WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 |

«1915 год 1915 год Всё-таки Фр.Оск. в конце концов получил отпуск по болезни. 22 декабря он прибыл в Москву. Рождество он встречал вместе с родными в Риге, затем вновь вернулся в Москву. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Как счастлива всё-таки Москва, что ей не приходится бояться нашествия, что она может преспокойно слушать концерты, смотреть пьесы в театрах, ужинать в ресторанах… Совсем как в обычное мирное время. А ещё утверждают, что в Москве война чувствуется! Нисколечко не чувствуется, и мало москвичей её чувствуют. Иначе не устроили бы безобразия 28-го мая… … Сегодня был в деревне, в которой первый раз дезинфицировал из-за холеры. Эпидемия уменьшается естественным образом, без нашего содействия. Приехали сюда земский эпидемический отряд с женщиной-врачом и земский питательный отряд. Вероятно, функционировать будут пока здесь в [вымарано: Радзихове], ведь тут за последние три дня среди еврейского населения было [вымарано 2–3 слова]. Катович энергично дезинфицирует. Отношения у нас с ним сносные, терпимые, — и только. Не горюй, я себя чувствую без него вполне хорошо.

Р[адзихов], 21 июля 1915 г.

Сегодня день прошёл в писании: заносил и систематизировал бумаги, писал приказы. Туго продвигается канцелярская работа. Слишком уж она скучна. Господи, когда я закончу этот труд!

Завтра думаю опять начать объезд своей епархии, то есть района. Начну с близко лежащих сёл. В одном из них была холера, посмотрим его сейчас. Только что мы опять заседали у корпусного врача. Присутствовала и женщина-врач из земского отряда, чрезвычайно массивная, грузная особа. Сидела она со стоичеНазвание города вымарано цензурой.

116 Ф.О. Краузе. Письма ским спокойствием. В общем, экзамен выдержала удовлетворительно. Решали, куда направить её эпидемический отряд. В конце концов, решили, что санитарный врач Архипов завтра объездит с ней самые подозрительные сёла. Где окажется наиболее необходимым, там и останется.

Тем временем здесь в Р[адзихове] холера усиливается. Сегодня среди местного населения (бедный еврейский квартал) было уже 8 случаев. Катовичу и другому санитарному врачу Барченкову1 много работы: изолируют, помещают в госпиталь, чистят, дезинфицируют, регистрируют. Сегодня решили, что с нашими скудными силами не справиться с заразой, и хотят попросить приехать большой земский отряд. Питательный отряд уже начал функционировать. Образован комитет из местного населения, выбраны особые наблюдатели на каждые 10 домов. Вообще, Шурочка, военное санитарное ведомство, наконец, стало творить живое дело. Лучше поздно, чем никогда. Барченков говорит, что прямо узнать нельзя, если сравнивать то, что делалось или, вернее, не делалось пять месяцев назад, с тем, что делается в последнее время.

Меня эта борьба с холерой начинает интересовать. Сожалею, что так много времени уходит на разговоры и на канцелярию, предпочёл бы быть сейчас на месте Катовича. Он же жалуется на обилие работы и говорит, что если так дальше пойдёт, то он не выдержит… Я же считаю, что в Морозовке нам приходится временами куда интенсивнее работать… Удивляюсь, ведь этот человек только начинает работать! Помню, с каким наслаждением я работал первое время в дифтерите. Да и не только в первое время… Да, Шурочка, люди разные бывают. Скучен этот Катович. … Шурочка, я очень буду рад, если ты мирно закончишь свой стаж и похорошему разойдёшься с Николаем Николаевичем [Алексеевым], директором.

Подумай, Шурочка, не останешься ли ты всё-таки в Морозовке? Мне так хотелось бы сейчас вместе с тобой работать по дизентерии. Ты бы меня учила, показывала бы… А то ты уж очень будешь учёная! Ты всё копишь новые познания в медицине, а я — что знал, то забываю… Р[адзихов], 22 июля 1915 г.





Сегодня получил от тебя целых четыре письма! Ты только подумай: целых 4 письма!! Последнее из них шло только неделю. Все, все твои письма доходят.

… Если бы ты знала, Шурочка, как мне интересны решительно все подробности жизни вашей в Морозовке! Малейший штрих в характеристике знакомых людей, товарищей, малейшая подробность твоих переживаний и забот. Очень прошу тебя, Шурочка, писать подробней о твоих исканиях в области терапии, хотя бы той же дизентерии. Ведь я только две недели работал в этом отделении, но всё-таки или именно потому оно меня заинтересовало. Liquor Uzarae2 у вас сейчас, конечно, не имеется, сыворотка хороших результатов не даёт. Ну, расскажи мне в таком случае хоть кое-что из бактериологической области. Мне не хочется, чтобы ты находила там для себя какие-нибудь новые пути, а я бы Барченков Александр Авксентьевич — москвич, врач соседнего санитарного отряда, потом врач штаба корпуса.

Настой корней узары антидиарейного действия.

1915 год совсем в этом процессе не участвовал. Помнишь, как одно время мы дружно интересовались и прокладывали себе путь по дифтериту?.. Славные были времена! … Очень интересно всё, что ты рассказываешь о Николае Ивановиче1 и его жене.

Я Ник.Ив. люблю. Я его очень ценю и люблю. Как хорошо, что и ты его оценила.

Ведь он по существу, безусловно, хороший человек; мой тёплый привет ему.

Р[адзихов], 24 июля 1915 г.

11-й час ночи. Я только что вернулся с объезда верхом на лошади своей епархии. Пообедал и вот, в ожидании чая и постели, пишу тебе. Вчера тебе не писал — рано утром выехал в одно село в 12 верстах отсюда, где будто бы умерло от холеры сразу 7 человек. На поверку оказалось, что холера была виновата только в четырёх случаях, остальные же безобидные. Выяснял, расспрашивал, распоряжался. Беседовал с местным ксёндзом, с которым сразу стали приятелями. Заехал кстати на обратном пути ещё в два села моего района. В одном из них пил чай у местного сельского учителя. Тоже подружился. Беседовал с полковыми врачами одного из полков. Решили завтра ещё раз встретиться для выяснения некоторых подробностей санитарного состояния этого полка и разных санитарных мероприятий и возможности их осуществления.

У входа в Р[адзихов] встретился с корпусным врачом, которому тут же сделал доклад. Вернулся к четырём часам. Пообедал и лёг на постель отдохнуть.

Затем пришёл сюда земский фельдшер из санитарно-гигиенического отряда, с которым мы разбирали мою канцелярию. Мудрёная это штука, я всё больше запутываюсь. Провозились с ужином до 11-ти часов! Я окончательно изнемог и завалился опять в постель. … Так прошёл вчерашний день. А сегодня я тоже встал раненько и поскакал со своими санитарами и фельдшером в то село производить дезинфекцию. Её мы произвели тщательно. Предварительно пришлось из одного из домов отправить в Р[адзихов]ский госпиталь ещё одного заболевшего. Кончили там в час дня.

Оттуда я санитаров с подводой отправил домой, а сам поскакал дальше, по направлению к позициям. Осматривал биваки, выписывал, что видел, давал инструкции. Затем попал в околоток одного из полков. Там посидел с товарищами за чаем и собрал массу сведений. От них только и можно узнать, что осуществимо, что нет. Я всё это записываю и без всяких обиняков сообщаю в своих докладах.

Вообще ведь наша роль здесь сравнительно независимая и самостоятельная.

Мы не только должны, но и сами можем писать и говорить правду.

Получили нравственное удовлетворение: в Р[адзихове] вчера не было ни одного холерного случая. Раздали 580 бесплатных обедов, кроме того, чай, хлеб!!! Правда, через земский отряд, но ведь не без нашей инициативы. А чистка местечка! А оздоровление целого квартала! И в деревнях теперь холера не будет распространяться, ведь мы теперь можем отправлять в военные госпиталя, изолировать. Тоже наша инициатива.

Скворцов Николай Иванович — тоже врач-ассистент Морозовской больницы.

Ал.Ив. написала о своей поездке на дачу Скворцовых.

118 Ф.О. Краузе. Письма Вернулся сегодня только к 10 часам вечера. Весьма сильно устал. Ведь опять проделал на лошади около 45 вёрст! Ты только подумай, каков твой Ёжка! Сидит на лошади, будто не человек, а кентавр! … Газету с описанием первого заседания Думы1 здесь читают с громадным интересом, «Русских ведомостей» всё нет.

Р[адзихов], 25 июля 1915 г.

Уж много раз ты мне писала о Хабибулинском мыле, я это всё понимаю. Какой кусок ни возьми, всё прекрасно: и нежный аромат, и обилие пены, и мягкость действия. Я тоже до сих пор умываюсь с наслаждением и каждый раз снова восхищаюсь. Никогда раньше не думал, что мылом можно так заинтересоваться.

Непременно разыщи в Москве магазин на Рождественке. У меня ещё большой запас, хватит надолго.

Мы, то есть наш отряд, наконец, получили номер. Ты теперь можешь писать:

л.с.-д. отр. № 22. Это вроде как бы локализации. … Сегодня весь день сидел дома, никуда не ездил. Решил дать отдых себе и лошади. Утром читал твои письма и два номера газеты, писал рапорты, отправлял пакеты. После обеда посидел у санитарного врача Архипова, который сегодня неожиданно получил назначение в другой корпус. А с 6 часов до ужина сидели в санитарии и по распределению районов.

Дело в том, что вернулся из командировки старший врач этого отряда — одессит Щастный2 (быть может, ты его знаешь?). Ему корпусным врачом поручено объединить нашу деятельность и систематизировать её. Жаль, что у нас отбирают Архипова. Он всё-таки парень ничего себе.

Канцелярия продолжает меня пугать.

Р[адзихов], 26 июля 1915 г.

Получил письмо от матери из Риги от 18-го и открытку от Лени из деревни от 15-го числа. Можешь ли ты себе представить, каково сейчас им там? Сколько горя в письмах матери! И всё-таки под конец письма высказывает уверенность, что мы ещё увидимся после войны, несмотря ни на что… Вероятно, в последний момент придётся из Риги выехать всем трём братьям, и старики-родители останутся одни с сестрёнками. Матери, конечно, это самое ужасное. Она колеблется, не знает, что делать. А отец, по-видимому, не отдаёт себе уже вполне ясного 19 июля открылась четвёртая сессия Государственной думы IV созыва, выступившей с острой критикой правительства.

Щастный Сергей Михайлович (1875–1943) — старший врач санитарногигиенического отряда 8-го армейского корпуса, позже санитарный врач армии, затем фронта, начальник санитарной части армии, фронта, автор учебника «Краткий курс микробиологии инфекционных болезней» (1912, 1919), впоследствии видный организатор советского здравоохранения, учёный-эпидемиолог, директор Одесского государственного санитарно-бактериологического института им. И.И. Мечникова и Крымского института эпидемиологии, микробиологии и санитарии, профессор и первый заведующий кафедрой микробиологии Крымского медицинского института в Симферополе, был репрессирован, в ссылке возглавил Иртышскую санэпидстанцию, самоотверженно боролся с эпидемией сыпного тифа и умер, заразившись этой болезнью.

1915 год отчёта в серьёзности момента, становится стар… Карлушу снова пристроили в гимназию в Двинске, из которой он было собирался перевестись. Ведь теперь забирают и его год, 1896-й! Конечно, и там учиться ему едва ли придётся. Но ведь сейчас всё равно всё летит вверх тормашками.

… Что будет дальше? Что станет с родными? Мать пишет, что во всяком случае она попытается наладить переписку, может быть, как-нибудь через Швецию. … Если ещё прибавить, что она описывает поголовную эвакуацию всего из Риги, то станет совсем понятным её смятение. Бедные они! … Я завтра сделаю себе противохолерную прививку, а затем противотифозную.

Советую тебе разыскать и прочитать статью Тарасевича, опубликованную в № 5 «Общественного врача» за май месяц: «Новейшие данные по вопросу о предохранительных прививках против брюшного тифа и холеры»1. Статейка маленькая, но содержит кое-что любопытное. Когда будешь читать, то поймёшь меня.

Хочется работать вместе с тобой, хочу опять заняться медициной.

Р[адзихов], 27 июля 1915 г.

Сегодня получили газету с известиями о взятии Варшавы и Ивангорода… Даже жутко становится, когда посмотришь на карту!.. А параллельно речи в Государственной думе и разговоры о ней… Заинтриговало меня окончание речи Керенского2. Милюков3 стал немного правдивей обычного — менее цветист и более близок к истине. В общем, много ещё выспренних слов, но всё же чувствуется коренной сдвиг: Россия с этой войной выйдет из тупика. Слишком глубоко она задела всё и всех, слишком всё перевернула. Уже психология народа не та… Как сильно изменилось при всём беспристрастии представление о целом народе — о немцах. Ты вспомни-ка, что раньше представляли себе под этим словом? — Если это уже не тот булочник, который — по Пушкину — по утрам открывает свой васиздас, то всё-таки это ещё полтора года назад, прежде всего олицетворение мещанской добродетели — аккуратности, порядочности и самодовольной ограниченности. Слово немец всё ещё части имело оттенок лёгкого презрения, произносилось часто, хотя и доброжелательно, но с чувством собственного внутреннего превосходства. Признавались их успехи в разных областях, но как бы с оговоркой: берёт усидчивостью; вот если мы только захотим, так любого немца за пояс заткнём!..

А теперь? Что теперь немец, и каким он будет представляться в глазах подрастающего поколения? Это, прежде всего, человек суровый, неумолимо-суровый, Тарасевич Л.А. Новейшие данные по вопросу о предохранительных прививках против брюшного тифа и холеры // Общественный врач. 1915. № 5.

Керенский Александр Фёдорович (1881–1970) — лидер фракции «трудовиков»

в IV Государственной думе, впоследствии эсер, министр юстиции в первом составе Временного правительства, с 5 мая — военный и морской министр, а с 8 июля ещё и министрпредседатель Временного правительства.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — историк, политический деятель, лидер Партии народной свободы (конституционалистов-демократов — кадетов), член Государственной думы всех четырёх созывов, министр иностранных дел во Временном правительстве, приверженец «войны до победного конца», овладения Босфором и Дарданеллами, идеолог Белого движения. В Париже издавал газету «Последние новости».

120 Ф.О. Краузе. Письма без колебаний идущий к намеченной цели, заранее всё взвешивающий, непреклонно и правильно, как автомат, работающий, сильный своей сплочённостью и организованностью, всецело подчиняющий своё личное «я» целям общества и государства, бесстрашный и неумолимый железный человек… Человек с гипертрофией воли и рассудка и атрофией чувства.

Именно такое представление вызывает слово немец. Представление жестокое, грозное, вероятно, далеко не правильное, но вполне определённое, — и как далеко оно от столь недавнего ещё образа! Да, — tempora mutantur et nos mutamur in illis!1 Это пример, но ведь одинаковым образом в корне изменилась общественная и народная психология и по многим другим вопросам. Воистину, мы присутствуем при зарождении как бы целой новой геологической эпохи: четвертичный период кончается безвозвратно, — начинается пятеричный!

Расфилософствовался! … А что пишут «Русские ведомости»?

Р[адзихов], 28 июля 1915 г.

Шурочка, хорошая, сегодня только несколько слов. Вернулся из поездки в одно село, где опять было три случая холеры. Производил там дезинфекцию. … Привили мне сегодня холеру в левое плечо. Для первого раза кубика, через неделю ещё 1 кубик. Реакции почти никакой. Из любопытства измерил t°. Оказалось вечером (привил в 11 ч. дня) 36,9°. Около места впрыскивания лёгкая краснота, припухлость и болезненность. Со стороны кишечника — nichil2. Вот и всё. Говорят, что после второго впрыскивания реакция более значительная;

посмотрим.

Как хорошо, что ты заинтересовалась дизентерией!

Р[адзихов], 29 июля 1915 г.

В нашем местечке холеры всё меньше. Случаи становятся единичными. Питательный отряд работает вовсю. В деревнях, где мы (то есть я), теперь всех заболевших тотчас же изолируем — тоже единичные случаи. Там, где изоляция не производилась, там уже трудно вывести заразу. Завтра раненько утром я на своей Росинанте опять двигаюсь в путь. Заезд в «далёкий» отряд (где женщинаврач) и ещё дальше, вёрст за 25 слишком. Завтра вернусь усталый.

Р[адзихов], 30 июля 1915 г.

Как и следовало ожидать, я вернулся из своей поездки поздно и утомлённый.

