WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:   || 2 |

«ЧАСТЬ II БАЗИЛЕВС ИМПЕРИИ ДУХА.Ибо номарх над двадцатым столетием родился буквально накануне, когда цифирь в календаре гулко вдарила по нулям, приставив к Девятнадцатому аркану Солнце двух ...»

-- [ Страница 1 ] --

ЧАСТЬ II

БАЗИЛЕВС ИМПЕРИИ ДУХА

…Ибо номарх над двадцатым столетием родился буквально накануне, когда цифирь в календаре гулко вдарила

по нулям, приставив к Девятнадцатому аркану Солнце

двух круглых Дураков Двадцать первого. В этом – очковом – году ушли из жизни один за другим Владимир Соловьёв, Оскар Уайльд и Фридрих Ницше, но (выясняется)

все трое незадолго перед тем десантировались – вернее:

де Сент-ировались – в тело маленького египетского реинкарната, появившегося на свет 29 июня тех же самых нулей во французском городе Лионе, в семье потомственных рыцарей Грааля. Задиристый тевтон потеснил скромного русского первопроходца и английского эстета «во тьму кулис», но не изгнал, ибо компании, честно говоря, обрадовался. А то, что они столпились «на одном пятачке», его даже и не удивило, ибо, как говорится, «мал золотник, да дорог», а где дрог, там и скрещение дорг.

Во всяком случае, в колледже Антуан учил как иностранный немецкий, а уже в зрелые годы ему прислуживал русский камердинер Борис, который любил ездить за покупками на «русском» такси, которым управлял вдвое старший его по армейскому бывшему чину. «Маленький принц» же полностью вышел из «Мальчика-звезды».

От горных вершин Манфреда и Заратустры Сверхчеловек в промасленном комбинезоне делает ещё только шаг вверх – и взмывает в воздух на одной лишь тяге «душевного подъёма».

Однако орденская структура даёт себя знать – знать в его лице поступает на архитектурное отделение Академии искусств: Великий Архитектор Вселенной зашевелился в нём, аристократе.

Но что такое рыцарь без коня? Протомившись над планшетами пятнадцать (sic!) месяцев, Антуан подыскивает себе смого мощного носителя – им оказывается аэроплан. Он получал в упаковке и с нежностью собирал свои «симуны» (их у него за жизнь было несколько); он взнуздывал и седлал их привычной рукой многовекового хозяина (хотя авиация родилась почти одновременно с ним самим), он пришпоривал и направлял их к звёздам совсем как герой его «Ночного полёта».

«Самолёт был готов к полёту. Громоздкие канистры с горючим заполнили его до отказа – не повернёшься. Я сидел, скорчившись на полу кабины… и всё время полёта, пока Антуан выделывал в воздухе всякие сложные фигуры, чувствовал себя горошиной в погремушке. А он сквозь оглушительный рёв мотора восторженно кричал мне в ухо:

— Каково! Резвая лошадка, а?»1 Так же он понимал идиоматику выражения «лошадиная сила».

«Сент-Экзюпери отводил машине подобающее место.

Это хорошо понял молодой художник, который, увидав, как он, склонясь над радиатором автомобиля, ощупывает мотор, сказал с улыбкой:

– Семнадцать лошадиных сил… и каждую лошадь он знает по имени…»2 Шевалье де Сент-Экзюпери воспитывался в замке и вырос человеком орденским до мозга костей. Пифагорейская религия дружбы, альбигойская поэтика братства сочетались в нём с резким неприятием принципа стадности, Воспоминания Жоржа Пелисье. – А. Де С.-Э. Планета людей. М., 1970; 241.

Воспоминания Леона Верта. – Там же; 308.

сделавшего «бюргеров» двадцатого века лёгкой добычей тоталитарных режимов. Однако о клановой элитарности дело отнюдь не шло; двадцатичетырёхлетний Антуан пишет вполне недвусмысленно: «Не люблю этих людей, которые испытывают рыцарские чувства, когда на костюмированном вечере они выряжены мушкетёрами»3.

Как неофит он жаждет познания и любит учиться:





«Для родственников я остался поверхностным существом, болтуном и жуиром. Это я-то, который даже среди удовольствий ищет, чему бы научиться, и который не выносит трутней из ночных кабачков, я-то, который в их обществе почти никогда не открывает рта, потому что никчёмные разговоры претят мне…»4 Патетика интерьерного чётко даёт понять, что посвятительное введение во храм – состоялось.

Более того. События развивались в таком бешенном (под стать движению времени) темпе, что двадцатичетырёхлетний мастер не только правильно осмысляет духовную панораму мира, но и столь же безупречно вербализирует результаты своих гностических штудий: «Меня – такого, как я есть, – следует искать в том, что я пишу, – это добросовестно выверенный и осмысленный итог всего, что я думаю и вижу»5.

Так рождается пишущий крылатый рыцарь, причём эмоциональной передержки ни в одном из этих определителей нет.

Для орденской структуры молодого адепта характерна целенаправленная и неустанная работа над собой («обработка дикого камня») – до страсти, до самозабвения: «Я, мама, скорее жесток по отношению к самому себе и вправе отвергать в других то, что я отвергаю в и исправляю в себе самом»6.

Мижо М. Сент-Экзюпери. М., 1965 (ЖЗЛ); 47.

Мижо М.; 47-48.

Мижо М.; 48.

Мижо М.; 48.

Представляя рукопись первого рассказа Сент-Экса в печать, другой благородный «рыцарь без страха и упрёка»

Жан Прево скажет о нём проницательно: «Это непосредственное искусство и дар достоверности кажутся мне удивительными у начинающего»7. Прево, ставший орденским alter ego своего любимца, смог пережить его лишь на один день, тоже уйдя из жизни, как герой, что само собой подразумевалось.8 Однако, следуя своей девизообразной формуле: прежде чем писать, нужно жить, Экзюпери не форсирует своё писательство, стараясь развить свой первый публикационный успех; перо его всегда шло вслед за перипетиями его бытия, а не впереди них. Причём, экзистенциальная жажда познания всё увеличивалась, войдя в эзотерически чрезвычайно потентную зону страдания-страды, которая была главным творческим принципом Достоевского. «Прежде чем писать надо страдать!» – назидал он пятнадцатилетнего Мережковского. В апреле 1943 года Сент-Экс пишет жене, отправляясь в театр военных действий: «Я еду … Это мой долг. Еду на войну. Для меня невыносимо оставаться в стороне, когда другие голодают; я знаю только один способ быть в ладу с собственной совестью; этот способ – не уклоняться от страдания. Искать страданий самому, и чем больше, тем лучше.

… Я иду на войну не для того, чтобы погибнуть. Я иду за страданием, чтобы через страдание обрести связь с ближними. … Я не хочу быть убитым, но с готовностью приму именно такой конец»9. И позднее подтверждает: «Иногда мне выпадает удача испытать страдание, в котором нет ничего низкого». Соответствие эзотерическому принципу: Познание и любовь – одно, и Мижо М.; 50 (курсив мой. – ОК).

Прево в эти же годы работал над орденским опусом «Опыт самонаблюдения».

А. Де Сент-Экзюпери. Собр. Соч. в 3-х т., т. 3; 188.

страдание – мера их, было достигнуто асом обеих стихий полное.

Да и авиацию он полюбил за то, что она позволяла двигаться к цели без обиняков, по прямой, поверх суетливого мочала земных троп и дорог. Стремление к «духовной истине» определяло всю его жизнь, причём носило не лениво-умозрительный, а активно-действенный характер.

Заброшенный по работе в мир диких племён пустыни, он мгновенно прослыл пророком, кахином, наби, и к нему, чужестранцу-руми, приходили разрешать свои проблемы конфликтующие между собой берберские вожди. И он терпеливо «приручал» их, пользуясь своим необыкновенным даром. «Приручать – это моя задача». Так определил двадцатисемилетний духовный мастер свою деятельность того времени. Уже в этот период любовного общения с пустыней выяснил он свой надмирный царственный статус, чему соответствовала и высшая точка обзора земных дел, на которую – в качестве мудреца и пророка – мог подниматься лишь он один.

Это он великодушно выкупил и отпустил на волю раба Барка – негра, захваченного бедуинами в один из своих разбойных набегов, – он продемонстрировал дикарям благородство и превосходство (т. е. сходство с Жаном Прево) в душевных качествах человека культуры, сына Западной Цивилизации, к которой он принадлежал в качестве суверена. Негру было возвращено его подлинное имя Мухаммед, а обозвавшая его палиндромно «банда крабов, которая умеет только одно – ненавидеть» и любит лишь одно – стрелять, получила этический урок «на перспективу».

Ибо, как говорил Экзюпери: «человек в этих людях не умер – он спит». Но спит он в наркотическом кайфе коранического амбициозного примитива. «У тебя, – говорил, обращаясь к Экзюпери, один из вождей, – самолёты и радио, но у тебя нет истины».

Вот почему слова «коран» и «Магомет» стали для Экзюпери навсегда символом тоталитаризма и манипулирования толпами духовных пигмеев; «муравьёв», «роботов»

его терминологии.

«Я так устал от всяких полемик, от непримиримости, от фанатизма! К тебе я могу зайти, не наряжаясь в какую либо форму, без необходимости затвердить какой либо коран или отказаться от чего бы то ни было из моего внутреннего мира»11.

Или: «Ах, мой бедный друг, я лучше уйду в монастырь…, чем выдержу хотя бы сутки в том обществе последователей Корана, которое вы пытаетесь нам навязать»12.

А вот ещё: «Я отказываюсь признавать эти стадные чувства, стремление всё упрощать как в Коране…»13 Духовный аристократизм оформляется им в сугубо орденской вербалистике:

«…Как бы всё восхитительно не выглядело, продать книжку у меня разве что один шанс против тридцати трёх»14.

Это гроссмейстерское «тридцать три», никем не замеченное (хотя при интерьерности мышления ничто у Экзюпери не срывалось с языка всуе), было концептуально закреплено в его жизни номером эскадрильи, в которой он служил в последние годы жизни, трижды (!) вступая в её ряды.

2/33 – воистину числовой код великого адепта:

двойка здесь – намёк на чувство друга, другого, о котором всю жизнь молил Экзюпери Высшие Силы (в качестве такового обычно выступал Леон Верт); гроссмейстерское же число тридцать три имеет только одну – орденскую интерпретацию. Такую степень имели лишь магистры ордена, его духовные иерархи и наставники.

То, что магистр это Маг Мажорных арканов Тарота (напоминаем, что Сент-Экс погиб в звании майора) маМижо М.; 432.

А. Де Сент-Экзюпери СС в 3-х т., т. 3; 156 (акцентуация моя – ОК).

А. Де Сент-Экзюпери. Земля людей. М., 1970; 267 (акцентуация моя – ОК).

Там же. 272.

нифестируется не только самой личностью писателя, но его необыкновенными мистическими способностями.

«Не обладая никакими познаниями в графологии, … Антуан совершенно точно по почерку определял характер человека, даже его душевное состояние и то, где он в данный момент находился. В юности он забавлялся тем, что гипнотизировал гувернанток своих сестёр, внушая им, что лимонад в их стакане превратился в керосин. Позже на Линии, в облачную погоду, без радиосвязи, он всегда знал, не сверяясь с часами, над каким местом пролетает, и мог ориентироваться на знакомом участке вслепую»15.

Вот свидетельство:

«– Значит, – сказал я Дора, – если бы машина врезалась в этот откос несколькими сантиметрами ниже, СентЭкзюпери и его механик Прево погибли бы…

– Этого не могло быть, – возразил мне Дора16.

И стал говорить… о каком-то непостижимом даре или волшебстве, благодаря которым Сент-Экзюпери в непроглядной ночной тьме с точностью до нескольких сантиметров определял высоту полёта и близость препятствий»17.

«Чародеем» называет его близкий друг врач Жорж Пелисье. Причём это, по его мнению, один из его пяти основных обликов (Человек, Лётчик, Писатель, Изобретатель, Чародей).

«Обаяние Сент-Экса было огромно. Перед ним не могли устоять ни мужчины, ни женщины, ни дети, ни животные. Пользуясь одним из его любимых выражений,… их к нему притягивало как магнитом. … С первых же слов он оказывался в центре внимания. … Известный американский учёный, профессор аэродинамики Теодор фон Карман писал мне по поводу встречи Мижо М.; 215.

Дора Дидье (род. 1891 г.) – директор Линии, на которой служил пилотом Сент-Экс, Ривьер его «Ночного полёта», Дора посвящённого.

А. Де Сент-Экзюпери. Планета людей. М., 1970; 319.

с Сент-Экзюпери: «Разумеется, этот удивительный человек меня обворожил…»

В 1939 году по просьбе кружка литераторов Сент-Экс приехал в Брюссель; на встрече присутствовал бельгийский король. Как только собрание кончилось, король пригласил его к себе. Сент-Экс вернулся из дворца очень довольный их непринуждённой беседой. … Я сам видел, как в гостиной своей двоюродной сестры… Сент-Экс повторил излюбленный опыт гипнотизёров: он взял за руку мою жену (в отличие от гипнотизёров, вовсе не пробуя её усыплять) – и она без единого слова или жеста безошибочно подвела его к спрятанному предмету, который ему следовало отыскать…»18 «Возможно, у меня призвание открывать родники.

Пойду искать их глубоко под землёй», – писал он в письме любимой подруге.

Степень концентрации его и во сне была феноменальной. От глубочайшего сна его едва могли пробудить, зато, работая, он отключался настолько, что ему не мешал даже шум и гомон кафе. Начало «Земли людей» писалось в кафе «Две мартышки» (вспомним двойку его мистического кода). Это символически соответствовало ситуации: одна – сумасшедшая, взбалмошная, богемная Консуэло;

вторая – рассудительная, тонкая, глубокая «Пьер Шеврие»19. А «мартышки» потому, что после смерти Антуана устроили склоку из-за голубого чемодана с рукописями, которые Сент-Экс завещал подруге, а не жене.

«Нередко я заставал его погружённым в чертежи или расчёты, он с увлечением чертил на бумаге какие-то круги и квадраты. Он любил задавать друзьям арифметические задачки, которые сам составлял. Условия задачи он разукрашивал прихотливыми и живописными выдумками. Генерал Шассен опубликовал одну такую задачу, очень хаТам же; 286-287.

Псевдоним, под которым она опубликовала книгу об Экзюпери.

рактерную для Сент-Экса, – задачу фараона. Было и немало других»20.

Гностический подтекст этой и других энигм как и розенкрейцерских чертежей-схем – дело будущих исследований, а что касается фараона, то с этим всё ясно.

«Как сейчас вижу его.

Большой рост (метр восемьдесят четыре). Широкие плечи, много шире бёдер, точно на египетских рисунках, на которых плечи изображались анфас, а остальная фигура в профиль. Хорошо вылепленная большая круглая голова… Красивый высокий лоб, тяжёлые веки, из-под которых задумчиво смотрят чёрные глаза. Короткий вздёрнутый нос…». Pic de lune, как называли его друзья.

Так выглядел маг и волшебник.

А вот он в деле.

«Едва ли не на любой вечеринке под конец непременно кто-нибудь протягивал Сент-Эксу колоду карт. Чаще всего он охотно её принимал, и начинались приготовления. Он усаживал партнёра за стол, сам садился напротив и торжественно распоряжался:

– Смотрите мне прямо в глаза… Не думайте ни о чём постороннем!

Барабанил по столу пальцами правой руки, потом продолжал:

– Вы в самом деле ни о чём не думаете?.. Так, хорошо… Теперь выберите карту.

Иногда он даже вручал партнёру карты, в других случаях просто показывал их ему одну за другой.

Потом, явно забавляясь, но по-прежнему самым серьзным тоном:

– Ох, это трудно, это очень трудно… И прикрывал глаза рукой, чтоб лучше сосредоточиться.

– Вы вполне уверены, что вам нужна именно десятка бубен?

Там же; 284 (акцентуация моя. – ОК).

И тут же извлекал задуманную партнёром карту.

Изумление его подопытных кроликов и окружающих зрителей приводило Сент-Экса в восторг. … Видно было, что они чувствуют себя причастными к таинственным потусторонним силам. Люди трезвого практического ума выглядели ничуть не менее забавно. Однажды некий весьма самоуверенный специалист по части точных наук отвёл Сент-Экса в угол гостиной и осведомился вполголоса: «Вы, конечно, маг?»21 Экстрасенсорными возможностями Экзюпери владел в совершенстве.

