? — кивнул секретарь на доски.

«Началось, — екнуло сердце. — Эн-Ке-Ве-Де! — бухало в голове. — Эн-Ке-Ве-Де!

Враги народа, японские шпионы!»

— А мы с Кларой за одной партой сидели, — перевожу разговор на его дочь. Соображать начал со страха. Ежусь под цепким взглядом.

— Вот как? Почему сидели? Поссорились?

— Выгнали из школы. Позорю я, — вспомнил слова директора.

— Понятно…

И после паузы, многозначительно:

— Понятненько.

Клара, видимо, рассказывала отцу о школьных делах.

— Давай хвались, герой, откуда взялся патриотизм? — кивнул на памятник. — Любишь, да?

Казбек Исмагилов 55 Серые прищуренные глаза секретаря предупреждали: только не ври!

Рассказал как есть: про кино, про Чуваша, НКВД, забор ветлечебницы.

— Мы потом его починим, — встрял Бронька. — Доски… Секретарь перевел взгляд на Броньку, тот осекся.

— Вот что, мужики, сейчас пришлю фотографа из районной многотиражки, не болтайте того, что мне. Пионеры, будущие комсомольцы… За дело Ленина — Сталина! Поняли?

— Всегда готовы! — обрадовался я.

— А ты, герой, — кивнул секретарь, — иди завтра в школу. А за работу, пацаны, кино бесплатное!

— Сколько кин, — шмыгнул Бронька носом.

— Десять. Хватит?

— Хватит, хватит! — обрадовались разом.

— И вот еще, — секретарь сжал крепкой рукой мое плечо, — ручаюсь за тебя. Не подведешь?

— Нет, — помотал головой, не задумываясь. За меня еще никто не поручался.

«Врет все, врет, как сивый мерин», — фыркнула лошадь, выпуская из ноздрей клубы пара.

— Подумай на досуге, — добавил секретарь, — если ручаются, верят в тебя.

Уехал благодетель. Долго смотрю на памятник. В затуманенных от мороза и ветра глазах он ожил. Откуда-то сверху голос: «Только мне служи, мне…»

В тот день я сжег портрет Сталина в голландской печи, что стояла у нас в большой комнате. Случилось это задолго, когда открыто стреляли по пустым амбразурам НКВД и с издевкой пели: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…».

Гильман Ишкинин Поэзия

–  –  –

*** Окликаем друг друга Издалека, Словно кони.

Только по строкам письма Узнаю Бег моего жеребенка.

Эх, судьба… В новых местах Живешь, Как в руках конокрада.

*** В мусульманских живем краях – Над башней «Уралсиба»

Каждую ночь мулла Зажигает наш полумесяц.

Ответ птицы Говоришь, возвращаюсь Яйцо отложить?

Поправить демографию?

Нет.

Это души разоренных гнезд Нас призывают обратно… Зеркало годов Сколько я ни бросал камней – Все цело.

Должно быть, От обиды на меня.

t° Холод и жар между нами Измеряя, Растет наш ребенок.

Поэзия Дочь наблюдает В городе собаки не лают.

Не обращают внимания, Словно мы недостойны.

–  –  –

Прототип Рассказ После кардиологического санатория Круглов вернулся на работу вполне отдохнувший, восстановившийся, восполнивший, как он уверял коллег, «несколько поутраченные запасы ража и прочности». Да и в самом деле, словно поослабло неприятное нервное напряжение, в котором он находился долгое время; это тревожное, не имеющее однозначного объяснения состояние сильно мешало работать. Наверное, слишком близко к сердцу принимал он — до инфаркта и санатория — многочисленные странности своей новой службы. Теперь — нет, спокойно. И лучшим тому доказательством служила отрешенная, с маленькой мутной примесью равнодушия энергия, с которой он принялся за редактирование рукописей двух молодых кандидатов наук, — дело, казавшееся весной совершенно невозможным.

Эти рукописи вручили Круглову в мае.

В первой из них повествовалось о стандартных, якобы заводского исполнения, детских питательных смесях — паутины графиков усвояемости, многоэтажные таблицы содержания белков, жиров, минеральных веществ, витаминов и микроэлементов; подозрительная, «невпрочет» пестрядь четырехзначных чисел с нулем и запятой в авангарде; где ты все это взял, алхимик? Приводимое количество использованной литературы на трех, что ли, языках повергало в уныние — разве можно все это проверить? Тут полгода надо шарить по Интернету.

Автор второй монографии занимался восторженным анализом поэтики современного фольклора: это были полусамодельные топорные диковинки, кое-как зарифмованные, в обрамлении заемного глубокомыслия и рутинной идейности; все несуразное, деревянное, смахивающее на шаманство или шизоидную глоссолалию.

Народ, оказывается, непрерывно сочинял оптимистические частушки о хорошей жизни, славословил президентов и всякое начальство; прямо пятидесятые годы, а не двухтысячные. «Среди созвездий и млечных путей наша Россиюшка всех развитей!

Валят дымы из фабричной трубы, домны и дамбы встают как грибы!» — и подобное страницами, страницами... Туркменбаши узнает — помрет от зависти.

Обе работы были прочно, прямо-таки фортификационно защищены рецензиями известных докторов наук и рекомендациями облеченных властью лиц. Был даже депутатский запрос о сроках публикации рукописей ввиду их чрезвычайной актуальности; депутаты, вы-то здесь при чем? Все это скреплялось решениями научных советов; рукописи находились как бы в пуленепробиваемой оболочке. Круглов называл подобные ситуации «кукушкопетухизмами»; видимо, братья-графоманы хорошо в свое время поработали на нынешних рекомендателей.

В принципе ничего изменить было нельзя, разве что поскорее избавиться от редакторской мороки с ними. В конце концов, за свою псевдонаучность пусть отвечают сами. Прибавим на титуле «печатается в авторской редакции» — и все дела.

Но заниматься всем этим весною никак не хотелось, очень уж муторно и скучно Проза все было. Басни о детских сверхпитательных смесях из-за своего разностилья крепко припахивали поспешной компиляцией, «фольклор о фольклоре» походил на более самостоятельную авантюру. Круглов даже нарочито косноязычно прочитывал коллегам отдельные так называемые современные частушки, изнурительно бодряческие, безудержно прославлявшие все и вся, в изобилии приводимые оголтелым автором;

коллеги Круглова хохотали и тут же придумывали свои, нарочито корявые, в перекурах исполняя их громко и с хохотом. «Эх, да кто сегодня читает Марселя Пруста, тому завтра будет ужасно грустно! Странные у человека свойства, ежели он почитывает Кафку да Джойса!». «Много детского питанья дал Зурабов нашей стране!» — начал было один, но дальше как-то не придумалось, вышла нескладеха. Вообще сочинили массу всякой дребедени, весьма забористой, с дымящимися матюгами. В курилке свобода слова традиционно была весьма значительна.

Весной отвертеться от рукописей удалось. Круглов сослался на перегрузки, утомление после болезни, поклялся, что осенью сделает все быстро. Теперь надо было исполнять обещанное.

Авторов рукописей Круглов не знал и решил сначала вызвать педиатра Пискалева, создавшего талмуд о детском питании. Кто-то в шутку прокомментировал: мол, редактор начал с того, кто поближе к пище. Круглов и в самом деле имел свой тайный, немножко стыдный интерес: у его двухлетней младшенькой был диатез и частые расстройства желудка, с питанием для дочки постоянно возникали проблемы, — то нельзя, это нельзя, вес она набирала медленно, жалко было бледненькую вялую девочку. Чем черт не шутит, вдруг Пискалев поможет. Что если эти экзотические пюре «с добавлением мякоти авокадо и ананаса» и «антиаллергические белковые кисели»

поставят Заиньку на ноги, а то невмочь смотреть, как жена мучается; тещины упреки в непрактичности вообще уже сидели в печенках.

Круглов позвонил Пискалеву. Там словно только и ждали звонка — в ответ услышал поспешное захлебывающееся «Здравствуйте, здравствуйте, я сам, знаете ли, как-то не собрался, вернее не решался, позвонить, что, думаю, попусту беспокоить занятого человека, я вообще, знаете ли, не люблю, не склонен беспокоить без крайней необходимости...». Частые и ни к чему «простите», «понятно-понятно», «да-да», «так-так», — гроздья паразитических словечек и словно бы беспрерывные поклоны и приседания, расшаркивания, — человек авансом, авансом благодарил и кланялся, кланялся и благодарил. Все это обещало легкую работу с автором: чуть надавить — и такие сдаются легко, без ближнего боя. Пискалевская манера общения была знакома — пользовались ею те, кто ясно чувствовал зыбкость судьбы своей рукописи и полную зависимость собственного ближайшего будущего от очередного собеседника.

Понять пискалевых можно, усмехнулся Круглов, сорваться на последнем этапе напряженного марафона грустно, обидно, что и говорить. Между тем Пискалев стал подробно рассказывать о важности своей темы, о новизне привлеченного материала, о некотором застое и отставании в этой области у нас (мыча перед словом «некотором» и ноткой сожаления выделяя «у нас»), поминал своих мраморных и бронзовых рекомендателей и рецензентов, четко и полностью произнося все их звания, титулы, имена-отчества, — такая крохоборская оборона... И говорилось все это невнятно, словно у Пискалева были толстые непослушные губы или детские полипы в носоглотке, да еще телефон безжалостно умножал дефекты его дикции, а резкие шумные вздохи тучного человека вот-вот, казалось, вынесут из телефонной трубки запах тефтелей.

Круглов подергивал верхней губой (тик, маленький упрямый остаток весеннего невроза) и поначалу недоуменно и невнимательно слушал всю эту необязательную информацию, непроизвольно отстраняя трубку от уха. Потом он сообразил, что при встрече Пискалев, естественно, все это примется повторять и можно будет легко его Сергей Матюшин 61 остановить: вы, мол, это мне уже говорили. Педиатр-алхимик думает, что капля долбит и утомленный камень поддается... Дождавшись паузы, Круглов прямо сказал, что стилистика рукописи требует большой, очень большой доработки, нужно усреднить ее, стилистику, привести разнородные (это слово Круглов особо выделил), весьма разнородные куски к общему и естественному единообразию, а это очень нелегкая работа. И предложил приехать в удобное для автора время, лучше к концу рабочего дня, обещая показать, как это делается. После затяжной паузы, понятой Кругловым как знак замешательства, заметно притихший специалист по ананасовым киселям повел себя загадочно: начал перечислять свои публикации в научных журналах (где, когда, количество страниц, заголовок... господи, какая память, какая мука, какое обстоятельное чудовище!), затем, безо всякого перехода, свои служебные и общественные нагрузки, среди которых, надлежаще ослепив, вспыхнули: внештатный главный специалист министерства здравоохранения (отчего же «внештатный»? Мог бы и приврать) и член медсовета при мэрии.

Несколько раз переспрашивал, когда господин Круглов освободится на службе. Внезапно принялся подсчитывать свои лекционные часы и прочие занятости, заключая всякий демонстративный подсчет шумным и сложным вздохом-выдохом: «Нет, опять никак не складывается, вот ведь какая жалость, нет, и в пятницу (четверг, среду), простите великодушно, никак не могу, — и выказывал искреннюю растерянность: — Как же быть, многоуважаемый Леонид Васильевич, что же придумать нам с вами, просто ума не приложу». Круглов спокойно слушал, нейтрально мыкая. «Может, у меня дома поговорим? Отличные условия, без помех, никакой спешки, вечерком, совсем-совсем после работы, или в субботку на даче у меня, там условия совершенные, идеальные…». Ах, вон оно что, взяточка в форме землянично-белковой антиаллергической похлебки. Наивный Пискалев, не на того напал. «Я не пью», — сказал Круглов. «И я! — мгновенно отозвался Пискалев. — Зато у меня там большой бильярд, две мелкашки, даже пара луков настоящих спортивных есть. Постреляем». Пострелять — это, конечно, интересно… сейчас про баньку заверещит. «И банька отличная, сосновая и осиновая, бассейн рядом, попаришься, знаете ли, и бултых, и опять попаришься, и опять бултых!

Очень оздоровительная процедура, Леонид Васильевич». Да… заманчиво. «Я после инфаркта, какая мне банька». Интересно, неужели сейчас про девочек начнет… Но Пискалев про девочек не заговорил; после довольно значительной паузы он вдруг весьма четко, даже, как показалось Круглову, суховато сказал: «Но разве правка, в том числе и стилистическая, не работа редактора?» Круглов постарался отреагировать столь же сухо: «Я не специалист по педиатрии и диетологии». Пискалев четко отреагировал: «Для редакционной правки не надо быть узким специалистом, ваше дело язык, стиль, грамматика, орфография». А Пискалев-то, оказывается, не так слаб, как показалось вначале. Круглов сдался, согласился зайти к просителю домой в субботу около четырех. А коль уж согласился, то пришлось ему, в свою очередь, слегка благодарить и немножко кланяться, и Круглов сильно досадовал на свою слабость.

Но вспоминались суровая теща, бледненькая Заинька, жена с этим вечным немым укором в глазах… И он махнул рукой на пустые нравственные сомнения — ведь и в гостях будучи, можно остаться принципиальным. Да и помогать авторам — это его задача как редактора… «Так куда и во сколько подскочить за вами, уважаемый Леонид Васильевич?» — вкрадчиво осведомился Пискалев. — Я на машинешке мигом!

Старенький серебристый мерседесик, наверное, знаете? Он в городе один такой у нас. Нет, есть еще один, у начальника ГАИ». Пискалев манил подтекстом: пронюхал, видать, что Круглов неравнодушен к рыбалке и охоте. «Ну что вы! — из последних сил пытался отстраняться Круглов. — К чему такие почести, я же пока точно не знаю, как сложится со временем, я позвоню предварительно, накануне. До свидания». И Проза положил трубку — как сбросил тулуп. Хоть опять в санаторий просись.

Другому автору звонить не стал, решил в понедельник. Вдруг и тот изведет какими-нибудь наседаниями.

Однако Олег Антонович Черноус, уже немолодой, но по виду закаленный в боях и вальсах кандидат филологических наук, явился в пятницу сам. Внешность его описывать нет необходимости: имя, отчество и выразительная фамилия красноречиво свидетельствовали о том, что он крупен, рыж, статен и брав; сохранить пышные усы и почти офицерскую выправку при усердных занятиях филологией — ну-ка?

В противоположность Пискалеву Черноус оказался не столь словоохотлив, прост, даже грубоват той поначалу несколько напускной, «самородной» грубостью, что служит защитой от предполагаемых язвительных замечаний проницательного собеседника; потом эта простота оттачивается и шлифуется, и сам блеск полированной простоты отражает даже и зарождающуюся прозорливость; маска превращается в сущность, а отработанный прием становится чертой характера.

Внутренняя настороженность тренированного Черноуса не ускользнула от Круглова. Эта настороженность в соединении с напускным простодушием говорила о скрытой напористой силе, о давно выработанном способе существования: бороться до конца, переть и не сдаваться, достигать хотя бы подступов к цели с утроенной решимостью и мощью, появись только на жизненном плацдарме более-менее заметное облачко. Сталкиваясь с такими людьми, обычно предпочитают уступить.

Связываться — себе дороже.

Был Черноус приветлив обезоруживающе, улыбчив был Черноус и внимателен, слушать умел отменно, это редкое качество. Более того, когда речь зашла о неизбежных значительных сокращениях его рукописи, он стал беспечен до крайности.