Ведь обратно я сделал 30 вёрст без передышки, не слезая с лошади. С моим-то миокардитом! Сейчас лягу спать, а потому только сообщаю, что писем от тебя сегодня нет, зато я получил длинное письмо от матери от 22-го числа! … Впрочем, сегодня узнаю из газеты, что «Проводник» переезжает в Москву3. Мать по Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).

Nichil (лат.) — ничего.

Крупный завод резиновых изделий, объединённый картельным соглашением с петроградским предприятием того же профиля «Треугольник». «Проводник» был переведен из Риги в Москву и подмосковные города. С ним чуть позже переехал в Богородск Вилли, инженер-химик.

1915 год этому поводу только пишет, что Вилли упаковывает всё своё отделение, но что они ещё не знают, куда поедут.

Р[адзихов], 31 июля 1915 г.

Ты ведь меня простишь, что и сегодня я тебе напишу только несколько строк.

Дело в том, что я опять поздно вернулся из одной деревни, где мы производили дезинфекцию и т. д. Порядком устал. … Выходка Ел.Ник. по отношению к Вильяму возмутительна!1 Что ещё можно сказать по этому поводу. Ох, это ожесточение сердец и умов! Не скоро оно пройдёт и после войны. Но, Шурочка, поверь: меня этим не оскорбишь.

Меня это не заденет, если даже и мне придётся сталкиваться с подобными случаями… Позор ложится только на головы тех, кто произносит такие суждения и осуждения.

Я, правда, многому научился в последнее время и во многом разочаровался.

Но всё это не делает меня ни нетерпимым, ни ожесточённым. Будем стараться отличать временное от основного… Ну, опять разболтался.

В……–С…….2, воскресенье, 2 августа 1915 г.

Не случайно я сегодня написал «воскресенье», против обычного. Я, кажется, в первый раз сегодня за всё время войны заметил, что существует ещё и воскресенье. Если не для нас, то для других смертных.

Вот в чём дело: вчера выяснилось, что штаб нашего корпуса немного перемещается. На его место сюда становится другой. Вчера же мы с врачом сан.гигиенического отряда поехали сюда выбирать себе подходящее помещение. Наш отряд должен выехать немного раньше, чтобы привести кое-что в порядок, произвести дезинфекцию, где надо, и вообще почистить немного местечко, так как и тут имеется холера. Тут до сих пор находился «дамский отряд» (с женщинойврачом) Красного Креста, про который я тебе писал. Их выселяют из фольварка, а туда помещается штаб.

Вернулись к вечеру и стали укладывать вещи. Я тебе вчера так и не написал.

Сегодня утром я с отрядом выехал из Р[адзихова]. в северо-западном направлении. В.–С. находится верстах в 12 от Р[адзихова] и верстах в 10 от позиций. Так что мы теперь приблизились к линии окопов.

В письме от 24 июля Ал.Ив. писала: «Сегодня страшно расстроилась в отделении.

На этот раз разогорчила в сомнительной терапии Ел.Ник. [сестра милосердия] Зашёл разговор о сегодняшней злобе дня. Она со злобой заметила, что всё это от того что много людей, которые продают Россию. Затем с неменьшей злобой заявила: “Как рад этому будет Н.Н. [Вильям], ведь в нём тоже германская кровь, недаром он над всеми издевается”. Я побледнела даже от такой гнусности, затем, опомнившись, закричала, что она не смеет оскорблять человека, “который заслуживает только уважения, и которому вряд ли найдётся равный по деликатности и мягкости, ведь он такой же русский подданный, как и Вы!” Она замолчала, но надулась и целый день не разговаривала. На обходе же с Ник.

Ник. даже не поздоровалась. Нет, ты подумай, Ёжа, какая гадость! Человек работает с Ник.Ник. давно, никогда не видел ничего плохого и вдруг может так оскорблять. Тяжело, ужасно тяжело».

В… С… — большое село в 12 км в северо-западном направлении от Радехова.

122 Ф.О. Краузе. Письма Утро было хорошее, ясное. Въезжаю я в село (это большое село). Всюду встречаются люди, идущие в церковь или выходящие оттуда с молитвенниками и в праздничных одеждах. Из костёла доносится торжественное пение органа и хора молящихся. Так странно мне показалось, что существует ещё воскресенье для кого-то, в 10 верстах от окопов, при раздающихся звуках орудийной стрельбы!.. Приспосабливаются люди.

Свою команду я пристроил в покинутом винокуренном заводе. Там и лошадям привольно. Сам же я сомневался, где остановиться: в халупе ли, или у костёла, в какой-то пустой комнате рядом с застеклённой верандой. Решился на второе, но теперь раскаиваюсь и, вероятно, завтра перееду в халупу. Во-первых, не оказалось «удобств», если не считать весьма неудобные «удобства». Во-вторых, оказалось, что через веранду ведёт главный вход во внутренние покои, в которых живут какие-то монашенки. И, в-третьих, ксёндз, с которым познакомился уже вечером, оказался очень болтлив и тяготеет, по-видимому, к обществу. Человек он неглупый, но уж очень речист! К тому же комната с затхлым запахом, сырая. Да и сравнительно далеко до команды. Переночуем и переедем. Целый день в комнату доносились из костёла звуки органа!

Вот, Шурочка, мы опять на новом месте. Всё-таки целый месяц прожили в Р[адзихове] (стиль историй болезни!). Уж реже солнышко блистало, пахнет осенью… Опять осень!

В[итков]1, 5 августа 1915 г.

Найди в себе запас бодрости, чтобы серьёзно заняться научной работой в дизентерии. Ты меня так обрадуешь, если твои искания и достижения в этой области выльются в определённую форму. Ведь ты у меня такая талантливая, и я горжусь тобой. Мне так хочется вместе с тобой искать и находить, но если это сейчас невозможно, то хочется видеть результаты твоих работ, учиться у тебя. … А всё-таки. Шурочка, что ты там ни говори, но след ты оставишь в Морозовской больнице несомненный. Борьба твоя с её порядками не проходит без пользы: все эти пробирки, трахеотомические наборы и т. д. далеко не мелочи.

Тем более что ведь раньше никто на это не обращал внимания, всё шло по раз налаженной колее… Ещё третьего дня я опять получил длинное письмо от матери от 28-го (!). Пишет она, конечно, удручённая: Эдит без места, Артур, вероятно, скоро потеряет место (из газеты я сегодня узнаю, что трамвай в Риге разбирается; значит, он уже не нужен!). Относительно Вилли вопрос ещё не решён, но, вероятно, его отделение будет опять функционировать под Москвой, в Богородске. Лени, конечно, тоже уроков не найдёт в этом сезоне. … Судьба Карлуши всё ещё неизвестна.

Он телеграфировал в Двинск, но не получил ещё необходимого удостоверения.

Ведь он тоже уже призывается!

Вот печальные вести из Риги. Как видишь, хорошего мало. При всём том, конечно, отчаянные цены на все продукты, растерянность жителей, беженцы, беженцы без конца… Родители и сёстры остаются, и я всё-таки считаю, что они Ныне село Новый Витков Радеховского района Львовской области Украины. Село Витков находится много восточнее, в Ровненской области.

1915 год правы, и в этом духе написал им. Ведь долго не может продлиться эта отрезанность от нас, я верю!..

Шурочка, завтра мне придётся выехать отсюда в командировку, вероятно, дней на шесть. Мне поручили объехать наш тыл вплоть до Дубно, обследовать в санитарном отношении пути, по которым движутся наши резервы. Поеду я на повозке с одним из конюхов, налегке.

Мы тут только одну ночь переночевали около костёла, у ксёндза. На другой же день переехали в халупу, которая оказалась много уютней: белые стены, иконы и даже Франц Иосиф с супругой смотрят на нас. С дороги буду тебе писать ежедневно, но не ручаюсь, что письма будут доходить регулярно.

Миколаев, 6 августа 1915 г.

Миколаев, в котором я сегодня ночую, это деревушка недалеко от нашей границы. нашёл я себе здесь симпатичную хату, разложил свои вещи, расставил свою походную кровать, попил с хозяевами чайку, поболтал с ними, вот пишу теперь тебе (они уже легли спать), потом на боковую, а завтра раненько, в 6 часов, в дальнейший путь. Симпатичны и уютны эти хохлацкие избы. Беленькие и чистенькие, без этого специфического тяжёлого запаха. К тому же сегодня праздник, и все в национальных костюмах, на столах скатерти и т. д. Мне это нравится.

Завтра вечером надеюсь быть уже в Дубно, а послезавтра — в обратный путь. Хорошо бы, если в четыре дня обделать все эти дела. Ведь чем скорей я вернусь, тем скорей получу твои письма.

Дубно, 8 августа 1915 г.

Приехал сегодня днём в Дубно, довольно быстро проделав 55 вёрст. Ехал по шоссе и большой дороге. Всё поля и поля, а под самый конец — холмы, как американские горки. Трясся в своей телеге отчаянно. Лошади у меня неважные, устали они по грязи; частый мелкий дождичек. По дороге останавливался в этапных пунктах, беседовал и собирал сведения у этапных врачей. Здесь в Дубно тоже остановился у этапного врача, молодого ещё товарища. Принял он меня очень радушно и с места в карьер стал мне рассказывать о своей жене, о всех её чудесных качествах. Сейчас он тоже пишет ей письмо; пишет ежедневно. Значит, я далеко не единственный такой усердный писатель в армии. … Завтра утром — в обратный путь. Надеюсь послезавтра быть опять у себя в корпусе.

Здесь опять [признаки] культуры: имею газету от вчерашнего числа.

В дороге, 10 августа 1915 г.

Пишу тебе стоя. Столом служит мой погребок. Вчера я не сразу выехал из Дубно, так как одна лошадь захромала, и пришлось повозку с солдатом и лошадьми оставить там. У этапного коменданта достал подводу и доехал до следующего пункта, а оттуда ещё на другой, где и переночевал у товарища. Оттуда я выехал сегодня в 8 часов утра. Сейчас сделал небольшой привал уже в пределах Галиции. Вечером буду опять у себя в штабе. Только что раздавал ребятишкам «цукерки», то есть сахар и присланные тобой леденцы. Сделал снимок. Уже пятый 124 Ф.О. Краузе. Письма день в дороге, устал. Сегодня получу почту, письма от тебя. Это письмецо брошу по дороге в полевой почтовой конторе.

Мимо нас тянутся обозы бесконечной чередой… В[итков], 11 августа 1915 г.

Вчера в грозу и под проливным дождём я, наконец, вернулся в свой отряд. Всё-таки довольно утомительно такое путешествие на телеге без рессор.

Выехал я вчера рано утром, а приехал сюда только в десятом часу вечера.

С утра не жрамши, если не считать плитки шоколада. Надеялся застать здесь целую гору писем, но оказалось только два от тебя и одно длиннейшее от матери. … Значит, и у вас asiatica!1 … А было бы интереснее изучить её подробней в условиях хорошей больничной обстановки. У меня такое впечатление, что при хорошем уходе в гигиенической обстановке процент смертности был бы минимальный. Впрочем, это только впечатление2.

Да, газеты я читаю с захватывающим интересом. Какое исключительное время мы переживаем! Какая коренная ломка всяких устоев! И какая неуравновешенность людей, метание в разные стороны, перемена взглядов. Боже, как мало мы ещё воспитаны, как недостаёт нам устоев культуры! Снова идёт искание линии наименьшего сопротивления, ищут виновников… Но хаос этот кончится когда-нибудь, и наступит ясность: «в муках рождается новый век»! Всё-таки многого я жду от будущего. Теперь жду, раньше не ждал… Мать мне пишет от 3-го числа. Как будто немного успокоилась. Надолго ли? … Что будет дальше? Только не броситься в общий поток беженцев. Мне это кажется страшнее всего. … Сегодня писал подробный рапорт-доклад о результатах моей командировки.

В общем, что нужно было узнать, я узнал. Результатом доволен. Ехать пришлось и под дождём, и под солнцем, и емши, и не емши — целый ряд новых ощущений.

Ну, спи хорошо.

В[итков], 12 августа 1915 г.

Сегодня нет от тебя писем, и уже два дня нет «Русских ведомостей». А хотелось бы знать, как ты там справляешься с холерой, заинтересовала ли она тебя.

Мне так досадно на неаккуратность почты.

У нас опять установилась хорошая тёплая погода — как на грех, уже после моей поездки. Что ты скажешь по поводу моих служебных разъездов? Это, правда, иной раз занимательно: видишь новых людей, иной раз ярких типов, слышишь новые, любопытные иногда разговоры… Расширяется кругозор, и накапливаются данные для более обоснованных суждений, чем это возможно там, в ваших московских кабинетах… В начале августа Ал.Ив. сообщила мужу о единичных заболеваниях холерой среди беженцев.

Догадка исключительно точная! В наше время выяснилось, что своевременное восполнение больному громадных потерь воды и электролитов делает прогноз холеры благоприятным.

1915 год Ночевал я в эти дни один раз в крестьянской халупе, один раз в подвижном госпитале и два раза у этапных товарищей. Беседовал подолгу и вдумчиво. Удостоился даже от одного товарища, того самого, что тоже ежедневно пишет своей жене, такой рецензии: знаете, мне кажется, что мы с вами уже давно, давно знакомы, и что я говорю с хорошим и умным русским интеллигентом в лучшем смысле слова.

Вы точно определяете и формулируете то, что смутно у каждого из нас созревало, но что мы ясно не учитывали, скорее, только инстинктивно ощущали… Вот видишь, Шурочка, как меня оценивают после двух часов знакомства, гордись!

Сегодня я долго беседовал с Катовичем, читал ему статьи и отрывки из Р.В. со своими комментариями. Очень ему понравилась статья Жаботинского: «Гунн»1.

Ты помнишь её? В общем, я торжествую по всей линии: Катович явно сдался, и я чувствую определённо свою власть над ним. Вредна ему не будет эта власть, она пойдёт ему на пользу… Что ты на это скажешь, Шурочка? Примирение после предварительной сдачи всех позиций — разве это не торжество?

Новые заботы: с завтрашнего дня я решил довольствовать своих людей собственным котлом. Это прибавит ещё целую лишнюю бухгалтерию, а между тем у меня канцелярия всё ещё находится в почти девственной неприкосновенности (какое красивое выражение!). Тяжки заботы старшего врача отряда.

На днях наш корпусной врач уезжает в продолжительный отпуск и, вероятно, уже не вернётся совсем. Кого нам Бог пошлёт в замену?

Писал ли я тебе, что, наконец, получил письмо от Раф. Мих., очень тёплое и сердечное. Собираюсь ему отвечать, но всё ещё не собрался. Стал тяжёл на подъём. Когда долго не пишешь, труднее бывает браться за перо.

В[итков], 13 августа 1915 г.

Завтра мы, вероятно, выезжаем из В[иткова]2 немного севернее, вёрст на

20. Да, это тебе не Волочиск и не запасный госпиталь, где можно было устраиваться по-домашнему, жить на одном месте по 5–6 месяцев. Теперь придётся всё время путешествовать, переезжать то туда, то сюда.

Чудесная лунная ночь! Так тихо, мирно! Никаких признаков того, что в какихнибудь десяти верстах находится та роковая черта, где люди подвергаются риску смерти в любой момент. И как только приспособляется человек к такому ужасу!

Правда, удивительно.

Сегодня приехал новый корпусной врач. Внешне он похож на старого, но по качеству «esprit»3, кажется, значительно ему уступает. Боюсь, что он будет упорист без толку. Впрочем, увидим. Ведь это только первое впечатление.

Почему-то страшно хочется спать. Вообще это качество у меня не атрофируется никак, скорей наоборот, так и тянет.

–  –  –

битым. Вчера утром выехали на север, по новому назначению. В лесу попали в болото, провозились лишние два часа. А когда попали, наконец, на место, то оказалось, что вышел приказ немедленно отправиться в другое место, на восток.

Ехали, не останавливаясь, всю ночь. Так как лошади страшно устали, то я ходил пешком (Катович сидел). Пришли к пяти часам утра. Позади нас яркое зарево пожаров, около нас обозы, а впереди — тишина полей, и над ними серебристая луна. И жутко, и красиво. Теперь мы в России. И знаешь, я это сразу почувствовал, — повеяло своим, родным. Мне Галиция надоела. Переночевали или, вернее, переутревали в хате, где нас приняли очень радушно, и потом — немножко дальше на восток.

Здесь в селе мы остановились в строящемся училище, без окон и дверей.

Если и завтра придётся тут оставаться, то поищем более подходящее помещение.