«В 1939 году он встречался с Дора, старым товарищем по линии Аэропосталь; они не виделись несколько лет;

Дора показал ему письмо. Сент-Экс бегло взглянул на листок, сел и заговорил, словно думая вслух:

– Этот мальчик болен, у него, наверно, туберкулёз… Он сейчас далеко от дома, должно быть, интернирован в Испании. И он не знает, что делать… Всё было верно.

В другой раз, когда ему показали несколько строк, он взял перо и довольно долго писал. Портрет оказался поразительно точен; анализ заканчивался так: «Автору следовало бы обратиться к врачу или побыть некоторое время в монастыре». И в самом деле, человек этот страдал нервным заболеванием и незадолго перед тем провёл год в монастыре.

Сент-Экзюпери разгадывал характер, стиль, разгадывал личность. Он быстро понимал, чт в человеке, к которому он присматривался, заёмное, чужое, и старался восстановить его подлинное “я” – совсем так же, как, слушая старинную песню, старался очистить её от накопившихся за десятилетия наслоений и искажений и вновь открыть первоначальную мелодию»22.

Проникновение в суть, когда оно связано с фундаментальными проблемами бытия, пороговыми вопросами о Там же, 287-288 (акцентуация моя – ОК).

Там же; 291.

человеке и Боге – это уже аватарное служение, пророческий тип подхода к гностическим темам. Конфессиональные табу на обзорность и глубину постижения Истины были отметены Сент-Эксом орденской бестрепетной рукой; ничего в небе и на земле не было скрыто от его орлиного ока. Но орган зрения и орган видения – разные вещи.

И он не уставал повторять: «Зорко одно лишь сердце». Более того: «Главного глазами не увидишь».

В силу тотального “павлианского” извращения христианства, о пророке из Назарета у него нет почти ничего.

Но патетика создания своего рода анти-корана, или Священной книги человечества штучного была последним и самым главным делом его на земле. Не звериный «героизм» термитов, но святость индивидуального противостояния злу вдохновляла его в этой работе.

«Он очень заботился о синем чемодане, в котором были рукописи, и главное – рукопись книги, задуманной в форме «Тысячи и одной ночи», он мне говорил, что уже написал тысячу страниц. Он собирался писать эту книгу десять лет и ещё года три-четыре пересматривать и отделывать её. Помнится, уже тогда он дал ей название «Цитадель». … Едва он опустился в кресло пилота, лицо его преобразилось, в чертах появилась какая-то необыкновенная твёрдость и сила – за штурвалом самолёта, в дрожи и рёве мотора он вдруг стал божеством, величайшим из богов:

это был Зевс-громовержец, озирающий землю, с молниями в руке»23.

Мистика жизни свелась к девяти последним полётам на этих молниях – Лайтнингах. Он разил сверху зло, хотя и делал это бескровно, и он знал, что он – на пороге.

«Пишу посмертное сочинение», – грустно улыбаясь, говорил он друзьям.

Воспоминания Жюля Руа. – А. де Сент-Экзюпери. Планета людей. М., 1970; 296-297 (акцентуация моя – ОК).

Над ним тряслись, его берегли из последних сил. «Но он рвался назад в эскадрилью…, уговаривал, грозил, прибег к поистине дьявольской дипломатии и, в конце концов, добился своего»24.

Ему разрешили пять боевых вылетов. Последний из них пришёлся на его день рождения.

Но он на этом не успокоился.

Жить для него значило участвовать.

Весь июль он наседал на друзей, выторговывая ещё по попытке. Скрепя сердце ему дали ещё три вылета.

Готовилась высадка союзников. Ему решили сообщить её дату и тем самым сделать «невылетным».

Это должно было произойти 1 августа.

А 31 июля, взяв буквально за глотку, он вымолил себе девятый полёт. Божественный, по определению.

Из него Сент-Экса так назад и не дождались.

Обратимся к мистике рождения французского пророка. Избранники духа имеют нативацию, но не имеют этнических привязок. Поэтому три гения XIX века, упёршиеся своими смертями в рубеж веков, образуют спокойное и гармоничное сложение сил, и лишь для профанов состав этот выглядит разнопёрым. Англия, Германия и Россия были европейским духовным авангардом Новейшего времени; «сложение сил» в пользу родины Великой Французской революции – естественен.

Итак, первым перешёл грань миров Владимир Соловьв. И уход 31 июля 1900 года наметил рубеж и его французскому перевоплощенцу. Соловьёв – отец русской софиологии; здесь он откликнулся на феномен притяжения к Софии – имени, мифологеме, духовной реальности – своего учителя Фёдора Достоевского. Вечная Сонечка «Преступления и наказания» – высшее достижение рыцаря Теодора в гимнографии Прекрасной Дамы – стала путеТам же; 298 (акцентуация моя. – ОК).

водной звездой star'ца Владимира. Он имел три мистических свидания с Софией – Премудростью и Вечной женственностью одновременно. Причём, одно из них Она ему “назначила” у египетских пирамид. Соловьёв оставил переложенное на стихи описание всех трёх встреч.

Русский духовный подмастерье ближе других наших корифеев духа подошёл к конкретике знания всей панорамы европейской орденской культуры; последние десять лет жизни Достоевского он был его гностическим информатором и ассистентом. Аскетизм жизни заменил ему страдания, а ранняя смерть добавила биографической пассионарности. Соловьёв был лидером поколения Алёши Карамазова, которое шло за ним вслед и выстраивалось ему в затылок. Именно из них затем образовался цвет русского Серебряного века. Соловьёв обменял золото Пушкина и Достоевского на серебро Вячеслава Иванова, Блока и Брюсова. Всё это были «сцены из рыцарских времён», разыгранные на российских подмостках. Владимир Соловьёв мало принадлежал этому миру – подобно Гоголю он жил анахоретом и был подданным лишь империи духа.

Особенно важную роль занимал он после смерти Достоевского, уравновешивая своим теологическим профессионализмом религиозную самодеятельность Толстого. Блок обожал Соловьёва, и его «Соловьиный сад» – гимн памяти учителя. Но художником в подлинном смысле слова «святой Владимир» так и не стал.

Поэтому он принёс в «строительство вскладчину»

точные знания и русский дух. Подруга Антуана «настояна» на Софийном образце любви небесной (Афродиты Урании) Владимира Соловьёва. От него же в душе самого Экзюпери египетская мелодика и любовь к суфийской мистике.

Вторым вселился в душу дитяти почивший 9 августа Фридрих Ницше – величайший немецкий мистик и поэт XIX века. Ницше тоже был учеником Достоевского, но его связь с русским духовным мастером не континуальна, а дублетна. Сочувствия и отзывчивости в душе тевтона в таких масштабах не бывало со времён Ангела Силезского.

Ницше, оставаясь строгим учёным-филологом, сумел достичь высот в области художественного творчества. Он вернул в европейскую культуру форму и дух сакральной притчевости и гностической эссеистики. Обезмолвленный временем Зороастр получил от Ницше речь и характер, и это был первый удачный опыт восточной реконструкции европейского художника («Диван» Гёте и «Подражания Корану» Пушкина были именно подражаниями). Но в Заратустре Ницше нет ничего архаического, никакого гностического релятивизма (т. е. пророчеств «понарошку», невсерьёз) и эстетского стилизаторства. Ницше мыслил и изъяснялся в духе авестийских гат и коранических сур. И только безумие спасло его от безвкусицы и перебора в пафосности и патетизме. Ницше – это восьмая соната Бетховена, исполненная на расстроенном рояле провинциальной гостиницы. Но исполненная – гениально.

Таков был второй “поселянин”, занявший место в душе нового посланца Небес.

И, наконец, третьим слетел в место общего сбора, покинувший сей мир 30 ноября 1900 года, Оскар Уайльд. Он принёс с собой то, чего не было у первых двух обитателей маленького душевного Монсальвата – юмор и иронию, соединённые с такими блёстками ума, что как при жизни, так и сейчас он выглядит наименее из всех ретроградно.

Разница в возрасте между Уайльдом и Ницше – 10 лет, между Уайльдом и Соловьёвым – всего год. Ницше, сошедший с ума от вида избиваемой кучером беззащитной лошади, – совершенно реальная сцена из детских воспоминаний Достоевского, перешедшая на страницы «Преступления и наказания» – и английский «король жизни», невозмутимый и скептичный при всех обстоятельствах – такова диапазонная диаметральность, образовавшаяся в душе нового пророка.

Ницше был напрямую связан с русской культурой – он любил Пушкина и даже написал несколько романсов на его стихи, обожал Достоевского; Уайльд – культуру России не знал, и знать не хотел, он был «столичной штучкой» и его не тянуло на периферию.

И то и другое одновременно стало духовным и душевным вектором Экзюпери. Нигде, даже на краю света, он не терял чувства центральности, столица его Империи духа перемещалась по свету вместе с ним; он говорил как глава Государства. И никто не отказывался быть подданным этой Империи.

Любопытно, что от года прихода на землю Ницше (1844) и до года ухода Экзюпери (1944) прошло ровно сто лет, но какие грандиозные изменения произошли в Европе за это время! Взрыв НТР кардинально изменил лицо планеты в этом регионе. Двумя своими жизнями, составленными впритык, они образуют семантическую полноту понятия «человек» (цело-век). Ницше родился в момент появления железных дорог и фотографии, уход Экзюпери пришёлся на эпоху телевидения и атомного оружия.

Как же должен был поспешать дух, чтобы не отстать от такого развития техники! Но – парадокс! – максимум, что могут сделать духовные мастера – это вернуть обленившуюся в комфорте цивилизации мысль от временного к вечному. А сползание от вечности к времени происходит постоянно. Все обустраивают “территорию” соответственно своим физическим пропорциям, чисто биологически, абсолютно не заботясь о целом. Так было.

То, что ныне человечество (хотя бы в пределах европейской цивилизации) думает и действует глобально – заслуга духовных мастеров последних трёх веков, но особенно XX столетия. Именно гностический потенциал накопленного перед Второй мировой войной духовного багажа – а он не мал – не дал состояться 3-ей мировой и создал сеть международных организаций, реализуя пушкинский завет: «Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся», таких как ООН, Юнеско, Магате и т. д., а также общества гражданской инициативы: Greenpeace, Общество защиты гражданских прав и проч.

Тоталитарные режимы недавнего прошлого не оставляли такой возможности. Значит, деятельность духа последнего времени была не пустой говорильней или школой эстетского «чистописания». И два рыцаря здесь возвышаются над всеми: русский – М. А. Булгаков и француз Экзюпери.

Их встреча относится к чудесам XX столетия, но она состоялась в самый разгар торжества власти амбициозных мещан, объединившихся в банды, называемые партиями.

Прямо на наших глазах время сдаёт в архив истории это понятие. Двухпартийность английского или американского образца как возможность для руля государства, поворачивать налево или направо представляет абсолютную свободу манёвра по волнам поступательного движения человечества вперёд. Но в конце 30-х годов альтернативой «деспотии мелких лавочников» была орденская мораль, манифестируемая одиночками, вытесненными на периферию общественного бытия, а в странах тираний и прямо уничтожаемыми. Обломки европейских аристократических фамилий, вписываясь в обыденную европейскую жизнь, несли с собой принципы личности и индивидуальности, оказываясь маяками среди муравейников человечества роящегося. Один из маркизов воевал в России в эскадрилье «Нормандия-Неман», граф Экзюпери – на севере Африки. Но и тот, и другой оказались между жерновами битвы стад, стай и роёв. И даже Экзюпери постоянно ловил себя на распространении на всех – «братство людей» – абсолютно чуждые им свои возвышенные эмоции: «Всякая лирика смешна. Люди не хотят, чтобы их пробудили к какой бы то ни было духовной жизни»25. «И какое же оно послушное, мирное, это человеческое стадо!» «Пустыня человеческая»26.

«Я способен раствориться в любой группе, какой бы она ни была …. Но никому и в голову не приходит, что мне может не доставать чего-то, кроме кино и женщин, III, 192.

III, 195.

как им. И, однако, своё «я» я по большей части затаиваю в молчании»27. «Несмотря на благородство товарищей по эскадрилье, что-то в этом есть от нищеты человеческой. Конечно, это важно – с кем живёшь. Но какое духовное одиночество!»28 Чтобы предлагать людям изысканные яства надо сначала воспитать в них аристократические потребности. А то – приходить в восторг от вида и занятий простого садовника, а потом – при близком знакомстве – изнывать от его улиточного интеллекта… Борьба нанайских мальчиков: аристократ и интеллигент борются с «пастырем простых душ» и демократом… «Я ненавижу эту эпоху, когда человек под гнётом “всеобщего тоталитаризма” превращается в ласковое, послушное и кроткое животное. … Я ненавижу нацизм за то, что он по самой своей природе тоталитарен. Рурских рабочих проводят мимо полотен Ван-Гога, Сезанна и олеографий. Рабочие, разумеется, голосуют за олеографии. Вот она, народная правда! Кандидатов в Сезанны и Ван-Гоги, словом, всех нонконформистов надёжно упрятывают в концлагеря, а покорное быдло кормят олеографией»29.

И резюме: «Старая история, вечно я рвусь в “спасители”!»30. «Я с удовольствием попросил бы уволить меня с должности их современника»31. Но тут же со дна души, охваченной отчаяньем, вновь поднимается пророческий пафос: «Я… принадлежу тем, кто выбирает меня как дорогу». Но он уже не рассчитывает на роль большака, а довольствуется ролью скромного просёлка. А между тем, обращается к миллионам и даже к людям вообще. Человек, создающий идеологию для избранных, может оказаться желанным всем, ибо многие считают себя в душе III, 249.

III, 251.

III, 195; ред. моя. – ОК.

III, 224.

III, 220.

избранными, а остальные надеются на детей. И наоборот – демагог, погрязший в человекоугодничестве, после вспышки увлечённости его говорильней вызывает оскомину и отвращение. Экзюпери, мужественнейшего из людей, стали называть «дамским писателем», упрекать в «дешёвой мистике»32.

Вот почему, даже наплевав на улюлюканье критиканов, он перед самым уходом говорил устало: «…Я уже устал сам от себя. От своих запутанных мыслей по всякому поводу. Я словно сам у себя в тюрьме»33.

В своё время рыцари охраняли в дороге пилигримов, идущих в Святую Землю, от грабителей и разбойников, больных лечили в госпиталях (откуда – «госпитальеры»);

их бескорыстная служба была самоочевидно нужной и благой. И несмотря на чудовищную “благодарность” европейцев, попустивших разгром и уничтожение альбигойцев и тамплиеров, въевшийся в поколениях «синдром служения людям» так и остался с ними навсегда.

Насильные услуги окружающим и деспотическое установление справедливости высмеял, заливаясь сквозь хохот слезами, Сервантес; синоптически то же самое продемонстрировал Чаплин, когда в одном из фильмов Шарло вступился за избиваемую мужем жену и, в конце концов, получил по шеям от обоих. Ни в коем случае нельзя помогать курице, убегающей от петуха. Глупо отнимать соперника у одного из боксёров. Нелепо, выбежав на стадион убирать препятствия, если предстоит соревнование в стипль-чезе.

В некотором смысле, благо суётся в жизнь всегда некстати, а разум, вмешиваясь в бытие, нарушает алогичную логику этого «безумного, безумного, безумного мира».

Такое положение вещей приводило в отчаянье воплощённую благожелательность – «большого Тонио».

«Для меня нестерпима эта эпоха. Я больше не могу.

… Всё как-то обострилось. В голове мрак, на сердце II, 7.

III, 218.

холод. Кругом посредственность. Кругом уродство. … И столько вопиющих несправедливостей!»

Поэт и глашатай Гуманизма 34 (именно так, с большой буквы), он мечтает «быть садовником, окружённым плодами», то есть примитивными и благодарными растениями. А не людьми. Но, едва произнеся эту внушительную сентенцию, он вдруг взрывается прямо противоположным: «Не умею быть счастливым в одиночку». В сад тут же зовётся весёлая компания «Аэропосталя» и к утру, после «роскоши человеческого общения», на месте встречи остаются сломанные ветки без плодов и затоптанные грядки.

«Я не умею жить вне любви. Я всегда говорил, действовал, писал, только побуждаемый любовью. … За всю жизнь не могу упрекнуть себя ни в одном шаге, продиктованном ненавистью или местью, ни в одном корыстном поступке, ни в одной строчке, написанной ради денег».