Моментально, на лету подхватывая окончания фраз, логично продолжал и соглашался со всеми замечаниями (он что, наизусть знает свою рукопись?); замечания Круглова восхищали Черноуса и как бы не интересовали одновременно, словно автор уже предвидел любое замечание редактора; Черноус поддакивал, кивал и вообще чуть ли не отмахивался от темы, — потом, мол, потом, и тут же ловко перешел к осенней охоте и рыбалке, в лицах артистично рассказал пару баек, видимо дежурных, спровоцировал расслабленную улыбку Круглова, искусно и незаметно навязал полемику о качестве и видах охотничьего снаряжения, о повадках хариуса, окуня и налима, изложил экзотический рецепт приготовления в фольге налимьей печени и, улучив момент, пригласил в заказник на два-три денька. «А о деле потом поговорим, Леонид Васильевич, что за нужда спешить, али последний день живем? Отложим до мучителя-понедельника…» Иронически и добренько посмеивались уже вместе: «И народно, и доходно». «Я вот при случае исполню для вас, в пределах сепаратных тета-тет, — продолжал Черноус, — так называемые озорные частушки, которые в книжку, понятно, не поместишь по соображениям ихней излишней самобытности, ха-ха-ха.

Вам должно быть небезынтересно, Леонид Васильевич. Повесть вашу «Приходите в гости» помню, читывал, как же, как же. А современный новейший корпус текстов «Семёновна»? Только в списках, очень порадую. Я и Баркова чуть не всего знаю, а к «Луке Мудищеву» так сам лично две главы присочинил. Умрете, гарантирую.

Фольклор — это, знаете ли, в основном секс и похабщина. А ваша повестушка преприятнейшая во всех отношениях, вы там фольклором не брезговали», — намекал на охотничьи рассказы Круглова Черноус. Несколько фантастические, автор тут согласен. Опять, понятно, посмеялись...

И — умело вернулся к магистральной теме:

«Работать мы умеем! — зачем-то показывая огромные кулаки, говорил Черноус. — А русская тоска по празднику? Кажись, недавно появилось такое новое национальное качество, хотя покойный Василь Макарыч Шукшин давно это подметил, слыхали?

Сергей Матюшин 63 «Забег в ширину» называется. Или, как говаривал другой Василий, что есть русский человек? сидит, лежит, мечтает и думает: вот сейчас как встану, то сделаю, потом се, а потом еще и это. А тайная мысль одна: как бы ничего не делать. Удивительное наблюдение, вы не находите? Читали Розанова? Эта книжища теперь уже не в фаворе.

Его откровения уже не отражают нашу современную действительность. Но все равно пора, пора учиться ничего не делать, Леонид Васильевич, пора учиться отдыхать, а то загоним себя. Вы, я слышал, недавно из кардиологического санатория? Необходима преемственность, нельзя резко прерывать реабилитационное лечение, иначе случится синдром отмены. В этом смысле заказник — рай, эдем! Обретем? Настоятельно советую присоединиться. Всю организационную часть беру на себя. Как всегда. Даже ноутбук не надо брать, только спортивный костюмчик. У нас там и компьютер есть, и принтер. Так что все условия для продуктивной работы. Пишете чего-либо-нибудь теперь, Леонид Васильевич?»

Простецки открытые приемы сразили Круглова, он даже развеселился: ох и лукав же фольклорист, артистичен… Но забавен, не отнимешь. Кроме того — пятница, сентябрь, тишина, рыбалка может получиться отменной. Два дня отгулов есть, всего, стало быть, четыре! Очень неплохо. Душой-то Круглов был все еще в так и не сбывшихся отпускных охотничьих приключениях, ведь в этот отпуск даже и по лесу толком не удалось побродить. Гигиенические дозированные прогулки по аллейкам тошно вспоминать. Давно, давно пора посмотреть хваленые угодья заказника, столько наслышан… В конце концов, смешно думать, что такие вещи могут хоть как-то повлиять на дела служебные. Дружба дружбой… Но все же Круглов внутренне сопротивлялся.

В ответ на его слабые и неправдоподобные аргументы «жена будет протестовать, стрелять теперь что-то не могу, я вообще теперь больше рыбак, с удочкой посидеть…»

удивительный Олег Антонович иронично, уже и похлопывая, и приобнимая с присущей ему простотой, аппетитно ржал: «А чего тут не уметь, Леонид Васильевич?

Пей да закусывай, пей да закусывай. Помните, как говорили мудрецы древней Индии:

Бог не засчитывает человеку дни, проведенные на рыбалке, ха-ха-ха!»

И вот вроде бы примитивная шутка и грубый смех у него получались совершенно симпатично: мы, мол, не дети, чего уж там.

Спасаясь от возникшей было неловкости, Круглов с растущей радостью воображал журчащие речки заказника, осеннюю сень леса, ночное небо, вечер, костер, как он будет ме-едленно и долго бродить ранним седым утром в тихом лесу… Расслабление, приобщение; надо, надо учиться отдыхать, а то в самом деле загоним себя.

А Пискалев, подумал Леонид Васильевич, несколько хмурясь, не обидится; тем более, как ни верти, разговор с ним предстоял трудный; товарищу Пискалеву необходимо серьезно поработать над рукописью о детском питании, нельзя же, в самом деле, столь беспардонно раздувать неактуальные темы, притом используя сомнительные материалы, — нас на мякине не проведешь, хоть и назови ее ананасовой мякотью.

Вот и Черноус подтвердил смутные подозрения в недобросовестности Пискалева как автора. (Они оказались хорошо знакомы по обществу «Знание», там и сям наперебой читали лекции — просветители-соперники, так сказать). Свое владение иностранными языками, заметил Черноус, Пискалев использует как соковыжималку: легко перерабатывая массу иностранной литературы, скачивая из Интернета материалы, он не всегда в своих работах ставит кавычки и ссылки, «вы понимаете, о чем я…».

На этом неблагоприятном фоне не было никакого резона вступать в несоциальные отношения с навязчивым Пискалевым. И фамилия-то у него какая-то фальшивая, нет бы Пискарев или лучше Пескарев, а то нечто писклявое, малявочное, прямо не фамилия, а целая характеристика. Да и эти домашние встречи. Водочка, закусочка, поговорим по душам, и как трудно стало жить, все дорожает, здравоохранение разПроза валили, образование развалили, профессор получает пять тысяч, а директор заводика сто пятьдесят, как это понимать… И какая-нибудь полупарализованная старушка горбатенькая промелькнет в боковой комнатке; затурканный мальчик, причесанный и аккуратненький, но мечтающий о футболе во дворе, кострах и драчках на пустыре, выдавит из сверкающего пианино мученическую пьеску — это Чайковский, Леонид Васильевич, «Времена года», «Октябрь», великолепно, не правда ли… Папа и мама, кося на гостя и склонив головки, умиляются, хотят, чтобы растрогался и гость, а тому неловко и жалко бледненького мальчика, а исполнитель ненавидит гостей, родителей, пианино и грезит о фугасной бомбе для инструмента. Ужасно… В конце концов, куда безопаснее и полезнее для дела, для самого же Пискалева до некоторых пор мостов не наводить и держаться «на вы», сугубо официально.

А природу Круглов любил искренне, только вот все некогда было ее любить.

«Ландшафтотерапия, — сказал он теперь Черноусу, — лучшее лекарство от неврастений и стрессов. Не зря буддисты, если помните...» «Вот именно, именно! — радостно-удивленно, как бы опять поразившись чрезвычайной меткости и новизне суждения, перебил Черноус. — Помню, конечно! Они советовали рассматривать даже не сосну целиком, но отдельно каждую иголочку на сосне. «Смотрю на весеннюю сакуру: бабочка и цветок, как близки они тихой душе моей...» Басё, Хокусай... Прелестно! Ханами, цукими, медленно ползи улитка на вершину Фудзи. Да, а насчет ландшафтотерапии. Буквально вчера я читал об этом в последнем академическом вестнике психологии и психиатрии, там весьма любопытные детали и статистика.

Вот, например…» «Такого вестника вроде бы и нету», — сомневался Круглов, слушая, но промолчал: а вдруг есть такой журнал?

И уже с порога, раскланиваясь, Черноус скороговоркой сообщил, что директор издательства тоже собирается в заказник. «Старику там очень понравилось в последний раз», — добродушно, словно прощая слабости «старика», произнес Черноус, сам как бы слегка стесняясь причастности к той совместной с директором поездке. Круглов на мгновение онемел даже. Сеть была сплетена мастерски, ячейки постепенно становились все мельче. «До скорого! Через три часа заеду за вами. Насчет подготовки ни о чем не думайте. У нас все на мази. Четко. Как всегда».

Стукнула тихонько дверь за Черноусом, и Круглов с веселым удивлением подумал, что нахрапистый и обаятельный Олег Антонович ловко вбил последний гвоздик в его ладонь. И такая интересная тонкость: обезболивание произведено после, а не до… О чем, мол, страдать-то, Леонид Васильевич, вы согласились поехать со мной, совсем даже и не подозревая, что директор издательства составит компанию. За свои разглагольствования о стрессах, какой-то ландшафтотерапии, хокку и танка стало немножко стыдно. «Впрочем, что это я занимаюсь пустой рефлексией? — укорил себя Круглов. Публикуется в авторской редакции, и все. Можно еще: «За достоверность приводимых материалов и источников редакция ответственности не несет». Э, нет...

такое не пройдет... Издательство как бы намекает, что работа сомнительна по этой самой достоверности. Ни один автор такого не допустит».

Круглов провел в заказнике великолепных два с половиной дня.

Директор издательства не смог поехать, прихворнул, — устранилась неизбежная неловкость ситуации.

А сам Черноус оказался отрадно ненавязчивым: не затевал разговора о делах, не жаловался на трудности и не кивал двусмысленно на тех, кому «везет», не лез с коньяком (впрочем, «Хенесси» был прекрасен; кроме того: канадские консервированные сосиски, фрикасе с миниатюрными шампиньонами, цыплята табака с пылу с жару, фаршированные чесноком, орехами, бог знает чем еще).

Сергей Матюшин 65 Черноус даже ни разу не завел речь о своей рукописи. Напротив, когда по пути в заказник Леонид Васильевич, пытаясь обосновать угрожающее его рукописи сокращение, стал объяснять положение с лимитом бумаги, Олег Антонович никак не отреагировал на, казалось бы, столь животрепещущий вопрос, словно и не услышал, а тут же начал рассказывать о заказнике и его тайнах, одному ему, Олегу Антоновичу, известных уголках; в глубокой глуши имелись две маленькие скрытни-избушки со всеми мыслимыми удобствами, «сугубо для творческой работы; ежели вздумаете, живите хоть месяц там, наши тутошние помощники каждые три дня будут посещать, все что захотите...». Много говорил гурман Черноус о «плодах запретных благоутробных» в виде бочка тайменя горячего копчения и форельки паровой; увлек Круглова, вызвал на уступчивый диалог о приманках, крючках и поплавочках, окончательно очаровал — не только, конечно, гастрономическими познаниями, но какой-то страстностью, раблезианским жизнелюбием, рыболовно-охотничьим профессионализмом. Круглов с маленькой настороженностью все ждал, когда же речь зайдет о нимфах, русалках и иных «навьих чарах», но Черноус на эту тему не проронил ни слова. Странно.

«Порядочный человек», — успокоенно подумал тогда Круглов. О деле — в иной обстановке, так и нужно. К разговору о рукописи они не обратились ни разу.

Два дня, с раннего утра часов до трех, Леонид Васильевич тихонько пописывал давно задуманную повесть. Вернее, подготавливал материалы: набрасывал варианты биографий, характеров, придумывал имена и портреты, вспоминал пейзажи... И рисовал на полях профили чертей и военные корабли, а женские ножки не рисовал.

Ну ладно корабли, я их очень любил в детстве рисовать, но почему черти, откуда? В повести вроде чертей нет, во всяком случае, не планируется. В повествовании планировался мотив жестокой судьбы, почти рока, но ведь это вовсе не занятие черта, скорее, бога?

Около четырех приходил с охоты деликатный и обязательный Олег Антонович, наскоро готовил чудесный обед на двух маленьких примусах (с непременной дичью — вальдшнепы, утка или рябчики в портативной скороварке), а после они вместе отправлялись на рыбалку или ловить раков. Олег Антонович заранее разведывал верную стоянку хариуса или форели. Варили на бережку тройную уху духовитую, коптили жирную уклейку в коптильне — опять же самодельной, двухэтажной и портативной; беседовали о чем попало. Черноус оказался отменным рассказчиком, его красочных баек хватило на три вечера. А уж какие рулады он выводил из бесконечного частушечного цикла «Семеновна»... И все у него выходило естественно, живо, он удивительным образом вовремя замечал, когда Круглов начинал уставать, — и прекращал балагурье. Вечер заканчивался интересным мероприятием, которое Черноус почему-то называл «ханами». Натянув бродни, Олег Антонович забредал в ручей на мелководье, прилеплял на листья водных растений маленькие свечки и зажигал их. Пламя волшебно отражалось в бегущей воде, мерцало, переливалось, — картинка была, конечно, оригинальная, завораживающая. При этом долгом созерцании положено было отрешенно рассматривать пламя и его отражение в струях, пока горение свечей не закончится, — Круглов обнаружил, что эффект от созерцания «ханами» в самом деле невиданный: словно сам становишься и свечкой, и ее водным отражением, и так покойно, умиротворенно становилось на душе. В коттедже после «ханами» положено было зажигать две керосиновые лампы. Черноус пел протяжные лирические песни, очень печальные. «Фольклорист вы, — восхищался покоренный Круглов, — прирожденный фольклорист!» Черноус делал вид, что не замечает невольной двусмысленности. Умеренно занятные рыбацкие байки обнаруживались и у размякшего Круглова. Топили печь, хотя в доме были надежные электрокамины.

Керосиновые лампы создавали желанный уют, их горячая копоть напоминала о 3 «Бельские просторы»

Проза деревенском детстве. Олег Антонович запаривал невообразимо душистый чай из трав, «от сердца и легкое снотворное, стимулятор благостных снов цветных». После уникального чая Черноус чудовищно храпел.

А Леонид Васильевич, убавив фитиль в лампе, принимался за свои «рассыпушки», листочки с заметками ко все не получающейся повести. Ночью ничего путного в голову не приходило, то ли «ханами» все вычищало, то ли чай такой, слишком успокаивающий.

Перед сном он выходил наружу посмотреть на звезды, подумать, послушать скудные звуки осенней ночи.

Не дрожит, не трепещет душа осенней порою. Не забродит в ней хмельная юношеская тяга к дороге и самозабвенному растворению в ином, совершенно и только чувственном бытии. Лето жизни человеческой, все же оно достаточно долгое, чтобы разумно определиться, найти свою тропу, которая не приведет в сумрачный лес, как привела дорога жизни персонажа Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу...». Но есть в холодном терпком запахе жухлых трав и увядающих листьев, в замирающем журчании стынущей воды и случайных отдаленных кликах журавлиного клина призыв и печальная тревога, словно сама природа своими образами пытается спокойно напомнить тебе о том, что множатся, множатся твои, беспечный человек, долги перед ней и самим собою, и перед близким и любимым другим человеком, и перед всей красотой мира, и потому ты не должен терять священного волнения, чтобы успеть отблагодарить словом и делом за этот дар чувствовать и радоваться, должен же ты хоть отчасти оправдать свое присутствие в мире... Страсти и желания, непомерные планы остаются и множатся, а вот силы понемногу покидают, и поэтому нужно спешить сделать и сказать все, что предназначено тебе судьбой и Богом, если он знает о тебе...