Писем и газет, конечно, нет ни вчера, ни сегодня. Не знаю, когда отправят это письмо. Отдам в канцелярию штаба. Пишу, а из фольварка доносится музыка оркестра — играют танго!..

Спать, спать!!!

Г[орохов], 16 августа 1915 г.

Сегодня я выспался после всех этих лишений и чувствую себя опять хорошо. … В первый раз мне пришлось принимать участие в отступлении. Нехорошее это чувство.

Ещё когда нас из В[иткова] назначили на север, у меня было ощущение, что мы лезем в мешок, который может затянуться. Я это даже высказал Катовичу.

Поэтому меня по существу мало удивило, что нам пришлось так быстро уходить от угрожающего обхвата. Переход сделали порядочный. Вот теперь сидим здесь в Г[орохове] уже второй день, отдыхаем. Но, судя по тому, что часто стали появляться неприятельские аэропланы, чего раньше не было, надо полагать, что настойчивое наступление будет противником вестись и впредь. Недалеко от нас на севере и северо-западе беспрерывно бухают пушки, почти не смолкают. Что там делается?

Любопытен обстрел аэропланов шрапнелью, при котором я тоже присутствую впервые. Где-то высоко-высоко парит аэроплан. Почти не виден, а часто и совсем не виден. Слышно только гудение пропеллера в синеве неба. Но наши артиллеристы его заметили, и вот сразу ударяет пушка с соседнего лужка. Слышен вой и свист прорезающего воздух снаряда, как будто гигантский кнут рассекает его. Через несколько секунд около аэроплана появляется маленькое беленькое облачно, а ещё немного спустя слышен отдалённый звук разрыва: «бах!» Так эта картина повторяется несколько раз, пока окончательно не исчезнет вдали удравший воздушный пират! Картина, если смотреть со стороны, совсем невинная, даже забавная. … А пока что мы сидим здесь в своей избушке без окон и дверей. Погода тёплая, спится хорошо. Дела, конечно, сейчас никакого. Читаю рассказы Бунина: «Чаша жизни». Я люблю Бунина. Из всех современных русских писателей его талант самый симпатичный — искренний и серьёзный. Его описание реальное, иной раз даже с оттенком натурализма, и всё-таки его тона, в общем, мягкие, нежные, слегка грустные, немного чеховские.

1915 год Другое развлечение у меня — это беседы с младшим врачом сан.гигиенического отряда Сергеем Гавриловичем Матвеевым1, очень симпатичным и вдумчивым человеком, интеллигентом в лучшем смысле этого слова. Беседуем о том, о сём… Он сам харьковский, там и работает в лаборатории. Жена его тоже врач. Говорим о своих жёнах… Р[адомышль?], 18 августа 1915 г.

Вот мы опять на новом месте, и опять я вчера не мог тебе писать. Вчера утром мы ещё вставали, как ни в чём не бывало, а в 12 часов дня уже выступили. Нужно было сделать переход в 40 вёрст. К счастью, лошади отдохнули, и поэтому дело пошло гладко. В самом же начале нашего путешествия в экономии одного села я купил за 25 рублей у спешно отъезжавшего управляющего бричку, очень удобную и поместительную. Запрягли в неё наших «верховых», и дальнейшее путешествие пошло уж совсем удобно. Стали встречаться на пути всё чаще и чаще беженцы, «утикающие» со всем своим жалким крестьянским скарбом. Чрезвычайно тягостное впечатление производят они… Местами они скопляются большими таборами. Чувствуется полная растерянность и беспомощность. Разразилась гроза, и нам приходилось перелезать через два высоких холма по густой грязи. Рядом с нами шли беженцы. Клячонки их застревали, телеги наезжали одна на другую, коровы и овцы разбредались в разные стороны… Печальная картина.

Приехали сюда мы только ночью. Последний отрезок пути уже знакомая мне по недавней поездке дорога. Здесь в Р[адомышле?] устроились опять в крестьянской хате. Множество мух не дают покоя.

Тут я сделал одно приобретение:

на столе находилась небольшая скатерть, вышитая хозяйкой. Я предложил ей продать мне и уплатил ту цену, которую она назначила. Скатерть малоценная в художественном отношении, но любопытная как воспоминание.

Приходится прервать. Только что получили приказ немедленно же выступить дальше в Д[убно]; а уже 7 часов вечера. Будет опять путешествие!

Д[убно], 19 августа 1915 г.

Да, Шурочка, уж и было путешествие! Никогда его не забуду. Вот теперь я опять валюсь от усталости. Только что поспал и сейчас опять лягу спать.

Выехали мы вчера по шоссе, а тут уж толпились обозы разных частей нашего корпуса вперемешку с телегами и скотом беженцев. Сначала было темно, но скоро уж запылали кругом большие костры сжигаемого на полях хлеба, и стало совсем светло. На севере далёкое зарево на весь горизонт, а кругом близкое зарево бесчисленных костров… За полчаса до отхода я за полкопны овса в селе заплатил два рубля, а теперь всё это горело так, зря… На шоссе стихийное движение. Тут нельзя было ни самовольно останавливаться, ни объехать. Беженцы Матвеев Сергей Гаврилович — врач, из Лебедина Сумской губ. Дружба с «Гаврилычем» оказалась прочной, а судьбы друзей схожими. Последний раз Фр.Оск. навестил его в 1957 г. Отработав четыре года в лесном Вологодском краю, он при выходе на пенсию заехал на север Кировской области, где Сергей Гаврилович с женой жил после своих лагерей и работал бактериологом в лаборатории местной сельской больницы.

128 Ф.О. Краузе. Письма быстро очутились в стороне от дороги, и дальше шли уж исключительно только казённые обозы. Шли бесконечной чередой… Вначале я со своими четырьмя подводами пытался объезжать. Пришлось бросить. И вот мы шли всю ночь. Временами стояли с полчаса без движения, временами неслись бешено вскачь, временами шли только шажком. Скоро образовался всё-таки второй ряд. Получалась иногда какая-то бешеная скачка, дикая охота.

Раз мы долго стояли, я пошёл вперёд согреться. Потом сразу все тронулись вовсю, и я потерял своих из виду. Сел в лазаретную линейку до рассвета. А утром, когда все шли шагом, я слез и пошёл пешком вперёд разыскивать. Прошёл так несколько вёрст, но разыскал. Слева от нас, сравнительно недалеко (вёрст 8–10) всё время, всю ночь бухали пушки. Чем дальше, тем чаще встречались таборы беженцев, тем спокойнее становилось их бегство. Воистину великий исход!..

Сюда в город приехали уж только к 9 часам утра. Завтра больше; сейчас не могу.

Д[убно], 20 августа 1915 г.

Пишу тебе сегодня до некоторой степени в праздничном настроении. Ты недоумеваешь, почему? А вот почему: я сегодня далеко отбросил мысли о войне и её ужасах. Говорят, что, вероятно, мы здесь простоим некоторое время, дела же у меня пока нет никакого. Вот я и занялся устройством своего нового помещения.

Обставляюсь, насколько возможно уютно.

Мы попали удачно. Въезжая в Д[убно], мы завернули в первый попавшийся свободный двор. Тут оказалось всё необходимое для обоза, лошадей и команды. А в нашем распоряжении оказались две больших пустых квартиры и небольшой запущенный фруктовый сад с такими же цветниками! Вчера я не был в состоянии рассмотреть что-либо. Сегодня же утром проснулся от шума и возни. Оказалось, что ночью в верхнее помещение пробрались казаки и к утру перерыли там всё вверх дном. Пошёл я туда посмотреть, что они натворили. К счастью, всё мало-мальски ценное хозяева убрали вовремя, остались только вещи ненужные. Но удивительно, с каким талантом казаки перерыли и этот хлам. Даже шкаф с книгами весь распотрошили. Стал я разбираться в этих книгах: почти сплошь только одни бесплатные приложения к разным семейным журналам, вроде «Рудин»1 и т.п, — одним словом, книжная макулатура. Но, навозну кучу разгребая, петух нашёл жемчужное зерно: нашёл и я полное собрание сочинений Г. Гауптмана на русском языке в издании «Нивы», конечно, даже не разрезанное. Взял к себе вниз почитать.

Но читать хорошие книги надо в хорошей обстановке, и вот я создал у себя уют. Я пошёл в сад и нарезал там себе цветов, набрал фруктов, душистых и свежих, обставил комнату мягкой мебелью. Пишу вот тебе за настоящим красивым письменным столом. И вот вообразил себе, что я вместе с тобой праздную нашу годовщину! Правда, ещё почти две недели до неё, но удастся ли в этот день создать тот внешний комфорт, который явится рамкой для внутреннего праздника? Будут ли тогда в моём распоряжении цветы? Может быть, нет. Так лови же момент.

И вот у меня в комнате три больших букета: первый высокий из пышных снежно-белых цветов (кажется, флоксы) с одурманивающим медовым запахом.

«Рудин» — литературный журнал, издававшийся в Петрограде в 1915–1918 годах.

1915 год Стоит он на стройной изящной этажерке такой праздничный, декоративный. Второй букет стоит на маленьком столике, накрытом малороссийской скатертью. Он без запаха. Состоит он из холодных и гордых цветов осени: эти мохнатые красные и лиловые астры так ярко выделяются на белом фоне стены. И так идёт к ним пузатая ваза из тёмно-вишнёвого стекла! Третий букет скромный. Стоит он передо мной на письменном столе и сливает свой нежный аромат с тем, пышных белых медовых цветов: это душистый горошек наивно заглядывает в моё письмо. Так пусть же лепесток один дойдёт и до тебя!.. [В письмо действительно вложен засушенный жёлтый цветок.] … Вот в этой обстановке, которая мне казалась созданной тобой, и я взялся перечитать «Затонувший колокол» Гауптмана. И снова трогательный образ Раутенделейн встал передо мною и сливался с твоим образом. … Это ты мне поставила эти цветы, и с тобой я читал эту чудесную сказку-драму о мастере Генрихе и лесной фее Раутенделейн! Ну, скажи, Шурочка, разве это не праздник?

Не достойная годовщина?

Д[убно], 21 августа 1915 г.

Пишу тебе под впечатлением отвратительного зрелища. Может быть, не следовало бы тебе писать об этом, но как же я не должен делиться с тобой.

… Катович накупил себе сегодня вина и напился. Пьян до последней степени.

Я не могу себе представить более омерзительной картины, как интеллигентного человека, который доходит до чёртиков. Самое скверное тут то, что он напился в полном одиночестве, и обнаружилось это для меня совсем неожиданно. И ещё скверно то, что в пьяном виде он стал совсем отвратителен, стал ругаться и третировать людей, обнаружил весьма невысокого полёта душу. Одним словом, он оказался весьма малокультурным человеком.

Другие люди, подвыпив, впадают в весёлое настроение, хотят обнять весь мир. Иные же становятся мрачны и молчат, пока не уснут. Третьи же просто безобразничают, обнаруживая все свои дурные инстинкты. Он оказался принадлежащим к третьей категории. Я не осуждаю его за то, что он выпил. Этот грех простителен. Быть может, ему и в самом деле было тяжело, и он хотел забыться на мгновение. Но что меня возмущает, это то, что и в пьянстве он выказал так мало благородства, что он просто-напросто уподобился самой последней скотине, что в нём проснулись инстинкты насильника, что он порывался избивать, обругать, уничтожить и подавить чужую личность!.. А этого я ему простить не могу. Ты знаешь, что в моих глазах это единственный грех, который не прощается. Для меня он теперь уж не человек, а скотина, которую и приходится держать за таковую. Вот он бессмысленно воет в соседней комнате. Какая гадость! Господи, как мы некультурны! «В штыки его, в штыки его!» Это он бессмысленно повторял в течение получаса. Это бессознательно твердит человек, который принадлежит к расе издревле порабощаемой и угнетаемой! Человек, который даже при верховой езде выказывает такую трусость, что становится тошно… Какая тупость и какая низость! … Если ты ещё раз попросишь меня передать привет Катовичу, если ты ему и это простишь…, то, прости, Шурочка, я твоего поручения не исполню, не могу.

Он стал мне противен, а это смерть!..

130 Ф.О. Краузе. Письма Д[убно], 22 августа 1915 г.

Последняя газета, которую я читал, от 16 августа. С тех пор я только немножко знаю, что творится в нашей непосредственной близости. Совсем не знаю, как положение Риги, что там делается. Так и живём в ожидании газет… Сегодня мне опять пришлось объехать район в 20 вёрст, обследовать его в санитарном отношении. Ехал почти всё время под дождем. Туда по грязи, обратно по шоссе. Попал в целый ряд чешских колоний. Ближе знакомлюсь с бытом и психологией волынских хохлов. … Эти объезды дают мне очень много, и я ими дорожу. Видел опять громадные таборы беженцев, видел бесконечные их вереницы, тянущиеся по шоссе. Идут они и идут, а куда — сами не знают, просто «утикают»… Какое это горе, и какой ужас! Вот, например, большое село П[ереросля]1, в семи верстах от Д[убно]. Заехал туда третьего дня утром казак и заявил, чтобы все скорей удирали, так как будто бы за ним «идут позиции»

и скоро будут здесь. И что же? Через несколько часов всё село опустело, а жители, наскоро нагрузив свои телеги, уже тянулись по шоссе.

Слух оказался ложным, однако жители не решаются возвращаться и остановились табором в пяти верстах от своего села. Тем временем в опустевшем селе остановились другие беженцы, шедшие позади, появились новые хозяева. Всё перевернули вверх дном. Остатки имущества расхитили, огороды раскопали, овёс и сено поел скот… Вернулись пятеро из прежних хозяев, стоят в раздумье около бывших своих хат… По сторонам шоссе местами валяются трупы лошадей и коров. Их (то есть не трупы, а живых) продают за бесценок, только бери… В одном селе какой-то вымогатель в форме солдата (оказавшийся не солдатом) ходил по избам, угрожая спалить по приказу начальства, — и ему давали… Когда он, наконец, случайно наткнулся в избе на солдат, которые его задержали, у него оказалось 550 рублей!

И это не единичные случаи, это теперь чуть ли не правило.

Полная растерянность, полная беспомощность населения!..2 С этой задачей не справиться и Земскому союзу. Это моё убеждение. Что значат единичные пибольшое село Переросля, в 7 км от Дубно.

Колоссальный, невиданный доселе, поток беженцев явился полнейшей неожиданностью для властей, которые, так же как и общественные организации, оказались совершенно не подготовлены к «великому исходу» населения из западных губерний. В своих письмах Ал.Ив. писала: «В деле оказания помощи беженцам царит полнейший хаос. Существует несколько организаций, которые вместо совместной работы, друг с другом конкурируют» (23 августа). «Остановились трамваи. Что будет дальше? Вот вопрос, который постоянно приходится повторять. Настроение напряжённо-выжидательное. Что будем дальше делать с больными? Всё переполнено, девать некуда, а новый поток больных всё прибывает и прибывает. Дежурить — одна пытка. Ведь теперь население Москвы увеличилось на 600 000. Немудрено, что старых больниц не хватает. Так-то, мой милый» (5 сентября). «Наплыв больных не прекращается. Даже сам Ник.Ник. Вильям теряет самообладание, видя всю ожидалку, полную больными. … Завтра у нас … обсуждение, сколько и каким образом мы можем уделить времени для помощи беженцам. Думаем взять под своё наблюдение Брянский вокзал. Только вот денег нет, а с голыми руками и с одними медицинскими советами далеко не уйдёшь» (14 сентября). «К стыду своему, мы ещё не приступили к участию в помощи беженцам. Наши представители всё заседают, что-то 1915 год тательные пункты и т.п. в этом море нужды и горя!.. Великий полупринудительный полустихийный исход!

Д[убно], 23 августа 1915 г.

Сегодня не жди от меня письма. С утра дан приказ приготовиться к передвижению в другое место. Сейчас уже вечер, однако, приказа выступать всё ещё нет.

Быть может, и не будет, и мы здесь переночуем. Но это состояние ожидания мешает сконцентрироваться, лишает необходимого спокойствия. Цветы вянут, не хочется срывать новые без уверенности, что ими ещё придётся наслаждаться… Тепло, но идёт дождь. Перспектива не особенно приятная. Писем и газет всё ещё нет. Возобновила ли ты абонемент в Художественный театр? Как у вас там, в Москве? Какие настроения?..

Д[убно], 24 августа 1915 г.