Экзюпери был не только «потомственным» аристократом духа, но и аристократом пера. Свои размышления эти витии облекали в форму «поэтических размышлений на тему бытия», и в начале XX столетия на такого рода интеллектуальную продукцию был определённый спрос. Все они писали «о духовном» и были своего рода оппозицией неонеандертальской мидлкультуре пресыщенных нуворишей и выродившегося, опустившегося и обедневшего дворянства.

Самыми яркими представителями этой «литературы для других» были Рабиндранат Тагор и Джебран Халиль Джебран. Европейским откликом на творчество великого индуса и гениального ливанца и стала писательская деятельность Экзюпери. Поскольку он весь «родом из детства» (1904-1914 годы), то не следует удивляться тому, что стилистика «Садовника», «Гитанжали», «Залётных См. напр. финал «Военного лётчика».

птиц» и «Искр» въелась в поры души французского трубадура.

Более того: настойчивый и даже назойливый образ садовника (и у нас он уже появился) имеет своим истоком заглавную книгу «дедушки Рабиндраната» (как его называли советские пионеры, когда он приехал с «поэтической инспекцией» в Советский Союз), за которую (вкупе с «Гитанжали») Тагор получил Нобелевскую премию.

Неназванная (в сохранившихся текстах) кровная связь с Джебраном – всемирно известным и всесветно издаваемым – легко обнаруживается устойчивым и фундаментальным для поэтики Экзюпери образом ливанского кедра, а самоидентификация с образом пророка, которой пропитано всё творчество ливанского мистика, не чужда и «потомку рыцарей Грааля».

Для всех трёх жить значило вербализировать, более того – каждое своё слово они считали золотым и абсолютным благом для сопланетников. Всем троим не хватало взрывного парадоксализма Христа, Его скандальности и соблазнительности.35 Никто из них не выдержал строгого – и самого эзотерического из Его правил: «Не мечите перлы перед свиньями». Закатив глаза, они пели – невзирая на лица, считая себя более демократичными, чем Сам Планетарный Логос – лишь бы были слушатели.

У Экзюпери хотя бы был припасён эрзац – карточные фокусы, но дружелюбная неразборчивость в зрителях привела к ироническому пенянию знакомых на это как «основную специализацию».

«Невозможность найти общий язык с людьми всегда была для меня нестерпима. У меня сразу же пропадает всякая вера в то, что я не могу облечь в слова»36.

Но выспренние (на простецкий вкус) сентенции СентЭкса были не по вкусу грубоватым мужланам его окружения. Другое дело фокусы.

Все три слова являются смысловыми идентификатами на греческом, латыни и старославянском языках.

III, 232.

«Когда я показываю карточные фокусы, я выгляжу весёлым, но не могу я показывать фокусы себе самому, и на сердце у меня смертельный холод»37.

Христос с одной стороны Агнец, с другой – Лев. Он и абсолютная сила – Агнец, и относительная сила – Лев.

Чем относительнее человеческие совершенства, тем пророк-святой-гений ближе к людям. Абсолютная белизна горных вершин пугает, она леденит душу несовершенных окружающих и раздражает их торчащей как укор очевидной назидательностью.

Солнце греет тело, а душу согревают – пятна на нём.

Именно родинки – родное в любимом. Или веснушки.

Или косящий прищур глаз. Или лёгкий дефект речи.

Это не только опознавательные знаки, огни аэродрома, но и возможность вступить в контакт на равных, а не на коленях в “позе предстояния”.

О свиньях говорил Христос-Лев – это очевидно. Экзюпери позволял себе быть таким только на бумаге.

«Быть может, я по призванию – искатель подземных ключей. Искатель того, что таится глубоко под землёй.

Я так мало нужен тем, кто совершенен»38.

Вот ведь коллизия: основная масса еврейской интеллигенции – саддукеи и фарисеи, книжники – не приняли проповедь Самого Планетарного Логоса, который выступал до 14-го нисана в костюме этнических привязок. Простые же души, не имевшие своих устоявшихся позиций и точек зрения, откликнулись на свежее назидательное слово и учительскую интонацию, и пошли за встреченным проповедником. Само по себе это ни о чём не говорит – ересиархи и лжемессии собирали вокруг себя толпы поклонников из неизбалованного краснобайством простонародья. Но и слово Самой Истины вынуждено было лежать на торжище мира сего лишь как ещё один товар, без малейших привилегий. Более того, ложь в силу наглой невероятности и цветастой, бьющей по глазам привлекательIII, 223.

III, 217.

ности пользовалась всегда бльшим интересом и спросом, чем скромное, но правдивое слово Истины.

Дико сказать, даже с той невероятной информацией, что принёс людям Иисус из Назарета, он назидал апостолов не останавливаться в селениях с проповедью более чем на два дня – это могло прискучить, от пресыщенности мог возникнуть дебат, рассусоливание – и пошла писать губерния!

Именно это имел в виду Экзюпери, когда сказал: «Дураки очень опасны. И ещё интеллигентные люди, когда они собираются группой. Интеллигентность – это дорога. А сто дорог разом – уже рыночная площадь. Это уже теряет смысл. Приводит в отчаянье»39.

«Каждый прав по-своему» – страшнее и пошлее такого духовного релятивизма нет ничего. Оно указывает пророку место на завалинке в ряду болтунов. Оно аннулирует точку схода в картине мира – царственное место Планетарного Логоса, и засиживает всю панораму мушиным кком точек зрения. В профанной среде вообще интеллигентность идентифицируется с разномнением, при этом вкусовая унификация, выдающая всю зависимость этой публики, почему-то в расчёт не принимается. Отсюда – уродливые понятия «культового»: фильма, певца, попгруппы, поп-композитора – до “культа поп” включительно. И кичащиеся своей “культурной особливостью” люди на поверку – всего лишь полуинтеллигенты, “полубеременные” от тьмы низких истин. И Антуан пишет с тоской: «С отдельно взятой персоной мне сразу же становится скучно. Каждый человек – церковь, в которой можно молиться, но не целый же день напролёт! Бог бывает в церкви не всегда». И делает убийственный вывод:

«Человека хватает лишь на час молитвы (да и то далеко не всякого)»40.

То есть, и вместе – гул и базар, и порознь хороши лишь в течение часа.

III, 247.

III, 234–235; Ред. моя – ОК.

И это не единственный парадокс в мировоззрении – и творчестве – самого гармоничного писателя XX века. Вот ещё – и о самом главном.

Pro: «Всё идёт по пути, предначертанному провидением»41. Contra: «Никакого предопределения не существует»42.

Причём написано это было одновременно. Ко второй сентенции существует уточнение: «Мы – люди. Над нами не властны законы числа и пространства».

Как Достоевский в соответствующей книге «Братьев Карамазовых», Экзюпери нагружает своими фундаментальными Pro и Contra персонажей-носителей, давая схематический рисунок столкновения интересов: «Он идёт с ношей своих убеждений, как евангелист. А на той стороне – я знаю, и вы это знаете – другой евангелист, какой-нибудь верующий, также озарённый светом своих убеждений, вытаскивает тяжёлые сапоги из той же грязи и тоже идёт на неведомое свидание»43.

Но слишком большое количество противоречий и парадоксов взрывает личность. «Говорить надвое» гоже лишь «бабушке», а не пророку: «обилие противоречий говорит лишь об отсутствии гениальности». Планетарный Логос здесь, конечно, не в счёт.

Мир же полон противоречий. Подобно ветвям дерева: они тянут в разные стороны, а дерево, несмотря на это, растёт вверх. За этим простым образом Сент-Экса кроется отсыл к структуре Кабалистического древа, где крайности Столба Строгости и Столба Милосердия гармонизуются средним Столбом Равновесия. При таком понимании устройства бытия парадоксальность его не является неразрешимым противоречием и ненавистническим антагонизмом.

«Вы не желаете воевать за парадокс – наше существование. Но парадоксом является и сила, и закон, и III, 224.

I, 420.

III, 74.

общность. И fair play44. Разве не парадоксально, что имеющий возможность сжульничать в игре, не жульничает, а испытывающий ненависть не убивает? Парадокс – это и верность, и дружба, и молчание под пыткой, и чувство чести. Первый парадокс для человека – Бог. А вы не желаете сражаться за Бога. Есть и множество других парадоксов, как, например, сообщество свободных земледельцев по соседству с империей кузнецов»45.

Но парадоксальность бытия не делает релятивными нравственные понятия. На страже их стоит совесть – совместное евангелие человеческих душ, радостно глаголящих о своём богоподобии.

«Знаете ли вы, что вопит… бесноватый? А вот что:

“Совесть – отжившее понятие, ибо природа сильнее её”.

Действительно, природа сильней, и учёный, брошенный в лесу, станет добычей тления. И заблудившийся зимней ночью Бах замёрзнет, окостенеет. Бертло будет обезглавлен хамом. Польский физик или австрийский музыкант не уцелеют при взрыве авиабомбы.

И всё-таки совесть сильней, чем природа. Совесть стремится властвовать над стихиями. Природа борется с милосердием, с энтропией, с пространством. А совесть правит»46.

Парадоксализм противоположностей разрешается в структуре Кабалистического древа. Это, конечно, ливанский кедр. И, подбирая точнейшие определения, Экзюпери чётко прорисовывает его: «А достоинство мира составляет милосердие, любовь к знанию и уважение к внутреннему человеку».

Первая дефиниция точно попадает в название Колонны Милосердия. Любовь к знанию привязана к Одиннадцатой сефире Даат, Знание, располагающейся на Колонне Равновесия. Но то, что уважение к внутреннему Честная игра (англ.) III, 121.

III, 121.

человеку это и есть Справедливость – это откровение Экзюпери. Жёсткость и даже жестокость его как базилевса47, выковывающего из каждого подданного человека, связана именно с уважением к их богоподобию, отличающему от скотины в стойле, априорное признание способности каждого стать полноценной личностью. Даже Христос понуждал («изгнание торгующих из Храма»); значит, тяжёлое бремя управления государством включает в себя и обязательную Строгость – второе название Колонны Справедливости. Христос только тогда предстаёт пред нами совершенным в описании, когда он явлен не только как Агнец, но и как Лев. В контрастности высказываний:

«Блаженны миротворцы» – и «Я в мир принёс не мир, но меч».

Двигаясь вперёд за пределы официозного христианства, Экзюпери нащупывает во тьме двухтысячелетних заблуждений контуры третьего завета: «…Я выбрал свою религию. Ту, что творит из меня человека…». И: «…Мы ищем новые заповеди, которые оказались бы выше всех наших, предварительных заповедей. Из-за них пролито слишком много людской крови»48.

В состоянии переполненности новыми религиозными интуициями он и перешёл по ту сторону бытия и по ту сторону «Бытия» одновременно.

Экзюпери и христианство. Эта тема чрезвычайно важна в рыцарственной структуре французского мастера.

Но орденская генетика и католическое воспитание рано столкнулись в его душе, заставив в общей терминологической заводи провести чёткий идеологический водораздел.

Поэтому уже в первой повести «Курьер на юг» (1923гг.) он даёт весьма отстраненное описание проповеди «Будучи византийским императором, я могу ослеплять пленников. Но сейчас я не представляю себя, выкалывающим глаза». III, 126.

III, 126; 75.

священника: пересказ является на деле весьма критическим анализом, а пристальность более всего напоминает разглядывание под микроскопом.

«– Царство Небесное, – начал проповедник, – царство Небесное… Упёршись руками в широкие борта кафедры, проповедник завис над толпой. Толпой оголодавшей и готовой заглотать всё. Её следовало напитать. Перед ним вставали образы убойной убедительности. В мозгу у него забилась пойманная в снасть рыба, и без всякой связи выскочило:

– Когда рыбак из Галилеи… Он не употреблял ничего, кроме слов, влекущих за собой рой смутных воспоминаний, который был нескончаем. Ему чудилось, что он полностью владеет толпой, разгоняя её мало-помалу от медлительной тяжеловесности, до легконогого рвения курьера.

– Если бы вы знали… Если бы вы знали, сколько любви… У него срывался голос: чувств было слишком много, чтобы выразить все их разом. Самые ничтожные, самые заезженные слова казались ему наполненными таким глубоким смыслом, что он уже не мог выбрать из них наиболее нужные. Свет свечей сделал и его лицо восковым. Он выпрямился с воздетыми руками вертикально.

Как только он сник, народ на просторе, ученик, взволновался как море.49 Потом подыскались слова, и он вновь заговорил. Он говорил с поразительной уверенностью. У него была лёгкость грузчика, чувствующего свою силу. К нему приходили идеи, которые зарождались вне его, и пока он заканчивал фразу, под чьей тяжестью он сгибался, он уже смутно предчувствовал новый образ или поворот мысли, который он вбросит в народ.

Теперь Бернис начал схватывать смысл.

Здесь особенно чувствуется поэтическая хватка Экзюпери:

Quand il se dtendit, ce peuple remua un peu, comme la mer.

– Я источник всяческой жизни. Я морской прилив, приходящий и животворящий вас, и уходящий вновь. Я зло, входящее и разрывающее вас, и вновь уходящее. Я любовь, входящая в вас и непреходящая навеки.

– И вы выдвигаете против меня Маркиона и четвёртое евангелие! И вы говорите мне об интерполяциях! И вы науськиваете против меня вашу жалкую человеческую логику, когда я тот, кто выше её и кто пришёл избавить вас от её пут!

– Поймите меня, заключённые! Я избавляю вас от вашей науки, ваших формул, ваших законов, от рабства разуму, от этого детерминизма, более жёсткого, чем фатум. Я изъян в броне. Я щель в одиночке. Я ошибка в расчётах: я – жизнь.

– Вы расчислили движенье звезды, о поколение лаборантов, и вы больше в любви не познаёте её. Она стала значком в вашей книге, но перестала быть источником света: вы знаете про неё меньше мальчонки. Вы обнаружили даже закон, управляющий любовью человека, но эта любовь ускользнула от ваших законов: вы знаете о ней меньше девчушки. Итак, придите ко мне. Эта сладость света, этот свет любви, я возвращу его вам. Я порабощаю вас: я вас спасаю. От человека, который первым рассчитал траекторию падения плода и запер вас в этом узилище, – я освобождаю вас. Моя обитель – единственное прибежище; что станется с вами вне моей обители?

– Что станется с вами вне моей обители, вне моего корабля, где течение времени предстаёт в своём подлинном смысле, как в летящих линиях форштевня предстаёт морское течение? Предстаёт морское течение, которое без всякого шума возносит ввысь острова.

– Придите ко мне вы, кто изнемог в пустых хлопотах и бессмысленной суетне.

– Придите ко мне вы, кто запутался в мыслях, кто уловлен в сети законов, кто изнемог…

Он распахнул руки:

– Ибо я тот, кто приемлет. Я несу на себе грехи50 мира. Я несу на себе его зло. Я несу на себе вашу животную тоску по потерянным детёнышам и ваши неизлечимые недуги, и вот вы утешены и чувствуете облегчение. Но твой недуг, о мой народ, хотя он чудовищнее и неизлечимее прежних, я возьму его на себя и понесу как и другие. Я понесу цепи более тяжкие, цепи разума.

– Я тот, кто несёт на себе бремя мира.

В голосовых фиоритурах этого человека Бернису слышалось отчаяние, ибо он не взывал об обретении Знака, Знамения. Потому что он и не провозглашал Знамения. Ибо он отвечал себе сам.

– Вы будете петь и смеяться как дети.

– Ваши тяготы, под которыми вы изнемогаете каждый день, принесите их мне: я придам им смысл, и они преобразят ваше сердце, и оно станет человеческим.

Слово падает в толпу. Бернис уже больше не прислушивался к нему, но кое-что долетало до него, повторялось как припев:

– И оно станет человеческим.

Он снова вскипел.

– Вашим чувствам чёрствым, жестоким и безблагодатным, о сегодняшние любовники, придите ко мне, и я придам им человеческий вид.

– Из поспешных виршей вашей плоти, из вашей бесконечной неудовлетворённости, придите ко мне, и я сделаю нечто человеческое… Бернис почувствовал, как растёт его, зазывалы, отчаяние.

– Ибо я есмь тот, кто суть восторг и свет человеков… Бернису захотелось смыться.

– Я единственный, кто может вернуть человека самому себе.

Священник потух. В изнеможении он повернулся к алтарю. Он творил поклонение Богу, которого только что

Французский язык представляет здесь богатую игру смыслов:

pcher, грешить – pcher, ловить рыбу; pche – персик, pche – грех.