Ну конечно, это «из Круглова», думал Круглов, сидючи на холодных досках крыльца лесного домика. И в какой-то момент с нарастающим неприятным удивлением обнаружил он, что черная бархатная бездна беззвездного неба и плотный мрак слишком близкого леса уже способны вызвать тоскливое чувство одиночества, какой-то брошенности, забытости, даже страха; и это не тот жуткий, но и веселый детский ужас перед темнотой и неведомым, который все же заставлял, замирая и теряя сердце, лезть в заколоченный, битком набитый чертями и лешими дом, идти в полночь на спор на старое кладбище за белой малиной, — нет, теперь это был вязкий, какой-то недеятельный, парализующий страх — без надежды на свет, — такое состояние, наверное, бывает у обреченного на смерть преступника, когда вина уже такова, что казнь может быть заменена, только если произойдет чудо, вечной каторгой в каких-нибудь дантовских недрах адских рудников... Да, это все слишком. Смахивает на неврастению. А вроде бы вылечился? Преходящее, моментальное настроение; это все сумрачная осень виновата, и нечего попусту сидеть тут на холодных досках; что я хочу высмотреть в непроглядном еловом мраке? Небо в тучах, ни звездочки, такая атмосфера кому хочешь испортит настроение.

А что если вот взять и устроить сейчас это черноусовское «ханами»?

Круглов пошел в дом, взял огарок свечи, фонарь, зажигалку. У основания елочной ветки приспособил свечку. Нарочито медленно вернулся по еле приметной тропинке на крыльцо.

Слабый красный огонек свечи в аспидном мраке ночи сиял неожиданно ярко, ровно, потому что ветра не было; и все недра ели были явственны, видны до иголки, и, оказывается, там все так красиво устроено, многослойно, подробно, разнообразно, и седая канитель паутины — она была золотая в желтом свете свечки.

Внезапно свечка вспыхнула как порох — и язык огня взметнулся вверх, осветив Сергей Матюшин 67 все кругом, даже поляну между домом и лесом. Круглов ахнул: «Это смола взялась!», побежал, упал, встал, выломал ветку от какого-то куста, бросился к горящей ели, принялся хлестать огненную полосу, она быстро пропала — и запахло горячей смолой.

Мгновенно могильная тьма сгустилась вокруг, показалось даже, что она обнимает со всех сторон, жмет, хочет не отпустить... «Что все это значит?» Он посветил фонарем на ствол ели. В щели разошедшейся коры текла и пузырилась черная смола.

Круглов оглянулся.

На крыльце, опустив фонарик книзу, кто-то стоял.

«Чертовщина какая-то!»

Круглов испытал приступ страха. «Что делать?»

Подойдя, обнаружил: Черноус. В спортивном костюме. Курит. Молчит.

— Хотел вот картинку сделать, — сказал Леонид Васильевич. — Картинку... Ханами своего рода. Да вот что: там оказалась смола, смоляная трещина, свечка, наверное, подожгла сухие иголки, паутину, потом смолу... Ничего особенного.

— Ханами? — зевнул Черноус. — Это не такое безобидное, Леонид Васильевич, ханами-то. — Он опять зевнул — крепко, смачно, протяжно. — На стволе старой ели тьма паутины, в ней тьма иголок сухих, листьев всяких. Ваша ель могла вспыхнуть как свечка.

— И что тогда?

— Что тогда, что тогда... Пожар. Пожар в заказнике — это уголовщина.

— А что это значит? Случайно же. Я хотел, знаете, маленькую красоту устроить, ну вот как вы на ручье вечером.

— Красоту? Разве вы огнепоклонник? Была такая секта. Язычник? Друид?

— Да какой огнепоклонник… Случайность.

— Напугались? Это тоже хорошо. Ладно, бросьте эту неврастению. А насчет того, что это все значит... Я же не волхв, откуда мне знать. Но, думаю, что-нибудь да и значит. Посмотрим. Лес не оракул, Леонид Васильевич, но знаки он способен давать.

Нужно только уметь видеть, слышать, понимать. Ладно, бросьте вы. Пошли спать.

Завтра хорошая программа намечается. Пойдем на брусничник. Там дичь всякая.

Рано нужно, до восхода.

Черноус отщелкнул докуренную сигарету — она огненной дугой улетела в траву.

Круглов долго не мог заснуть. Пустячное по сути событие как-то излишне растрепало душу. Он вспоминал подобное... и обнаружил, что многое, чему вовсе не придавал никакого значения раньше, такие же пустяки, стали странно задевать воображение, оно придавало ничтожным событиям символическую окраску. Эти сравнительно новые ощущения не казались Круглову приобретениями. Объяснив странную перемену настроений не дающейся ему повестью, ожиданием морочной работы, будней, зимы, Леонид Васильевич выругал себя по-генеральски грубо и запретил расслабляться и рефлектировать попусту.

Суть повести, которую вот-вот был намерен изготовить обновляющийся Круглов, состояла предположительно в следующем.

Некий вполне довольный жизнью средний человек средних лет с вполне сложившимся характером, немножко вздорными привычками и причудами, небольшим кругом общения (какая-нибудь контора и несколько школьных или институтских друзей) ведет некую обыкновенную, несколько рутинную жизнь. Случается не придуманное пока чрезвычайное драматическое событие, предполагалось попробовать варианты: подсунуть измену взбесившейся жены (с заезжим актером, грустным фокусником, офицером, ушлым частным предпринимателем…), крупную неудачу по 3* Проза службе, внезапную смерть близкого человека (как мало, оказывается, вариантов). В результате удара судьбы человек проходит цепь психологических перестроек, многое начинает видеть иначе, начинает проникать в суть вещей и характеров, — на глазах читателя должно было совершаться полное преображение: вот перед нами новый старый человек, многомерный, как космос, и полифоничный, и все это обнаруживается в каком-то сереньком заурядном существе, заплывшем жирком благополучия.

И оторопевший читатель задумывается над собственными качествами, провидит скрытые потенции, неумолимо и безвозвратно возвышается в собственных глазах, удивляясь сам себе; с шумом выковыривается из кресла, ловит занемевшей ногой шлепанец и бежит, путаясь в халате, бежит с трепыхающимся журналом на кухню к жене — показать, прочесть ту и эту странички, абзацы, загодя отмеченные ногтем, совместно восхититься стилем и языком, поделиться возникшими мыслями, еще и еще раз восхититься, теперь уже вдвоем, точным словцом, необыкновенно тонким наблюдением, изысканной метафорой; жена тут же бросает ножик, морковку и лук, утирает луковые слезы и слушает раскрыв рот... и вот неумолимо свершается высшее предназначение художественной литературы: человек, закрывший последнюю страницу книжки, — чуть-чуть уже иной, ну хоть капельку преображенный, чуточку поколебленный в своей косности и неподвижном самодовольстве... Здорово.

Между тем повесть даже и не шевелилась. Трехмесячный черновик расплывался.

Некоторых персонажей удалось кое-как приодеть, двое еле-еле обрели правдоподобные имена, кандидат в герои уныло обзавелся женой, машиной и собакой. В черновике на семи страницах стояли мелкие лужи — шел, видите ли, тихий нудный дождик, никак не рассеивались мертвой хваткой вцепившиеся в воображение «тягучие сумерки». Ладно, дождик можно упразднить, собаку отменить. Где взять естественное драматическое событие, вот в чем вопрос. В поисках подсказки Круглов листал классиков. В очередной раз поразил Набоков с его «Облаком, озером, башней»: маленький служащий покорно подчиняется враждебной действительности, но вот, увидев «облако, озеро, башню», внезапно заявляет напористым вожачкам: нет! я тут остаюсь!

я не принадлежу никому из вас, агрессивные и пренеприятные дяди, оставьте меня в покое! Неужто пустяк может так переменить человека? В беспорядочном чтении Круглов напоролся на стихотворение Ходасевича: «Перешагни, перескочи, перелети, пере- что хочешь — но вырвись: камнем из пращи, звездой, сорвавшейся в ночи...

сам затерял — теперь ищи... Бог знает, что себе бормочешь, ища пенсне или ключи».

Неужто хоть какое-то преображение — это только мечта несбыточная? «Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века. Все будет так. Исхода нет». Плохие помощники эти классики, только на себя надейся, Круглов, да на счастливый случай воображения.

Так что и эти два благословенных дня не помогли затянувшимся родам, только усилили душевное беспокойство и творческую неудовлетворенность. Или умозрительность — враг всякого творчества? Бог знает... Уж лучше бы чирков да селезней стрелял вместе с Черноусом.

Но все же предчувствие удачи, какого-то решения теплилось.

И не обманула интуиция Леонида Васильевича.

Поздним воскресным вечером, на обратном пути из заказника, он подумал, что стоит поступиться фантазией и выбрать, пусть на первое время, прототип. И он принялся перебирать...

Сидевшая рядом гипотетическая жертва по имени Олег Антонович Черноус была очевидно несъедобной — гедонист во всех возможных условиях, талантливый шахматист, на много ходов просчитывающий любую партию, а с более сильным Сергей Матюшин 69 соперником никогда в игру не вступит. Плоский, одномерный, рационалистичный, закаленный в боях и вальсах... Долой. Нечего с него взять.

Повторяющейся карусельной чередой промелькнули товарищи по работе и никого не предложили на конкурс прототипов, — автоматическое, перманентное, так сказать, благополучие, постоянная, не без штришков демонстративности деловитость, легкая настороженность флюгерного типа... Нет. Ну-ка, расступитесь, дайте пройти дальше. Родственники... Родственники родственников. Что-то там брезжило, надо как следует повспоминать. Леонид Васильевич нервничал. Он ерзал и крутил головой, словно воротник был тесен. «О чем это вы так сосредоточенно думаете, Леонид Васильевич?» — спросил Черноус.

И — внезапно просветлело: Пискалев!

— Попался, голубчик, — шепотом тихо воскликнул Круглов, потирая руки. — Ты-то мне и нужен.

— Кто попался? — удивленно спросил Черноус, сбрасывая газ.

— А? Да нет, это я так, сам с собой, — ответил Круглов, улыбаясь. — А нельзя ли нам побыстрее ехать теперь?

— Отчего же! — пожал плечами Черноус. — Какой русский...

«Здравствуйте, раздевайтесь, садитесь, разуваться не надо, у меня не принято, — бормотал Леонид Васильевич, не замечая недоуменно поглядывающего на него Олега Антоновича. — Вот вы, стало быть, у меня какой... чайку, кофе, стопочку водочки?

Жена у меня, знаете, совершенно замечательно готовит. А как готовит ваша жена?

Какие у нее волосы, цвет глаз, кем работает, сколько получает?» Ах, кабы предвидеть это прозрение, не поехал бы в заказник.

Леонид Васильевич быстренько разговорил Черноуса, и тот, словно давно ожидая именно этих вопросов, охотно и подробно рассказал: Пискалев лысоват, толстоват, болтлив, подхалимистый шустряк, вообще большой проныра и мастер пускать пыль в глаза, но для своих тридцати пяти добился сравнительно многого, еще более зависит теперь от нынешней компиляторской монографии; его шеф, еле живая профессорша Каталова, вовсе старуха, продержится на должности завкафедрой год, от силы полтора; говорят, она последнее время тянет на стимуляторах, тихая такая наркоманка;

вопрос же о заведовании кафедрой предрешен, Каталова души не чает в двужильном Пискалеве, последнюю монографию за нее написал он, сведения из первых рук, не извольте сомневаться. Кстати, деталь: Черноусу известно, что эта выжившая из ума чудачка, старая дева Каталова, время от времени организует прямо на кафедре какие-то подозрительные посиделки с чаепитием и называет Пискалева в узком кругу «сыночкой». А? Как это вам, Леонид Васильевич? Пискалев с юности ставил только на верняк: вокруг кафедры педиатрии стал ошиваться со второго курса, а на этой кафедре ни одного мужчины, заметьте. Топорная работа, но топор самый лучший механизм по причине своей простоты и надежности; Раскольников, ежели помните, чем бабушек лущил? А это: две лаборанточки на кафедре, одна такая черномазенькая, по-моему, со всеми доцентами в институте переспала, студентами не гнушается, я сам ее однажды — хохотнул Черноус, — пару раз, хотя так и не понял, кто кого. Фантастические сексуальные способности! А другая, наоборот, как вы понимаете, блонд, тихая утеха сексапильная, гормональный фон, конечно, много ниже.

— И с ней вы тоже… это самое? — сказал Круглов.

— Да нет, куда мне. Девочка еще.

— Как же это вы так промахнулись? — попытался сострить Круглов.

— И обе, представьте себе, — продолжал Черноус, — родственницы Пискалева.

Как вам это, Леонид Васильевич? Старушка Каталова, к примеру, читает лекцию.

А рядом с кафедрой сидит себе или эта чернявая, или эта блондиночка. И — ни Проза слова. Хоть бы слайды показывали. Ну, я тертый калач, знаю, зачем они там рядом с Каталовой сидят, чем они там по ночам на кафедре за рюмкой чая занимаются.

И этот колобок Пискалев все время рядом с ними. Вообразили? Вы ведь писатель, как-никак, можете вообразить.

Черноус рассказывал с натуральными добродушными смешками, специфическими ужимками, в некоторых местах почему-то облизывался и вздыхал, словно бы понимая и прощая, даже вроде бы с сожалением и озабоченностью, но сквозь весь этот камуфляж и наигрыш, за якобы разрозненными историйками и полуневнятными намеками вполне жарко дышали пряные двусмысленности. Откуда он знает такие подробности?

— А еще должен вас предупредить, Леонид Васильевич, — продолжал Черноус, — что я сам от него лично как-то слышал весьма негативные суждения относительно нашей администрации, я имею в виду городской, и ректората мединститута, да Пискалев вообще тот еще негативист. Отважный. Знаете его любимую фразочку? В нашем обществе у любого дурака, говорит он, есть шанс, а у мутантов даже больше.

А? Впечатляет? Хотя некоторая сермяжная да посконная в его рассуждениях есть, не спорю...

Распаляясь, Черноус иезуитски подробно и по-фольклорному язвительно расписывал гнусные черты и черточки теперь уже очевидно ненавистного ему Пискалева, и от мельтешения однообразных, хотя и ярких подробностей образ размывался, становилось даже скучно. О том, что Пискалев полиглот, Черноус ни словом не обмолвился.

Что именно он, Пискалев, не раз организовывал марафоны для сбора средств Дому инвалидов детства — ни полслова. А ведь все это общеизвестные вещи.

Олег Антонович мастерски, витиевато, с массой придаточных, матерился; ну да, фольклор есть фольклор.

Распятый же Пискалев вызывал смутную симпатию. Странно...

Леонид Васильевич замкнулся и перестал поддерживать разговор.

Портрет прототипа, вдохновенно создаваемый переродившимся спутником, все менее и менее устраивал Круглова. Творческий порыв ослаб. Порочный — если это так — прототип не предполагает вознесения, разве что в случае реинкарнации?

Хороший урок преподнесла мне эта поездка, угрюмо сердясь на себя, непроницательного, думал Круглов. Не скроете, господа-товарищи Черноус и Пискалев, своих сугубо меркантильных целей. Питательные смеси, современные частушки... Не замаскируете своих элементарных и мелких в сущности душонок, пороки ваши не различаются по знаку, разве что по степени. Прочные вы люди, ничего не скажешь, упорные, упрямые, сытые, толстоздоровые, все вы прототипы, всех вас, — увлекался в обиде Круглов, — всех, всех нужно перетрясать и сушить, выколачивать пыль и дурь. Ну и компания подобралась! Как же я-то попал меж двух этих огней, от них обоих прямо-таки несет непреодолимой силищей. Бедная моя повесть о преображении и светлом возрождении... кого? Пискалева? Сколько же времени-то? Тьма кругом. «Дайте сигаретку, Олег Антонович». «Извольте, Леонид Васильевич. Через полчасика будем дома».