Почему ты сейчас не можешь быть у меня?! Это так обидно! Вот я сегодня нарезал себе массу цветов в саду, уставил ими всю комнату. У меня теперь целых шесть букетов! Из них два больших букета из астр, таких крупных, лохматых, похожих на хризантемы; они здесь великолепны. А передо мной на столе стоит небольшой скромный букет из наивных анютиных глазок. Ведь ты их тоже так любишь. Есть ещё букет из садовых жёлтых ромашек с резедой. А вместо тех белых пряных я поставил в вазу столь же декоративные цветы, названия которых не знаю: они высокие, на прямых стеблях, к бокам которых как бы прилеплены яркие красные махрово-бархатные подушечки или шишечки цветков. Каждый в отдельности мало красив, палкообразен. А собранные вместе они производят эффект.

У меня сейчас благодаря цветам так уютно и приветливо в комнате, вот только тебя нет… Шурочка, знаешь, чем я сегодня весь день занимался? Мечтами и грёзами о будущем! Поверишь ли? И мечтал на этот раз не столько о нашей будущей совместной жизни, которая не может быть иной, как только светлой и радостной, а о тех внешних рамках, в которых она будет протекать, о том, какова будет наша работа, где нам удастся воздвигнуть свой «семейный очаг».

Так же, как и ты, я всё больше убеждаюсь, что Морозовская больница не поле нашей будущей деятельности: ты её не хочешь, а мне после войны труден будет доступ в неё… Так что же тогда? Карьера вольнопрактикующего врача без больницы мне ненавистна так же, как и тебе. Но где же взять больницу? Вот тут и начинаются мечты: вот если бы достать необходимое количество тысчонок (8–12 000!), то можно было бы устроить свою собственную лечебницу по собственному вкусу, вот в компании хотя бы с Кутей! Ты заведовала бы лабораторией, а мы с Кутей делились бы в административных функциях. Клиническая часть принадлежала бы всем троим. Если бы в Москве нельзя было бы рассчитывать на успех, то можно было бы где-нибудь в провинции, хотя бы в Екатеринославе.

Там и жизнь дешевле. У нас было бы большое помещение, собственное небольразрабатывают, ну и мы ждём общего заседания и сидим…» (22–23 сентября). «Когда же, наконец, кончится эта ужасная по страданию волна беженцев?» (24 сентября).

132 Ф.О. Краузе. Письма шое хозяйство, сад фруктовый и цветы, цветы, сколько угодно! Связь с центром, с Москвой мы бы не порывали, часто бы ездили туда на съезды, проветривались бы. Летом за границу, в шхеры, на Кавказ, в Крым! И ребятам лучше вырастать в провинции, чем в большом городе… Вот только бы сначала капиталец приобрести!.. Ну как перспективы, Шурочка?

О[строг]1, 25 августа 1915 г.

Вот мы опять на новом месте, Шурочка… Ещё вчера вечером я ложился спать с известной уверенностью в прочности нашего стояния в Д[убно], а в 2 часа ночи нас разбудил казак, присланный от корпусного врача (нового) с извещением, что надо сейчас же выступить, и уже в половине третьего мы катили по шоссе всё в том же восточном направлении… Переход небольшой, всего только 24 версты. Приехали в 7 часов утра. Последние 7 вёрст сделаны не по шоссе, а по столбовой дороге, по непролазной грязи. Теперь я понимаю, что в России приходится воевать с пятой стихией, с грязью… Вот тут-то германская артиллерия застрянет наверняка! Если только они не успели уже придумать какое-нибудь средство от неё.

Сейчас, конечно, мне опять сильно хочется спать. Всё-таки утомился. Это теперь частый припев моих писем. … Вероятно, это скоро пройдёт: поговаривают, что здесь мы будем стоять прочно, быть может, даже долго. … Знаешь, Шурочка, а астры твои и сейчас стоят передо мной на столе! Я их всё-таки захватил с собой, жаль было с ними расстаться.

О[строг], 26 августа 1915 г.

Сегодня тут пронёсся слух, что будто бы Рига сдана, а потом отрицали. Ясно для меня одно, что письма мои туда уже не дойдут, что не стоит писать… Связь порвана! … А наша старая Москва, по-видимому, опять хочет доказать, что она в самом деле сердце России, опять на себя берёт почин, инициативу… Что будет дальше?

Во что выльются все эти стремления, эти чаяния?!.. Какие знаменательные, какие интересные времена! … Как хорошо быть сейчас в Москве, в центре всего идейного движения! Хочется присмотреться, изучить, наблюдать. Хочется быть в самой гуще жизни, а не на задворках её. Хочется общения с людьми мыслящими, стремящимися. У нас тут провинция, самая захудалая провинция. Правда, у меня есть книги, хорошие книги, но они всё-таки далеки от современности. Они интересуют, даже волнуют, но не дают ответа на то, что нарождается, что только формируется.

Может быть, из нашего далека мы преувеличиваем, может быть, мы грешим аберрацией, но мне кажется, что нарождается в народной психологии нечто в самом деле новое, непохожее на всё то, что мы видели за последний год. Правда, только нарождается, скрытое всё ещё целыми наслоениями ненужного, пережитого, сумбурного. Но переворот чувствуется. Надвигается какой-то новый век, непохожий на все прошедшие. Да и не может эта чудовищная война не всколыхнуть, не потрясти до глубины народной психики. Сначала надлом, а потом перелом неизбежен… Село Острог — не надо.

1915 год Что будет — лучшее или худшее? Думаю и верю, что лучшее, несмотря ни на что. Народная душа очистится от толстого слоя наносной пыли. Не только у нас, нет. Везде, — и у друзей, и у врагов, — и культура, истинная культура, сделает шаг вперёд! — Так ли?

О[строг], 27 августа 1915 г.

Писем всё нет и нет. Газет тоже. Живём совсем отшельниками, отрезанными от всего милого, близкого. … Правда, и тут много любопытного и даже поучительного. Вспоминать буду с интересом, рассказать есть о чём. Но тут я только наблюдатель. От меня тут ничего не зависит, я ничего изменить не могу. Даже работа наша теперь, при частых переходах, сводится больше к очистке и уборке штабных помещений и т.п. Собственно санитарной работы в войсковых частях сейчас нет. Не здесь поле нашей деятельности. … Не то, чтобы я утомился ждать и начинаю разочаровываться в жизни. Нисколько. Но ведь уже второй год мы воюем! Дни проходят и лучшие дни, столь драгоценные дни… О[строг], 28 августа 1915 г.

Я тебе ещё до сих пор не описывал, где мы тут остановились. О[строг] — это не то село, не то местечко, битком набитое евреями. Поперёк села — большая столбовая дорога, отличающаяся своей почти абсолютной непроходимостью в последние дождливые дни: ноги вязли, галоши застревали, дух захватывало от тяжёлой физической работы. По бокам — жалкие облезлые лачужки. Вот в этих лачужках нам и пришлось разместиться. Нам завидуют, говорят, что хорошо устроились. И в самом деле — ничего себе: заняли вдвоём целую комнату (корпусной врач помещается в комнате с четырьмя другими!). Стены окрашены в скверный синий цвет. Пол глиняный, несёт от него какой-то неопределённой кислотцой. Поставили свои складные стол и три табуретки, развернули походные кровати, загромоздили угол багажом, — и получился известный уют! Конечно, относительный, но всё-таки!

У евреев какой-то праздник, кажется, Новый год1, и вот уже третий день по вечерам (и сейчас) из соседних комнат доносится их молитвенное завывание.

Прямо тоска. Странный они народ. Какой-то древностью они пропитаны, совсем к современной жизни неподходящей.

Сегодня я сделал новое приобретение. Только не называй меня транжиркой. Расход необходимый и всецело себя оправдает. Купил я у крестьянинабеженца пару лошадей со сбруей и телегу. Заплатил ему ту цену, которую он сам запросил — 80 рублей за всё! Это, конечно, дешевле пареной репы. Эту цену я всегда выручу, даже при продаже во время демобилизации, когда всё будет продаваться за бесценок. А необходима была покупка вот почему: груза у нас для четырёх телег много, при больших переходах лошадям тяжело. Когда же приходится для пополнения средств и запасов командировать кого-нибудь с подводой в полевую аптеку или интендантство, — я остаюсь с тремя повозками, которые в случае надобности всего груза поднять не могут. Конечно, Еврейский Новый год (Рош а-Шана) праздновался в 1915 году с вечера 26 августа до вечера 28 августа.

134 Ф.О. Краузе. Письма следовало бы обзавестись казённой повозкой, но для этого требуется особое ходатайство и долгая переписка — когда ещё это будет! Лучше куплю за свой счёт. Так я и сделал.

Вообще эта канцелярия не даёт мне покоя. Не могу я никак её наладить. Всё ещё in statu nascendi1. Вот это уже прямо тоска смертельная. И чем дальше в лес, тем больше дров, тем запущенней становится всё. Прямо горе.

О[строг], 29 августа 1915 г.

Шурочка, ура! Восстановилась связь, хотя пока ещё неполная: получил сегодня от тебя после большого промежутка первое письмо. Правда, ещё от 14-го числа, но всё-таки! … Получил также запоздавшее, очевидно, письмецо от Карлуши. Он дату не проставил, и по штемпелю тоже не разберёшь, но, кажется, что письмо от 6-го приблизительно числа. Пишет, что они с Артуром записались в милицию. Лени даёт уроки, Эдит сидит без дела, мать нервничает, отец читает газеты и занимается стратегией. Вилли пока ещё работает на месте у «Проводника», который частью переехал в Москву. Сам Карлушка получил, наконец, отсрочку по воинской повинности. В общем, как он выражается, живут они все удовлетворительно.

Благодарю покорно за такое удовлетворительное состояние! Вот и я тоже живу, в общем, «удовлетворительно». Научаются люди скромности в своих требованиях, приходится поневоле… Ты недоумеваешь, почему я не советую родителям переезжать в Москву.

Я тебе уже писал о своих доводах и теперь могу только повторить то же самое.

Нет хуже состояния, как оторванного от всего своего семейного уклада беженца. Это великое несчастье, с которым не может сравняться ничто другое. И это в значительной мере относится и к более состоятельным беженцам. Я думаю, не следует бросаться в этот общий поток. Суд истории в этом вопросе, я в этом уверен, будет суров!.. Для матери, как я думаю, имеет значение ещё одно обстоятельство: скоро наступит годовщина смерти брата. Трудно ей будет оторваться от места, где протекали его последние дни, оставить одинокой в этот день его могилу… Говорят, что завтра наш штаб, а значит, и мы, переедем в местечко М[изоч]2, в 12 верстах отсюда, где имеется большой сахарный завод и фольварк, другими словами, более удобные помещения. В самом деле, здесь в селе до тошноты убого, серо и грязно. После Д[убно] всё хочется лучшего.

А цветы из Д[убно] всё ещё стоят на столе, кивают головками, шлют тебе привет. Удивительно, как долго они сохраняются.

Газет ещё не получали.

–  –  –

завода, где заняли две комнаты. Стены белые, имеется приличная мебель, простора много, чисто. Зашёл в фольварк: громадный парк, пруд, белые колонны, ржаво-красная черепичная крыша и ржаво-красный осенний дикий виноград, тесно обвивающий весь господский дом. Красота! Закат над прудом! А на севере гудит артиллерийская стрельба, почти непрерывно. — Вот контраст.

Утром в О[строге] успел ещё получить газету (К.М.1) с 24 до 28-го числа (!) и письмо от матери от 18-го! Пишет много и обстоятельно. Впечатление такое, что они уже немного привыкли к обстановке. К чему не привыкает человек! В конце письма упоминание, что начинаются для неё тяжёлые дни, дни воспоминаний.

Уже с 18 августа брат стал жаловаться на недомогание… Оказывается, что я был прав в своих предположениях.

М[изоч], 31 августа 1915 г.

Штаб сюда ещё не переехал, а потому нет здесь и писем. … Сделал благое дело: когда узнал, что штаб не переезжает, я послал Катовичу предписание такого рода: предлагаю отправиться для санитарного осмотра мест расположения беженцев по дороге М[изоч] — О[строг], другими словами, дал ему командировку на свою родину! Велел подать ему бричку. Срок назначил до завтрашнего вечера.

Я думал, что он тотчас же сядет и поедет. Но нет, он провозился ещё целых два с половиной часа и даже послал, в конце концов, денщика узнавать, не готов ли обед! Не могу отказать себе в удовольствии упомянуть об этом мелком факте.

Какой характерный штрих! Нет, ты только подумай: он дожидается обеда, когда ему дают возможность поехать на один день домой! А ты, Шурочка, ставишь мне в вину излишнее благоразумие и расчётливость. Нет, ты не права, я в этом теперь убедился. Когда я ездил к тебе на один-полтора дня, я об обедах не думал.

Ну, Бог с ним, пускай едет себе мирно. Я ему не враг, но не люблю я такого сорта людей и это не скрываю, не умею и не желаю скрывать.

Сегодня, наконец, опять хорошая погода. Грязь начинает понемногу подсыхать, а это уже большой плюс, о значении которого я в Москве мог только догадываться. Я сегодня даже погулял на лоне природы с товарищем Барченковым (москвичом, врачом штаба корпуса) и двумя сестрицами из Бессарабского земского госпиталя. Ты не ревнуешь? Мы обедали в этом госпитале, а потом пошли гулять.

Сколько слив и яблок! И красивая холмистая местность, солнце! … Сегодня же приехал из командировки один из наших санитарных врачей, доктор Алфеевский. Привёз газету от 30-го числа, вчерашнюю газету! Ты только подумай: я читал известия и знал, что это и есть в самом деле свежие новости, а не старый маринад, как обычно. Впрочем, утешительного вычитал мало. Всё это уже было — разговоры, разговоры и только. Самое интересное явление — это Гучков2. Милюков только раздражает, как и вся кадетская послушная ему К.М. — здесь и далее: газета «Киевская мысль».

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — лидер партии 17 Октября, председатель III Государственной думы, член IV Думы, блестящий оратор, военный и морской министр в первом составе Временного правительства, затем председатель Центрального военно-промышленного комитета, один из лидеров Белого движения и антибольшевистской эмиграции.

136 Ф.О. Краузе. Письма партия. Страдают они каким-то роковым недомыслием с обильной приправой оппортунизма. Мелкие люди, и мелко они плавают.

А всё-таки любопытное времечко!

М[изоч], 1 сентября 1915 г.

Шура, вот опять годовщину мы справляем, опять разделённые и столь близкие. … В комнате у меня празднично: я зажег целых 5 свечей (!) вместо обычных двух, стол накрыл только что полученной от прачки малороссийской скатертью, а на стол поставил вазу с душистым горошком и полевым маком, ярко-красные лепестки которого мне всё напоминают прошлогоднее поле близ Волочиска… Ты помнишь? К вазе прислонил твою фотографию: вот пишу и смотрю на тебя, моя милая.

И стены я разукрасил, да ещё как: нарвал в саду много веток спелой рябины.

Ещё днём получилось очень красиво, а сейчас прямо эффектная картина: тёмнозелёными сочными пятнами с прихотливыми очертаниями выделяются ветки на белой стене, а внутри их зелени яркими драгоценными рубинами горят полные грозди тёмно-красных ягод. Это так красиво! … Весь день сегодня стояла такая чудесная погода. Ласково грело солнце, и тишина стояла над прудом. … Штаб сегодня переехал сюда. Вероятно, стоять здесь будем порядочно — дай Бог! Завтра возьмусь за будничную работу: канцелярию, объезды и т. д. Организации почти никакой, вернее — никакой! Горе безысходное, неисчерпаемое!

М[изоч], 3 сентября 1915 г.

Весь день стояла чудная ясная погода. После обеда гулял с товарищами (Барченковым и Матвеевым) по парку фольварка — старинный барский парк1.

Сколько цветов, и какое разнообразие их!

Глядя на них, я пришёл к заключению, что всё-таки недурно быть богатым.

Жаль, что в этом отношении у нас надежды плохи, не дано природой этого таланта.

На берегу пруда полуразвалившийся грот. На камнях его странная полустёртая надпись на польском языке. Какие празднества, какие пиры тут некогда задавались! Вот в этих тёмных аллеях гуляли ясновельможные паны и очаровательные панночки, и сколько раз, вероятно, раздавалось: коханочка милая, люблю тебя!

… Вчера, написав тебе письмо, я занялся чтением «Скунталы», поэтической индийской лирической драмы. Наивно, но трогательно она написана; много перлов, поэтических красот. Достойное чтение в такой день! … Кстати, и ещё о книгах: заходил ко мне сегодня Барченков, а уходя, заглянул в чулан. Там он увидел ящик со всяком хламом, между прочим, и с книгами.