сам учредил. Он чувствовал себя кротким как тот, кто отдал всё, что имел, как будто его изнурение было его жертвоприношением. Сам того не сознавая, он приравнял себя ко Христу. Стоя лицом к алтарю, ужасно медленно, он повторил:

– Отче, я поверил в них, вот почему я отдал мою жизнь…

И в последний раз, зависнув над толпой, он произнёс:

– Ибо я возлюбил их… Его била дрожь.

Тишина показалась Бернису наслаждением.

– Во имя Отца… Бернис думал: Какая безнадёга! Где же энергия веры?

Я услышал не воскрешающее воззвание веры, но крик полного отчаяния»51.

«L'acte de foi» всегда будет кончаться воплем абсолютного отчаянья, пока он не превратится в l'acte de connaissance: акт веры – в акт знания, ибо знание это совместное рождение в реальность, con-naissance, а не демагогическое подвешивание толпы на одной патетике слов.

Церковь же вся такова. Ибо атеистична. Поскольку «вера способна порождать или фанатиков, или отступников» – таково резюме великого французского гностика и рыцаря.

Подлинная Церковь верных может возникнуть только в среде знающих, знающих, что Бог – есть. Тогда ничего не надо будет строить на звуковой волне изрыгаемых проповедей. Воздушные замки рушатся в тот момент, когда в груди демагога кончается воздух. Подменяя собой Планетарного Логоса, они способны порождать только слова, – «слова, слова, слова», как говорил Гамлет. Фальсифицируя известный зачин Евангелия от Иоанна на «В начале было слово», ничтоже сумняшеся лепя его в конце и, естественно, заполняя им всю середину, именно они превратили Христа в чисто вербальный фантом, фанатично выполняя установку своего родителя провокатора СавA. de Saint-Exupery. Оeuvres. P, NRF, 1959; Corrier sud, 44-47.

Пер. мой – ОК.

ла. Павлианство с III века н. э. вытеснило иисусианство под прикрытием иудаистской абстракции мессианства, которое в греческой вокабуляции стало магической бронёй, за которой укрылись мошенники и политиканы.

Но подлинные друзья, последователи и «поклонники»

(говоря словами Булгакова) галилейского пророка всегда были, есть и будут, не имея никакого отношения к «истории церкви». К ним относятся все лучшие люди мира, и их непрерывная цепь и соединяет столетия воедино.

Штучное человечество имеет матрицей для отливки «каждой штуки» именно Его, Планетарного Логоса. Христоподобие лучших постоянно актуализирует фигуру Иешуа Га-Ноцри и показывает, что только такое существование является высшей формой существования вообще в отличие от унылой иммортальности Вечного Жида, о котором богословы почему-то постоянно забывают.

Профанное ликование «Христос воскрес!» перед лицом этого сурового персонажа еврейского фольклора должно было поперхнуться и умолкнуть раз и навсегда. Божественная сущность не может быть смертной даже на секунду, а не то что на три дня, а если Иисус был смертен, то он не был Планетарным Логосом, что не соответствует данным Иоанна Богослова.

Вот почему проповедник и вскидывается против Четвёртого Евангелия, сгребая его с гностиками в одну кучу и сдавая в макулатуру, чтобы освободить место голосу Великого Инквизитора. Настойчивые вопли «Придите ко мне!» напоминают удары по воде палкой загонщиков рыбы, и подразумевают коварно стоящие в глубине воды сети.

«Приходящих» следует, прежде всего, обезволить, т. е.

обесточить и затем заполнить рыбёшкой «потребительские корзины» церкви, они же – верши веры.

Коммерческий успех предприятия – подразумевается.

Перед нами, по существу, развёрнутая рекламная акция, а поскольку «реклама – двигатель торговли», следует заключить, что торгующие окопались уже в самом Храме (Христос изгонял их из Храмового подворья). Но иудеи обходились одним единственным Храмом, «христианство» же расплодило их множество, аннулировав акцию «пилигримажа в святую Землю», превратив его в чисто туристическое предприятие. Девальвированы были и все остальные сакральные ценности. Зачем таскаться в Париж, если в любом провинциальном музее можно повесить по добротной копии Джоконды? Главное – состричь купоны, пока не погас энтузиазм.

И наглые бабы с блюдами сбора даяний прорезают, как раскалённый нож масло, самую плотно стоящую в церкви толпу, и участковый, вызванный в храм по поводу драки между попами при дележе выручки, спрашивает потерпевшего удивлённо:

«это, каким он вас образом ударил?»

Министр пропаганды III рейха Геббельс высказался категорически: «Ложь должна быть чудовищной, чтобы в неё поверили абсолютно все». Многочленные “уравнения” Нового времени – дорвавшиеся до власти мировые религии (все – бывшие секты) и рвущиеся к власти тусовища новых мессий – раз и навсегда выведены этим “откровением” на чистую воду. От мумий фараонов через мощи святых к мавзолеям вождей – вот путь первомайских колонн человека роящегося. Высоты цивилизации не коснулись этого “геологического пласта“. Как достижения мысли Эйнштейна не изменили рисунка движения муравьёв.

И всё-таки Христос победил мир.

И Его верный рыцарь Бернис осваивает новую стихию, покоряя её под власть своего Архистратига. Он развивает победу Христа – кроткого галилейского плотника, который принёс в мир «не мир, но меч». – Рыцарский меч.

И мистика жизни Экзюпери в том, что он дожил до времени битв (напомню, что два его ближайших товарища – Мермоз и Гийоме – сгинули в мирных полётах). Он ушёл как подлинный воин, хотя и не обагрил своих рук человеческой кровью. Но даже духовный рыцарь должен иметь в руках меч. – Меч Христа.

И чт ему, солдату в седле, разглагольствования пиявки? С ним вместе Христос взлетел, и это Вознесение – помощнее евангельской басни.52 А с проповедником Он даже не вспотел, ибо не был заодно с краснобаем от культа.

О, Бернис, обернись во гневе! Ибо ты подлинно апостол, а не кукушка в домашних ходиках. И не ярмарочный зазывала. «Бернис встал. Все его движения спросонья были тяжелы как жесты галерника. Как жесты некоего апостола, который вытягивает вас на свет божий из самых ваших глубин»53.

В «Морали необходимости» Экзюпери поясняет:

«Чтобы обрести душу, нужно спокойствие, и Нагорная проповедь проходит через века»54. Это опять-таки о победе, а не о завывании. Тихая и почти безмолвная победа Солнца Правды – вот что такое Европейская цивилизация, «Наследница Бога» (имеется в виду Планетарный Логос).

Но Христос – Истина. И вот что говорит святой Антуан по этому поводу: «Наш инстинкт и опыт велят нам не слишком доверять рассуждениям: доказать можно что угодно. Истина – это не то, что можно доказать; это то, что делает мир проще».

И снова: «Но истина, как мы помним, – это то, что делает мир проще, а не то, что создаёт хаос»55.

Религиозная реформа Эхнатона захлебнулась, ибо он хотел упростить мир слишком геометрически логично. Деспотия униформизма отпугнула вольнолюбивых египтян.

Только Сам Планетарный Логос, спустившись на землю, смог отменить все интеллигентские «точки зрения» и заменить их единой точкой схода в картине мира, – Собой. Это и выражают краткие, но ёмкие слова Экзюпери.

Рождество – главный эпизод евангельской истории, не только потому, что оно отмечает появление среди людей Царя Мира, но и потому, сто в нём участвовали представители духовной элиты человечества.

Напоминаю о Пушкинском: «…басни умеренного демократа I.X.»

Там же, 41. Перевод мой. – ОК.

III, 115.

III, 70, 72.

«Благодарность, возносимая миром за рождение крошечного ребёнка, – как это поразительно! Две тысячи лет спустя! Род человеческий сознавал, что должен вырастить чудо, как дерево растит свои плоды; и вот он весь стеснился вокруг чуда – какая в этом поэзия!

Цари-волхвы… Легенда или история? А до чего красиво!»56 В годы войны, когда псевдоарийское неоязычество нацистской Германии вкупе с советском социалистическим безбожием стали антихристовой коалицией, вытравливающей из европейской культуры само имя палестинского пророка, Экзюпери поддерживает христианские ценности, созданные корифеями европейской культуры последних девятнадцати столетий.

«Человек [отвергает] в человеке тайну – может быть милосердие христианства. И речь тут вовсе не о почитании под видом заурядной благотворительности качеств, лишённых всякого величия. Император Византии, взяв двадцать тысяч пленных, повелел всем им выколоть глаза. А я сейчас, взглянув в лицо врага, распознаю в нём лик своего Бога – и у меня опускаются руки. Что же я в нём щажу, если не то, что кроется за видимостью обезволенного, связанного человека?»57 «В христианстве, например, существуют обязанности, именуемые мирскими. Да, старая крестьянка, подметая комнату и задавая курам корм, посвящает скромные труды свои Богу. Христианство, как мне представляется, стремится претворить действие в молитву.

Христианство обогащает душу, действие же в свою очередь обогащает старую крестьянку»58.

«Сто миллионов немцев сохраняли добрососедские отношения лишь в той мере, в какой остальной мир нёс ответственность за свободу. В большей или меньшей степени подобная солидарность, прервавшаяся неспраIII, 230.

III, 123.

III, 125.

ведливостями и периодами помрачения, существовала долгие века, с тех пор как христианство омыло землю.

Свобода, внутренний мир, уважение к человеку – вот подлинное сокровище, но сокровище, которое может быть только всеобщим»59.

Нацистский тоталитаризм сравнивается Сент-Эксом с поклонением новому Корану, провозглашаемому параноидальным демагогом, играющим на струнах национального эгоизма немцев.

«Но вот пришёл человек, который разом стреножил мысль, окостенил её, втиснул в свой коран, и человечество под его властью мгновенно превращается в муравейник. Мысль не способна идти вперёд, так как не может больше вступать с собою в противоречие. И тогда основой всего становится призрак истины. Тот самый незыблемый гранит, на котором в прошлом зиждились гигантские термитники»60.

«А я отвергаю эти стадные чувства, отвергаю эту мнимую простоту в духе Корана, отвергаю поиски козлов отпущения. Я отвергаю высшие цели святой инквизиции.

Я отвергаю пустые словеса, из-за которых бесполезно проливаются реки людской крови»61.

«Возможно, Гитлер лучше, чем кто-либо другой, умеет извлекать выгоды из высокого уровня человеческих знаний и из разносторонней науки своей страны. Он сумел организовать серийное производство армий, которыми вы восхищаетесь, и сумел вонзить когти в свой народ. Но в чём вы видите его величие? Я считаю его мародёром, крадущим плоды мысли. Мысли, которую он презирает. … Да и как могли мы поверить, что явившийся по соседству Магомет откроет чудовищную очевидность: человек не имеет права на собственную одежIII, 136.

III, 139.

III, 169.

ду, поскольку не способен отстоять её от всех остальных?»62 «Я думаю, что Гитлер искренен. Но именно потому, что он, словно Магомет нового времени, искренен, его необходимо уничтожить»63.

Это уже вердикт. Идеологически политиканам нацизма противостоял один Экзюпери. Как Сталину – Михаил Булгаков. Лишь они посмели поднять голос против попранного безумием масс человеческого достоинства.

Но в ходе политического взвешивания удельного веса духовных реалий Европы и осмысления её старых религиозных стереотипов вдруг отчётливо проступила убийственная мысль, догадка, озарение: «Разве я виноват, что на любом божестве заводятся паразиты?»64 И, цепляясь за полы гигантов, поднимаясь всё выше, к истокам:

«Богу угрожать, разумеется, бессмысленно. И бессмысленно то, что пишет мне мой корреспондент о Бахе: ведь он – просто бог, просто “присносущий”. Потому что Бах сумел то, что сумело это письмо. Не такие уж это разные вещи. И естественно, мне кажется, что не я могу жить без той, что написала мне это письмо. Но напиши мне не она, а другая – я и без той не мог бы жить. Я сразу же сказал себе: “Вот то, чего я жажду”, потому что здесь для меня был готов водопой, но встреться мне Бах или какая-нибудь другая старинная песня XV века, я тоже сказал бы: “Вот то, чего я жажду…” И, в конце концов, жажда моя минует их всех, минует Баха и устремится к какой-нибудь мере всех вещей, которая мне никак не даётся».

«Это похоже на воздействие музыки. Вас погружают в стихию Иоганна Себастьяна Баха, и все ваши ощущения меняются. Даже смерть, если она настигнет вас в III, 139-140.

III, 136.

III, 235.

это время, приобретает совсем иной смысл. И любой ваш поступок. И любое горе. … В сущности, если Бах говорит мне что-то, значит, он меня “признал”»65.

«Можно одурманить немцев хмелем сознания, что они – немцы и соотечественники Бетховена. Таким хмелем можно и кочегару вскружить голову. Это, конечно, гораздо легче, чем пробудить в кочегаре Бетховена. … К чему обманывать кочегара, посылая его во имя Бетховена драться с соседом? Какая ложь! Ведь в этом же краю Бетховена бросают в концентрационный лагерь, если он думает не так, как кочегар. У кочегара должна быть иная цель – возноситься до того, чтобы однажды заговорить, как Бетховен, на общем для всех языке»66.

«Сажусь напротив спящей семьи. Между отцом и матерью кое-как примостился малыш. … Я смотрел на гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта, вот маленький Моцарт, он весь – обещание!

Он совсем как маленький принц из сказки, ему бы расти, согретому неусыпной разумной работой, и он бы оправдал самые смелые надежды! … Но люди растут без садовника. Маленький Моцарт, как и все попадает под тот же чудовищный пресс. И станет наслаждаться гнусной музыкой низкопробных кабаков. Моцарт обречён.

…Мучительно не уродство этой бесформенной, измятой человеческой глины. Но в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт»67.

И, переходя от гигантов музыки к духовной культуре вообще: «Я присутствовал здесь при восхождении мысли, подобном движению соков по стволу; рождённая в доисторической тьме из глины, она поднялась понемногу до высочайших вершин – до Декарта, Баха, Паскаля»68.

III, 233.

III, 85-86.

III, 308.

III, 75.

Что же привело Экзюпери к берегу именно культуры?

Почему он чувствовал себя как рыба в воде только в пространстве культуры?

Культ застыл догмой много столетий назад и всякий духовный поиск, любую богословскую новацию рассматривал как «покушение на основы» и опасную ересь. Бог же – живое, и откровения от него нисходят в мир постоянно, славливаемые и фиксируемые лучшими умами адекватно.

Но кого из церковников это интересует? Они «монополизировали» Божество, и всякая информация, прибывающая в мир в обход их клана – априорная ересь, кощунство и бунт. Достоевский в «Великом инквизиторе» продемонстрировал это с предельной выразительностью и силой.

«В пятнадцать лет я напал на Достоевского, и это было для меня истинным откровением: я сразу почувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному, и бросился читать всё, что он написал, книгу за книгой…»69

Но Достоевский лишь вбил осиновый кол своей прекрасной Легендой. Истинная смерть культа была фиксирована Великой Французской революцией, а её лозунг:

«Свобода, Равенство, Братство» был возвратом к идеологии общин первых последователей Иешуа Га-Ноцри.

Подлинная духовная свобода была завоёвана ещё раньше. Именно в культуре – в отличие от культа – новация никогда не считалась крамолой. Смена стилей и направлений в искусстве была в порядке вещей. Значит, творческая жизнь осталась только в культуре. Революционеры духа Блейк, Гёте и Гойя прятались за статус художников, камуфлируя свои гностические открытия и духовные откровения под «художественный вымысел» и «артистический произвол». Фундаментальные наработки в демонологии были сделаны художниками – первоапостолами культуры в конце XVIII – начале XIX века.

III, 144.

Поэтому, прежде всего, среди мировой художественной элиты находил Экзюпери себе братьев по духу. Благодушествуя – в недолгое мирное время – с Тагором, Метерлинком или Джебраном, он подбирался и переходил на патетику жертвы с Шарлем Пеги или Нурдалем Григом в годы войны.

Кошмары тоталитаризма поставили проблему духовной свободы особенно остро.

«Есть только одна проблема, одна-единственная, состоящая в том, чтобы вновь открыть жизнь духа, которая выше всего, в том числе, и жизни разума. Открыть единственное, что может принести человеку удовлетворение. Это шире, чем проблема религиозной жизни, являющейся лишь одной из форм жизни духовной (хотя, быть может, религиозная жизнь непременно вытекает из духовной). А жизнь духа начинается там, где “видимое” бытие рождается из чего-то, что выше составляющих его элементов»70.