Возвратились они из заказника поздно ночью в воскресенье.

Круглов услышал от жены ошеломляющую новость.

Вечером в субботу Пискалев на своей машине отправился в соседнюю деревню к матери. Старшую дочь и жену взял с собой, намереваясь оставить их на воскресенье у бабушки.

По каким-то причинам близкие не остались. И, возвращаясь сегодняшним дождливым вечером домой, Пискалев попал в аварию. Жена умерла сразу, у дочери переломы и тяжелейшее состояние, она в больнице, в отделении, где работала жена Сергей Матюшин 71 Круглова. У самого Пискалева вывих плеча и какие-то пустячные ушибы, но он, похоже, невменяем, сидит у койки дочери, время от времени тихо плачет и, кажется, оглох, ничего никому не говорит. Инспектору ГИБДД и следователю поговорить с ним не удалось. Все, конечно, очень жалеют несчастного Виталия Ильича, рассказывала жена, это ведь такой чистый и бескорыстный человек, скольким детям помог, сколько родителей обнадежил и успокоил, да попросту осчастливил, а какой работник, какой работник, хоть в ночь-полночь обратись, не откажет, я сама вызывала его к Заиньке сколько раз, — поразила жена новостью. А какая научная перспектива ждала его! Одни его лекции чего стоят, в женскую консультацию на лекции даже мужчины приходили, ну просто второй Бенджамин Спок, и все еще впереди было, все впереди... Как он теперь выправится, он и чужое-то горе переживал как свое, а как свое такое переживет? Все собирают деньги. Приходила в больницу Каталова с двумя своими лаборантками, она почему-то везде с ними ходит, и тоже так переживала, так переживала, что пришлось сделать ей тройной кордиамин с кофеином, целых пять кубиков, это очень много. Старушка, кстати, внесла по подписке пять тысяч, десять мы решительно не могли от нее взять, все-таки не родственница. Как она убивалась, как убивалась, боже мой... А Пискалев положил ей голову в ладони и так сидел...

долго сидел, а она все целовала его в лысинку-то. Потом, когда маленько отошла, уже в ординаторской, все говорила: вот как судьба несправедлива к талантливым и самоотверженным людям, словно специально испытывает их на прочность; и знаешь, Леонид, она все же предрекает Пискалеву огромное будущее, говорит, этот человек родился врачом-педиатром и исследователем, он к сорока годам станет светилом педиатрии, академиком. Да мы все и сами знаем его чудесные качества. А уж какой мягкий, деликатный, обходительный и вежливый, подлинная интеллигентность.

Таких теперь нет, хапуги кругом одни...

Слушая жену, Круглов с поражающим его самого удивлением ощущал в себе какое-то странное противодействие всей этой нелепой и страшной истории с Пискалевым. Совершенно вздорная мысль о некоей собственной причастности, косвенной конечно, к этому событию холодной льдинкой шевелилась в сердце: встреться он с ним в пятницу, могло и не случиться этой роковой для Пискалева поездки. Абсолютно нелепая мысль. Абсурд. И вместо, казалось бы, естественного чувства сопереживания и горечи возникло нарастающее раздражение, неприязнь чуть ли не ко всем: к рассказывающей с охами и подозрительно натуральными ахами жене, к ставшей вдруг понятной и жалкой профессорше Каталовой, даже к неведомому, но несчастному, несчастному, кто же спорит, Пискалеву. Даже более-менее явственной жалости — и то не было. Круглов злился на событие и не понимал, откуда и почему эта злость.

Ну о какой причастности можно говорить? Если бы он, Круглов, в пятницу поехал к Пискалеву, то... Но с таким же успехом можно фантазировать и дальше: если бы не дождливый вечер, если бы не сырой асфальт, если бы водитель был поосторожнее...

Пустое все это. Три таблетки седуксена — и спать, спать.

Но и с лекарством заснуть сразу не удалось.

Круглов вспоминал заказник. Умиротворяющие пейзажи, убаюкивающий шелест осеннего леса, журчание форелевой речонки, высокое небо... Сон не шел. Когда загорелась смола на ели, то есть на сосне, нет, на ели, почему такой удар страха испытал я? Конечно, дерево могло вспыхнуть как свеча, правду говорил Черноус, но ведра воды хватило бы потушить... или не хватило бы? И отчего же он, Черноус, не прибежал на помощь? Стоял себе на крыльце, зевал, мудрствовал... Лес, мол, знак подает неизвестно о чем... Но разве со мной что-нибудь случилось? Это я своему будущему персонажу хотел устроить встряску, чтобы он, значит, преобразился.

Проза Персонажу, а не Пискалеву. Не дай бог никому такой встряски... Интересно, что подумал прототип, то есть Пискалев, увидев мертвую жену? Говорят, что в такие мгновения человек поначалу спокоен и деятелен, не чувствует никакой драмы или трагедии и пытается даже осознавая необратимость события что-то предпринять (оживить?); это позже приходит жуткое чувство невосполнимой потери, оно может длиться месяцами, у иных год, два... Это же немыслимо пережить: вот только что сидела рядом с тобой, разговаривала о каких-то необязательных пустяках или дремала... Голова ее чуть подрагивала на плече от движения машины, ее волосы знакомо пахли цветочным сеном, она всегда полоскала их настоем ромашки, Круглову очень нравился их естественный аромат. Нет, Пискалев, конечно, не нюхал волосы жены, он давно привык и не замечал, чем они пахнут. Что все же чувствует человек, когда на его глазах умирает другой, да еще близкий, да еще если ты прямой виновник его смерти, пусть и невольный. Не верю! — вот что человек чувствует. Прошлой весной Круглов видел самоубийцу, тот покончил с собой на глазах Круглова. Но почему же сон не приходит, весь извертелся, жена недовольно ворчит: иди, говорит, корвалолу выпей. Разве пойти выпить кружечку горячего молока с медом? Было это днем, в три часа, я тогда посмотрел на циферблат, было три. Я остановился у киоска на площади, купил несколько конвертов и газету. Рядом продавали чебуреки, и мне захотелось.

Купил два, отошел в сторонку, присел на парапет и принялся не спеша есть, сок вытекал и неприятно застывал на пальцах. В скверике за киоском галдели воробьи, мальчишки играли в войну. «Пух-пах! Бах-ба-бах!» — стреляли они друг в друга из пистолетиков и автоматиков красными шариками. «Падай, а то играть не буду! Ты убит уже сто раз!» У фонарного столба, рядом со мною, на углу втекающей в площадь улочки с односторонним движением стоял человек совершенно неприметной внешности: средних лет, даже скорее молодой, в темном несвежем костюме, гладко выбрит (странно запомнившаяся деталь), в резиновых сапогах. Нет, не бомжеского вида. Бедный городской житель или с окраины, но почему в резиновых сапогах?

Чебурек был пылающий, истекающий огненным жиром, который неприятно застывал… Я положил на поперечину турникета газету, на газету чебурек, как белье на веревку. Опершись левой рукой о столб, повернув голову, человек смотрел на меня, но взгляд его был блуждающим, нефиксированным. Лицо? Я уже не помню, какое у него было лицо, но помню, что он смотрел в мою сторону долго. Над левой бровью крупная родинка. Я ему улыбнулся, а он мне нет. Он мне не улыбнулся.

«Ура! Ура! — гонялись друг за другом мальчишки. — Ды-ды-ды! — шмаляли они из мнимых автоматов. — Я в тебя попал! Падай!» «Зачем в меня? — довольно громко проговорил человек у столба. — Я сам!» Помню, меня это удивило. Что — сам? Выпивши, наверное, подумал я, не в себе человек. Нет, вряд ли, слишком хорошо выбрит. Чебурек охладился, можно было его есть. По улочке, на берегу которой стоял незнакомец, медленно двигался большой автобус марки «Икарус». Пассажиров в нем почти не было. Габаритные огни почему-то горели. Неисправность — и в самом деле, автобус слегка прихрамывал на переднюю правую. Человек внимательно следил за автобусом. Это я точно помню, гражданин следователь, он даже слегка подался вперед, сделал шаг на проезжую часть, но руку от столба не отнимал. Крупная тяжелая ладонь труженика. Там висел знак остановки, автобус замедлил движение на углу площади и улицы, остановился на несколько секунд, это точно, гражданин следователь, автобус под знаком остановился на несколько секунд. Человек оглянулся на меня, слегка присел, поднял руками воротник пиджака и, обхватив голову, прыгнул под огромные колеса как раз в тот момент, когда машина грузно стронулась с места.

Человек прыгнул как нырнул. Обхватив голову. Предварительно поднял воротник пиджака — зачем? Автобус качнуло, словно он наехал на мягкое бревно, я все видел Сергей Матюшин 73 в мельчайших подробностях, как при очень замедленной съемке, то есть как при очень замедленной демонстрации, автобус качнуло, он тут же остановился, из кабины вывалился водитель с вот такими глазищами и стал бегать вокруг, хватать людей за одежду, крича, мол, все же видели, этот сумасшедший сам, сам прыгнул, а я останавливался, как положено, вы же видели; я точно видел, гражданин следователь, что автобус под знаком остановился, он сам прыгнул. Я посмотрел на часы: три десять, пятнадцать десять. Все, конечно, видели, он прыгнул сам, без сомнения. Лучше всех это видел я, потому что стоял в двух шагах от человека и в трех от автобуса и ел чебурек. С такими воспоминаниями до утра не заснешь, надо пойти выпить корвалолу, но с молоком нельзя: молоко свернется в желудке и утром будет диарея, замучаюсь, и так желудок слабый.

Он лежал на асфальте. Изо рта, носа и ушей вытекала слабыми толчками кровь, ее в человеке очень много. В первый момент было порядочно народу, вдруг разбежались, пассажиры из автобуса тоже ушли, потом собралась толпа, уже не очевидцы. Появилась «скорая помощь», милиция, гаишники, капитан искал свидетелей, шофер тоже искал, никто ничего не видел, не видел, «я только подошел», «я ничего не видела», «мне некогда, некогда…» — и разошлись. Я подошел к капитану и все рассказал, водитель вцепился в меня и держал, как рыбак добычу, беспрерывно перебивая: «Вот видите, видите, он же говорит, что этот сам, а я остановился, вот говорит, что он сам, сам он!»

Чебурек совсем остыл, стал противный, я бросил его в урну, но второй съел. Адрес, телефон? Пожалуйста. «Не волнуйся, друг, — сказал я обезумевшему шоферу, — я все точно видел, в подробностях, ты тут ни при чем, и я ни при чем, и все мы ни при чем, это он сам так решил». На службе, конечно, ничего не делал. Потом меня раза два приглашали в милицию — единственный свидетель. Оказалось, ничего не удалось установить, при нем не было документов, никто так и не обратился за сведениями о нем. Невероятно. То ли был человек, то ли не было его никогда и нигде. «Мне кажется, — сказал я шоферу, то есть следователю, — он был не в себе». Пьяница безродный, бомж? «Нет, — сказал следователь, — никаких признаков алкоголя экспертиза не установила». Третий час ночи... почему сон не идет? Спать, спать... Ноги мои ощущают прилив тепла, глаза закрываются, голова и руки тяжелеют, ощущают прилив тепла, тепла, прилив тепла...

Этот человек за десять минут до самоубийства стоял в двух шагах от меня и смотрел на меня, с ним можно было поговорить, спросить, как дела, или что-нибудь в этом роде, чебурек был противный, жирный, холодный, я его выбросил в урну, с бараниной, что ли, я ее ненавижу. Со всеми не поговоришь, это же ясно, бог знает что у кого на уме, дыхание мое становится медленнее и ритмичнее, мои члены ощущают прилив тепла, отрадней спать, отрадней камнем быть, дыхание углубляется... Ведь какое-то время после аварии Пискалев, вероятно, думал, что и дочь тоже... мысли исчезают, сон глубокий, безмятежный, отрадней спать, ненадежная вещь эти лекарства, нужно средство порадикальней, менять образ жизни... Ну все, хватит. Долой. Спать!

Утром Круглов поднялся с тяжелой головой, вялый и раздраженный. Но вспоминал о рассказанном женой уже как о бессмысленном и смутном сне с бесполезным сюжетом.

Несколько месяцев прошли в авральной работе над юбилейными сборниками университета, в декабре случилась интересная командировка на профессиональный семинар, чуть позже — межрегиональное совещание на благословенном юге, на курорте, принадлежащем градообразующему военному машиностроительному предприятию. Менеджеры настойчиво просили журналистов увеличить позитивность материалов, заказали ряд книг по истории предприятия, обещали заплатить очень хорошо. Круглов согласился. Аванс дали приличный, напряженка с семейным бюдПроза жетом исчезла. Да еще написалось несколько рассказов, кажется, неплохих — потом, правда, возникло сожаление и недовольство собою: два из пяти были об охоте, ну сколько можно. Жизнь шла плотная, хотя ощутимо перегруженная необязательным.

Но результаты работы удовлетворяли, хотя работа над двумя книжками об истории предприятия была рутинная, а самые интересные сведения так и оставались пока закрытыми, секретными.

К середине зимы полегчало, брать работу домой стало незачем.

Соскучившийся по творчеству Круглов намеревался приняться за писание повести.

Перебирая тетрадки с набросками, он как-то наткнулся на черновик, начатый осенью. Печально подивился невнятице текста, наброскам ходульных коллизий;

отчетливо понял несомненную его бесперспективность и хотел было выбросить листочки с описаниями «тихого дождика» и «тягучих сумерек», но, читая наброски характера предполагаемого главного героя, вспомнил Пискалева, жестокую его судьбу, залежавшуюся его рукопись о детских питательных смесях. Издание этой монографии было отложено. Ввиду большей актуальности темы и по иным мотивам скромный бумажный лимит был отдан гуманитариям, то есть университетским юбилейным сборникам, в том числе и книге Черноуса, которую, кстати, сократить, по настоянию начальства, не удалось. Ни Пискалев, ни кафедра педиатрии, ни ученый совет медицинского института за полгода о себе не напомнили, так что вопрос пока решения не требовал.

И вот, значит, перебирая свои «рассыпушки», Круглов вспомнил поиски прототипа, грандиозную идею повести, странно-бесследное исчезновение желания продолжить ее и решил ради любопытства разузнать о Пискалеве.

Позвонил Черноусу. Олег Антонович с готовностью рассказал: после осенней аварии Пискалев взял отпуск, много лечился (обнаружился разрыв печени), даже ездил в Улан-Удэ к каким-то тибетским волшебникам на предмет иглотерапии, а вернулся «народным целителем», популярность Пискалева еще более возросла, к нему ездят даже из соседних регионов. Очень разбогател. Научную работу вроде оставил, пишет брошюрки по целительству, издает за свой счет в Москве. Читает лекции в мединституте и двух училищах, проводит сеансы так называемой просветительной терапии в различных клубах. Что еще? Профессор Каталова умерла два месяца назад от передозировки нейростимуляторов. Пискалев — врио завкафедрой, научный совет не может утвердить его из-за отсутствия должного количества научных публикаций.