Вытащили на свет Божий и стали разбирать — оказались все тома «Вестника знания»2 за несколько лет и приложения к нему. Среди этих последних немало любопытных, которые мы и отобрали, и из которых решили составить нечто вроде походной библиотеки; любители найдутся. Книжки эти заброшены и для собственника, очевидно, никакой ценности не представляют. Таким образом, мы совершим благое дело на пользу просвещения.

С XVII в. Мизочем владели польские магнаты Карвицкие.

«Вестник знания» — научно-популярный журнал и издательство.

1915 год М[изоч], 4 сентября 1915 г.

Сегодня я получил твою посылку и два старых письма. … Посылка твоя очень хорошая, страдает только одним вполне исправимым недостатком: мало шоколада! Дело в том, что товарищи, особенно Барченков, любят хороший шоколад, и каждый раз им у меня угощаются. А у меня как раз вышел весь запас Тоберовского шоколада, Абрикосовского тоже скоро не станет. … Спасибо тебе большое за книжечки, особенно за Абрамова и Афанасьева. Уже Катович забрал две брошюрки, две забрал Барченков. Тарасевича я уже читал здесь у Матвеева в сан.-гигиенич. отряде. … В своём письме ты смеёшься надо мной, что уже перестал посылать тебе денег. Подожди, с Божьей помощью, скоро опять пойдут от меня к тебе золотые или, вернее, бумажные горы. Во время отступления нашего я не успел ещё выписать себе жалованье и в настоящий момент даже не знаю, сколько у меня должно быть собственных денег. Поэтому не высылаю. Вот ужо разберусь… Ты ведь у меня, слава Богу, тоже не очень скопидомная! … Сегодня я ездил с отрядом за 10 вёрст отсюда [цензурой вымарано 6 строк].

Ездил верхом на другой, большой лошади. Почему-то сегодня от езды получил большое удовольствие. Хорошо было возвращаться полями и лесом в темноте, при свежем ветерке. И сердце не шалит.

М[изоч], 5 сентября 1915 г.

Позвали меня сегодня как специалиста в Бессарабский госпиталь, посмотреть, нельзя ли вынуть трубку у трахеотомированной девочки. Трубка лежит уже неделю. T° нормальная, общее состояние прекрасно. Я, конечно, решил канюлю [трубку] вынуть. Результат получился хороший. Сразу же ребёнок стал дышать нормально, вполне свободно. Как приятно всё-таки иметь дело с хорошо знакомой привычной специальностью. Я сразу почувствовал себя на своём месте.

Сделал ряд снимков в парке фольварка. Ходил там с Барченковым, с которым мы всё больше сходимся. Он человек немного язвительный и саркастический, плешивой своей физиономией напоминает мне несколько летнего фавна, но высокообразованный и хорошо воспитанный. Интересный собеседник. Во многом мы с ним не сходимся, но его суждения — это не банальные фразы толпы, это продуманное, основанное на знаниях мнение. Его сарказм мне не мешает, я отвечаю тем же. Ко всему прочему, он москвич. Кончил Московский университет в 12-м году.

Общих точек соприкосновения и воспоминаний достаточно. Он ординатором в нервной клинике у Статкевича1. Думает после войны бросить всё и уйти в провинцию. Думает, но не решается. Так что и в этой сфере у нас нечто общее.

Сегодня он долго сидел у меня. Мы болтали о том, о сём. Я ему, конечно, рассказал о тебе. Ведь я не могу без того, чтобы не похвастаться своей женой перед новыми, стоящими этого знакомыми.

Матвеев тоже очень интеллигентный и хороший человек. Он мне нравится, и я чувствую себя с ним очень легко и хорошо, в особенности, когда он начинает Клиника нервных болезней при Московском университете. Статкевич Павел Григорьевич (1870 — после 1917) — экстраординарный профессор кафедры физиологии медицинского факультета Московского университета.

138 Ф.О. Краузе. Письма говорить о своей жене, и я могу говорить о своей. Вот Барченков о своей не говорит почему-то, зато говорит о ребёнке, о чём любит говорить и Матвеев. Тут мне пока приходится молчать… Ну что же! Придёт время, и мы будем хвастаться успехами своей Ирины и своего Бори. Ещё немножечко!

Последние дни дела нашего корпуса идут успешно. Поговаривают о скором переходе нашего штаба вперёд, вероятно, опять в Д[убно]. Жаль бросать здешний симпатичный уголок.

Завтра мне придётся поехать в интендантство, 20 вёрст отсюда. Там поблизости и почта. Кстати, справлюсь и у них. Погода портится, дует сильнейший холодный ветер, набегают дождевые тучи. Наступает опять осень. Лето прошло как-то незаметно. Осталась в памяти чудная весна, великолепный наш май… Затем в отношении погоды что-то неопределённое, под поверхностью сознания, а вот теперь осень.

А мы всё воюем, воюем… «А он всё просрачивает и просрачивает»… Помнишь эту цитату из Кони?

М[изоч], 6 сентября 1915 г.

Ура, ура, ура!!! Получил от тебя сегодня целых 6 писем!!! Вот когда они понемногу собираются. Так удачно съездил сегодня на почту. Уж и погода была! Насилу доехал: такой сильный холодный ветер, грязь, полосами дождь. Но теперь не обидно; было бы обидно не получить ничего, напрасно мёрзнуть. … По дороге, когда можно было, я читал сегодня «Русские ведомости» от 11 августа. Мне там показалось интересной статья Лурье1, и я даже думал послать тебе эту статью. И вот я получаю сегодня же твоё письмо, где ты упоминаешь сама об этой же статье… Как это хорошо! Я люблю такие «случайные» совпадения, которые, в сущности, совсем не случайны. Жаль только, что ты раньше пропускала Лурье. Он мне дал для правильной оценки всего того, что совершается больше, чем все прекрасные передовицы вместе взятые. Он даёт факты, а они иной раз очень красноречивы. … Ты пишешь мне, чтобы я продумал хорошенько, что тебе делать по окончании срока2. Милая, я думал об этом неоднократно. И вот моё мнение: мне Лурье Семён Владимирович (род. в 1867) — журналист, сотрудник «Русских ведомостей», «Русской мысли», ряда философских журналов.

Подходил к концу срок ассистенства Ал.Ив. в Морозовской больнице. Служба в этой больнице не удовлетворяла её. 24 августа 1915 г. она писала: «Сегодня я твёрдо решила служить здесь только до января — так что-то всё это надоело: бесцельная трата времени со старшими врачами, дежурства. Хочется скорее вздохнуть полной грудью, выйти из всей этой ненужной опеки. Вчера в таких симпатичных красках обрисовала деятельность земского врача одна из коллег-гостей. Или, может быть, я опять начинаю уставать. Ведь сейчас приходится мне работать в отделении по 7–8–9 часов. Правда, конечно, много сейчас [такой] необязательной работы, как бактериологические исследования, но ведь без них дизентерия безнадёжно однообразна. А главное — отчаянный материал: везут накануне или за два дня до смерти. Ну, скажи, что тут, кроме канцелярии, делать? На меня этот материал действует самым угнетающим образом». Установившиеся в больнице порядки вызывали у неё ассоциации с политической системой государства: «Холодно, 1915 год кажется, что тебе надо будет в январе уйти из Морозовки, вероятно, окончательно. Она тебя не удовлетворяет. Ты постоянно будешь с ней воевать, а эта война действует на тебя удручающе. Мира у вас с Алексеевым нет, и не будет.

Бывает только перемирие, а этого недостаточно для длительной совместной работы. Лучше разойтись. Если бы мы были вместе, ты бы примирилась со своей работой, с ограниченной своей инициативой. Так же нет. Так тебе всегда будет казаться, что Морозовка тебя давит, что она причина всех зол. Конечно, это правда, это так и есть, но всё-таки не в такой уж степени. Тебе теперь необходима перемена работы и условий её, как воздух. Иначе ты задохнёшься, всё равно не дотерпишь.

Лучше всего тебе взяться за то же, за что взялась Вера Михайловна: уйти в один из союзов и работать на широком поприще общественной помощи1. И эта работа принесёт тебе немало разочарований, и тут иное не пойдёт так, как тебе хочется, но всё-таки это не то, что сидеть в Москве и заниматься в наше исключительное время обычным будничным делом, хотя и любимым. Настанут дни и для этой работы, сейчас же она тебя удовлетворить не может, пожалуй, даже не должна! … Я думаю, что возможно будет устроиться как-нибудь не только на наш фронт, но даже в нашу или около нашей армии2. Правда, и тогда едва ли возможно будет рассчитывать на совместную работу (разве только исключительное счастье), но всё-таки можно надеяться, что удастся увидеться хоть на миг, на маленький миг… Уж и это кое-что да стоит! Тебе же, Шурочка, большой подидёт дождь. Осень, слякоть. И такая же слякоть стояла на душе. Хочется сбросить с себя гнёт, хочется вздохнуть свободной грудью и бежать, бежать без оглядки туда, где есть свободный дух и справедливость… Я не знаю, почему, но когда сгущаются тучи на политическом горизонте, мне становится душно и больно в Морозовской больнице. Я отчётливо вижу здесь тоже централизацию власти и давление на личность. Разве с нами считаются, разве выслушивают наше мнение, разве, наконец, дают нам право решить некоторые вопросы чисто товарищеским образом? Нет и нет… Вот не далее как вчера расширили сомнительную терапию на 25 человек и выселили из комнат сестёр и нянь. Почему нельзя поговорить, предупредить? И так хочется, страстно хочется работать в таком учреждении, где всё бы покоилось на свободном сознании долга и взаимности, совести и уважения»

(9 сентября).

Вера Михайловна Овчинникова — тоже врач-ассистент Морозовской больницы, в июне перешла работать в Земский союз, заведовала домом подозрительных по холере в Брест-Литовске, затем в Вязьме и др.).

О том, чтобы «поехать на войну, так как работа там живее и интереснее», подумывала и Ал.Ив. (5 сентября). Место эпидемического врача с высокой по тому времени зарплатой 350 руб. в месяц казалось ей особенно привлекательным. Работа, которую ей часто приходилось выполнять в больнице, была ей не по душе. «А всё-таки я хочу на днях пойти к своим коллегам, имеющим знакомство с деятельностью организаций Земского союза, и поговорить, нельзя ли там устроиться в каком-нибудь эпидемическом отряде.

Ты подумай только: вместо интересной работы в отделении я должна идти в амбулаторию и проводить большую часть времени на устройстве больных в разные больницы. Прибавь ещё к этому, что я должна буду искать комнату в это тяжёлое время, и потом… могут тебе отказать в любое время, когда появятся мужчины-врачи. Нет, надо всё разом порвать!..» — писал она 11 ноября.

140 Ф.О. Краузе. Письма держкой будет и то, что мы с тобой будем работать приблизительно на одном и том же поприще. Теперь, если заглядывать ещё дальше, будущность наша рисуется мне так: после войны мы с тобой накопим малую толику l‘argent1; ведь будет же это когда-нибудь! Я пойду оканчивать стаж в Морозовке (ведь надо же мне хоть немного познакомиться и с детской общей терапией!), а ты снимешь для нас обоих где-нибудь поблизости уютную квартирку, которую мы и обставим по нашему вкусу.

Прежде всего, мы после войны оформим наши отношения. Нельзя больше медлить, слишком тяжело это ожидание будущего, когда можно будет всюду, не только вне Москвы, показываться со своей милой, милой женой, своей гордостью, своим счастьем!.. Я так привык за год с лишним не скрывать, что я женат, что кажется диким снова перед людьми разыгрывать эту комедию. Я знаю, что ты со мной вполне согласна. И тогда, Шурочка, тогда.., ну ты меня понимаешь… Наша светлая мечта тогда может исполниться!.. Ох, как крепко мне сейчас хочется тебя обнять, моя Шурочка!

За этот год после войны ты себе найдёшь какую-нибудь интересную работу либо в лаборатории, либо в приютах или тому подобное. Если нельзя платную, то бесплатную, тогда можно и научно работать. А свободные наши часы мы найдём, чем заполнить!..

После же, по окончании стажа, мы с тобой придумаем что-нибудь самостоятельное, уйдём от опеки, быть может, в провинцию, где мы скорее можем проявить себя, — в Екатеринослав, в Ростов-на-Дону!.. Там видно будет. Если же сложатся как-нибудь благоприятно обстоятельства, то можно и остаться в Москве, только навряд ли.

Вот, Шурочка, целая программа. Остаётся только выполнить её. А наполнить содержанием — тем, что составляет смысл жизни, я думаю, мы сумеем!

Наша совместная жизнь не может быть иной, как только богатой внутренним смыслом. За это я не боюсь нисколечко!

М[лодава]2, 7 сентября 1915 г.

Только несколько коротких слов сегодня. Мы уже опять переехали на новое место, на этот раз вперёд вёрст на 18. Мы теперь находимся в чешской колонии недалеко от Д[убно], верстах в 10–12. Днём переезжали при резком холодном ветре и временами дожде. Совсем уже осенняя погода. При сборах в М[изоче] я под умывальником нашёл своё собственное письмо тебе от 31-го числа, которое вот и пересылаю. Вероятно, его сдуло туда ветром.

Здесь уже все дома к нашему переезду были заранее распределены, а про нас забыли. Пришлось удовлетвориться сравнительно неважным помещением на окраине села. Холодно. Нет печи, комната пребольшущая, мебели мало, пустынно, воет ветер; холодная луна. Будем надеяться, что долго здесь стоять не придётся, что скоро попадём в Д[убно]. Хорошо бы опять туда, в прежнее наше помещение.

L’argent (франц.) — деньги.

Видимо, нынешняя Млодава Третья, северо-восточнее Дубно.

1915 год М[лодава], 8 сентября 1915 г.

У вас опять холера? Не пойму только, отчего она у вас взялась? Неужели какой-нибудь один случай может в больничной обстановке дать такую вспышку?1 Даже как-то не верится. Зато, вероятно, смертность больничной холеры ничтожная сравнительно. Ведь тут секрет терапии в правильном и своевременном уходе за больным. … Знаешь, чем я сегодня занимался? Я впервые осматривал места недавно ещё занятые неприятелем. После обеда сел на лошадь, заехал к Матвееву, и вместе с ним поехали по направлению к Д[убно]. Сначала шли всё наши окопы. Всюду видны воронки от снарядов, некоторые порядочной величины. Видны были следы перебежек. На опушке небольшого леса впервые увидел наш сторожевой пост на высоком дереве, совсем как изображают на фотографиях. С опушки город — как на ладони. Тут же на опушке свежая могила, просто, но тщательно и с любовью отделанная. Надпись: Hier ruhen и т. д. («Здесь покоятся два храбрых героя»).

И около окопов попадаются кое-где простые деревянные кресты. Даже на дереве одном в коре его изображен большой крест… Как всё это грустно!..

Заехали в село П[анталия]. Ряд халуп сожжены снарядами. Во всех хатах австрийцы выломали печи. В одном домике видна была рояль, где все струны порваны, а клавиши разбиты… Грустно, очень грустно. Дальше мы поехали до более прочных австрийских окопов, крытых листовым железом. Некоторые — с печами и трубами. Окопы не сплошные, а как бы индивидуальные, занимают весь склон холма. Если смотреть с соседнего холма, то получается впечатление массы ласточкиных гнёзд на отлогом берегу реки. Жалею, что со мной не было аппарата. Следующий раз захвачу.

М[лодава], 10 сентября 1915 г.

Был я сегодня в О[строге], где мы раньше стояли, в 8 верстах отсюда, и где теперь стоит интендантство, почта и т. д. Писем и газет не оказалось. … Получил я целую кучу денег. Жаль только, что никак не знаю, сколько из них моих.

Придётся серьёзно взяться за подсчёт. Эта канцелярия меня подводит, ненавижу я её всей душой. Вот теперь опять придётся озаботиться о тёплых вещах для нижних чинов. Пиши бумаги, хлопочи! А у меня ещё не закончена даже за июнь отчётность. Прямо горе! Главное, не знаешь, как взяться. Тут и советы мало помогают. Тут нужна рутина, которой, конечно, у меня не может быть. Боюсь, что после войны на меня будет начёт за что-нибудь. Поэтому, если я и хочу откладывать деньги, то всё же ещё не буду считать их окончательно своими.

Вероятно, мне завтра придётся ехать в О[зеряны?], на родину Катовича, производить кое-где по дороге санитарный осмотр. Эта поездка затянется дня на

С конца августа Ал Ив. сообщала об участившихся случаях холерных заболеваний. Очевидно, холеру в Москву занесли беженцы. 10 сентября 1915 г. Ал.Ив. писала:

«Я тоже, как на передовых позициях: целый день за делом и к 11 часам вечера так устаю, что сплю, как убитая. … Холера положительно не переводится: только одну партию из сомнительной палаты переведёшь в другие больницы, как появляются новые больные.