«Уважение к человеку! Уважение к человеку! Вот он, пробный камень! Нацист уважает лишь себе подобных, а значит, он уважает только себя. Он отвергает противоречия – основу созидания, а стало быть, разрушает всякую надежду на движение к совершенству и взамен человека на тысячу лет утверждает муравейник роботов. Порядок ради порядка оскопляет человека, отнимает у него важнейший дар – преображать мир и самого себя. Порядок создаётся жизнью, но сам он жизни не создаёт»71.

«Сейчас существует не так уж много возможных позиций: либо согласиться стать рабом Гитлера, либо решительно отказаться от покорности ему, заранее принимая весь риск подобного непокорства. … Я принимаю весь риск подобного непокорства. … Я принимаю весь риск своего отказа покориться. Только мне необходимо перейти грань, чтобы как следует почувствовать, III, 193.

III, 184-185.

от чего отказываться, отказываясь от мира. … От личной свободы. … Возможно, от жизни. И я спрашиваю себя: ради чего? Это столь же горько, как религиозные сомнения. И, безусловно, столь же плодотворно.

Это невыносимое противоречие, которое вынуждает искать истину»72.

«В храм водворяются варварские боги. Они используют все эти возможности. И, может быть, лучше, чем мы. С бльшим порядком. … Но возможно ли будет в корсете из корана противоречие, которое одно только и оправдывает прогресс? Ведь Гитлер же сам заявил:

«Чересчур много образованных…» Смысл всего этого совершенно ясен… Таинства герметической религии и великие жрецы от науки, которые по восходящей творят коран своих истин-откровений. Кто решится и восстанет против догмы?»73 Культы абсолютно посюсторонних вождей сменили в XX веке культы трансцендентальных личностей и богов, и начало этому заземлению баснословного положил в VI веке Магомет, история жизни которого вполне тривиальна с точки зрения мистики и романтической поэтичности.

Вот почему диктаторы недавнего прошлого – начиная с Наполеона – даже бравируют своей земной всамделешностью. Их наглая псевдохаризматичность не рядилась даже в костюмы средневековой героики, хотя лживописцы III Рейха изображали Гитлера в латах и антураже театральной бутафории.

Догматика, перешедшая в зону политической идеологии, перетянула на себя инквизиторские приёмы защиты от инакомыслия и попыток исследования философских основ и гностических аргументов новых социальных религий. Гиммлер, Ягода, Ежов и Берия были гораздо более масштабными фигурами, чем Лойола и Торквемада.

III, 107 (акцентуация моя. – ОК).

III, 128 (акцентуация моя. – ОК).

Реставрация двуногого зверя, упор на культ силы, восстание многомиллионных масс против доминации в обществе интеллектуальных элит – весь этот бандитский вариант наполеонизма был вызовом духовным ценностям европейской цивилизации и испытанием её носителей и адептов.

Адептом номер один в этой борьбе и был Экзюпери.

Конечно, он не оказался одинок в противлении злу усилием духа. Менее дальнобойные Чаплин и Брехт поддержали его своими «Диктатором» и «Карьерой Артуро Уи». А общая антитоталитаристская оппозиция была ещё шире и многочисленней. Но со Сталиным, которого боялись гораздо больше Гитлера, посмел схлестнуться один Булгаков.

Экзюпери требовал ясного Бога взамен оккультных темнот доморощенных мистиков III Рейха. Производя глубокий сравнительный анализ творчества Ибсена и Пиранделло (в одном из писем к Ренэ де Соссин 1925 года), он резюмирует, вдохновлённый примером его норвежского любимца: «Непонятное всегда привлекательнее того, что ясно. Из двух объяснений какого-нибудь явления люди инстинктивно предпочитают сверхъестественное. Потому что другое, истинное объяснение слишком просто и тускло: от него волосы на голове не встают дыбом. Парадокс всегда притягательнее, и большинство всегда предпочитает парадокс. Я говорю сейчас о явлении общераспространённом. Очень многие заблуждения обусловлены именно такой потребностью. Потребностью приукрасить мысль не для того, чтобы лучше её понять, но для того, чтобы потрясти воображение.

Можно пойти гораздо дальше. Можно, пожалуй, сказать, что всё, что поражает и прельщает воображение, почти всегда неверно. И первое условие понимания есть своего рода бескорыстие, забвение самого себя. … У меня нет ни малейшего желания очаровывать блестящими парадоксами и тут же с готовностью отказываться от своих слов»74.

К парадоксам Экзюпери вернулся. Но не как ни к чему не обязывающим экзерсисам интеллектуальной игры с заранее запрограммированной ничьёй в конце разговора, а как к разъедающей душу реальности трагического дуализма бытия.

«Он идёт с ношей своих убеждений, как евангелист. А на той стороне … другой евангелист, какой-нибудь верующий, также озарённый светом своих убеждений, вытаскивает тяжёлые сапоги из той же грязи и тоже идёт на неведомое свидание»75.

Бытие устроено полярно, и адекватное его схватывание наполняет душу пророка гулом противоречий. Но на то ему и дан гений, чтобы невероятным образом эти противоречия примирять, несоединимое объединять, нестыкующееся гармонизировать. Гуманистическая проповедь всегда кончается жертвой оратора. И Экзюпери разрабатывает эзотерическую философию жертвы, каждодневно участвуя в саможертвоприношении. Чему и посвящён «Военный лётчик», последние главы которого – подлинное евангелие Гуманизма.

Евангелие это состоит из концептуальной гностической проработки с наполнением соком смысла фундаментальных понятий Европейской культуры, которые вновь обнажились, когда рухнуло пышное здание культа в конце XVIII века: Свобода, Равенство и Братство – духовная развёртка Самого Планетарного Логоса, сошедшего на Землю два тысячелетия назад. Экзюпери добавляет к ним Милосердие и Жертву, которые доводят общий рисунок до полной пентоидности, причём, два последних свойства служат “ногами” прямой пентаграммы. Гуманизм из идеологического «дуновения духа» визуализируется в III, 269.

III, 74.

живую антропную структуру, где Братство становится головой целого.

Доминантным оказывается образ зерна и пшеницы в целом, развивающие и дополняющие знаменитые новозаветные притчи.

«Единственная победа, которая не вызывает у меня сомнений, – это победа, заложенная в силе зерна. Зерно, брошенное в чернозём, уже одержало победу. Но должно пройти время, чтобы наступил час его торжества в созревшей пшенице… Потому что духовную культуру можно сравнить с пшеницей. Пшеница кормит человека. Но и человек, в свою очередь, заботится о пшенице, ссыпая в амбары зерно. И запасы зерна сберегаются как наследие от одного урожая к другому»76. Фигура не названного впрямую Иисуса Христа вырисовывается здесь отчётливо и объёмно. С плотью из хлеба и пшеничными волосами галилейский пророк встаёт живым в каждом слове. Причём, если «община земледельцев», Франция – это Христос, то «государство кузнецов», Германия – это Молох. Что и сказалось в кровавой расстановке сил во время Второй мировой войны.

Хлебным духом и пшеничным светом входит Иешуа Га-Ноцри на страницы книги и сразу обнаруживает своё присутствие:

«Я впервые постигаю одну из тайн религии, породившей духовную культуру, которую я считаю своей: “Принять на себя бремя грехов человеческих…” И каждый принимает на себя бремя всех грехов всех людей»77.

Затем Иешуа предстаёт как принцип свободы:

«Легко основать порядок в обществе, подчинив каждого его члена определённым правилам. Легко воспитать слепца, который, не протестуя, подчинялся бы поводырю I, 418, 424.

I, 423. В оригинале Экзюпери употребление слово «цивилизация»; переводчица передаёт это словосочетанием «духовная культура»

комплементарней для меня, чем я бы сам мог это себе позволить.

или Корану. Настолько же труднее освободить человека, научив его властвовать над собой».

(Ислам, применительно к европейскому менталитету, окончательно растоптан и вдавлен в землю. Подразумеваются германский и российский аналоги: «Майн кампф»

и «Вопросы ленинизма». Вместе с тем, последняя фраза дословно повторяет великий завет Пушкина «Учитесь властвовать собою».) «Что значит освободить? Если в пустыне я освобожу человека, который никуда не стремится, чего будет стоить его свобода? Свобода существует лишь для того, кто стремится куда-то. Освободить человека в пустыне – значит напоить его жаждой и указать ему, где колодец. Только тогда его действия обретут смысл. Бессмысленно освобождать камень, если не существует силы тяжести. Потому что камень, почуяв свободу, не сдвинется с места, оказавшись нигде. … Незримый путь тяжести освобождает камень. Незримые склонности освобождают в любви человека. Моя духовная культура стремилась сделать из каждого человека Посланника одного и того же принца. Она рассматривала индивидуума как дорогу или месседж того, кто больше его; она оставляла ему свободу восхождения туда, куда влекли его силы притяжения».78 Проще говоря, свобода – это всегда свобода выбора.

Но человек отличается от буриданова осла точным знанием, чего именно он хочет, и только человек толпы может быть парализован предоставляющейся возможностью. На это ссылается Великий инквизитор Достоевского.

Не менее ярок Иешуа и как гарант равенства.

«Созерцание Бога служило основой равенства людей в силу их равенства в Боге. И смысл этого равенства был ясен. Потому что равными можно быть только в чёмто. … Равенство становится пустым звуком, если нет ничего, что связывало бы это равенство.

I, 428. Ред. моя. – ОК (акцентуация моя).

Мне ясно, почему это равенство, которое было равенством прав Бога, выраженных в личностях, запрещало ограничивать восхождение отдельного индивидуума:

ведь Бог мог его избрать в качестве своего пути. Но так как речь шла также о равенстве прав Бога «свыше» на индивидуумов, я понимаю, почему индивидуумы, каковы бы они ни были, выполняли одни и те же обязанности и подчинялись одним и тем же законам. Служа Богу, они были равны в своих обязанностях.

Я понимаю, почему равенство в Боге не влекло за собой ни противоречий, ни беспорядка. Демагогия возникает тогда, когда за отсутствием общей меры, принцип равенства вырождается в принцип тождества. … Моя духовная культура, наследуя Богу, основала равенство людей в Человеке»79.

Строго говоря, люди равны только на линии старта, объединённые единым жизненным соревнованием. Правда, Бог создаёт слишком разнокалиберные личности, чтобы у финиша была толчея. Впрочем, неравенство финала обеспечивает фотофиниш.

Но Экзюпери чётко артикулирует свою основополагающую идею: равенство людей в Человеке приходит на смену равенству людей в Боге, а цивилизация гуманизма наследует сдающей свои полномочия христианской цивилизации. Этому и посвящена вся гностическая концовка «Военного лётчика».

И то: на арене Европы сражались два христианских государства – Германия и Франция, и базилевс Экзюпери проводил новую демаркационную линию:

арбитром здесь он подразумевает Духа Святого.

«Моя духовная культура стремилась положить в основу человеческих отношений культ Человека, стоящего выше отдельной личности, чтобы поведение каждого по отношению к самому себе и другим не было слепым подчинением законам муравейника, а стало свободным проявлением любви».80 I, 429. Ред. моя. – ОК (акцентуация моя).

I, 428 (курсив мой. – ОК).

Это уже концепция Третьего Завета. Ничто, кроме любви не регламентирует человеческих отношений. Если сам Сент-Экс не способен в качестве Византийского императора ослепить двадцать тысяч пленных врагов, значит он император совсем другой империи. – Империи Духа.

И, наконец, третье и высочайшее явление Иешуа:

«Веками моя духовная культура сквозь людей созерцала Бога. Человек был создан по образу и подобию Божию.

И в человеке почитали Бога. … Этот отблеск Бога сообщал каждому человеку неотъемлемое достоинство.

Отношение человека к Богу ясно определяло долг каждого перед самим собой и перед другими. … Я понимаю происхождение братства между людьми.

Люди были братьями в Боге. Братьями можно быть только в чём-то. Если нет узла, связующего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой. Ибо невозможно быть братьями вообще. … Моя духовная культура, наследница Бога, сделала людей братьями в Человеке»81.

Наиболее органично вписываются в религию гуманизма любовь к ближнему, уважение к Человеку и смирение. Они, в свою очередь, порождают ответственность друг за друга и жертвенность каждой личности в пользу человеческой общности. За 2 000 лет, после того, как на Землю пришёл Сын Человеческий, Человек стал котироваться необычайно высоко. Перлы слов Планетарного Логоса облагородили-таки бывших «свиней». Хотя и не сняли до конца разницу между человечеством штучным и человеком “роящимся”. Тест на тоталитаризм XX века выявил это с предельной отчётливостью. Просто французы переболели опасной болезнью во время наполеоновских войн – через сто лет их догнала остальная Европа. Поэтому французское происхождение гуманистической проповеди – логично. Франция первой стала респубI, 428-429; 430. Ред. моя (курсив мой). – ОК.

ликой на континенте и успела пробыть в этом качестве достаточно долго, «чтобы назидать власти народа всех остальных». «Народа», не очерченного национальными рамками.

«Я понимаю, откуда происходит уважение людей друг к другу. Учённый должен был уважать грузчика, потому что в этом грузчике он почитал Бога, чьим полномочным посланником грузчик являлся наравне с ним. Каковы бы ни были ценность одного и посредственность другого, ни один человек не имел морального права обратить другого в рабство: ведь посла унижать нельзя.

(Воистину, Планетарный Логос нисшёл на Землю, чтобы отменить рабство. Царь Небесный в одночасье превратил господ и рабов земных в равнозначных «рабов божьих». «Человечья сила» в экономике уступает место «лошадиной силе». В этом компактно выразились все три основные качества Сына Человеческого: Свобода, Равенство, Братство.) Но это уважение к человеку не приводило к раболепному пресмыканию перед посредственностью, перед глупостью и невежеством, потому что в человеке уважалось, прежде всего, достоинство Посла Бога. Так, любовь к Богу создавала основу возвышенных отношений между людьми, поскольку дела велись между Посланниками независимо от персональных достоинств.

Моя духовная культура, наследуя Богу, основала уважение к Человеку, невзирая на ограниченность каждого по отдельности»82.

«Наследуя Богу» может означать только «наследуя Иисусу Христу, Планетарному Логосу». Если так, то все нехристианские религии Земли автоматически выбывают из этого абстрактно-романтически намеченного братства.

Представители иноверческих территорий мгновенно затребуют «метрики Божества» и если выяснят, что паспортные данные Dieu Экзюпери не соответствуют их кондициям, разговор с «витией» будет короткий. «Если, выI, 429-430. Ред. моя. – ОК.

прыгнув из самолёта, натолкнёшься на женщину, непременно поцелуй её в грудь. Тогда ты будешь священной личностью, она будет считать себя твоей матерью, тебе подарят быков, верблюда и тебя женят. Это единственный способ остаться в живых»83. Это только начало безоговорочной капитуляции и перехода в ислам. Может быть, овечья кротость капитулянта это и есть «христианское смирение»? «Я понимаю глубокий смысл Смирения, которого требовали от каждого. И оно отнюдь никого не принижало. Наоборот, возвышало. Оно высвечивало ему роль Посланника. Требуя от него почитания Бога через ближнего, оно, в то же время, требовало, чтобы он почитал его в самом себе, сознавая себя вестником Бога или дорогою Божества. Смирение предписывало ему, забывая о себе, тем самым возвышать себя, ибо, если индивидуум станет преувеличивать своё собственное значение, дорога сразу же упрётся в стену.

(Отсюда резюме):

Моя духовная культура, наследница Бога, проповедовала, также, уважение к самому себе, то есть, уважение к Человеку через самого себя»84.

Агнчья покорность чужому диктату из этого текста отнюдь не следует. Сама безаппеляционность встаёт в противоречие с прокламируемым. Вроде крика «Тихо!!!»

Это логическая ловушка, типа тютчевского «мысль изреченная есть ложь».

«Я понимаю, наконец, почему любовь к Богу возложила на людей ответственность друг за друга и предписала им Надежду как добродетель. Ведь каждого человека она превращала в Посланника одного и того же Бога, в руки каждого отдавала спасение всех. И никто не имел права отчаиваться, потому что каждый был вестником кого-то более великого, чем он сам. Отчаяние равносильно отрицанию Бога в самом себе. … III, 310. Акцентуация моя. – ОК.