Однако, сказал Черноус, думаю, что это временное затишье, купоны-то он стрижет вовсю, тут и лекции, и целительство. И все же поначалу залез в долги, даже у меня занимал, сказал Черноус, но машину купил новую, опять иномарку. Водителя, что его сшиб, выпотрошил до дна, заставил полностью отремонтировать машину, потом ее продал, да еще этот водитель оплатил все лечение и Пискалева, и его дочери, это очень дорого. Круглов спросил про дочь. Пришлось перевести ее в спецшколу, девочка стала «малость не того», с обычной программой не справляется, но открылись невероятные способности к языкам, наследственное, наверное, или травма стимулировала — такое бывает. Недавно Пискалев женился на своей черненькой лаборантке, свадебка была три месяца тому, а девочка, поговаривают, уже на седьмом. Так вот, Леонид Васильевич, живет не тужит наш Пискалев. А что это вы им заинтересовались? Наседает с рукописью? Круглов не нашелся что ответить. На десерт Черноус поведал, что у него есть две лицензии на лосей и две путевки в заказник, одна в избушку-скрытню. На мгновение затосковав, Круглов сослался на неотложные дела.

Жена мало что добавила. Ну да, болел Виталий Ильич, с дочерью неважно пока, но все же выправляется, Пискалев достал через московские связи редкие препараты и Сергей Матюшин 75 какое-то уникальное кремлевское лекарство, бешеных денег стоит. Женился на своей ученице, прелестное, кстати, существо, учится уже на третьем курсе, занимается в научном кружке при кафедре педиатрии, начала собирать материалы для кандидатской, а еще даже не аспирантка, представляешь?

— А характер? — спросил Круглов в слабой надежде. — Как у него характер, не изменился ли?

— Да нет, — пожала плечами жена, — я бы не сказала. Он, правда, стал меньше работать на приеме в поликлинике, почти не дежурит в стационаре, но все так же энергичен, даже больше, приветлив по-прежнему, мягок. Огромная работоспособность, невероятная. Балагурить стал меньше, шутить. Да оно и понятно. Ведь какая нагрузка, Леонид, кафедра дело муторное, коллектив женский, специфика… — Фигаро, подумал Круглов, Фигаро. И с горькой самонасмешкой размышлял он о своем намерении сочинить большую повесть с какими-то психологическими метаморфозами, воспарениями духа и просветлениями оного… Не состоялось нашего с тобой вознесения, Пискалев. Жизнь, кажется, проще и крепче, чем наши смутные представления о ней. Но почему, почему все так прочно устроено, какой в этом смысл, почему мне не до конца понятно, что сила в прочности, устойчивости, неизменности, как грустно задумываться над вещами в немолодые годы. Теория, мой друг, мертва, но древо жизни зеленеет… Не столь уж и понятно это выражение олимпийца. Оттенок самодовольства и даже презрения к чему-то важному есть в этом зеленении, ты не находишь? Жена тихо укорила, пряча глаза: «Не знаю, не знаю, Леонид, но ведь ты мог бы тогда помочь Пискалеву, может быть, продвижение его рукописи или просто интенсивная работа над ней помогли бы дополнительно притупить боль, занять, отвлечь, работа же все лечит, и внешняя удача в такой момент могла сыграть очень даже большую роль для Пискалева, спасительную». Круглов вяло соглашался с несколько странными, но вполне понятными рассуждениями жены, однако, защищаясь, говорил, что ее абстрактный и даже довольно-таки дилетантский альтруизм имеет врачебную, что ли, общегуманистическую, так сказать, окраску, и вообще все это довольно мещанские рассуждения. У Пискалева новая иномарка, новенькая жена, скоро ребенок новый будет, вот и с дочкой дела идут, как ты говоришь, неплохо, те препараты знаешь сколько стоят? Я узнавал. Пять пятиграммовых ампул АС-4 стоят двадцать две тысячи долларов. «Но это же для дочери, Леонид, что ты такое говоришь!» Ну, знаешь, неизвестно, стоит ли Пискалев таких страстей, которые мы развели вокруг него, то есть ты развела... нет, извини, это я. Для тебя он в какой-то степени сослуживец и даже косвенный начальник, а мне он кто? Могу я относиться к Пискалеву объективно? Один из многих и многих. Меня сейчас интересует совсем иное, — возражал Круглов. А этот якобы разнесчастный Пискалев, чувствует мое сердце, превосходно устроится и без моей помощи. Я не стану заниматься его рукописью, придумаю что-нибудь, чтобы спихнуть.

Под «иным» Круглов разумел утоление внезапно начавшего разъедать любопытства: что же такое натуральный, реальный Пискалев? Как он выглядит, чем живет, неужели так безнадежно прочно все устроено в этой удивительной жизни?

Да и нужно же как-то очистить слегка запотевшую, как зимой стекло от дыхания, совесть. Нет, нет, явственного ощущения хоть какой-то вины решительно не было, но вот замутненность в сердце... откуда она взялась? Это вовсе, казалось бы, пустячное нарушение внутреннего равновесия несоизмеримо властно со своей пустячностью требовало разрешения.

Придумывать повод для встречи не пришлось.

Круглов нашел рукопись Пискалева, плотно просмотрел и, к немалому собственПроза ному удивлению, не обнаружил ничего очень уж предосудительного, сомнительного.

Стилистика легко поправима — долго ли укоротить предложения, убрать деепричастные обороты, чуточку обогатить синонимические ряды, упростить синтаксис?

Недолго. Актуальность темы и научная добросовестность вон как описаны в кратком, но емком и безупречно доказательном предисловии покойной Каталовой. Заимствования? Но куда без них в сугубо специальной монографии? Ссылки и цитаты, громадный объем использованной литературы? Попрошу отдельную дискету, недолго проверить по Интернету. Так что разговор может быть весьма конструктивным и спокойным, доверительным и деловым. Работы тут, конечно, много... Предложу дополнить новейшими сведениями. Встречи потребуются частые, Виталий. Я хочу все-таки выяснить: как и чем обеспечивается эта прочность, железобетонная незыблемость, дубовость наша и непотопляемость, непоколебимость нравственная, чем обеспечивается все это, Виталий Ильич? Ведь стоящий вопрос, не правда ли? Возможно, вы не сразу меня поймете, трудная тема, согласен, деликатное дело, тонкие структуры придется задеть, но ведь общими-то усилиями, ежели взаимообразно и не спеша?

Круглов поднял трубку, набрал домашний номер Пискалева. Никто не подходил.

Позвонил на кафедру — отсутствует, может быть, появится к концу дня, но вряд ли.

Дали сотовый. Абонент временно недоступен.

Куда же запропастился Пискалев?

Сегодня пятница, конец дня. Может быть...

Круглов набрал сотовый Черноуса.

— О! Кого мы слышим! — тут же отозвался Черноус. — Господин Круглов! А я ждал вашего звонка раньше, хотя бы накануне. Мы тут с Виталиком в заказнике, замечательная программа, вы что, тоже надумали? Ну, дело поправимое. Собирайтесь быстренько, я человека с машиной к вам подошлю, будет часика через полтора.

Завтра на лосей! Никаких проблем, форма одежды — спортивный костюмчик. И ружья не надо, у нас с Виталием Ильичом по паре на каждого. Для вас выделяем пристрелянный карабин.

— Какой Виталий Ильич? — непроизвольно сказал Круглов. — Пискалев?

Галарина Сергей Матюшин 77

Относительно известная бездна

«Бабы – не люди, – любит говорить один мой знакомый. – Они гораздо лучше».

И вот Галарина такая – не человек – абсолютно экзотическая бабочка с ангельскими перьями, из-под которых выходят стихи. Она – представитель параллельной, не вполне гуманоидной расы, и не удивительно, что стихи ее иной раз похожи на подстрочники

– на переводы с языков ангельских. Слишком нежных для наших губ, отчего и перевод возможен только подстрочный. Галарина не пишет, а живет, как поэт, – постоянно балансируя на грани между стихами и… вечностью? Стихами и любовью? Ответить невозможно, ведь, чтобы заглянуть за эту грань, нужно быть Галариной.

–  –  –

*** Все поэты грустны изначально, Хотя могут быть веселыми людьми.

Все веселые люди безумно печальны, Потому что поэты внутри.

СВОЙСТВО РАКОВИНЫ

Свойство раковины – делать

Жемчуг из пылинки:

Есть моя странность или Способность делать Великою Любовь любую – маленькую, Прошедшую, большую, Не найденную никем, бывшую, Не случившуюся, чужую.

Экзистенциальный страх – Раствориться бесследно, Он уже не преследует Меня, Как последнюю жемчужину Бытия, Ибо я – живая раковина, Сама творящая перлы Из любого проникшего До нутра.

***

–  –  –

Я нежная и живая, И это уже не странно мне, Как то, что такая странная Нашла своего странника.

Как-то нашла я тебя Как-то… Будто морскую звезду В небе сиять заставила, Будто вино превратить в кровь Сумела, А хлеб общий в сплошную любовь Сумела, Будто сама спела Арию Каварадосси.

*** Тебя нет, И это печально.

Тебя нет Во всей Вселенной, И это – хорошо, Иначе что мне делать Было бы с тобой.

Я ведь не знаю, Что мне делать с тобой, Если бы ты был.

*** Бывает желание лечь На снег и смотреть В небо, и истечь Туда, как струя дыма, Оставив шкурки шубки и сапог, Истаять телом до звенящей В душе и вдалеке одновременно Пронзительности существования Всего сущего.

*** Жизнь невыносимую Меряю я зимами.

Только счастьем Бывает не каждое лето.

Поэзия *** «Мы когда-то были близки, Но время спутало карты».

И горечь утраты, И радость любви Перемешались мастью.

–  –  –

КАК? Я? ЖИВУ?

Ты хочешь все понять, Как я живу?

Я не живу – я тихо умираю, Но только чуть помедленней, Чем раньше.

Ты сохраняешь мое тело, Остатки духа помогаешь сохранить.

Но помни, реставратор – первый, Кто выясняет – подлинник погиб, Когда снимает груды наслоений.

Так моя жизнь растает без сомнений, Когда разрушится последний миф.

***

–  –  –

Как мы.

Наконец, снега трижды за неделю Накрывали усталость осеннюю.

*** Давай создадим театр, Я напишу пьесу, Ты, став режиссером, Будешь спать с актрисами, Я – водку, наверное, пить С талантами из актеров.

Давай создадим театр:

Маленький, скоро.

Я – тысячелика, Ты – ростом с гору.

Со всеми актрисами Буду в ссоре, А ты, на меня злясь, Уволишь актера, Конечно, за пьянство, Единственного талантливого.

Так сложно быть драматургом И драмой одновременно, Но не отчаивайся, театр Мы создадим непременно.

Ведь будут у нас вместе Златые дни перемирий, Их называют премьерой Во всем театральном мире.

А для семейной идиллии

Сделаем дома пельмени:

Крути мясорубку, Я раскатаю тесто, Единственный вид творчества, Доступный сейчас вместе.

*** Меняются не внешние черты, А просто отлетает аромат.

Голландские роскошные цветы Гораздо дольше полевых стоят.

Но запах воли, ветра, неба Исчез под крышами теплиц.

Под зимней штукатуркой лиц Не расцвести сиянью лета.

Поэзия ***

–  –  –

*** Я взрослею.

Умнею.

Дичаю.

Страннею.

Перестаю быть бездной Неизвестной.

Становлюсь относительно Известной бездной.

Но недоверчивой к исследователям, Уже не ручной и ласковой Детскою сказкой, Не прямолинейною сагой, Не мерноударной былиной.

Я становлюсь загадочным,

В чем-то потерянным миром:

Планетой «blood», Где неживые живут;

Живые туда попадают редко – Она ничьим мирам не соседка.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О СУЩНОСТИ БРАКА

Ты меня не напрасно ревнуешь:

У меня есть любовник – НЕБО.

Всеобъемлющий и безмерный, Он меня уведет навсегда, И я стану через года Его полностью неотъемлемой частью.

Только брак этот называется СМЕРТЬЮ.

–  –  –

А на выходе с алхимического алтаря – 7 уже ипостасей:

3 с половиной меня, 3 с половиной тебя?

А может, меня 2 (до и после), А тебя 5 разных особей, И каждая по-разному Относится к разной мне.

Любовник мой НЕБО Меня понимает тысячью звезд, Ласкает сотней разных ветров, Говорит облаками, дождями, снегами, Улыбаясь рассветами и закатами, И принять меня всю готов.

ОЩУЩАЮ СЛОВА

Я слова ощущаю всем телом,

Это трудно мне передать:

Вязкие и рассыпчатые, Ароматные и химически чистые, Цветные и прозрачные, Стерильные, радиоактивные, Текучие, ползучие, Льющиеся, бьющиеся, Ломкие.

Нейтральные и вероломные.

Уильям Фолкнер Проза

–  –  –

1699–1945

КОМПСОНЫ:

–  –  –

Джефферсон, штат Миссисипи, представлял собой длинное, кое-как сколоченное бревенчатое строение, с одним всего лишь этажом и со щелями, замазанными грязью, где помещался агент чикасо и склад его фактории), внуку шотландского беженца, который лишился права первородства, связав свою судьбу с королем, который и сам уже утерял все прежние владения. И было то отчасти в уплату за право проследовать с миром тем способом, какой он и его люди сочтут подобающим, – пешими либо конными, в том случае, конечно, если это будут лошади чикасо, – на земли Дикого Запада, что именуются ныне Оклахомой, понятия не имея в ту пору ни о какой нефти.

ДЖЕКСОН. Великий Белый Отец со шпагой. (Старый дуэлянт, скандальный, тощий, неистовый, грязный, надежный вечный старый лев, который ставил процветание нации выше Белого дома, а жизнеспособность своей новой политической партии выше любого из этих двух, а превыше всех их, вместе взятых, он ставил даже не честь своей жены, но принцип, что честь должна быть защищена, есть таковая или нет, ибо защищена она была, есть ли, нет ли.) Который торжественно узаконил дар, скрепив его собственноручно печатью и подписью, в золотистом своем вигваме в Васси Тауне, так же точно понятия не имея ни о какой нефти: дабы в один прекрасный день бездомные потомки изгнанников поскакали, опрокинутые навзничь пьянством и роскошной комой, поверх пыльного последнего прибежища для своих костей на сооруженном специально, выкрашенном в алый цвет катафалке и пожарных машинах.

ТЕ, ЧТО БЫЛИ КОМПСОНАМИ:

КВЕНТИН МАКЛАХАН. Сын печатника из Глазго, осиротевший и воспитанный родными его матери в Пертских горах. Бежал в Каролину из Каллоден Моора с палашом шотландских горцев и шотландским пледом, который днем он надевал на себя и под которым спал ночью, – и более почти ни с чем. В восемьдесят, однажды уже повоевав против английского короля и проиграв, не пожелал совершать этой ошибки дважды и как-то ночью в 1779 году снова бежал с маленьким внуком-наследником и все тем же пледом (палаш же исчез, вместе с его сыном, отцом внука, из Тарльтонского полка на поле битвы в Джорджии что-то около года назад) в Кентукки, где сосед по имени Бун, или как там бишь его, уже основал поселок.