И все из Гродненской губернии. А прививок до сих пор нет. “Гром не грянет, мужик не перекрестится”. Что делать с нашим разгильдяйством?».

142 Ф.О. Краузе. Письма два, не меньше, а при плохой погоде и больше. Тем временем, мы отсюда, вероятно, уж двинемся дальше вперёд. Вот когда меня научили подвижности! Я я-то думал, что я уже никуда не годный в этом отношении, способен только сидеть на одном месте.

О[зеряны?], 11 сентября 1915 г.

Вот я опять путешествую и собираюсь сегодня ночевать у товарища — этапного врача, с которым я познакомился ещё в прошлую свою поездку из Виткова в Дубно. Пришлось мне и сегодня тоже проезжать мимо нашей почты. Получил там от тебя два письма. … Попал я здесь в обстановку, от которой уже отвык: у коменданта — жена, дети. Ещё другой офицер, тоже с молодой женой. Сразу получается какой-то семейный уют, обстановка… Необходимо нам всем это, ох, как необходимо!

Коллега средних лет, симпатичный, из Одессы. Когда-то был на одном курсе с Борисом Абрамовичем Эгизом. Ещё товарищи-однокурсники считали его очень самонадеянным и несимпатичным, резким человеком и сторонились его. Вот как давно уже за ним эта слава!

Погода мне, как нарочно, благоприятствовала: чудесный тёплый и ясный день бабьего лета. Ни ветерка, ни грязи, ни пыли — удовольствие ехать.

Беженцы теперь уже возвращаются, многие слишком поспешно. Встретил я десять фур с галичанами из-под Львова, скитавшимися уже четвёртый месяц. На мой вопрос они ответили, что возвращаются домой. Казаки им сказали, что Львов уже занят нашими войсками!.. А позиции от них только в 20 верстах!.. … «Русские ведомости» мне за последние дни что-то перестали доставлять.

Не знаю, чем это объяснить. Неужели задерживают?

Когда будешь мне посылать тёплые вещи, то присовокупи книжку: П. Рорбах: «Германия и колониальная политика»1 (вроде этого). … Ложусь спать.

Завтра раненько в обратный путь, вероятно, до Дубно.

М[лодава], 12 сентября 1915 г.

Вот я опять вернулся «домой». Поздно, пора спать. … Вот несколько сценок из моей поездки.

Полдень, солнышко припекает. Еду по пыльной дороге. Кругом всё поля да поля, кое-где красный полевой мак. На горизонте начинающие окрашиваться леса.

По воздуху тянутся серебристые нити… Тихо в поле, людей не видно. Хорошо… Другая сценка: на краю дороги стоит небольшой табор беженцев-галичан.

Я подхожу, меня сразу обступают все. Тут и старики в широкополых шляпах, с дымящимися трубками во рту, и кормящие грудью молодые бабы, и белокурая детвора с светлыми наивными глазёнками, и подростки-хлопцы с преждевременной важностью на лице. Одеты плохо, на многих лохмотья. Голодают, ведь их гонят прочь… Глаза их обращаются на меня с жалобой и надеждой. Но не покидает их природный юмор, и переносят они все лишения и превратности судьбы с каким-то удивительным стоицизмом — они выше своего несчастья… Я их расспрашиваю, обнадёживаю немножко, но я бессилен, ведь даже с деньгами они здесь ничего не могут купить.

Рорбах, Пауль. Война и германская политика. М., 1915.

1915 год Я ухожу, а они меня благодарят. За что? За ласковое слово? Немного нужно человеку. — Грустно.

Третья сценка: вечер, взошла луна, стало вдруг светло. Позади меня местечко, через которое только что проехали. Там тихо. Переезжаю мост, обрисовывается фигура часового. Дальше большая дорога. Оглядываюсь: яркая луна ярко же отражается в пруду.

Молчалив силуэт моста и часового… Гляжу вперёд:

плывут навстречу какие-то фантастические тени, всё ближе, ближе… Вот подходят — оказывается, просто эшелон пленных австрийцев. Проходят мимо, доносятся обрывки разговоров, исчезают. Опять тихо и безмолвно; опять дорога, моя бричка, полная луна — вот и всё… На душе тихо… М[лодава], 13 сентября 1915 г.

Быстро пишу тебе несколько строк. Сейчас поедет один человек в Россию, и вот я ему хочу дать письмецо. … Только что вернулся с поездки верхом по направлению к Дубно. Там мы с Барченковым сделали несколько снимков в покинутых окопах. Сняли могилу, сняли внутри блиндажа. Собираемся сейчас заняться проявлением. Наблюдали обстрел нашей артиллерией мостов через Икву, которые наводили австрийцы.

Сейчас получили приказ быть готовыми к отходу. Всё упаковали, и всё-таки решились попробовать предварительно проявить пластинки. Авось, не придётся уходить.

Погода тёплая и ясная. Снова появились аэропланы, которые обстреливаются, но без результата.

Почему нет писем? Где они задерживаются?

Шурочка, когда ты будешь мне готовить посылку, то не забудь вложить несколько пачек (чем больше, тем лучше) фотографической бумаги: Hyptona кремовая, 9 x 121. Пишу быстро и сам чувствую, что получается нечто бестолковое, но надо спешить, и хочется послать для разнообразия с марками.

Неужели мы завтра опять будем где-нибудь в Мизоче? А ведь там было хорошо! Один парк чего стоит. А поздней осенью, когда вся листва окрасится, будет ещё лучше. Катович решительно ничего не делает. Я-то хоть разъезжаю, но он и не напрашивается на работу. Наши отношения погибли безвозвратно.

Часто вспоминаю уехавшего в отпуск прежнего корпусного врача. Это был живой человек! Теперь же мы имеем дело с бумажной мумией. Прямо горе, беда!

Ну, пройдёт, всё кончится. У нас всё будущее, всё впереди!

М[лодава], 15 сентября 1915 г.

От тебя писем нет, и я немножко приуныл. Вот и сегодня здесь почта уже получена, но для меня нет ничего, даже газеты. … Через два часа едет отсюда в Россию Матвеев, получивший командировку в Харьков для закупки автоклава и ещё чего-то. Я ему дам это письмо. … На эту просьбу Ал.Ив. отвечала: «Только что запечатала тебе посылку. Вложила книжку, а фотографической бумаги нигде не смогла достать! По моей просьбе Настя [младшая сестра Ал.Ив.] все фотографические магазины обегала, но неизвестно, когда будет бумага» (21 сентября 1915 г.).

144 Ф.О. Краузе. Письма Вчера я занимался с горя канцелярией. Сел за неё и сегодня. Кроме того, я вчера немного печатал. День прошёл бесцветно, даже верхом я вчера никуда не прокатился… Есть же такие счастливцы, которые служат, не ведая никакой канцелярии! Как я им завидую. Дорого бы дал, чтобы отделаться от неё.

У Барченкова появился план устройства какой-то особенной дезинфекционной камеры. Он предлагает мне сообща соорудить её. Стал он мне излагать свои соображения, и я тут снова убедился, какой я невежда по части точных знаний… Я обещал оказать ему всякое содействие и людьми, и материалами, и даже деньгами, но идейную часть предоставляю ему. Не знаю, насколько серьёзно и горячо он возьмётся за это дело, но план его, кажется, оригинальный.

В общем, Шурочка, живём мы тут, получаем деньги, а неизвестно за что.

Хотя это вынужденное безделье труднее живого дела… Есть потуги на что-то, но свершить ничего не дано!

Впрочем, на днях начнётся поголовная прививка всем без исключения брюшного тифа. Давно пора! Хотя, к счастью, санитарное состояние в армии вполне удовлетворительное — небо милостиво.

М[лодава], 17 сентября Старая песня: нет писем, нет даже газет. Насколько правильно мы получали почту в Радзихове, настолько она теперь запаздывает. … Сегодня я хочу тебе просто сообщить одну радостную весть: врачам тоже разрешены кратковременные отпуска домой!!! Хоть только несколько дней, но я буду скоро опять с тобой в Москве! … Отпуск будет коротенький — только десять дней, включая сюда и проезд. В Москве удастся побыть в лучшем случае дней 6, не больше. И всё-таки, какое наслаждение, какая необходимость!

Матвеев приедет в конце сентября. Затем, вероятно, уедет Барченков, а после него — я. Правда, разговоров с корпусным врачом ещё не было, но мы уже так решили промеж себя. Таким образом, мне пришлось бы поехать во второй половине октября, около 17-го!1 … Ещё в Радзихове вышел приказ, разрешавший всем строевым офицерам кратковременный отпуск. Сначала отпускали и врачей, но вскоре было получено разъяснение, что к врачам это не относится (почему?). И вот сегодня новое разъяснение, на этот раз вполне авторитетное. Скоро, скоро, Шурочка!.. А как хорошо было бы поехать не в гостиницу, а в свою собственную квартиру, к своему собственному семейному очагу! Мечта!

А у меня на столе цветы не переводятся.

М[лодава], 19 сентября 1915 г.

Ты пишешь, «кажется, что ты где-то далеко, и нет никакой возможности найти тебя». А когда ты мне пишешь, что Москва как большой муравейник, и улицы запружены народом2, то мне тоже кажется, что это где-то далеко, далеко, 17 октября — день рождения Фр.Оск. (28 лет).

Оживление на московских улицах было вызвано не праздношатающейся толпой.

6 сентября Ал.Ив писала: «Вот уже третий день, как не ходят трамваи. Вчера добиралась до 4-й Тверской частью пешком, частью на извощике. Последние так дерут, что волейгод во всяком случае, не в этом мире, где есть только воюющие или беженцы, причиняющие страдания и страдающие… Неужели и сейчас в 5 часов дня по Кузнецкому фланирует нарядная публика, у Мерилиза1 закупают, зевают у витрин Дациаро2, а вечером заполняют все кинемо и всю Тверскую!.. Я знаю, что это так, но в настоящий момент как-то не принимает душа.

Удивительно всё-таки человек ко всему привыкает, чудно он создан.

А вот, попади я в Москву, и тоже буду находить всё это вполне естественным, нормальным… Сегодня прочёл в приказе по санитарному отделу армии о назначении А.С. Молодёнкова3 старшим врачом санитарно-гигиенического отряда 12-го корпуса, № 14. На ту же должность, которую здесь занимает Щастный. Я рад за него — это всё-таки подобие медицинской работы: лаборатория, исследования, прививки. Если только у него найдётся толковый фельдшер, который будет вести всю канцелярию, то его дело в шляпе. Надо будет ему написать, поздравить с новым назначением.

Других новостей у нас нет, если не считать, что нам пригнали 8 ратников 2-го разряда4 — неграмотных молдаван, которые должны заменить моих теперешних обязанных и трёх санитаров, отправляемых в строй. В обоз конюхами их можно пристроить, но выучить из них годных санитаров никак нельзя надеяться. И вот я хлопочу, пишу рапорта, посылаю телеграммы.

Дни стоят у нас тёплые, солнечные, но после холодов они гибельно отразились на деревьях: всюду листья пожелтели, покраснели, начинают осыпаться.

Уже наступает настоящая осень со всей своей роскошной гаммой цветов и оттенков, такая красивая!

Завтра утром поеду в О[строг] на почту, в интендантство и казначейство.

Я, наконец, подсчитал общую сумму собранных денег — оказалось без сентябрьского жалованья целых 450 р.! Больше, чем я ожидал. Ну, пора, наконец, перестать болтать.

М[лодава], 20 сентября 1915 г.

Ну, Шурка, буду беспощаден, изведу тебя цифрами! Другой раз не будешь называть меня транжиркой, да-с!! Вы, милостивая государыня, желаете знать, куда я трачу деньги. Извольте-с, представляю счётец. Только уж не отмахивайтесь обеими руками, не закатывайте глаз, не затыкайте ушей, не вопите, что скучно! Нет-с, уж раз напросились, так и слушайте-с!

неволей приходится добираться путём пешего хождения. А какое оживление на улицах!

Прямо муравейник. Даже занятно посмотреть. С Тверской поехали … на Ярославский вокзал. И там такой же муравейник: едут, едут без конца. Тяжёлое впечатление производят сидящие на платформе беженцы, но ещё тяжелее видеть безногих или с парализованными ногами офицеров на руках у носильщиков».

Роскошный магазин торгового дома «Мюр и Мерилиз» на Петровке.

Магазин Дациаро на Кузнецком мосту славился высококачественной графической продукцией.

Молодёнков Алексей Сергеевич — ординатор Морозовской детской больницы.

К ратникам 2-го разряда причислялись нижние чины государственного ополчения, физически негодные к службе в постоянных войсках, но способные носить оружие.

146 Ф.О. Краузе. Письма

–  –  –

Следовательно, всего у меня в настоящий момент должно быть 934– 338=596 р. На самом же деле у меня сейчас имеется в кармане собственных денег больше, а именно целых 660 рублей. Каким образом? Не знаю. Вероятно, где-нибудь ошибся в расчёте: проиграл меньше, чем думал; было больше к 1 июля; может быть, где-нибудь да как-нибудь и выиграл (хотя и не играл). Долго ли такому фрукту как я ошибиться! На этот раз ошибся в свою пользу, и слава Богу! Казённые деньги в целости, по ним ведётся отчётность, тут ошибки быть не может.

30 сентября я получу полевые порционные в количестве 120 р. Таким образом, я к 1-му октябрю гарантирую тебе (за вычетом близких расходов: стол и т. д.) чистое сбережение в 700 рублей, 1 бричку, 1 повозку и пару лошадей! Не считая ту ценность, которую я сам представляю как рабочая сила. Да-с!!!

Ну что? Уморил? Досталось? Так и надо тебе за малое доверие, за сомнения!

М[лодава], 22 сентября 1915 г.

Целый день сидел и мучился над своей канцелярией. Говорят, что скоро у нас будет проверка отчётности, надо поспешить с приведением в порядок. Катовичу пришлось вчера и сегодня поработать, дезинфицировать. И хорошо. А то совестно даром жалованье получать. Сидим всё на том же месте.

Млодава, 23 сентября 1915 г.

Завтра утром командируется мой мл.у.-о. [младший унтер-офицер] в Бердичев за уральскими банями (ты знаешь, что это такое?), и вот я для разнообразия посылаю тебе письмо с маркой. Как на грех, сегодня не могу тебе писать, как хотелось бы. Целый день до одурения сидел за своей канцелярией. Помогал мне один тип (канцелярская крыса) из соседнего сан.-гигиенического отряда. Дело, наконец, подвигается, и с завтрашнего дня я начинаю переписывать начисто в книгу приказов. … Ко всему прочему от тебя нет писем, и погода тоскливая, — идёт мелкий осенний дождичек.

1915 год Дух же у меня бодрый: ведь я скоро буду в Москве!!!!!! … Получил Р.В. за 10-е и 11-е, понемножку собираются номера.

[Млодава]1, 25 сентября 1915 г.

Сегодня какой-то бенефис: три письма от тебя, открытка от Эдит от 17 сентября и 4 номера Р.В.!!! Из Риги я не имел известий уже более трёх недель. … Я теперь знаю, что у них всё идёт по-старому, что они сидят на одном и том же месте. Вилли без работы в Риге. Сомневается, переехать ли ему в Москву или нет. Скучно без работы. Я тут только не понимаю, почему он без работы. Потерял ли место, сам ли ушёл? Вероятно, мне об этом писали раньше, но я не получал писем.

Артур тоже ещё в Риге. Трамвай почти весь эвакуирован, но он ещё при работе. Эдит нашла себе уроки стенографии, однако, плохо оплачиваемые.

Лени даёт много уроков в частных школах, некоторые из которых ещё функционируют.

Не знают, что делать с Карлушкой, так как ему в Риге ни в Двинске нельзя пристроиться в гимназии за полной их эвакуацией. Думают его отправить в Москву, но там дорого.

Об отце и матери Эдит не распространяется. Говорит только, что все здоровы. … Милая Шурочка, давай поможем своим родным! … Если я из наших общих денег смело хочу помогать своим, то и ты так же смело можешь помочь и своим. Ведь так? Мне, кроме радости, ты этим ничего не доставишь. А маленькие сбережения у нас всё равно будут. Если у нас останутся к окончанию войны полторы тысячи, то больше нам и не надо. А капиталистами мы с тобой не сделаемся, уж на меня не рассчитывай2.