I, 431. Ред. моя. – ОК.

Моя духовная культура, наследуя Богу, сделала каждого ответственным за всех людей и всех людей – ответственными за каждого. Отдельный человек должен жертвовать собой ради спасения коллектива, но дело тут не в примитивной арифметике. Всё дело в уважении к Человеку сквозь индивидуум. Величие моей цивилизации в том, что сто шахтёров будут рисковать жизнью ради спасения одного засыпанного в шахте товарища. Ибо они спасают Человека»85.

Если это не социальное предписание, при котором люди обязаны поступать таким образом, то, несмотря на благородство звучания, это всё равно – философия роя. Для Баха и Моцарта в этой инструкции места нет. Если же Декартами и Паскалями затыкать амбразуры во вражеских дотах, то это худшая услуга, которую можно оказать Божеству. Ведя двойное бытие лётчика и писателя, Экзюпери пытался не отставать от своих погибших приятелей Мермоза и Гийоме. Но если б эти двое сохранились живыми, никто из них не написал бы «Цитадели». А гибель Сент-Экса, который старался действовать как все, обернулась катастрофой в духовной экологии мира. Европа осталась без Учителя сразу после войны.

Полководец не имеет права вести себя, как простой солдат. Служение Истине Экзюпери посчитал менее важным, чем служение на поле боя. Плохую службу оказал он человечеству и Высшим Силам, использовав себя как ординарную единицу в мясорубке Второй мировой. Французские традиционалисты – Генон и С – перейдя в мусульманство, стали подплясывать после войны сгинувшему любимцу, «аватаре Гитлеру». Высокие интеллектуалы и, одновременно, духовные люмпены остались без ответа со стороны земного представителя Божества. Оказавшись полными банкротами перед лицом национальных духовных сокровищ, сделавшись пятой колонной во время франко-алжирской войны, эти люди спокойно благодушеI, 431-432. Ред. моя. – ОК.

ствовали на обгаженной ими родине, пользуясь благами терпимости французской демократии. Отповедь, которой «наградил» Экзюпери коллаборациониста Бразильяка86, справедливо расстрелянного после войны за сотрудничество с оккупантами, очень бы пригодилась в 50-е – 60-е годы, чтобы дать отпор этим жирующим отщепенцам.

Часть интеллектуальной элиты Франции (и не только её), превращавшаяся в гностических извращенцев, переметнулась во время «крестового похода духа» в стан противоположной стороны под демагогические лозунги «борьбы с модернизмом» и «отстаивания духовного(!) наследия». «Моя духовная культура, наследница Бога» пришлась бы здесь очень кстати.

Беда Экзюпери была в том, что эти – последние в его жизни годы – он остался без опекуна, помощника и душеприказчика. И мать, с которой у него был мощный духовный контакт,87 и возлюбленная, «ангельское пёрышко», как он её называл,88 оказались вне возможности прямого общения. Генералы Шамб и Икер, пытавшиеся сберечь сокровище, промахнулись с девятым вылетом: нельзя было посылать в полёт человека, который уже не мог даже выпрыгнуть с парашютом. Да, он настойчиво просил. Но и отказу следовало быть категоричным. Чтобы совесть его была чиста. Франция не должна была терять своего духовного лидера! Помимо Вьетнама и Алжирской войны она получила и студенческие беспорядки 68-го года. Ведь Сент-Эксу было бы тогда всего 68! Как Франция XVIII века, влиявшая на всю Европу, она получила бы своего Вольтера! Недаром «Кандид» заканчивается совершенно в стиле Экзюпери: «Каждый должен обрабатывать свой сад». Вот откуда любимейший рыцарем Грааля образ садовника!..

А так… Францией командовал гоголевский Нос, «великий Могол» переписки Экзюпери.

См. III, 125-126.

См. письма к матери: III, 293-346.

См. письма Х: III, 93-251.

«…Я лучше уйду в монастырь траппистов, чем выдержу хотя бы сутки в том обществе последователей Корана, которое вы пытаетесь нам навязать, в обществе, где человека ценят не за суть, а за послужной список, где вместо сердец – манифесты, где соседи по лестнице возводятся в ранг доносчиков и судей, где нет уважения к внутреннему миру, где вы похваляетесь, что очищаете и оздоровляете личность, чтобы потом разложить её потроха на солнышке на всемирной барахолке»89.

Бросив себя в прорыв на одном фронте, Экзюпери катастрофически оголил другой. – Одеголлил. Франция же осталась не только с носом, но и без глаза. Без Ока Гора.

Без вида с высоты. Люди, к которым он обращался в «письме одному из противников», таки и пришли к власти. И в Галлии стало противно жить.

А всё из-за близоруко понятой «жертвы».

«Самое важное действие получило название. И это название – жертва.

Жертва не означает ни безвозвратного отчуждения чего-то своего, ни искупления. Прежде всего, это действие. Это отдача себя Сущности, от которой ты считаешь себя неотделимым. … Пока моя духовная культура опиралась на Бога, она могла спасти это понятие жертвы, которое создавало Бога в сердце человека. Гуманизм пренебрёг важнейшей ролью жертвы. Он вознамерился сберечь Человека с помощью слов, а не действий. … Вместо того чтобы утверждать права Человека сквозь индивидуумы, мы заговорили о правах Коллектива.

Незаметно у нас появилась мораль Коллектива, которая пренебрегает Человеком. Эта мораль может объяснить, почему личность должна жертвовать собой ради Общности. Но она не может объяснить, не прибегая к словесным ухищрениям, почему Общность должна жертвовать собой ради одного человека. Почему справедливо, III, 156.

чтобы тысяча людей приняли смерть ради спасения одного, осуждённого невинно. Мы ещё вспоминаем об этом принципе, но мало-помалу забываем его. А между тем, именно в этом принципе, в корне отличающем нас так явственно от термитника, прежде всего, наше величие»90.

Человек массовый ничего не может принести на алтарь общей жертвы, кроме своей жизни. То есть, маленькой вспышки в кострище большого огня. Но штучники имеют возможность сгореть по-иному. Чем дольше светит солнце Баха и Моцарта, тем человечеству лучше. Их не надо приглашать к жертве, ибо жертвой является вся их жизнь.

Сам же Экзюпери произнёс великий афоризм:

«Если у меня можно отнять то, что я храню для себя, то как можно отнять у меня то, что я отдаю другим?»

Ни полководец, ни учёный, ни деятель культуры, ни пророк не экономят себя из шкурных интересов; они просто растягивают пользу, приносимую людям, на максимально длительный срок. Их медленное сгорание в каждый отдельный момент превышает по интенсивности вспышки отдельных людей. Даже в улье пчела-матка и живёт дольше рабочих пчёл, и превосходит их по размеру. Также пользуется и их обслугой.

Если граф де Сент-Экзюпери спокойно пользовался трудом слуги-камердинера, то святой пророк Антуан имел право на бережную заботу со стороны всего человечества.

И должен был воспринимать это как эгоистическую бережливость всего общества, а не потакание своим человеческим слабостям. Но выбивать самому себе привилегии он посчитал недостойным. А арбитры от общественности категоричности не проявили.

«Постепенно, забывая Человека, мы ограничили нашу мораль проблемами индивидуума. Мы стали требовать от каждого, чтобы он не наносил ущерба другому. От каждого камня, чтобы он не наносил ущерба другому камню. Разумеется, они не наносят друг другу ущерба, когда в беспорядке валяются в поле.

I, 433-434. Ред. и акцентуация мои. – ОК.

(Ущерб начинается с обсечения дикого камня в квадр, ибо только в этом виде он может стать в тело собора. Так что собор – это иерархия ущербов, ансамбль ущемлённостей первоприрод. А нижние в кладке придавлены более всех остальных).

Но они наносят ущерб целому кафедрала, который они могли бы составить, и который наделил бы смыслом каждый из них.

(Самый большой ущерб они наносят себе, ибо остаются в ранге простых валунов.) Мы продолжали проповедовать Равенство между людьми. Но, забыв о Человеке, мы уже перестали понимать то, о чём говорили. Не зная, что положить в основу Равенства, мы превратили его в туманное утверждение, пользоваться которым уже не умели. Как определить Равенство между индивидуумами, между мудрецом и тупицей, бездарью и гением? … Свободу как ничем не ограниченную распущенность, при которой дозволены любые поступки, лишь бы они не причиняли вреда другому. А это бессмысленно, ибо нет такого поступка, который бы никого не затрагивал. … Понимая право на свободу таким образом, мы разучились пользоваться им, не наталкиваясь на непреодолимые противоречия. Не умея определить, в каком случае мы сохраняли наше право на свободу, а в каком лишались его, мы, чтобы спасти хоть какой-то неясный принцип, лицемерно закрывали глаза на бесчисленные препятствия, которые всякое общество неизбежно ставило перед нашими свободами»91.

Итак, без живого присутствия на Земле Самого Планетарного Логоса, равенство сползает в принцип тождества, а свобода оборачивается вседозволенностью. Ещё бы! – «Без Бога не разделите». Только в замыслах Творца разнокалиберное и неравномерное, разнопёрое и мелкотравчатое оправдано и уместно. Это подобно разному I, 434-435. Ред. моя. – ОК.

достоинству фигур на шахматной доске. Ансамблевое взаимодействие, гармония и мобильность выявляют мудрость калибровки Творца. Сумма всех партий, сыгранных в шахматы выявляет величие и глубину изобретателя игры. Это же касается и свободы. Христово «не убий» не отменило казни государственных преступников и должность палача; они были и в христианских государствах.

Значит, свобода предусматривает занятие освободившихся зон или вытеснение оттуда конкурента согласно правилам игры. Свобода выбора предусматривает свободу соревнования. Причём, из зоны физического единоборства оно перешло в область мысли и таланта, оставив первой только спорт.

«Что же касается милосердия, то мы даже не осмеливались больше его проповедовать. В былые времена Милосердием называлась жертва, создававшая какуюнибудь Сущность, если эта жертва прославляла Бога через его человеческий образ. Через индивидуума мы воздавали Богу или Человеку.

(То есть Сыну Божьему или Сыну Человеческому.) Но, забыв о Боге или о Человеке, мы стали воздавать только индивидууму. С тех пор Милосердие часто становилось действием оскорбительным. … (Ибо попахивает покушением на прерогативу одного Планетарного Логоса. Люди же все равны в смертности и уже поэтому не имеют права смотреть друг на друга свысока.) Самое же главное состоит в том, что наше милосердие, истолкованное превратно, обращалось против себя самого. Основанное исключительно на жалости, оно запретило бы всякое воспитующее наказание. Подлинное же Милосердие, будучи служением Человеку, а не индивидууму, повелело нам бороться с индивидуумом, чтобы возвеличить в нём Человека»92.

I, 435-436. Ред. и акцентуация мои. – ОК.

Как только появляется тема «воспитующего наказания», на сцену сразу выходит Сатанаил-Воланд; Экзюпери так же деликатен в словесном обнаружении анонима, как и прямом назывании имени Иешуа. Но экзекутивные функции, кроме Князя Мира сего, выполнять больше некому. Стружии в руках ангелов – символы осей (метагалактической, галактических, звёздных систем, планетарных и т. д.) и антенны, в крайнем случае. Даже архангел Михаил с мечом в руке – не более чем особый грим Люцифера. Как и все небесные архистратиги. Справедливость (Строгость) – оборотная сторона Милосердия, что отчётливо видно на Кабалистическом древе в двуединстве сефир Хесед и Гебура (кстати – пятый, антропный уровень снизу).

«Так мы потеряли Человека. А, потеряв Человека, мы лишили тепла то самое братство, которое проповедовала наша духовная культура, потому что братьями можно быть только в самопожертвовании. Оно возникает в общем даре чему-то более великому, чем мы сами. Но, подменив этот корень всякого истинного бытия бесплодным измельчанием, мы свели наше братство просто ко взаимной терпимости.

Мы перестали давать. Но если я претендую на то, чтобы никому ничего не давать, кроме самого себя, я и не получаю ничего, ибо не создаю ничего, что бы не было я сам, а значит, я – ничто. И если от меня потребуется умереть за некие интересы, я откажусь умирать. Выгода, прежде всего, повелевает жить. Какой порыв любви оплатит мою смерть? Умирают за дом. Не за пожитки и стены. Умирают за собор. Не за камни. Умирают за народ. Никогда – за толпу. Умирают из любви к Человеку, если он – замк свода Общности. Умирают только за то, чем стоит жить»93.

(А живут только тем, за что можно умереть.) I, 436. Ред. моя. – ОК (акцентуация моя).

Биос эгоистичен. Конкуренция видов способствует эволюции, конкуренция особей – выживанию вида. Природа немилосердна стратегически. Милосердие привело бы к дегенерации вида. Место под солнцем – приз сильнейшему, коварнейшему, безжалостнейшему.

Богоподобие человека восстаёт против законов БИОСа – это значит, что дальнейшее совершенствование, вида называющегося Homo Sapiens, перешло в область души и духа. На Землю низведён и эталон – Сам воплощённый Планетарный Логос. Никакого совершенствования “в обход” Иешуа Га-Ноцри быть не может. Остальные модели входят “матрёшками” (майтрейшками) в эту бльшую, или маргинальны и потому второсортны. Он и был замком свода, краеугольным камнем, эталоном и идеалом нашей духовной культуры.

Неонеандертальство варваров и эгоизм буржуа оказались активным и пассивным изменниками этому высокому образцу.

«Если наше Общество кажется ещё хоть скольконибудь привлекательным, если Человек сохранил в себе хоть каплю достоинства, то лишь потому, что подлинная духовная культура, которую мы предавали своим невежеством, всё ещё излучала свой меркнущий свет и спасала нас помимо нашей собственной воли»94.

Эта грустная констатация означает только одно: в христианском регионе человечества почти не осталось Христа. Ни жертвующего собой Агнца Божьего, ни поднимающего меч разделения Христа-Льва.

Но остался с суровыми весами Осириса Грозный Судия, пристально взирающий из Надземного. «И взвешен был он на Весах Истины и найден был лёгким», – это приговор зарвавшимся самоуправцам. Свобода, Равенство и Братство, дискредитируемые по жизни, навеки остаются нашим, человечества, идеалом. И наглые претензии диктаторов, и взрыв неоварварства, положенного на остатках I, 437. Ред. моя. – ОК.

национального эгоизма, и клыки дикости, обнажённые против культуры, – всё спасовало перед волей и решимостью верно служащего Планетарному Логосу рыцарства.

И первым в нём – принцем, премьером, – был Антуан де Сент-Экзюпери. Он и стал вождём и примером.

Пока европейское общество раскисало в свободах и разбредалось в индивидуализме, тоталитаризм выстроил обывателей нескольких стран в воинскую геометрию, пронизав бандитской субординацией и беспрекословным повиновением.

«Я больше не удивляюсь тому, что груда камней, которая давит тяжестью, одержала победу над камнями, в беспорядке разбросанными по полю.

И всё-таки я сильнее её.

Я сильнее её, если я вновь обрету себя. Если наш Гуманизм восстановит Человека.

Если мы сумеем заложить фундамент нашей Общности и если в качестве основы употребим единственно действенное средство:

жертву. Общность, построенная нашей духовной культурой, тоже не была суммой выгод – она была суммой даров.

Я сильнее её, потому что дерево сильнее веществ, составляющих почву. Оно впитывает их в себя. Оно превращает их в дерево. Собор сияет ярче, чем груда камней.

Я сильнее её, потому, что только моя духовная культура способна связать в одно целое, никого не отсекая, всё разнообразие человеческих индивидуальностей. Утоляя жажду из источника своей силы, она, в то же время, вливает в него новую жизнь. … [Я сильнее её], потому что я неотделим от духовной культуры, избравшей замком свода Человека. … Я буду сражаться за примат Человека над индивидуумом, как общего над частным.

Я верую, что культ Универсального возвышает и связывает воедино духовные богатства отдельных личностей – и основывает единственный подлинный порядок, который и есть жизнь. Дерево есть полная упорядоченность, хотя корни его и отличаются от ветвей.

Я верую, что культ партикулярности не влечёт за собой ничего, кроме смерти, ибо он хочет основать порядок на подобии. Он подменяет единство Сущности торжеством её частей. Он разрушает собор, чтобы выложить в ряд его камни. Я буду сражаться со всяким, кто будет провозглашать превосходство одного обычая над другими, одного какого-то народа над другими народами, одной какой-то расы над другими, одной какой-то мысли над другими мыслями.