ЧАРЛЗ СТЮАРТ. Лишен чести и покрыт позором, а имя его и звание оглашены в родном Британском полку как имя и звание преступника. Сочтен мертвым и брошен в одном из болот штата Джорджия своей собственной отступающей армией, а затем и наступающей американской, причем обе на сей счет ошиблись. И у него все еще был при себе палаш, даже когда на самодельной деревянной ноге он четыре года спустя наконец догнал отца и сына под Харродсбургом, штат Кентукки, как раз для того, чтобы похоронить отца, получить раздвоение личности и надолго задержаться в этом состоянии, в то же самое время все еще пытаясь стать школьным учителем, которым, как ему казалось, он хотел быть, пока в конце концов не сдался и не стал авантюристом – кем и был в действительности и кем, собственно, были все Компсоны, при том условии, что первый шаг был шагом отчаяния, а шансы в достаточной степени неравными, хотя того, кем они в действительности были, ни один из них, похоже, не осознавал. Рисковавший – и весьма в том преуспевший – не только собственной шеей, но и безопасностью семьи, и даже тем честным именем, каковое хотел после себя оставить, когда вступил в тайное сообщество, возглавляемое приятелем его, именуемым Уилкинсоном (человеком немалого таланта, и влияния, и ума, и энергии), члены которого составили заговор с целью отделить всю долину реки Миссисипи от Соединенных Штатов и присоединить ее к Испании. Бежавший, в свой черед, когда Проза сей мыльный пузырь лопнул (в чем давно уже не сомневался никто, кроме Компсона

– школьного учителя), причем личность, безусловно, необыкновенная в том смысле, что он единственный из всех заговорщиков вынужден был бежать из страны: и не мщение или гонения со стороны правительства, которое по его милости могло бы прекратить свое существование, были тому причиной, но приступ ярости, случившийся у бывших сообщников, обезумевших теперь от страха за собственную безопасность. Он не был изгнан из Соединенных Штатов; он сам называл себя лишенным отечества, а изгнание его было следствием не государственной измены, но того, что он так гласно, так откровенно воплощал ее в жизнь, каждым своим высказыванием сжигая за собой мосты один за другим, пока не достиг именно того места, где пришлось строить новый; итак: то был не начальник военной полиции и даже не гражданской, но его же бывшие созаговорщики, кто привел в движение механизм, имевший конечной целью изгнание его из Кентукки и Соединенных Штатов, а если бы его схватили, то, вероятно, также и с этого света. Бежал ночью, прихватив – в точном соответствии с семейной традицией – сына, старый палаш и шотландский плед.

ДЖЕЙСОН ЛИКУРГУС. Тот, кто, движимый своим огненно-красным именем, данным ему сардонически-озлобленным деревянноногим неукротимым отцом, который, надо полагать, и поныне всем сердцем верил, что единственно кем бы он хотел быть – это школьным учителем классических языков и классической литературы, однажды в 1820 с парой отличных пистолетов и одним тощим седельным вьюком доскакал до тропы натчез3 верхом на маленькой, едва достающей до пояса, но мощноногой кобыле, что два первых фарлонга4 могла покрыть точно меньше, чем за полминуты, а следующие два – вовсе и не более того, впрочем, этим все и кончилось.

Но этого было довольно: тот, кто достиг агентства чикасо в Окатобе (которая в 1860 все еще называлась Старым Джефферсоном) и не поехал дальше. Кто через шесть месяцев был приказчиком агента, а через двенадцать – его компаньоном, официально еще оставаясь приказчиком, хотя на деле уже являясь совладельцем того, что теперь представляло собой изрядное имущество, хранимое на складе вместе с выигрышами кобылы в скачках против лошадей молодых воинов Иккемотуббе, которые он, Компсон, всегда осмотрительно ограничивал одним квартером5 или самое большее – тремя фарлонгами; а на следующий год не кто иной, как Иккемотуббе стал владельцем маленькой кобылы, а Компсон – цельной квадратной мили земли, которая в один прекрасный день окажется почти в центре города Джефферсона, уже засаженная лесом и по-прежнему засаженная лесом двадцать лет спустя, хотя к тому времени скорее похожая на парк, чем на лес, с лачугами рабов, и конюшнями, и огородами, и английскими газонами, и аллеями, и павильонами, распланированными тем же архитектором, что построил дом с колоннадой и портиком, с обстановкой, доставленной пароходом из Франции и Нового Орлеана, но и в 1840 оставаясь квадратной – целой еще – милей (и не только маленький белый поселок, называемый Джефферсоном, начал ныне ее окружать, но и весь белый округ почти что обступил ее, поскольку через несколько лет теперь уже потомки Иккемотуббе и его народ покинут эти места, а те, что останутся, будут жить не как воины и охотники, но как белые люди

– как неумелые фермеры или, то там то сям, как хозяева того, что они тоже станут называть плантациями, и как владельцы неумелых рабов, чуть грязнее, чем белые, чуть ленивее, чуть безжалостнее, – пока наконец даже сама дикая кровь не исчезнет, чтобы лишь изредка проявляться то в форме носа негра, восседающего на фургоне с хлопком, то руки белого с лесопильного завода, то охотника, ставящего капканы, то локомотивного кочегара); уже тогда известная всем как имение Компсонов и с тех самых пор вполне пригодная, чтобы вскармливать принцев, государственных деятелей, генералов и епископов и тем самым отомстить за Компсонов, изгнанных некогда Уильям Фолкнер 87 из Каллодена, и Каролины, и Кентукки; позднее известная как губернаторский дом, ибо безошибочно и своевременно произвела на свет божий или в крайнем случае принесла плод в виде губернатора – еще одного Квентина Маклахана после каллоденского дедушки, – и все еще известная как земля старого губернатора, даже после того как породила (1861) генерала (прозванная так с предрешенного, единодушного согласия всего города и округа, словно бы они знали уже тогда, заблаговременно, что старый губернатор был последним Компсоном, не потерпевшим краха во всем, чего бы ни коснулся, за исключением долгожительства или самоубийства) – бригадного генерала Джейсона Ликургуса II, который потерпел поражение при Шилохе в '62 и еще одно, хотя и не столь сокрушительное, при Ресаке в '64, который первым заложил цельную до той поры квадратную милю саквояжнику6 из Новой Англии в '66, после того как старый город был сожжен генералом-федералистом Смитом, а новый городок, что будет в свой срок заселен главным образом потомками не Компсонов уже, но Сноупсов, начал вторгаться в ее пределы и затем обгрызать и вгрызаться в нее, в то время как потерпевший поражение бригадный генерал провел следующие сорок лет, распродавая ее по кускам, чтобы платить по закладной за остатки; до тех пор пока однажды в 1900 не скончался мирно на походной армейской койке в охотничьем и рыбачьем домике в нижнем течении реки Таллахачи, где он прожил большую часть своих последних дней.

И даже старый губернатор был теперь забыт; то, что осталось от прежней квадратной мили, теперь было известно просто как усадьба Компсонов – заглушенные сорняками следы былых разоренных газонов и аллей, дом, что нуждался в покраске уже слишком давно, облупившиеся колонны портика, где Джейсон III (обученный на адвоката и действительно державший контору в верхнем этаже над площадью, где погребенные в пыльные картотеки представители стариннейших родов округа

– Холстон и Сатпен, Гренье, и Бошамп, и Коулдфилд – блекли год от года среди непостижимых лабиринтов архива: и кто знает, какая мечта лелеялась в вечном сердце его отца, теперь завершающего третье из трех своих реальных воплощений – первое в образе сына блестящего и смелого государственного деятеля, второе – главнокомандующего, чьи доблестные, неустрашимые солдаты сражаются на поле брани, третье же – как некий привилегированный лже-Даниэль Бун-Робинзон Крузо, который не возвратился в свою юность, потому что в действительности никогда ее не покидал, – так что адвокатская эта контора снова могла бы стать передней, ведущей в губернаторский особняк и в былое великолепие) сидел целыми днями с графином виски и разбросанными в беспорядке Горацием, Ливием и Катуллом с загнутыми уголками страниц, сочиняя (как говорилось) колкие сатирические панегирики как на умерших, так и на здравствующих согорожан, который продал остатки имения, кроме того клочка, где располагался дом, и огород, и обвалившиеся конюшни, и одна хижина для прислуги, в которой жила семья Дилси, гольфклубу ради наличных, на которые его дочь Кэндэйс в апреле могла бы сыграть свою блестящую свадьбу, а сын Квентин в июне того же 1910 года мог бы окончить курс в Гарварде и покончить с собой; уже известная как усадьба Старого Компсона, даже когда Компсоны еще жили в ней, в те весенние сумерки 1928, когда обреченная, пропащая, безымянная семнадцатилетняя праправнучка старого губернатора ограбила последнего оставшегося в здравом уме родственника мужского пола (своего дядю Джейсона IV), вытащив деньги из его тайника, и спустилась по водосточной трубе, и убежала с актером из бродячего театра, и все еще известная как усадьба Старого Компсона много позже, когда из нее исчезли все следы Компсонов: после того как овдовевшая мать умерла и Джейсон IV, теперь уже более не опасаясь Дилси, заключил своего брата-идиота Бенджамина в государственный сумасшедший дом в Джексоне и продал собственный Проза дом сельскому жителю, который превратил его в меблированные комнаты для присяжных и торговцев лошадьми и мулами, и все еще известная как усадьба Старого Компсона даже после того как меблированные комнаты (а вскоре и площадка для игры в гольф) исчезли и прежняя квадратная миля стала вновь цельной, вся в теснящихся ряд за рядом, выстроенных на скорую руку маленьких, единоличнособственных, полугородских бунгало.

И ЭТИ:

КВЕНТИН III. Тот, кто любил не тело своей сестры, но некую идею о чести Компсонов, ненадежно и (он прекрасно знал) лишь временно поддерживаемой крохотной, хрупкой плевой ее девственности, как если бы миниатюрная копия всей громадной шарообразной Земли могла удерживаться в равновесии на кончике носа дрессированного тюленя. Кто любил не идею кровосмешения, которого он не совершил бы, но некое пресвитерианское представление о вечном наказании за него: он, не Бог, мог бы таким способом низвергнуть и себя, и сестру в ад, где он мог бы стеречь ее вечно и сохранить на веки вечные непорочной меж извечного огня. Но кто любил смерть более всего, кто любил лишь смерть, любил и жил в преднамеренном и почти извращенном ожидании смерти, как любовник любит и намеренно воздерживается от томящегося, вожделеющего, сочувственно-нежного, невыразимого тела своей возлюбленной, пока он, не в силах более перенести – не воздержания, но обуздания, не срывается, не кидается очертя голову, чтобы сдаться, утонуть. Покончил с собой в Кеймбридже, штат Массачусетс, в июне 1910, через два месяца после свадьбы сестры, дождавшись прежде окончания текущего академического года, чтобы таким образом получить полную стоимость его оплаченного заранее обучения, не потому, что носил в себе своих предков из Каллодена, и Каролины, и Кентукки, но потому, что оставшийся клочок прежней компсоновской мили, который был продан, чтобы оплатить свадьбу сестры и его курс в Гарварде, был всем этим, вместе взятым, за исключением той же самой сестры и огня, горящего в камине, которых любил его младший брат, рожденный идиотом.

КЭНДЭЙС (КЭДДИ). Была обречена и знала это; приняла свою судьбу, ни стремясь к ней, ни избегая ее. Любила брата вопреки ему, любила в нем того ожесточенного проповедника и непреклонного, неподкупного судью всему, что он считал честью и судьбой их семьи, ибо он думал, что любит, но на самом деле ненавидел в ней то, что он полагал хрупким, обреченным сосудом семейной гордости и отвратительным орудием ее бесчестия; и не только это, она любила его не только вопреки, но и в силу того, что он сам был не способен к любви, приняв тот факт, что превыше всего он должен ценить не ее, но девственность, хранительницей которой она была и которой нисколько не дорожила: непрочным физическим устройством, которое значило для нее не более, чем значила бы заусеница. Знала, что брат более всего любит смерть и не ревнив, и вручила бы ему (а возможно, в предвидении замужества и по зрелом о том размышлении, действительно вручила ему) гипотетический яд.

Два месяца назад забеременела от другого мужчины и, невзирая на то, какого пола будет ребенок, уже дала ему имя Квентин в честь брата, который – и они оба (она и брат) знали это – уже был все равно что мертв, когда она выходила замуж (1910) за чрезвычайно подходящего молодого индианца7, которого она и ее мать встретили, отдыхая предыдущим летом во Френч Лике. Брошена им в 1911. Вышла замуж в 1920 за мелкого киномагната из Голливуда, штат Калифорния. Брак был расторгнут с обоюдного согласия в Мехико в 1925. Пропала в Париже с началом германской Уильям Фолкнер 89 оккупации в 1940, по-прежнему красивая и, вероятно, как и прежде, состоятельная, потому что выглядела лет на пятнадцать моложе своих фактических сорока восьми, и больше о ней никто ничего не слышал. Кроме одной женщины в Джефферсоне, местной библиотекарши, женщины роста и цвета мыши, которая никогда не была замужем, которая проучилась в городских школах в одном классе с Кэндэйс Компсон, а остаток жизни провела, храня «Навечно Амбер»8, с ее регулярно, хотя и частично, совпадающими реальными воплощениями, и «Юргена»9 и «Тома Джонса» подальше от рук учеников младших и старших классов средней школы, чтобы эти последние не могли, даже встав на цыпочки, дотянуться до них и снять с задних полок, где она сама лично вынуждена была стоять на ящике, чтобы их укрыть. Однажды в 1943, после недельного помрачения рассудка, граничившего с почти полной его потерей, когда всякий, кто входил в библиотеку, невольно становился опять свидетелем того, как она поспешно задвигает ящик стола и поворачивает в нем ключ (так что матери семейств, жены банкиров, и докторов, и адвокатов, кое-какие из которых тоже учились в том бывшем классе средней школы, приходившие и уходившие в послеобеденное время с экземплярами «Навечно Амбер» и томами Торна Смита, старательно обернутыми от посторонних взглядов в листы мемфисских и джексонских газет, полагали, что она на грани болезни или, возможно, даже безумия), в полдень она закрыла и заперла на замок библиотеку и с сумочкой, крепко зажатой под мышкой, и двумя лихорадочными пятнами от прилива крови на ее обыкновенно бесцветных щеках вошла в магазин, торгующий всем необходимым для фермеров, где Джейсон IV начинал как приказчик и где теперь он завел собственное дело – как покупателя и продавца хлопка, преодолевая большими шагами эту угрюмую пещеру – самую угрюмую пещеру, в какую когда-либо ступала нога человека, загроможденную, заставленную, завешанную, словно сталагмитами, плугами, и культиваторными дисками, и витками постромочных ремней, и вальками, и хомутами для мулов, и половинами мясных туш, и дешевыми башмаками, и мазями для лошадей, и мукой, и патокой, угрюмую, потому что товары здесь были не выставлены, а скорее спрятаны, поскольку те, кто снабжал за часть урожая фермеров штата Миссисипи, или, по крайней мере, фермеровнегров штата Миссисипи, не желали, пока не получен урожай и не вычислена его приблизительная стоимость, демонстрировать им то, что они могли бы научиться хотеть, но лишь то, без чего они не могли бы обойтись, лишь самое необходимое, что предоставлялось им по их же собственному требованию, – зашагала по направлению к персональному джейсоновскому владению в самом дальнем углу: этакому пятачку, тщательно отгороженному и загроможденному полками, и ящиками для бумаг, с насаженными на гвозди, в пыли и волокнах, квитанциями на хлопкоочистительные машины, и гроссбухами, и образцами хлопка, и пропитанному смешанным запахом сыра, и керосина, и упряжной смазки, и громадной железной печки, возле которой вот уже почти сто лет выплевывался прожеванный табак, и поднялась к длинному, высокому, покосившемуся прилавку, за которым стоял Джейсон, и, не обращая внимания на мужчин в рабочих комбинезонах, что оборвали разговор и даже перестали жевать, как только она вошла, с каким-то близким к обмороку отчаянием открыла сумочку, и что-то вытащила из нее, и положила это прямо на прилавок, и стояла, дрожа, задыхаясь, пока Джейсон рассматривал это – картинку, цветную фотографию, очевидно, вырезанную из иллюстрированного журнала, исполненную роскоши, денег и солнечного света: на фоне Ривьеры с ее горами, и пальмами, и кипарисами, и морем открытая, мощная, дорогая, сияющая хромом спортивная машина, лицо женщины без шляпы, в обрамлении великолепного шарфа и котикового меха, прекрасной, не имеющей возраста, безучастно-спокойной и проклятой; подле нее красивый худой мужчина средних лет, с нашивками и погонами немецкого штабного генерала, – и Проза старая дева, ростом с мышь и цветом в мышь, дрожащая, потрясенная собственным безрассудством, пристально, не мигая, смотрела через снимок в лицо бездетного холостяка, на котором обрывался этот длинный ряд поколений – мужчин и женщин, в которых было кое-что от порядочности и гордости даже после того, как удача покинула их и утратилась былая цельность, а гордость все более оборачивалась тщеславием и жалостью к себе: от изгнанника, что вынужден был бежать из родной страны, не имея при себе почти ничего, кроме собственной жизни, но все-таки не признал своего поражения, и от того, кто дважды ставил на карту как жизнь, так и свое доброе имя, и дважды проигрывал, и столько же раз отказывался это признать, и того, кто всего лишь с маленькой умной четвертьлошадью в качестве орудия отплатил за лишенных владений отца и деда, добившись поместья, и блестящего, смелого губернатора, и генерала, который, хотя и потерпел поражение на поле брани, по крайней мере, так же рисковал в этом поражении и собственной жизнью, до образованнейшего алкоголика, который продал остаток вотчины не для того, чтобы покупать спиртное, но чтобы дать одному из своих потомков по крайней мере шанс – самый лучшй шанс в его жизни, который он только мог себе вообразить.