М[лодава], 27 сентября 1915 г.

Занялся чтением. Я всё-таки и сейчас довольно много читаю: рано утром Marfan‘а3, вечером в постели — старые номера «Русских ведомостей». И старые номера бывают иногда очень любопытны. Прежде всего, статьи Лурье. Некоторые из них чрезвычайно поучительны. Даже там, где он отрицает, где он желает, как бы выставить в неприглядном свете… Впрочем, редко у него встречающийся пафос — явно деланный, надо! … Прописная буква «М», означающая место, вымарана цензурой.

Ал.Ив. всегда одобряла предложения Фр.Оск. помочь родным и сама предлагала им помощь, но её отношение к материальным благам было иным, чем у него. Выросшая в большой нужде, она придавала большое значение «материальному вопросу». «Я хочу после войны окружить тебя комфортом, и ради этого хочется хоть немного приобрести и скопить. … Хочу много денег, а то тяжело смотреть на постоянные недохватки [у] своих [родных]» (11 сентября 1915 г.). Позднее она писала мужу: «Ты меня сегодня насмешил [тем], что из-за материальной стороны ты органически не способен волноваться. Это очень хорошо теоретически, но практически материальный вопрос очень и очень может угнетать, если и духовная сторона-то весьма и весьма страдает» (16 октября 1916 г.).

Марфан, Антонио Бернард (1858–1942) — французский педиатр, профессор клиники детских болезней в Париже.

148 Ф.О. Краузе. Письма Слякоть, сырость. Каждый день с часок сижу на лошади, скачу по лугам и полям. Никуда не хожу, не вижусь с товарищами. Обед мне приносят сюда.

Хочу сначала покончить с канцелярией, чтоб ей пусто было! Сидим всё на том же месте.

М[лодава], 28 сентября 1915 г.

Уморился, целый день сидел над бумагами и скрипел пером. В приказах по отряду дошёл, наконец, до 1 августа, осталось переработать ещё два месяца.

Хочу закончить в ближайшие 2–3 дня во что бы то ни стало. Отвязаться бы поскорей.

А что потом? Какую я себе найду работу после? Не знаю, так как свыше нам ничего не поручают. Мои же намёки и разговоры остались без внимания… И о дальнейшей возможной для нас деятельности хотел бы я поговорить с тобой. Ведь я круглый невежда по вопросам санитарии и гигиены. Ты могла бы мне дать кой-какие полезные идеи, советы. Ну, впрочем, мы с тобой обо всём поговорим. … Неужели мы здесь будем стоять всю зиму? Не то, чтобы это меня страшило, в конце концов, не всё ли равно? Но странно очутиться неожиданно на более продолжительное время в маленьком селе, в колонии, среди полей. Опять будет завывать ветер. Вот так, как в прошлом году в Волочиске.

Знаешь, Шурочка, я бы сейчас даже не прочь в картишки перекинуться. Это иной раз как-то служит как бы громоотводом. Вот только, к счастью, нет партнёров, не с кем. Ты не сердись на меня за это моё пожелание. Ведь это всё-таки более умственное развлечение, чем сидение за канцелярией, сгинь она на этом самом месте!

Ещё у нас развлечение — это баня. Это вечная заслуга Барченкова. Пользуемся ей изрядно.

Сердце, одно время меня опять начинавшее тревожить, снова наладилось.

Верховая езда действует успокоительно для него.

М[лодава], 29 сентября 1915 г.

Сегодня немножко больше событий, чем вчера. Утром был первый мороз.

Было ясно. Появился аэроплан, который и обстреливали. … При штабе корпуса числятся 10 врачей. Таким образом, отпуска будут у нас каждые 5 месяцев. Давно пора! Как это ни кажется мало, всё хочется большего, но ведь есть тут врачи, не бывшие дома с самой мобилизации! У того же Щастного я сегодня встретился с таким типом. Ты только подумай!

Теперь вопрос в том, когда наступит моя очередь. Конечно, почти все просятся поскорей, поэтому трудно сказать определённо, что мне удастся поехать в октябре, но я надеюсь. Во всяком случае, впереди как маяк светит эта надежда.

От корпусного врача я получил сегодня предписание объехать все учреждения № дивизии с широкой программой. Завтра с утра поеду. Вероятно, придётся разъезжать несколько дней. Однако я думаю по вечерам возвращаться «домой», писать тебе писульки.

Жаль, что я возрастом и внешней солидностью мало гожусь для роли санитарного врача, не говоря уж о специальной подготовке. Ведь мне приходится до 1915 год некоторой степени контролировать лазареты, перевязочные пункты, околотки, а там сидят всё больше люди солидные, опытные. К тому же всякие там генералы встречают санитарных врачей очень предупредительно, даже очень… Неловко как-то. Ну, посмотрим.

М[лодава], 1 октября 1915 г.

Я уверен, что ты не будешь сердиться, что я тебе вчера не писал. Хотя я никуда и не ездил и сидел дома, обстоятельства так сложились. С утра занялся канцелярией. Решил, что надо сначала хоть денежный журнал довести до августа.

Он у меня не был начат. зашёл к типу, который всё знает. Всё утро мы с ним провозились, давал он мне объяснения. После обеда я начал писать. Писал, писал… Пришла почта, а для меня опять — nihil!! Что это значит?

Я опять за канцелярию и писал до одурения, до тошноты. Когда же я вечером (ночью) хотел взяться за письмо тебе, то оказался не в состоянии: голова трещала, глаза слипались, весь разбитый, никуда не годный. Как подкошенный свалился в постель.

Сегодня я не намного свежее: утром отправился в своё кругосветное путешествие, вернулся только в темноте с горящей головою (дело в том, что от этих «умственных» занятий я стал плохо спать по ночам и встаю не выспавшийся, с тяжёлой головой).

После ужина позвал меня к себе Матвеев, только что вернувшийся. Он меня попросил перевести на немецкий язык письмо брату, военнопленному. Провозился я у него до 12-ти часов и вот пишу тебе. … Дивизионного врача, которому я должен был представиться, я не застал.

Поэтому поехал со старшим врачом артиллерийской бригады, с которым встретился, прямо к нему, начиная с него. Впервые был на артиллерийских позициях, видел батарею, получил первое боевое крещение. Когда мы подъезжали к селу, в котором они стоят, изредка над ним рвались шрапнели. Как нарочно, при нашем въезде стрельбы прекратилась. Во время обеда за общим столом с офицерами тоже раздавались отдельные разрывы, скоро прекратившиеся. Товарищ повёл меня на переднюю окраину деревни у реки, где на чердаке одного дома находился наблюдательный пост. Там я в бинокль видел австрийцев в окопах. Сделал снимок этого поста. Потом сделал два снимка батареи. Пока я возился, вдруг слышен выстрел и характерный вой снаряда; однако, шрапнель разорвалась далеко от нас, так же и второй снаряд.

На обратном пути, уже в темноте, я видел с горки, как рвались наши снаряды над Д[убно]. С вражеской стороны работали прожекторы.

М[лодава], 2 октября 1915 г.

Сегодня я опять никуда не ездил. Нужно было заняться рядом хозяйственных вопросов, а, кроме того, очень хотелось поскорей получить посылку, тем более что я был твёрдо убеждён, что сегодня будет много писем от тебя. И вот, вместо того, чтобы поехать в дивизию, я поехал в обратную сторону, на почту и в интендантство. И что же? Опять нет от тебя ни письма, ни газеты. Уже шестой день! … На почте высказали предположение, что, может быть, корреспонденция попадает в другие отряды других корпусов, и 150 Ф.О. Краузе. Письма советовали адресовать просто: 10 полевая почтовая контора, штаб 8-го корпуса, доктору К. … Я же, Шурочка, могу тебе сообщить радостное, праздничное! Дело в том, что Барченков получил разрешение выехать в отпуск, а сегодня уже уехал на две недели. Вторым же кандидатом числюсь я! Я об этом уже говорил с корпусным врачом, и он дал согласие. Препятствий сейчас никаких не предвидится, и едва ли они окажутся. Значит, если мне не удастся быть у тебя 17-го, то почти наверняка я буду в Москве 18-го октября! Шурочка, ликуй, как ликую я! … Сейчас опять сяду за канцелярию. Сегодня выбрал обратный порядок, чтобы не оказаться опять в невменяемом состоянии. Затем пойдут несколько дней разъезды. Решил я ехать верхом, так как на бричке не всегда можно быстро проехать, да к тому же верхом и теплей. Купил у Катовича второе седло. Ведь ему ни к чему, а я на второе седло посажу ординарца. Так и видней, и представительней, и просто необходимо кому-нибудь на остановке смотреть за лошадью.

М[лодава], 3 октября 1915 г.

Сегодня я очень сильно утомился и сейчас совсем разбит. С утра скакал верхом в части. Пришлось одолеть порядочные расстояния. Был я сегодня впервые в окопах. Правда, не в самой передней линии, но всё же во второй. Одно время даже стоял в открытом поле во весь рост, в одной версте расстояния от австрийских окопов с биноклем, рассматривая их. Почему-то не стреляли. Я мишень для прицела прекрасная. Впрочем, не бойся, вышло это нечаянно и больше не повторится. Зря рисковать я, конечно, не буду, хотя по совести, особенного страха не испытывал.

М[лодава], 4 октября 1915 г.

Я получил открытку от Карлушки от 15-го и письмо от Лени от 24-го! … Общее настроение, по-видимому, удручённое, особенно у матери. Удручает то, что, вероятно, скоро придётся расстаться с братьями. По крайней мере, уже составляются списки всех мужчин от 18 до 43 лет. Карлушу они отправили уже в гимназию в Юрьев. Мне очень жаль, что они не дождались предварительно моего письма. Быть может, они его тогда отправили бы в Москву. Мне это кажется более правильным, так как и Юрьев слишком близок к фронту. Не пришлось бы ему и оттуда эвакуироваться. … Отец, по выражению Лени, «держится» (она пишет по-русски), мать же сильно грустит и представляет своё будущее в самых мрачных красках… М[лодава], 5 октября 1915 г.

Здесь я купаюсь в бумажном море. Грозит оно захлестнуть меня своей мутной волной… … Написал письмо матери, старался её утешить, ободрить. Советовал, если не поздно, хотя бы к Рождеству перевести Карлушку в Москву. Там ему будет лучше, спокойней. … На дворе холодно, сегодня шёл дождь. Комната наша мало уютна, особенно вследствие наших скверных отношений. Впрочем, у нас после Д[убно] ни одного столкновения не было: внешне корректны, мы отмалчиваемся друг от друга. Барченкова нет. Вот Матвеев иной раз заходит, скрашивает обстановку. Сюда бы товарищей из 253-го госпиталя! Хорошие были люди, сердечные и простые.

1915 год М[лодава], 6 октября 1915 г.

Сегодня я опять разъезжал. Был во 2-м лазарете № дивизии и в передовом перевязочном пункте. Поговорив, посудачил с товарищами. Со сколькими людьми пришлось мне уже познакомиться с тех пор, как я ушёл из госпиталя!

Как тихо и внешне бесцветно протекала там жизнь, и всё-таки как трудно было оторваться от неё. Теперь я не жалею — быть может, здесь и больше огорчений, разочарований, быть может, ещё меньше приносишь непосредственной пользы, но тут ближе стоишь к жизни армии, лучше её понимаешь, а через это лучше понимаешь и общий смысл творящегося вокруг. Хочется теперь познакомиться с тылом, с тем, как вы там думаете и чувствуете… … Сколько горя кругом! Вот, проезжал я сегодня через большое село, тянущееся на протяжении полутора вёрст. В этом селе остался только один дом с наполовину уцелевшей крышей и нетронутая церковь. Всё остальное представляет собою груду погоревших развалин. Только трубы торчат ещё кое-где!..

Среди этих обломков бродят вернувшиеся беженцы. Кое-как они укрылись под навесами, в погребах. Земский союз выдаёт им картошку, горячую пищу. И вот они живут! Даже взялись некоторые из них за обычные полевые работы… Не так далеко раздаются орудийные выстрелы, рядом с ними на возвышенностях наши резервные окопы… Кто знает, может быть, снова придутся им «утикать», снова будет разорено уцелевшее, — а пока они пашут и сеют, сажают картошку… Что ещё им остаётся? Земля и погода не ждут. Не обработаешь поля — и в будущем году голодный останешься.

Всё множатся впечатления войны, а вместе множатся и тихие мирные впечатления: дали полей, рельефы холмов, тихие ручьи и речки, осенние дубовые бурые рощи с их крепким здоровым ароматом… Хорошо в полях и лесах! Везде там, где не видно присутствия человека, где можно забыть на время о том, что вот уже второй год длится бойня культурных народов, «европейская война ХХ столетия»!

Не к новому ли варварству мы возвращаемся в самом деле?!..

М[лодава], 9 октября 1915 г.

Сегодня хотел заняться канцелярией, но вместо неё наблюдал, как наша команда устраивала свою зимнюю квартиру, мазали печь, мастерили нары. У меня много хозяйственных забот, не только заботы о канцелярии. Так проходят дни нашей жизни… Вероятно, это письмо дойдёт вместе со мной или днём-двумя раньше.

М[лодава], 10 октября 1915 г.

Завтра мне опять придётся ехать в село П[ривольное] по дороге в Д[убно], о котором я тебе писал ещё из Д[убно]. Среди вернувшегося населения будто бы эпидемия дифтерита. Захвачу с собой сыворотку и проверю это сообщение.

Сегодня Катович снова позволил себе дикую некультурную выходку. Посоветовавшись с коллегами из сан.-гигиенического отряда, я решил, что нам необходимо расстаться с ним окончательно. Конечно, не официальным путём неприятных рапортов. Я уже написал письмо бывшему нашему санитарному врачу Алфеевскому, назначенному в санитарный отдел армии, и просил его урегулировать этот вопрос к обоюдному удовольствию, без шума устроить нам развод.

152 Ф.О. Краузе. Письма Письмо это я прочёл предварительно Катовичу. Это единственный выход из создавшегося невыносимого положения. Я это сначала продумал. Товарищи же всецело одобряют и даже советуют. Не думал я в Киеве, что нам так придётся расходиться… М[лодава], 11 октября 1915 г.

Как это часто бывает в Морозовке, так оказалось и здесь: дифтерит оказался с мелкоточечностью! Одним словом, в селе — скарлатина. Я обошёл подворно всё село и нашёл 6 случаев в пяти хатах, расположенных в разных районах.

Раньше уже умирали дети. В околотке полка мне удалось поймать троих солдат с тяжёлыми флегмонозно-некротическими жабами! Раньше солдаты жабами там не хворали. Двое из них помещались в хате, где уже умер ребёнок и где другой лежит со скарлатиной! Общая картина вполне ясная, как видишь. Много труда стоило убедить старшего врача полка, что речь идёт не о дифтерите, а о скарлатине. Врач — военный! Всё порывался впрыснуть сыворотку. Насилу убедил.

Суетился целый день. Вернулся уже в темноте.

Развернул перед корпусным врачом целый план мероприятий. С.М. Щастный всецело на моей стороне. Однако наткнулся на равнодушие. Главный довод — среди взрослых эпидемия не может разгореться, а местное население нас не касается!..

Ушёл довольно удручённый. Изложил ещё раз всю суть и своё мнение в рапорте — тогда хоть останется доказательство моего доброго желания. Однако едва ли из этого выйдет что-нибудь дельное. Вот сегодняшний мой порыв и — холодный душ, которым меня окатили за излишнее старание!..

М[лодава], 12 октября 1915 г.

Не напрасно я подумал, что теперь августовская посылка дойдёт: сегодня я её получил. Она чрезвычайно удачно составлена. Всё такие вкусные вещи! И ничего не попортилось, против ожидания. Теперь у меня такая масса всяких сластей, что я даже сожалею, что нет Барченкова. Он помог бы мне одолеть все эти горы шоколада и конфет. Между прочим, конфеты мне уже пригодились вчера во время моих поисков скарлатины среди детей. … Писем от тебя, однако, опять нет. Получилось, зато письмо самой матери, но ещё от 27 августа. Хотя и запоздало оно, однако благодаря этому не утратило своих особенных свойств; с нежностью и любовью оно написано, с нежностью и любовью мною прочитано… Опять ведь сейчас идёт натиск германцев на Ригу, опять они рискуют каждый день очутиться по ту сторону черты… Так и есть: получил четыре номера Р.В. сразу: от 16,17,18 и 19-го сентября.

Нечего сказать: новости самые свежие. Оказывается, что те же самые Р.В. доходят сюда на четвёртый день, если не посылать их бандеролью, а самым обыкновенным способом подписаться на них. Я думаю, с ноября месяца мы так и сделаем. Согласна?