Я верую, что примат Человека кладёт основание единственному, имеющему значение Равенству и имеющей смысл Свободе. Я верую в равенство прав Человека в каждом индивидууме. И я верую, что Свобода – это Свобода восхождения Человека. Равенство не есть Тождество. Свобода не есть возвеличивание индивидуума в ущерб Человеку. Я буду сражаться со всяким, кто захочет подчинить одному индивидууму или их массе – свободу Человека.

Я верую, что моя духовная культура именует Милосердием добровольную жертву Человеку, дабы учредить его царство. Милосердие есть дар Человеку сквозь посредственность индивидуума. Оно основывает Человека.

Я буду сражаться со всяким утверждающим, что моё милосердие прославляет посредственность, кто станет отрицать Человека и тем самым заключит индивидуума в темницу безграничной посредственности.

Я буду сражаться за Человека. Против его врагов»95.

Это подлинно Символ веры Новой Эпохи, Эпохи духа.

Гуманизм здесь поднят на небывалую высоту. Но вот проблема: «Я буду сражаться со всяким» Экзюпери предполагает некое абсолютное меньшинство этих злыдней и извращенцев. Поэтому мелодика Экзюпери – финал 9-й симфонии Бетховена с патетическим «Обнимитесь, I. 438-440. Ред. моя. – ОК (акцентуация моя).

миллионы». Однако, закончив «арию из баховской кантаты», рыцарь Грааля с недоумением обнаружил, что нейтральные в прежние времена вассалы – ремесленники и пейзане – хмуро жмутся к противной стороне. Демагог всегда будет более успешен в пропаганде, чем проповедник истины. И количественно обескровленное понятие Человек мгновенно съёжилось как шагреневая кожа.

Многие немецкие интеллигенты посчитали мнение большинства гласом народа, а потому и гласом божьим. Гитлер пришёл к власти легальным, парламентским путём, и это было в их глазах неопровержимым аргументом. Экзюпери оказался (для них) в оппозиции как противник, а не как свободный мыслитель. «Мыслитель» (для них) – это тот, кто рассуждает изнутри совершенно конкретного «мы», и столкновение геополитических интересов не поддаётся переводу в чисто философскую плоскость. Только союз избранных интернационален, человечество же («Человек» Экзюпери) поделено на сумму совершенно конкретных этносов. И универсализировать эти эт-носы, борющиеся между собой за место под солнцем и доминацию, можно сугубо абстрактно. Бросить свою жизнь как жертву на чашу весов – героично, романтично и порыцарски, но является, несмотря ни на что, слабым аргументом в идеологическом споре. Все иноплеменники думали с прищуром: а как бы ты запел, дорогой, во времена наполеоновских войн? И что-то подсказывало им, что подобная проповедь в те времена от француза бы не прозвучала.

«Я ведь действительно по шею сижу в противоречиях».

«Для меня нестерпима эта эпоха. Я больше не могу.

Всё как-то обострилось. В голове мрак, на сердце холод.

Кругом посредственность. Кругом уродство. … Я ещё никогда, никогда не был так одинок на земле.

Меня словно гнетёт безутешное горе.

Не знаю, найду ли в себе силы излечиться от этого. И некому мне помочь.

А люди в этой стране – ну и убожество! Отбросы всех континентов».

«Я уже устал сам от себя. От своих запутанных мыслей по всякому поводу. Я словно сам у себя в тюрьме.

И в других отношениях я тоже заключён в символическую тюрьму. Что можно противопоставить обвалу в горах?

Я совершенно пал духом. … Из меня “жизнь уходит”»96.

«До чего странная у меня судьба! Она неумолима, как лавина в горах, а я совершенно бессилен. … Вы видите: я не понимаю жизни. Ночами на меня наваливается тоска»97.

«Я обязан выплатить какой-то чудовищный долг.

… Мне до безумия хочется покончить с собой. (Но тут уж дело в тоске, а над ней я не властен.) Вопрос в одном – сколько я выдержу».

«Надо было родиться в другое время…»

«Смерть мне безразлична, но я не желаю, чтобы она затронула духовную общность. … Сейчас в душе пустыня, где умираешь от жажды»98.

Пессимизм и безысходность загоняли Экзюпери назад, в зону детства, когда мир в глазах подростка блистал своей непротиворечивой гармонией. Шаг вниз – и вот он любознательный звёздный мальчик, удивлённо присматривающийся к «перевёрнутой» логике мира взрослых. Шаг вверх – и он уже юноша, получающий наставления от своего царственного отца. И «Маленький принц» и «Цитадель» писались одновременно с процитированными криками боли в частной переписке. Это значит, что каждая новая духовная вершина бралась человеком, зависшим над пропастью. Человеком, опалённым огненными языками отчаянья. Ударившимся в поэтический эскапизм в последней попытке выжить.

По злободневности в «Письме к заложнику» и «Военном лётчике» он высказал всё. И замкнул себе уста.

III, 218.

III, 222.

III, 343-344.

«Завтра мы тоже ничего не скажем. Завтра для свидетелей мы будем побеждёнными. А побеждённые должны молчать как зёрна»99.

Осталось высказываться о вечном.

Вечное как человеческая категория впервые масштабно предстаёт у Экзюпери в «Ночном полёте».

«Перед ним возник образ: храм в честь бога Солнца, воздвигнутый перуанскими инками. Прямоугольные камни поверх горы. Не будь их – что осталось бы от могучей цивилизации, которая, словно укор совести, тяжестью этих камней давит на современного человека? Во имя какой суровой необходимости – или странной любви – вождь древних народов принудил толпы своих подданных возвести этот храм на горе и тем самым заставил их воздвигнуть вечный памятник самим себе?.. Перед лицом человеческих страданий вождь древних народов, вероятно, не чувствовал никакой жалости; но он ощущал безграничную жалость перед стеной человеческой смерти.

Не смерти отдельных людей – он жалел весь род человеческий, чья участь – исчезнуть под морем песка. И он побуждал свой народ воздвигать хотя бы камни, перед которыми пустыня бессильна»100.

К исторической реальности это не имеет никакого отношения. В то же время в той же цивилизации тысячами приносились человеческие жертвы, да и понимание смертности было иным. Но, так или иначе, памятник до сегодняшних дней действительно сохранился, функцию «письма потомкам» собранные волей людей камни и впрямь выполнили. Проблема «человек и вечность», поставленная Экзюпери в 1930 году, не отпускает его более ни на минуту. Перейдя к передвижению на самолёте, пророк приобретает масштабность видения, прежде всего, I, 442.

I, 160. Ред. моя. – ОК.

дел рук человеческих, а также геологического облика земли. Сопоставляя то и другое, он, между тем, забывает взглянуть в Небеса, ибо небо стало для него покрытой рытвинами и ухабами проезжей дорогой. А пустоту Небес неспособны заменить никакие гуманистические колоратуры. Как ни украшай самодельного идола, после явления Бога Живого он навсегда останется «идолищем поганым».

Если Высшие Силы сами не обеспечат бессмертие человека в веках, никакие потуги сделать это своими силами не способны достичь желаемого результата. Атеистический взгляд на мир является принципиально пессимистическим: «Казнит Фома, казнят Фому, и нет пощады никому». Продление агонии не является решением проблемы.

Волны размышлений и созерцаний всё более и более прибивали Сент-Экса к берегу прямого контакта с Божеством, ибо даже для откровения о человеке оптика взгляда на предмет должна быть настроена по божественным меркам. Если человек не богоподобен, все ухищрения возвысить его в его собственных глазах оказываются тщетными. Героизация простой, тяжёлой и опасной человеческой работы произвела на самих героев книги – его коллег по «Аэропосталю» – самое удручающее впечатление. «Умничанье» и поэтическая экзальтация товарища показались оскорбительными. Его стали называть позёром и фанфароном. Это подкосило «летающего пророка».

Ему прямо дали понять, что он любитель от профессии и чужой в их туповатых рядах.

«Гийоме, я слышал, ты приезжаешь, и у меня уже заранее замирает сердце. Если б ты только знал, какую страшную жизнь я веду с тех пор, как ты уехал, и какое отвращение к жизни довелось мне понемногу познать!

Из-за того, что я написал эту злосчастную книгу, я оказался жертвой пересудов и вражды моих товарищей.

Мермоз расскажет тебе, какую славу создали мне люди, которых я так любил и с которыми уже давно не встречаюсь. Тебе скажут, как я зазнался. Не один – от Тулузы до Дакара – в этом не сомневается. … Ведь вся жизнь отравлена, когда такое мнение разделяют лучшие мои товарищи и когда моя работа на авиалиниях после “преступления”, которое я совершил, написав «Ночной полёт», позорит их».101 Гений дискредитирует своим присутствием компанию бездарей, звёздный мальчик кажется инородным телом среди усталых потных работяг.

«Никак не могу отыскать ту звезду, на которой живу. Я и в самом деле оказался потерянным в межпланетном пространстве. И если я говорил в своей книге о единственной обитаемой звезде, можно ли читать литературщиной это размышление, порождённое скорее моей плотью, чем сознанием? Разве оно не может быть более достоверным, более честным, чем любое другое размышление? По-моему, даже самый грубый человек не мыслит техническими терминами, когда необходимость действовать не позволяет ему выбирать слова, и он предоставляет телу думать самостоятельно – не словами, а символами, вне слов. Он потом забывает их, как бы пробуждаясь ото сна, и заменяет их техническим языком, но в символе заключалось всё. И это не было литературщиной.

Вот этот образ представляется мне сомнительным.

Я нахожу его искусственным именно потому, что символичны одни слова, потому что символ не вырастает из глубокого внутреннего переживания и не соответствует тому, что пригрезилось на самом деле… По-вашему, я придумывал слова? Зачем мне это? Нет, я уловил самоё это сознание, живущее в грёзе, которое иногда удаётся схватить в момент пробуждения».102 Мечтательность дегустирующих плоды своих рук нации виноградарей привела к созданию философии грёзы, которой отдал всю свою жизнь Гастон Башляр. В этот же мир суггестии загнала суровая действительность и АнI, 513-514. (Из письма 1931 г.) I, 515-516. (Из письма 1931 г. Б. Кремье).

туана де Сент-Экзюпери. Переход в статус ночной мыши непременно должен был кончиться чем-то подобным.

Ночные полёты обернулись для него писанием по ночам текста о вечном – и ни о ком из современников конкретно. В нём нет ничего самолётного – второй, и последний раз Экзюпери ожёгся, пася «свысока» злободневность, на «Военном лётчике».

Этой книгой, столь же простой и искренней, как и «Ночной полёт», он вписал себя в ряд творцов шедевров пацифизма, таких как «Герника», «Протест против гражданской войны в Испании» и «Памятник разрушенному Роттердаму».103 И, одновременно, стал ненавистен всем сторонам конкретных военных действий. Книга впервые выходит в Америке в переводе в феврале 1942 года; в оккупированной Франции её одновременно выпускает «Галлимар», но она была тут же изъята из продажи. Второе издание было осуществлено нелегально Французским сопротивлением. И хозяйничавшие немцы и петеновские марионетки запретили книгу. Любопытно, что и штаб генерала де Голля тоже наложил табу на распространение книги в Северной Африке, где сражался сам автор; тому пришлось выписывать свой экземпляр из Штатов.

Нелепость этой ситуации обсуждается только потому, что Экзюпери не был игроком на социально-политической арене; в 30-ые годы ему приходилось быть и журналистом, и сценаристом, и лектором, но каждый раз он казнился изменой вечному, к которому лежала душа.

«Кино и журналистика – это вампиры, мешающие мне писать то, что я хочу писать. Вот уже многие годы я не имею права заниматься тем единственным делом, которое мне по душе. Я чувствую себя арестантом, плетущим корзины. Между тем, в другом месте я был бы куда более полезен и щедр. Моё отвращение есть не что иное, как сопротивление моральному самоубийству. … Я вовсе не хочу разменивать своё дарование на пустяки.

Чтобы расплатиться с долгами и заработать на жизнь, Авторы – соответственно – П. Пикассо, С. Дали и О. Цадкин.

мне придётся написать ещё один сценарий и убить на это невозвратимые полгода. Я хочу, по крайней мере, испить всю горечь до дна. Если я увильну от этой чаши – я погиб. Шесть месяцев жизни, которые могли бы быть кипучими и плодотворными, я снова выброшу на ветер:

это не может принести радость.

И потом … разделять цель и средства – это софизм. Эти различия выдумываются задним числом. … Я больше не верю, что пишу сценарий, чтобы получить свободу писать книги.

Слепая, но могучая логика поступков приводит к тому, что каждый написанный мной сценарий, каждая статья лишают меня ещё одного шанса написать книгу.

И дают лишний шанс написать другие сценарии. Этим ложным утешением я не могу даже облагородить свою коммерцию».104 Всё верно: сценарий «Анн-Мари» не имеет никакого успеха, а потому и реализации. Роль литературного подёнщика Высшие Силы ему противопоказали. С 1936 года, синхронизируясь и солидаризируясь с создателем «Мастера и Маргариты», он начинает свою «Цитадель».

Сначала это были назидательные притчи и поучения в восточном духе вроде «Мудрости Хикара» или «Басен Лукмана». Всё-таки никогда Экзюпери не чувствовал себя так солидно и в своей тарелке, как во время общения с вождями берберских племён, когда он, руми Антуан, выступал посредником в конфликтах и спорах, где эта мудрость как раз и пригождалась. Постепенно вырисовываются и главные персонажи повествования: царь-отец («старецкаид» как он называет его в «Морали необходимости»), владыка некой берберской империи, и его сын, молодой царевич, которого отец назидает в премудростях жизни подданных и искусстве управления государством. Если бы речь шла о сюжетном произведении, то тривиальность исходной позиции в структуре восточной повествовательI, 517-518 (из письма 1936 г.) Ред. моя. – ОК.

ной прозы била бы в глаза. Но, как и в диалогах Платона, совершенно не важно, кто именно попадает под обработку гностического резца Сократа, – высота мудрости, высказываемой по конкретному поводу, решает уровень глубины произведения.

Притча, если она художественно выразительна, – драгоценный камень. Трудно создавать строение из одних бриллиантов. Но Экзюпери взялся именно за такую работу.

От суфийских притч, оседлавших жанр назидательного анекдота (коллекция Насреддина здесь стоит на первом месте), «истории» Экзюпери отличаются полным отсутствием юмора и смеховой стихии вообще; это библейский парад речевой презентабельности без малейшей карнавальной шутихи и раблезианской разухабистости. Даже «кривой пророк», появляющийся в нескольких главах, выглядит страстотерпцем обстоятельств.

Экзюпери писал остр и умн, но никогда – смешно и остроумно. Это – трагическая мудрость, и она балансирует на грани монотонности и занудства только за счёт высочайшего качества мысли.

Но это уже не литература в прямом смысле слова. Литература предусматривает конец действия (взаимодействия писателя и читателя) в момент конца рассказа. Учительское слово предусматривает в момент своего завершения начало иной, поведенческой, событийности в новом ключе.

Экзюпери весь в этом.

«Цитадель» – это не чтиво, даже и высокоинтеллектуальное, это партитура для ансамбля исполнителей, учебник жизни.

Ни одной опрометчиво – только ради художественной выразительности – брошенной максимы, ни единой непродуманной до смысловых глубин метафоры. Это подлинное «златое слово», «златая цепь (чепь)» неопровержимых явлений истины, действующей через гениального посредника.

Все последние произведения: «Земля людей», «Военный лётчик», «Письмо заложнику» и «Маленький принц»

писались параллельно с великим супертекстом. Т. е. для временного постоянно находился слив и отстойник. Но в них пошёл материал второсортный только с точки зрения этернальности. Всё “крупноблочное” вошло в коллекцию текстов знаменитого голубого чемоданчика. И здесь возникает образ строительства собора, когда на площадку вокруг фундамента – или только котлована под него – свезены камни, изготовленные по модулям архитектурного проекта, и лежат в некой, дискредитирующей их иерархическую значительность, плоскостной уравниловке. Но если среди снующих рабочих есть хотя бы один человек, который несёт внутри себя образ собора, то пейзаж перестаёт быть выставкой камней (как сейчас в архитектурных или краеведческих музеях), а становится преисполненным энергии вознесения и превращения в арки, апсиды и купол.