– Это Кэдди! – прошептала библиотекарша. – Мы должны спасти ее!

– Верно, Кэд, – сказал Джейсон.

Потом он засмеялся. Он стоял там и смеялся, глядя сверху вниз на фотографию, на безучастное прекрасное лицо, теперь помятое, с загнутыми углами от недельного пребывания в ящике стола и в сумочке. И библиотекарша знала, почему он смеется, тот, кто вот уже тридцать два года называл себя как угодно, только не мистером Компсоном, с тех самых пор как однажды в 1911, когда Кэндэйс, покинутая мужем, привезла домой крохотную дочку-наследницу и, оставив ребенка, уехала следующим поездом, чтобы больше не вернуться, и не только чернокожая кухарка Дилси, но и библиотекарша своим бесхитростным, Богом данным чутьем угадывала, что Джейсон, каким-то образом использовав жизнь и незаконнорожденность ребенка, шантажировал его мать и не только заставил ее всю оставшуюся жизнь провести вдали от Джефферсона, но и назначил себя единственным опекуном и безусловным распорядителем денег, которые она посылала на содержание ребенка, и уже окончательно, когда она отказалась говорить с ним после того, как однажды в 1929 ее дочь спустилась по водосточной трубе и убежала с актером из бродячего театра.

– Джейсон! – закричала она. – Мы должны спасти ее! Джейсон! Джейсон! – и все продолжала кричать, даже когда он большим и указательным пальцами взял снимок и швырнул им в нее через прилавок.

– Кэндэйс? – сказал он. – Не смешите меня. Этой суке нет и тридцати. А той – пятьдесят уже стукнуло.

А библиотека все оставалась запертой – и весь следующий день тоже, когда в три часа дня со стертыми ногами, истощенная, но не сдающаяся, с сумочкой, все так же крепко зажатой под мышкой, она свернула в чистый дворик в негритянском квартале Мемфиса, и поднялась по ступенькам чистого домика, и позвонила, и дверь открылась, и чернокожая женщина примерно ее лет какое-то время безмолвно на нее смотрела.

– Вы Фрони, не правда ли? – сказала библиотекарша. – Вы не помните меня?

Я – Мелисса Мик, из Джефферсона...

– Да, – сказала негритянка. – Входите. Вы хотите видеть мэмми.

И она вошла в комнату, чистую, хотя и загроможденную, спальню старой негритянки, пропитавшуюся запахом старых людей, старых женщин, старых негритянок, где старая женщина сидела в кресле-качалке подле камина, где, даже несмотря на то, что был июнь, теплился огонь, – дородная некогда женщина в вылинявшем, чистом Уильям Фолкнер 91 ситцевом платье и безукоризненно чистом тюрбане вокруг головы над затуманенными и теперь, очевидно, почти не видящим глазами, – и вложила вырезку с загнутыми углами в ее черные руки, которые, как руки всех женщин ее расы, были все такими же гибкими и тонко очерченными, какими они были в ее тридцать, или двадцать, или даже семнадцать лет.

– Это Кэдди! – сказала библиотекарша. – Это она! Дилси! Дилси!

– Что он сказал? – сказала старая негритянка.

И библиотекарша знала, кого она имела в виду, говоря «он»; и библиотекарша не изумилась не только тому, что старая негритянка знала то, что она (библиотекарша) знает, кого она имела в виду, говоря «он», но и тому, что старая негритянка знала вместе с тем, что она уже показывала снимок Джейсону.

– Вы ведь знаете, что он сказал! – закричала она. – Когда он понял, что она в опасности, он сказал, что это она, и сказал бы так, даже не имей я этой фотографии.

Но как только он понял, что кто-то, все равно кто, пускай даже я, хочет спасти ее, хотя бы попытаться спасти ее, он сказал, что это не она. Но это – она! Взгляните сюда!

– Взгляните на мои глаза, – сказала старая негритянка. – Как я могу увидеть эту картинку?

– Позовите Фрони! – закричала библиотекарша. – Она узнает ее!

Но старая негритянка уже бережно складывала вырезку по старым сгибам и отдавала ее назад.

– Нету больше толку от моих глаз, – сказала она. – Не могу я ее увидеть.

Вот и все. В шесть часов она пробивала себе дорогу на битком набитой конечной остановке автобуса, с сумочкой, зажатой под мышкой, и с половинкой своего билета туда-и-обратно в руке, и была подхвачена и принесена на бурлящую платформу ежедневным приливом нескольких гражданских лиц средних лет, но главным образом солдат и моряков, по дороге то ли в отпуск, то ли на смерть, и бездомных молодых женщин с их попутчиками, которые вот уже два года день за днем живут в пульмановских спальных вагонах и отелях, когда им повезет, и в дневных пассажирских вагонах, и междугородных автобусах, и станциях, и вестибюлях, и общественных уборных, когда – нет, делая остановку чуть дольше обычной только для того, чтобы в благотворительных палатах или полицейских участках опростаться от очередного приплода и потом ехать дальше, и пробивала себе дорогу в автобус, маленькая – меньше, чем все остальные, так что ее ноги лишь изредка касались пола, пока кто-то (мужчина в хаки; она не могла его видеть, потому что уже плакала) не встал, и не подхватил ее, и не усадил на сиденье возле окна, откуда, все еще плача беззвучно, она могла бы смотреть на проносившийся мимо и исчезавший где-то там позади город, и теперь, совсем скоро, она снова будет дома, в безопасности, в Джефферсоне, где тоже продолжалась жизнь со всеми ее непостижимыми и страстью, и шумом, и горем, и яростью, и отчаянием, но там в шесть часов можно захлопнуть ее обложку, и даже невесомая рука ребенка сможет поставить ее обратно на полки, туда, где среди членов ее клана, столь не похожих друг на друга чертами лица, царит неизменный, никем не нарушаемый покой, и запереть ее на ключ на всю эту бесконечную и бессонную ночь.

ДА, думала она, беззвучно плача, ИМЕННО ТАК; ОНА НЕ ХОТЕЛА ВИДЕТЬ ЕЕ

ЗНАТЬ БЫЛА ЛИ ЭТО КЭДДИ ИЛИ НЕТ ПОТОМУ ЧТО ОНА ЗНАЕТ КЭДДИ

НЕ ЖЕЛАЕТ БЫТЬ СПАСЕННОЙ НЕ ИМЕЕТ БОЛЕЕ НИЧЕГО КОЕГО РАДИ

СТОИЛО БЫ БЫТЬ СПАСЕННОЙ НИЧЕГО ДОСТОЙНОГО БЫТЬ УТРАЧЕННЫМ ЧЕГО ОНА МОЖЕТ ЛИШИТЬСЯ.

ДЖЕЙСОН IV. Первый здравомыслящий Компсон еще со времен Каллодена и (бездетный холостяк) с тех же, следовательно, пор последний. Логичный, рациональный, сдержанный и даже философ в старой стоической традиции: вообще ничего так Проза или иначе не думающий о Боге, а просто принимающий в расчет полицию и оттого побаивающийся и уважающий только чернокожую женщину, которая готовила для него еду, своего заклятого врага с рождения и смертельного врага с того самого дня в 1911, когда бесхитростное, Богом данное чутье подсказало ей, что он каким-то образом использовал незаконнорожденность своей маленькой племянницы-наследницы, чтобы шантажировать ее мать. Тот, кто не только избавился от Компсонов и не порывал с ними, но и соперничал и не порывал со Сноупсами, которые вступили во владение городком вслед за сменой столетия, когда Компсоны, и Сарторисы, и другие старинные роды постепенно исчезли из него (то был не Сноупс, но сам Джейсон Компсон, кто, как только мать умерла – племянница уже пропала, спустившись по водосточной трубе, так что Дилси больше не располагала ни одной из этих дубинок, чтобы сдерживать его, – препоручил своего младшего брата-идиота заботам государства и покинул старый дом, искромсав прежде огромные, роскошные некогда комнаты на квартиры, как он их называл, – и продав все это целиком сельскому жителю, который превратил их в меблированные комнаты), хотя ничего трудного в том для него не было, так как весь остальной город, и мир, и род человеческий, кроме него самого, были Компсоны, непостижимые, однако вполне предсказуемые в том, что на них нельзя было полагаться ни в коем случае. Кто, после того как все деньги от продажи луга ушли на свадьбу его сестры и курс в Гарварде его брата, на свои собственные сбережения – сбережения скряги от скудного жалованья приказчика в магазине – послал сам себя в Мемфисскую школу, где научился различать сорта и определять качество хлопка, и таким образом открыл собственное дело, и вместе с ним после смерти отца-алкоголика возложил на себя все бремя разлагающейся семьи в разлагающемся доме, став кормильцем своего брата-идиота из-за их матери, принеся в жертву те удовольствия, что могли бы быть правом, привилегией и даже настоятельной потребностью тридцатилетнего холостяка, чтобы жизнь матери как можно больше походила на ту, какую она вела до сих пор, и не оттого, что он любил ее, но (всегда человек здравомыслящий) оттого, что просто боялся чернокожей кухарки, которую он не смог заставить уйти даже тогда, когда попробовал не выплачивать ее еженедельного жалованья; и кто, несмотря на все это, ухитрился тем не менее скопить 2840 долларов 50 центов (три тысячи, как он заявил в ту ночь, когда племянница их украла) скупыми, отчаянными десятицентовиками, четвертаками и полудолларами, которые он хранил не в банке, так как банкир для него тоже был лишь еще одним Компсоном, но прятал в запертой стальной шкатулке под спиленной половой доской в запертом стенном шкафу своей спальни, в которой ежеутренне собственноручно застилал постель, потому что держал дверь комнаты все время запертой, если не считать утра каждого воскресного дня, когда в течение получаса в личном его присутствии и под личным его наблюдением допущенные сюда мать и Дилси меняли постельное белье и подметали пол. Тот, кто после неумелого, неудавшегося покушения его брата-идиота на проходившую мимо девочку назначил себя опекуном идиота, не допуская, чтобы об этом узнала мать, и таким образом смог кастрировать Божье создание, прежде чем мать узнала об этом, ибо была вне дома, и кто после смерти матери в 1933 сумел навсегда освободиться не только от брата-идиота и отчего дома, но и от чернокожей женщины, переселившись в пару контор, которые располагались прямо над магазином, одним лестничным маршем выше его хлопковых гроссбухов и образцов, и которые он превратил в спальню-кухню-ванную, в и вне которых по уикендам можно было встретить крупную, незамысловатую, дружелюбную, медноволосую, приятную на лицо женщину, уже не слишком юную, в круглых ярких шляпах и – в свой сезон – в шубе из искусственного меха, или их вдвоем – и торговца хлопком средних лет, и женщину, которую в городе называли просто его подругой из Уильям Фолкнер 93 Мемфиса, – когда они по ночам в субботу посещали местный кинотеатр, а по утрам в воскресенье поднимались по лестнице к себе в квартиру с бумажными пакетами от бакалейщика, наполненными булками, и яйцами, и апельсинами, и банками с супом, таких домашних, любящих, супружеских, пока последний дневной автобус не увозил ее обратно в Мемфис. Теперь он освободился от всякой опеки. Он был свободен.

«В 1865, – говаривал он, – Эйб Линкольн освободил нигеров от Компсонов. В 1933 Джейсон Компсон освободил Компсонов от нигеров».

БЕНДЖАМИН. Нареченный при рождении Мори в честь единственного брата его матери: красивого, пшютоватого, самодовольного, неработающего холостяка, который у всех и вся занимал деньги, даже у Дилси, несмотря на то что она была черной, поясняя ей, пока вытаскивал руку из кармана, что не только в его глазах она была все равно что член семьи любимой сестры, но почиталась бы прирожденной леди где бы то ни было, в чьих бы то ни было глазах. Тот, кто, когда даже его мать наконец поняла, что он собой представляет, и, рыдая, настояла, чтобы ему дали другое имя, был перекрещен в Бенджамина своим братом Квентином (Бенджамин, наш последыш, проданный в Египет). Кто любил три вещи: луг, который был продан, чтобы оплатить свадьбу Кэндэйс и послать Квентина в Гарвард, свою сестру Кэндэйс, огонь в камине. Кто не утратил ни одной из этих вещей, потому что не мог помнить сестры, но лишь утрату ее, и огонь в камине был таким же ярким, как когда он засыпал, а луг был даже лучше, чем прежде, когда он не был продан, потому что теперь он и Ластер могли не только все время следовать вдоль забора за движущимися, которыми – и это даже не имело для него никакого значения – были человеческие существа, размахивающие клюшками для гольфа, но Ластер мог приводить их к островкам травы или сорняков, где в руке Ластера вдруг оказывались маленькие белые шарики, с которыми соревновались и даже побеждали, чего он даже не знал – так это земного притяжения и всех этих непреложных законов, когда выпускаешь из руки на дощатый пол, или в стену коптильни, или на бетонный тротуар. Кастрирован в 1913. Отправлен в государственный сумасшедший дом в Джексоне в 1933. Но и тогда ничего не утратил, потому что, как и сестру, помнил не луг, но лишь утрату его, а огонь в камине по-прежнему был таким же ярким образом его сна.