Сидел опять над канцелярией. Пыхтел и кряхтел. До тошноты скучно вычислять и писать, но приятно смотреть на пройденный уже путь, где всё на своём месте, всё так чинно-благородно! Непременно закончу её на этих днях, ещё до возможного моего отъезда. Хочу передать временному заместителю всё в полном порядке.

1915 год М[лодава], 13 октября 1915 г.

Я ещё на днях напомнил корпусному врачу о его обещании, и он подтвердил его, хотя казалось, что о нём уже забыл. 16-го или 17-го должен вернуться Барченков, и только тогда можно будет окончательно определённо выяснить положение, то есть, кто меня будет замещать и т. д. … Сегодня мы всё-таки изолировали всех скарлатинозных больных и произвели дезинфекцию формалином (в селе П.). Не знаем только, как организовать питание, так как земский союз в лице главноуполномоченного отказался прислать эпидемический отряд, ввиду того, что будто бы село П. находится под артиллерийским обстрелом! Это, однако, неправда, хотя, конечно, оно доступно для снарядов, как, впрочем, и наша колония М[лодава]! Ведь стреляли же германцы из Остенде в Дюнкерк!

Обещались устроить какое-то амбулаторное лечение. Это при скарлатине, да ещё при таких условиях! Прямо смешно. Впрочем, пока ещё вообще никого и ничего не видно.

Дни с 19 по 30 октября 1915 года Фр.Оск. провёл в Москве, где состоялась его помолвка с Ал.Ив.

М[лодава], 1 ноября 1915 г.

Ну, Шурочка милая, я опять на старом месте, и отпуск мой окончательно канул в лету. Приехал я в Здолбуново с опозданием, только в 5 часов вечера, а сюда только в полседьмого. Помылся и тотчас же пошёл к корпусному врачу, однако оказалось, что он спал. Я его не стал тревожить, и зашёл к коллегам в сан.-гигиен.

отряд. Там, кроме всего прочего, узнал, что меня тут ожидает неприятность: тот товарищ, с которым мы в своё время осматривали окопы [Григорович], теперь официально оспаривает правильность моих утверждений и уверяет, что мои сообщения — сплошная выдумка! … Узнал об этом пока только со слов Щастного.

Дела, у меня лежащие, ещё не разбирал, оставил до завтра. Говорят, что имеется официальный запрос, ответить по существу предъявленного обвинения. Завтра всё это разберу. Всё же на душе осадок какой-то грязной мути! … Команда моя без перемен, общее положение пока тоже… Щастный говорит, что меня завтра здорово запрягут, что предстоит много работы по санитарной части, объезды и т.п.

Очень хочется спать, чувствую большую усталость. Хотя мне и прошлую ночь удалось заручиться верхним местом в купе и спать хорошо. Это просто наступила естественная реакция после стольких дней напряжённого состояния.

Хожу с кольцом. Мне всё больше нравится эта эмблема нашей прочной связи, и я так доволен, что мы приобрели их!..

–  –  –

своего младшего врача! Из-за этого уже раз было поднято дело, окончившееся для него сравнительно благополучно. «Чего же можно ждать от такого субъекта!» — сказал мне Вышемирский. Какая гадость, и какая грязь! И он оказался моим коллегой по выпуску! … Идёт мелкий дождичек, порядочная слякоть также и на душе… М[лодава], 3 ноября 1915 г.

С утра разъезжал опять на своей бричке-ковчеге по полям и деревням. И не безрезультатно: в одном селе среди населения нашёл самый настоящий тяжёлый дифтерит с отёком (четыре случая), а в двух других нашёл даже по одному случаю натуральной оспы! Оспа уже не свежая — четвёртая и вторая неделя. Характерно то, что в обоих случаях [больных] в начале болезни показывали врачам, а в одном даже некоему доктору Поспешилю, чеху. И оба они признавали начало кори! … Отдохнув немного, пошёл к Щастному, которому и рассказал о виденном. … Завтра с утра пошлю Катовича с сывороткой к дифтеритным. Пускай он хоть немного проезжается. Совсем от лени разжирел человек.

Вероятно, на днях переправимся немного (вёрст на 14) севернее. Не хочется оставлять насиженные места: тут близко к железной дороге, мы тут прочно устроились на зиму, построили конюшню и т. д. Придётся устраиваться заново.

М[лодава], 4 ноября 1915 г.

Как скоро проходит время, как быстро умчались московские дни! Внесли они в нашу жизнь нечто новое: впервые мы открыто выступили как принадлежащие друг другу. Впервые ты познакомилась с одним из членов моей семьи [с Карлушей, младшим братом]. Впервые мы в пределах Морозовской больницы могли себя вести достаточно непринуждённо, без постоянной оглядки. Впервые мы внешним символом, кольцами, выразили и подтвердили нашу связь.

Этим кольцам я раньше не придавал большого значения как чему-то внешнему. А теперь меня глубоко радует вид кольца на моей руке: так радостно сознавать, что ты крепко-нерушимо связан с любимым человеком… Не тяжела эта связь!

М[лодава], 5 ноября 1915 г.

Расскажу тебе сегодня про Катовича. Не затыкай ушей, по-моему, стоит послушать.

Послал я его вчера впрыскивать дифтеритную сыворотку. Он тут ещё облачился в халат, сверх которого надел пальто. Так и поехал. Вечером возвращается и сообщает мне, что он выпрыснул всем, кому следует, что у него сломалась одна иголка, причём он уколол себе палец. Эта последняя подробность не показалась мне сколько-нибудь интересной, и я не обратил на неё внимания.

Проходит некоторое время. Подходит Катович и дрожащим голосом обращается ко мне:

— Когда поднимется температура, я впрысну себе сыворотку? — Я изображаю вопросительный знак.

— Ну как же, ведь я уколол себе палец иглой, которая была в мышце дифтеритного больного!

1915 год

Я его успокоил. Говорю, что дифтеритных бацилл не находится в крови больных. Он начинает полемизировать:

— Ведь отравление получается от токсинов, а не бацилл самих по себе!

Я чувствую, что никак не могу говорить с ним — и смешно, и гадко, — и прекращаю разговор.

Он же за вечер несколько раз мерил себе температуру, усердно почитывал Буйневича1… (!) Ну как тебе это нравится? … К сожалению, нам пока ещё придётся продолжать с Катовичем совместное житьё. Боже, если бы ты могла занять его место!

М[лодава], 7 ноября 1915 г.

Вчера мы получили приказ отправиться с отрядом сегодня вперёд на новое место, чтобы подготовить его в санитарном отношении для перехода штаба.

Уложились ещё вчера. Сегодня же с утра двинулись в путь по отчаянной дороге: три дня тому назад шёл обильный снег, температура держится всё время около нуля, все пути превратились в почти непроходимое месиво, густую кашу. Вот по этой каше мы и передвигались медленным темпом. Прошли уже половину расстояния, как нас догоняет казак: отмена приказания, всё остатся на местах!

И вот опять возвращается в насиженные места… Тут, однако, наши хозяева старались ликвидировать все следы нашего пребывания: уже наполовину разобрали нашу конюшню, разворотили нары, устроенные для моих солдат, выбелили нашу комнату, мыли полы! Пришлось целый день работать команде над восстановлением разрушенного. Мы же вновь поместились в вымытой, чистенькой и беленькой комнате. Таким образом, мы просто совершили прогулку на свежем воздухе для моциона и приобретения хорошего аппетита!



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«Технологическая карта HEMPADUR MASTIC 45880/ HEMPADUR MASTIC 45881 Высокие температуры: 45881: ОСНОВА 45889 и ОТВЕРДИТЕЛЬ 95881 Низкие и средние температуры: 45880: ОСНОВА 45889 и ОТВЕРДИТЕЛЬ 9588W Описание: HEMPADUR MASTIC 45880/45881 – двухкомпонентный, отверждаемый полиамидным аддук...»

«Экспертное заключение по религиоведческой экспертизе всех текстов Грабового Григория Петровича и изображений, расположенных в данных текстах, всех аудиозаписей с фонограммой его голоса и видеозаписей с его изображением. ЭКСПЕРТНО...»

«ПАРАЗИТОЛОГИЯ, VIII, 1, 1974 УДК 576.895.132 ЧЕТЫРЕ НОВЫХ ВИДА НЕМАТОД (NEMATODA, SPHAERULARIIDAE) ИЗ КОРОЕДОВ (COLEOPTERA, IPIDAE) А. Я. Сланкис Гельминтологическая лаборатория АН СССР, Москва В статье приводятся описания и рисунки нематод четырех новых видов сем. Sphaeru...»

«ЛУГАНСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА РАСПОРЯЖЕНИЕ ГЛАВЫ АДМИНИСТРАЦИИ ГОРОДА БРЯНКИ " 26 " апреля 2017 г. № 160 г. Брянка Зарегистрировано в Брянковском городском управлении юстиции Минист...»

«Тема Организация обеспечения пожарной безопасности Учебные вопросы: 1. Виды пожаров и причины их возникновения. Силы и средства пожаротушения.2. Организация выполнения мероприятий пожарной безопасности.3. Планирование меро...»

«Анализ размера и формы частиц 200 нм — 5 см ZEPHYR LDA Оптический метод как альтернатива лазерной дифракции СУХОЙ МЕТОД: 7 мкм 5000 мкм АНАЛИЗ В ЖИДКОЙ СРЕДЕ: 1 мкм 3000 мкм www.occhio-instruments.com Эксклюзивный дистрибьютор OCCHIO на территории Российской федерации: ООО "Научная система" 198152, г...»

«Договор № /р. на транспортно-экспедиторское обслуживание грузов в крупнотоннажных контейнерах. г. Ростов-на-Дону " " 201 г. ООО "ИНТРАНС", именуемое в дальнейшем "Экспедитор", в лице директора Лихачева Александра Гурьевича, действующей на основании Устава с одной стороны, и _, именуемый в...»

«Информационный бюллетень ОБРЕЗАНИЕ МУЖЧИН И ВИЧ На сегодняшний день, данные не позволяют определенно утверждать, что обрезание способствует уменьшению уровня распространенности ВИЧ-инфекции в странах, где подобная практика не существует, а ес...»

«Иосиф Виссарионович Сталин О Великой Отечественной Войне Советского Союза OCR – Черновол В.Г. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=156895 О Великой Отечественной Войне Советского Союза (издание пятое): Укра...»

«Контроллер шагового двигателя OSM-88R-2BL Полное описание и руководство по эксплуатации Версия 12-0311 Санкт-Петербург Контроллер шагового двигателя OSM-88R-BL. Руководство по эксплуатации. Версия 12-0311. Компания "Онитекс" благодарит за внимание к нашей продукции...»

«СОДЕРЖАНИЕ стр. I. ВВЕДЕНИЕ:.. 3 1.1. Информационная справка о школе. 3-29 1.2. Актуальность темы программы. 29 1.3. Проблемный SWOT-анализ. 32 1.4. Цель и задачи, практическая значимость программы. 37 II. ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ.. 39 2.1. Обстоятельства проектирования. 39 2.2. Стратегия программы. 39 2.3. Ожидаемые результаты программы. 42 2.4....»

«СТИВ ДЖОБС, ДЖЕЙ ЭЛЛИОТ, ВИЛЬЯМ САЙМОН УРОКИ ЛИДЕРСТВА Sauap.org Аннотация Эта книга – редкая возможность увидеть Стива Джобса таким, каким его видели лишь его самые близкие сотрудники, и разгадать загадку этого легендарного человека. Это возможность понять и освоить оригинальный стиль лидерства Джобса, бла...»

«Как распознать свойства воды стакан с водой кладут немного железных опилок и на несколько минут остав­ ляют их там лежать. Затем прибавляют несколько капель нашатырного спир­ та. Если при этом вода окрасится в голубой цвет, значит, в воде есть примесь меди. Если вода от прибавления к ней равного кол...»

«Основная профессиональная образовательная программа послевузовского профессионального образования по специальности "Дерматовенерология" (интернатура) разработана сотрудниками кафедры дерматовенерологии и дерматоонкологии ФУВ ГБУЗ МО МОНИКИ им. М.Ф. Владимирского под руководством заместителя директора по учеб...»

«Подготовила Россинская Светлана Владимировна, гл. библиотекарь библиотеки "Фолиант" МБУК "Тольяттинская библиотечная корпорация" Эдгар Дега: Меня совершенно не волнует ничье мнение о моих картинах! Литературно искусствоведческ...»

«{Россия ншшши cy ty ril ^MuyirW ncm m m t mmiAihil Overseas Publications Interchange Ltd (^umu^xulm) jUW MiHifUM/ Overseas Publications Interchange Ltd Kyril Zinov’ev (FitzLyon): ROSSIIA NAKANUNE REVOLIUTSII First Russian edition published in 1...»

«Инструкция по эксплуатации Станок для заточки спиральных и корончатых сверл BKS Оригинал! Сохраните инструкцию для дальнейшего пользования! Kaindl-Schleiftechnik REILING GmbH D-75203 Knigsbach-Stein Remchinger Str. 4 Tel.: +49 7232 / 4001-0...»

«Конкурс "Пегас" 2014 Ответы и комментарии, 5-6 класс ПЕГАС-2014 "В созвучьи слов живых.". К 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова (конкурс прошёл 30 января 2014 г.) 5-6 КЛАСС ОТВЕТЫ И КОММЕНТАРИИ БИОГРАФИЯ ЛЕРМОНТОВА 1. Где родился Лермонтов?А) в Москве Б) в Тарханах Ответ: А – в Москве. Поместье Юрия Петровича Лермо...»

«ДОНЕЦКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ ПРИКАЗ " 17 " _июля 2015г Донецк № _325_ Зарегистрировано в Министерстве юстиции Донецкой Народной Республики за регистрационным № 336 от 06.08.2015 О...»

«I раздел Инженерное искусство молодых 201 201Инженер года 2015 Инженерное искусство молодых I Инженер года 2015 авиация и космонавтика I Дронов Павел Александрович, начальник группы, 29 лет АО "Конструкторское бю...»

«Руководство по эксплуатации Русский Счетчик банкнот Счетчик банкнот Mercury С-2000 SerieS www.mercury-equipment.ru Счетчик банкнот лучший в Своем клаССе Счетчики банкнот серии С-2000 предназ...»

«tn.-tb ч-w В.В.ЧЕРНЫШЕВ КОСМИЧЕСКИЕ ОБИТАЕМЫЕ СТАНЦИИ В. В. ЧЕРНЫШЕВ ч т КОСМИЧЕСКИЕ ОБИТАЕМЫЕ СТАНЦИИ Q) V НТВ I НИИ П р и б о р о с т р о е | Москва "МАШИНОСТРОЕНИЕ" ею УДК 629.786.2 Чернышев В. В. Космические обитаемые станции....»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Муромский институт (филиал) федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования "Владимирский государственный университет имени Александра Григорьевича и Николая Григорьевича Столетовых" (МИ (...»

«РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ И ОБСЛУЖИВАНИЮ ANTARES BASE ДЕКЛАРАЦИЯ СООТВЕТСТВИЯ EEC Компания Bianchi Vending S.p.A., расположенная по адресу: via Parigi n°5, Zingonia (Bergamo) Italy, представляемая Мариеттой Траплетти, заявляет, что торговые автоматы модели: "ANTARES BASE" соответствуют правилам безопасности, предус...»

«1202513 ENT NOVG 919 ПРЯМОЙ ИМПОРТ СТОМАТОЛОГИЧЕСКОГО ОБОРУДОВАНИЯ ИЗ КИТАЯ НА ЮГ РОССИИ ш & штттш±№ Ф В —."ii W-miWIB'-';;' • • КАТАЛОГ 201 ••••• Ж liiiiul ' ИI ; • • : • • • /V /V.NOV(30DENT.R и У\ ч\ Установки Меркурий 1000 (низ)...»

«Девушки, поскольку это перепечатанный конспект лекции, а не транскрипция, учтите некоторые дыры и тезисность в содержании. Я рукой не вс успевала записать, а диктофона в тот день не оказалось В начале 20 века в русской литературе сосуществовало не...»

«Содержание Меры предосторожности и техника безопасности 1. Комплектация 2. Общее описание 3. Основные характеристики 4. Описание панели 5. Установка и эксплуатация 6. Техническое обслуживание 7. Диагностика неисправностей 8. В помощь сварщику 9. Гарантийный талон 10. Сервисные центры 11. Пожалуйста, перед установк...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.