КВЕНТИН. Последняя. Дочь Кэндэйс. Оставшаяся без отца за девять месяцев до своего рождения, оставшаяся без имени при рождении и даже обреченная остаться невенчанной с того самого мгновения, когда отделившаяся яйцеклетка определила ее пол. Та, что в семнадцать лет в тысяча восемьсот девяносто пятую годовщину с кануна воскресения Господа нашего вылезла из своего окна, и, раскачавшись на водосточной трубе, добралась до запертого окна пустой, запертой дядиной спальни, и разбила оконное стекло, и через окно проникла внутрь, и дядиной каминной кочергой сорвала запертый замок и скобу дверцы стенного шкафа, и подняла спиленную доску, и достала стальную шкатулку (и никто никогда не узнает, как ей удалось взломать на ней замок, как смогла семнадцатилетняя девушка взломать этот замок чем бы то ни было, не говоря уже о кочерге), и обшарила ее (и в ней было не 2840 долларов 50 центов, и даже не три тысячи, а почти семь тысяч. И бешенство, и невыносимая, кровавая ярость, охватившие Джейсона после той ночи, не отпускали его, и рецидивы их, то чуть слабее, то с прежней силой, случавшиеся время от времени в течение последующих пяти лет, заставили его всерьез поверить, что в какой-нибудь непредвиденный момент они уничтожат его, убьют так же мгновенно и наповал, как пуля или удар молнии: ведь несмотря на то, что он был ограблен не на жалкие, ничтожные три тысячи долларов, но почти на семь тысяч, он никому не мог даже сказать об этом; он не только не мог добиться оправдания себе – сочувствия он не хотел – в глазах других людей, которым не посчастливилось быть братом одной суки и дядей Проза

– другой, он даже не мог потребовать помощи, чтобы вернуть их. Он не мог вернуть тех трех тысяч, ему принадлежавших, так как остальные четыре тысячи, которых он лишился, ему не принадлежали, а были законной собственностью его племянницы, как часть тех денег, что мать присылала на ее содержание последние шестнадцать лет, они не существовали вообще, потому что были официально зарегистрированы как израсходованные в тех ежегодных отчетах, что представлялись им окружному судье, как это требовалось от опекуна и доверенного лица его поручителей: так что его лишили не только им уворованного, но и того, что он скопил экономя; он стал своей собственной жертвой, так как лишился не только четырех тысяч долларов, благоприобретая которые он рисковал угодить в тюрьму, но и трех тысяч, которые он скопил почти за двадцать лет ценой жертв и отречений, порой откладывая буквально по пяти- и десятицентовику: и он пал не только жертвой себя самого, но и ребенка, который совершил это единым духом, не обдумывая ничего заранее, даже не зная, даже не заботясь о том, сколько обнаружит, когда взломает шкатулку; и теперь он не мог даже обратиться за помощью в полицию: он, который всегда считался с полицией, никогда не причинял им никаких хлопот, годами платил налоги, которые кормили их и позволяли им пребывать в их паразитическом и садистском бездействии; и не только это, он не смел преследовать девушку сам, потому что он мог бы ее поймать и тогда она бы заговорила, так что его единственным прибежищем была тщетная мечта, заставлявшая его метаться и обливаться потом по ночам и два, и три, и даже четыре года спустя после того происшествия, в то время как он должен был забыть об этом: о том, чтобы изловить ее без предупреждения, выпрыгнуть на нее из темноты, прежде чем она растратит все деньги, и убить, прежде чем она успеет раскрыть рот), и спустилась в сумерках по той же самой водосточной трубе, и убежала с актером, который уже был осужден за двоеженство. И таким образом пропала; и какая бы оккупация ее ни застигла, не прибыть ей в хромированном «мерседесе»; и никогда ни на одной фотографии рядом с ней не будет никакого штабного генерала.

Вот и все. Эти, другие, не были Компсонами. Они были черными:

ТП. Тот, кто ходил по мемфисской Бил-стрит в нарядной, яркой, дешевой одежде, сшитой специально для него владельцами чикагских и нью-йоркских фабрик, применявшими потогонную систему труда.

ФРОНИ. Та, что вышла замуж за проводника пульмановского вагона и уехала жить в Сент-Луис, а позже вернулась в Мемфис, чтобы создать для матери домашний очаг, потому что Дилси отказалась ехать куда бы то ни было дальше Мемфиса.

ЛАСТЕР. Мужчина четырнадцати лет от роду. Который был способен не только прекрасно ухаживать и защищать идиота вдвое старше себя и втрое выше ростом, но и мог его развлечь.

ДИЛСИ.

–  –  –

Чикасо (ушедшие не так давно) – индейский народ в США, штат Оклахома.

Говорят на мускогском языке. (Здесь и далее прим. переводчика) Судьба, рок.

Натчез, натчи (воины с высокого обрыва) – индейский народ на юго-востоке

–  –  –

Фарлонг – восьмая часть мили, 200,17 м.

Квартер – одна четвертая мили, 402,24 м.

Саквояжник – северянин, добившийся влияния и богатства на Юге после войны 1861–65 гг.

Молодой человек из штата Индиана.

«Навечно Амбер» – роман Кэтлин Уинзор о приключениях безнравственной Амбер (период Реставрации в Англии).

«Юрген» – роман Джеймса Бранча Кэйбла, в котором главный герой Юрген,

–  –  –

…Возьмите хоть кто-нибудь нежность, Иначе я в ней захлебнусь.

Ну все. «Догорает эпоха», Мелодией тая в ночи, Как таинство стона и вздоха В больном моем сердце звучит.

Так дай Бог Вам не оступиться, За шубой спеша в гардероб.

А мне постараться не спиться… А впрочем, что по лбу, что в лоб.

Поскольку мелодия эта Пьянит посильней, чем вино… Сколь счастливы братья-поэты — Их пули отлиты давно.

ВЗГЛЯД НА СНЕГ ИЗ ОКНА ТРОЛЛЕЙБУСА

Опять зима придет не в радость, Пе-ре-мо-ра-жи-вая всех.

И чаще слабость, а не сладость От тех былых больших утех.

Опять зима укроет землю Привычным саваном седым.

И силы зла, что летом дремлют, Взойдут предвестием беды.

–  –  –

Опять зима, сковавши реки, Лишит их воли и тепла.

И мы, «седые человеки», Поймем, что жизнь уже прошла.

Опять зима запрячет солнце За рядом блеклых облаков.

И мы, узрев бутылки донце, Увидим: смерть недалеко.

–  –  –

ВЕСНА Весна обещала зайти на минутку.

Да все недосуг, все спеша, все бегом, и — То прыгала спьяну в чужую «маршрутку», То в гости летела к кому-то другому.

А мы все готовились, стол накрывали, Ее умоляли, звонили, просили.

Весна извинялась: «Нет, завтра едва ли.

Денька через три… Уговор еще в силе…».

Все женщины прокляли шубы с амвона И туфли ласкали нежнее, чем мужа,

Синоптиков били до ясного звона:

«Весны не бывало капризней и хуже!»

Она ускользала, как тень в подворотню, Скрывалась по дальним неведомым странам.

И слухи плодила за сотнею сотню, Что, мол, не надейтесь, еще не пора нам.

А мы все же верили ей, словно дети.

Мол, точно пора, ни к чему бить баклуши.

И вот поздним мартом, на зыбком рассвете Она появилась, спасая нам души.

*** Вот и выпал последний наш снег.

Завтра — всадники Армагеддона.

Сто мечей не заменят закона, Сто священников — пары аптек.

Жаль, что с нами не сладил Господь.

Сотворил, поигрался и бросил.

Мы остались и в прозе и в просе.

В облаках намечается просинь.

Божьим мельницам нас не смолоть.

Посчитаем чужие грехи.

На свои и не хватит абака.

Нам не выть на луну, как собака, Не писать сто томов чепухи.

–  –  –

Закружит жизнь подобно штопору, Возьмет в суровый оборот… Ах, господа, ходите в Оперу.

А остальное — все пройдет.

Там Мефистофель обаятелен, Там бесподобен Дон Жуан, Фальстаф там толст и обстоятелен, Там полупроводник Иван.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

Похожие работы:

«2016/17 учебный год www.stan-studentom.com.ua www.vk.com/stan.studentom www.facebook.com/stan.studentom ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ В АВСТРИИ Полная информация для будущих студентов при поступлении...»

«паспорт безопасности GOST 30333-2007 ксилола (изомеров) 98 %, pure, for histology номер статьи: 9713 дата составления: 28.06.2016 Версия: GHS 1.0 ru РАЗДЕЛ 1: Идентификация вещества/смеси и фирмы/предприятия 1.1 Идентификатор продукта Идентификация вещества ксилол...»

«Обзор | Общий Долги наши тяжкие КапиталиЧД/ EV/ Цена/ EV, $млн зация, $млн EBITDA’13о EBITDA’13о Прибыль’13о Лучшие идеи Группа ПИК 972 2 172 3.8 6.8 9.1 Мечел 2 141 11 715 6.2 7.5 7.5 Недооцененные акции AFI Development 385 763...»

«Задача о магнитоимпульсном прессовании и раздаточный материал по АРИЗ 1989 Г. Н.Хоменко Задача о магнитоимпульсном прессованиии Для изготовление деталей из порошка используют ме...»

«Olena Dolgochub Модусы секуляризации в концепции Чарльса Тейлора Studia Warmiskie 52, 95-106 FILOZOFIA STUDIA WARMISKIE 52 (2015) ISSN 0137-6624 Olena Dolgochub Wydzia Filozoficzny Odeski Uniwersytet Narodowy im. Ilji Miecznikowa Модусы секуляризации в концепции Чарльза Тейлора Sowa klu...»

«Базис новой науки Александр Богданов bad4012@rambler.ru Кому: Владимир Хайченко npf.skibr@mail.ru 24 апреля 2016г, 16:40 Здравствуйте, Владимир Алексеевич! По базису новой науки появились мысли. Базис – это язык. Имеется острая нео...»

«Комплексные аналитические пространства, лекция 7 Миша Вербицкий Комплексная аналитические пространства, лекция 7: применения теоремы Гильберта: дискриминант и гладкие точки Миша Вербицкий НМУ/ВШЭ, Москва 15 апреля 2017 Комплексные аналитиче...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ МУРМАНСКОЙ ОБЛАСТИ ПРИКАЗ № 1591 19.06.2012 Мурманск Об итогах проведения областного открытого фестиваля хореографического творчества "Праздник танца -2012" По итогам проведения областного фестиваля хореографического творчества "Праздник танца-2012" (далее – фестиваль) и на...»

«ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО СТРАХОВОЕ ОБЩЕСТВО ГАЗОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ УТВЕРЖДАЮ дседатель Правления ^3 В.Э. Янов ПРАВИЛА СТРАХОВАНИЯ РИСКОВ ФИЛЬМОПРОИЗВОДСТВА 1. Общие положения. Субъекты страхования 2. Объект страхования 3. Страховые случаи и виды рисков N 4. Ис...»

«#НАО-Time Общественно-политическая газета Ненецкого округа № 03 (03) 31 марта 2016 года Сайт газеты: http://www.naotime.nrmar.ru/page1.html И снова здравствуйте наши читатели! Этот номер нашей с вами народной газеты получился особенно острым. Зато повод хорош: Нарьян-Мар уже четыре года "под КПРФ". Заслу...»

«Утвержден распоряжением ОАО "РЖД" от 30.12. 2010г. № 2817р Регламент взаимодействия локомотивных бригад с причастными работниками ОАО "РЖД", деятельность которых непосредственно связана с движением поездов, при возникновении аварийных и нестандартных ситуаций на инфраструктуре ОАО "РЖД"...»

«ОСАГО – тарифы, выплаты, оценка ущерба Как действовать, если страховщик отказывает гражданину в заключении договора ОСАГО? Договор ОСАГО является публичным – это предусмотрено абзацем 8 статьи 1 закона "Об обязате...»

«ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО АННЫ ФРЕЙД Роланд Бессер ЖИЗНЬ АННЫ ФРЕЙД Путь по стопам отца Якоб Фрейд, дед Анны Фрейд по отцовской линии, родился 18 декабря 1815 года в городе Тисменитце и умер 23 октября 1896. После смерти своей первой жены он колесил по Германии, п...»

«HP Ocejet HP OfficeJet 7510 Wide Format All-in-One Printer series Инструкции Для пользователя Информация об авторских правах Уведомления компании Hewlett-Packard Товарные знаки © HP Development Company, L.P., 2015 г....»

«С. Г БОЧАРОВ Сервантес Пушкин • Баратынский Ф Гоголь Достоевский Толстой Платонов МОСКВА "СОВЕТСКАЯ РОССИЯ" Б86 Художник В. П. Покусаев СОДЕРЖАНИЕ От автора •••••• 3 О композиции "Дон Кихота" 5 О смысле "Гробовщика".......... 35 "Обречен борьбе верховной."....... 69 Загадка "Носа" и тайна...»

«СБОРНИК ПРОИЗВЕДЕНИЙ Баруха Ашлага (Рабаша) Том третий Перевод Международной академии каббалы Редактирование и оформление редакции сайта Зоар для всех Источник текстов и фото: http://www.kabbalah.info/rus/ Последним звеном в цеп...»

«ISSN 2076-2151. Обработка материалов давлением. 2012. № 4 (33) 196 УДК 621.762.4(03) Гогаев К. А. Калуцкий Г. Я. Воропаев В. С. Колпаков А. С.СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ ПРОЦЕССА ПРОКАТКИ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ ПОРОШКОВ ЗА СЧЁТ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ СКОРОСТНОЙ АСИММЕРИИ РАБОЧИХ ВАЛКОВ Прокатка порошковых материалов...»

«Инструкция по эксплуатации RU Робот-пылесос DEEBOT. Модель DM85. Поздравляем с покупкой пылесоса DEEBOT! Надеемся, что вы будете довольны его работой в течение многих лет. Мы уверены, что благодаря покупке нового робота ваш дом буд...»

«ОНЛАЙН ТЕРМИНАЛЫ CKPT 25, CKPT 25M, CKPT 25-GLONASS, CKPT 25M-GLONASS СЕРВИСНЫЙ КОМПЛЕКТ SK ONLINE РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ (включает руководство пользователя ПО ServiceOnline) Версия 1.0 Онлайн терминалы СКРТ. Сервисный...»

«Аналитический обзор Фьючерсы на Индекс РТС 26 – 30 декабря 2005 г. За неделю с 26 по 30 декабря объем торгов фьючерсами на Индекс РТС составил 20,9 тыс. контрактов или 1,3 млрд рублей. На этот вид произв...»

«Петрова Екатерина Евгеньевна АНГЛИЙСКИЕ НЕОЛОГИЗМЫ, ОБОЗНАЧАЮЩИЕ ВИДЫ ЭТИЧЕСКОГО ПИТАНИЯ В статье рассматриваются неологизмы английского языка, связанные с различными видами этического питания. Неологизмы анализируются с точки зрения их словообразовательной структуры и происхождения,...»

«ПАО МТС Тел. 8 800 250 0890 www.karelia.mts.ru СУПЕР НОЛЬ old Пополните счет и бесплатно общайтесь с абонентами МТС с 1-ой минуты! Федеральный номер / Авансовый метод расчетов Получайте баллы МТС Бонус и обменивайте...»

«Б. М. КЛОСС Митрополит Даниил и Никоновская летопись Текстологическое исследование показало, что все списки Нигеожшской летописи в части до 1520 г. восходят к списку Оболенского и что, более того, этот список представляет оригинал свода.1 Эта часть списка Оболенского по палеографиче...»

«НАУЧНЫ Е ВЕДО М О СТИ РЯ С е р и я Г у м а н и та р н ы е на уки. 2 0 1 2. № 12 (1 31 ). В ы п у с к 14 137 УДК 811.161.11:07 СОВРЕМЕННОЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЕ В МАССМЕДИА: ОСНОВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СУФФИКСАЛЬНЫХ ИМЕНАХ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ В статье...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.