Если этот необыкновенный человек – архитектор собора – переселяется в вашу душу, то и сумма деталей храма окажется самодостаточной как источник информации – библейская архитектоника сама организует их в целое в вашей душе. Нечто подобное происходит и с приобщением к культуре в целом. В какой последовательности приобщается к ним человек, и в какой конгломерат соединяются они внутри него – дело личной самодеятельности каждого, а также обучения внутри образовательных заведений: школ, институтов и духовных общин. Качество здания, выстроенного внутри из этих строительных блоков, зависит от каждого. Из одного и того же материала может получиться сарай, а может и храм.

Неплохо и то, что Экзюпери не успел отобрать, ужать и сепарировать материал: собирать разобранную матрёшку – это тоже гностическая школа. Ужатый с 400 до 180 страниц «Ночной полёт» едва ли выиграл как произведение Экзюпери, ибо не стал лучшей литературой, поскольку литературой едва ли является. Ричард Бах через четверть столетия подтвердил жанровую специфику такого рода текстов.

Хорошо, что «Цитадель» осталась вспаханным полем, а не стала пирамидой снопов собранного урожая. Каждый осмысляет её как целое по своему образу и подобию.105 Я вижу прекрасный собор, уходящий шпилем в Небеса, и дефиле ангелов вдоль шпиля и башен. А несколько протуберанцев возносятся так высоко, как никогда не воспаряла человеческая мысль. На это стоило обменять свою жизнь, и Сент-Экс, право, не прогадал.

Между тем, книга начиналась совсем не так, как заканчивалась.

«И тут предо мной возникает образ. … Образ старца-каида, образ лекаря, образ всех тех, кто выслушивает излияния людей, чтобы сочувствовать им, но сочувствовать по ту сторону их самих. … Всё тот же миф о каиде, что в безмолвии опустившейся ночи неспешным шагом обходит стоянку своего племени. Ночные птицы, планеты и звёзды, тихие беседы за чаем и прекрасные, как звёзды, слёзы одинокого ребёнка. Каид останавливается возле него. Одним пальцем, чуть касаясь, гладит его лоб, потом поднимает голову и сосредоточенно, с безмолвным состраданием смотрит в полные слёз глаза. Он слушает ребёнка. Мальчика наказали за то, что он не выучил стих из Корана. Или за то, что украл цыплёнка. Его глаза, обращённые к каиду, огромны, как Млечный путь. Каид склонился толи над побледневшим мальчиком, толи над вечностью. Неведомо над чем. Над пропастью. Он слушает ребёнка. Вернее, звук его голоса. О Господи, ни что не бывает ничтожно.

Достаточно забыть о смысле слов, и ни что не покажется ничтожным. Каид возвращает ребёнка в извечные его границы одной лишь манерой смотреть».106 Ещё раз напоминаю об отзыве, процитированном в II, 7.

III, 120; 122.

«Чтобы выразить то, что я хочу сказать, мне … не найти иных слов, кроме тех, которые относятся к религии. Я понял это, перечитывая своего «Каида». Смысл этого трудно облечь в слова, но не случайно возникают эти «повозка, дорога и обоз для вожатых». И ничего, ничего другого я не понимаю»107.

И, наконец:

«Я изменился с начала войны. Я дошёл до полного отвращения ко всему, что касается собственно меня. Я болен странной, неотвязной болезнью – всеобъемлющим безразличием. Хочу закончить свою книгу. Вот и всё. Я меняю себя на неё. Мне кажется, что она вцепилась в меня, как якорь. В вечности меня спросят: «Как ты обошёлся со своими дарованиями, что сделал для людей?»

Поскольку я не погиб на войне, меняю себя не на войну, а на нечто другое. Кто поможет мне в этом, тот мой друг. Единственной помощью будет избавить меня от споров. Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной цели. Не нуждаюсь в одобрении. Я теперь в добром согласии с самим собой.

Книга выйдет в свет, когда я умру, потому что мне никогда не довести её до конца. У меня семьсот страниц. Если я буду отделывать их, эти семьсот страниц руды, как обычную статью, мне и то понадобится десять лет, не говоря уже о более тщательной отделке.

Проще говоря, я буду работать над ними, пока хватит сил. И ни чем на свете я заниматься не стану. Сам по себе я уже никакого значения не имею. Не представляю себе, в какие раздоры можно меня втянуть. Я чувствую, что я уязвим, беззащитен, что времени у меня в обрез, и я хочу завершить моё дерево. Гийоме погиб. Хочу поскорее завершить моё дерево. Хочу поскорее превратиться во что-то другое, нежели я сам. Я потерял интерес к самому себе. Мои зубы, печень и прочее – всё это трухляво и III, 217-218.

само по себе не представляет никакой ценности. К тому времени, когда придёт пора умирать, я хочу превратиться в нечто иное.

Быть может, всё это банально. Меня не удивит, если кому-нибудь это покажется банальным. Может быть, я заблуждаюсь относительно моей книги, может быть, это просто посредственный толстый томина, но мне совершенно всё равно: это лучшее, чем я могу стать. Я должен найти это лучшее. Лучшее, чем смерть на поле брани. … Я очень спешу. Спешу изо всех сил. … Будь смерть лучшим, на что я способен, – я готов умереть. Но я ощущаю в себе призвание к тому, что кажется мне ещё лучше. И всё, с этим покончено. Теперь я на всех смотрю с точки зрения своего труда и людей делю на тех, кто за меня и кто против. Из-за войны, а потом и из-за Гийоме я понял, что рано или поздно умру. И речь идёт не об абстрактной поэтической смерти, которую мы считаем сентиментальным приключением и призываем в несчастьях. …Нет. Я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьёз. О жизни, которая прожита».108 В этом письме своему любимому Ангельскому Пёрышку от 8 сентября 1941 года высказано всё и в полноте. Здесь ключ, который он сознательно оставил для понимания непонятного. Или – понятного лишь ему одному.

Но темнот или конспиративных умолчаний в ситуации нет. Хотя, как Булгаков, он одно время хотел даже уничтожить рукопись: «Я подумываю, не сжечь ли мою книгу? Если у меня украдут рукописи – не хочу, чтобы они валялись на их грязных кухнях.

Горе моё выше моих сил».109 Если он не осуществил намерения, то, вероятно, памятуя о том, что рукописи – не горят. Его книга (915 машиI, 524. III, 147-148. Композиция и ред. мои – ОК; (акцентуации мои).

III, 222.

нописных страниц плюс большая, полностью исписанная, тетрадь и несколько тетрадей поменьше) была из этой обоймы.

Но вот что озадачивает.

До 1942 года название сочинения определённо – «Каид». Подзаголовок – он же перевод – «Берберский вождь». Я уже писал о блаженном времени взаимодействия руми Антуана с берберскими вождями, где он единственный раз почувствовал себя мудрецом и пророком, кем не мог ощущать себя среди европейских духовных люмпенов, положенных по ту сторону библейской стилистики и библейского тематизма. В отличие от малограмотных европейских «вождей» роль каида была подлинной, живой и полнокровной. Презирая тоталитаристскую структуру ислама с его монопророческим идолопоклонством, он мыслил себя пророком того же самого Единого Божества, ставшего идеалом и образцом для подражания богоподобного человечества. И поначалу только среди умозрительно мыслимых варваров-берберов он пролагал стопы своего высокого проповедничества. Они выносили его как правителя, он их терпел как подданных.

Хотя единственный, к кому он обращался на равных, был его сын. Дед, отец и внук – таково реальное русло, по которому протекает чистая вода откровения. Простые, первозданные, можно сказать, хранящие на себе «отпечатки пальцев Творца» пейзажи, типажи и положения наполняют страницы первых записей, ставших главами изданной книги. Это, своего рода, гностический дневник, эзотерическая хроника, в которой фиксированы проблемы человеческого бытия и способы их одоления, причём, глубина понимания вопроса и неординарность решения определяют уровень мудрости сочинения. «Книга бытия человеческого» – было бы самым точным названием целого. И даже: книги, i; и «Каид» – только первая из них. Возникающие на страницах текста образы-фигуры (в шахматном смысле слова) архитектора, геометра, собора, империи, никакого отношения к берберским реалиям не имеют. Сюда же относятся и имена-пароли: Декарт, Паскаль, Ньютон, Пастер, Бах, появляющиеся и в иных повестях, очерках и статьях. Значит, Книга110 является не «новым сочинением в ряду», а из ряда вон выходящей гностической суммой. Это особенно видно из списка тем, которыми

Экзюпери заполнил один из листов рукописи Книги:

«Басня о козопасе. …

Основные направления вступительной части:

понятие имения понятие дворца, его сущность понятие обмена понятие «образцового сотрудничества»

понятие грабежа (истощать источник, из которого пьёшь) понятие пейзажа, который открываешь для себя, шагая по дороге понятие опорной конструкции (распространить на существо, но не на сущность) понятие отмирающих вопросов понятие ведра, лопаты и горы; означать, но вовсе не содержать понятие недостойной цели и заблуждений, являющихся ступенями к совершенствованию понятие времени утекающего и наполняющего понятие заговора против общества понятие лавочника и солдата в пустыне (и о чём он пожалеет? кто, кроме Бога, ему судья?) понятие минувшего времени и жизни понятие камней и молчания понятие агентства Кука понятие мира, который есть блаженство, высший синтез, смерть противоречий и непримиримости молчание, которое питает. И медлительность понятие кочевника и осёдлого (лицо [власть имущих]) понятие цивилизации, которая ничего не даёт».111 Этим словом с большой буквы я буду далее называть «Цитадель».

III, 146-147.

Это, скорее, запись впрок, чем план к реализации, хотя в 1941-42 годах, когда она была сделана, работа была в разгаре. Не все из концептов нашли своё воплощение в текстовой развёртке. О некоторых не было сказано и в прилегающих текстах. Точечный образ «агентства Кука»

соседствует с ручейками, не имеющими начала и конца (большинство других). Но любопытно само слово «понятие», которое является доминантным и сквозным. Таким образом, сочинение Экзюпери – это понятийная Книга, сугубо гностический опус, не относящийся непосредственно к беллетристике. Её красты – суть красоты истины, а не специально вербальных ухищрений и произвольного полёта воображения в пространстве fiction.

Сент-Экс призывает «жить по понятиям», а не по индивидуальному произволу отдельных правителей. Истина Планетарного Логоса – Христа перешла в саму плоть человечества и сделалась нравственным законом Человека112, которого Экзюпери прокламировал в «Военном лётчике». И не только в нём.

«Меня ничто больше не интересует, абсолютно ничто, только качество внутренней субстанции человека».113 Но, несмотря на всю близость и любовь к Ницше («Безгранично люблю этого человека»), ни малейшего намёка на «религию человекобожества» с культом «сверхчеловека» в стиле немецкого мистика и поэта у Экзюпери нет. Не военные марши с буханьем тарелок сопровождают его пейзажи светлого будущего, ставшего под его пером настоящим, но пасторали и шансоны XV-XVI веков, потрясавшие его своей пронзительностью. Не l'Homme, гордо автономизировавшийся от Божества, но существо, tre, ведающее, что творит. Переставший распинать двуногий – это уже почти богоподобное существо. – Не по задаткам, но по реализации.

Для этого все две тысячи лет работали и Бах, и Декарт, и Паскаль, и Ньютон. Именно их вклад в духовную кульl'Homme»; отсюда «hommage» – дань уважения.

Мижо, 440.

туру Европы и всего человечества даёт основание рассматривать современного человека – ныне цивилизованного бывшего дикаря – как существо (tre), включившего внутрь себя заветы Планетарного Логоса. Словосочетание «христианская цивилизация» под пером Экзюпери именно это и обозначает. Недаром он часто мыслил свою жизнь как суровое бытие средневекового монаха.

«Тот, кто заточил себя в своей келье, в своей лаборатории, в своей любви, как будто совсем рядом со мной, в действительности вознёсся к тибетскому одиночеству, забрался в такие дали, куда никакое путешествие никогда меня не приведёт. Достаточно разрушить бедные стены этого монастыря, и я уже никогда не узнаю, какая цивилизация только что навсегда погрузилась на дно моря, словно Атлантида».114 «Ничто не исчезает бесследно, и даже от огороженного стенами монастыря исходит свет».115 Кабину одноместного или двухместного (с радистом) самолёта Сент-Экс часто воспринимал как монастырскую келью.

«Чудо безымянности пилота авиалинии, или лётчикаистребителя, или монастырского затворника, в том и состоит, что потихоньку, незаметно чем-то становишься,… превращаешься в нечто иное».116 «…Не могу вдолбить провинциальному политику, в чём состоит блаженство монастырской жизни. Я не сумею ему это объяснить».117 «Вернуть людям духовную значительность. Духовное беспокойство. Омыть их слух чем-нибудь вроде григорианского псалма. Если бы я был верующим, то, пережив эпоху «грязной, но необходимой работы» непременно ушёл бы в Салем, не в силах вынести ничего другого».118 III, 25.

III, 199.

III, 95.

III, 124.

III, 192.

«Вместо опыта монашеского самоотречения, вроде того, к которому я приобщался на авиалиниях, где человек вырастал, потому что к нему предъявлялись огромные требования, – сколько людей увязало в трясине перно и игры в белот!..»119 «Но тюрьма – это, вероятно, нечто вроде монастыря. Мне, пожалуй, только тогда и бывает спокойно, когда мне хуже всех».120 «Ожидая, когда же у меня появится призвание уйти в Салем (григорианские песнопения там прекрасны), или в тибетский монастырь, или стать садовником, я вновь выжимаю рычаги газа и со скоростью шестьсот километров в час лечу в никуда…»121 «Какую монашескую жизнь я веду! … Убожество полное. Дощатая постель с тощим соломенным матрасом, таз, кувшин для воды. Я забыл безделушки: пишущая машинка и папка с делами аэродрома! Монастырская келья».122 «Мне ничего не нужно. У меня явная склонность к монашеской жизни».123 «…Я лучше уйду в монастырь траппистов, чем выдержу хотя бы сутки в том обществе последователей Корана, которое вы пытаетесь нам навязать…»124

И, подытоживая размышления о себе и мире:

«Есть только одна проблема, одна-единственная, состоящая в том, чтобы вновь открыть жизнь духа, которая выше всего, в том числе и жизни разума. Открыть единственное, что может принести человеку удовлетворение. Это шире, чем проблема религиозной жизни, являющейся лишь одной из форм жизни духовной (хотя, быть может, религиозная жизнь непременно вытекает из дуIII, 199.

III, 233.

III, 248.

III, 331.

III, 334.

III, 156.

ховной). А жизнь духа начинается там, где «видимое»

бытие рождается из чего-то, что выше составляющих его элементов».125 «Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из неё человека».126 Существо настолько богоподобное, как «человек Экзюпери», не требует мгновенной трансценденции, чтобы застолбить за собой свою небесную родину. Он обитает на самом краю этого мира и не подвержен пессимизму его юдоли. Садовник, пастух, плотник, учитель, архитектор в пространстве его повествований и философем обладают поистине средневековой простотой и полнокровностью, значительностью и чистотой. Канонизация в качестве святых им ничего не прибавила бы – праведность правильности, которой они наполнены до краёв, гораздо выше. Доходит до гротеска – совсем не смешного:

«Мне раз двадцать говорил Дерен: “Я знал лишь трёх поистине великих людей. Все трое были неграмотны. Савойский пастух, рыбак и нищий. Они ни разу не уезжали из родных мест. За всю мою жизнь они единственные, кто снискал моё уважение…”»127 Анри Дерен, известный художник, общавшийся с цветом французской интеллигенции 20-30-х годов, приложил всю её об колено этой фразой. Нечто подобное заявляет и молодой ученик маститого мэтра, танцуя свой первый танец от каида. Клодлорреновский «Золотой век» растворяет в себе поэтику Экзюпери, монтируя всё его позднее творчество в светлый рай Достоевского, о чём он не мог не знать. Сны Ставрогина, Версилова и Смешного укладываются в видение-грёзу Дон-Кихота, особенно отчётливо представленную в сценической версии Михаила Булгакова.

В своей книге Экзюпери создал сложный триплёт: 1) Культура берберов-варваров. Она перетекает в культуру III, 193.

I, 308.

III, 247-248.

европейского простонародья; 2) Обращение к Божеству «Seigneur» – как обращаются только к Христу – Планетарному Логосу, изнутри восточной панорамы текста (из молитв в Книге образуется целая Псалтырь; 3) Оперирование высококультурными и высокоинтеллектуальными понятиями и реалиями: империя, цивилизация, храм, архитектор, геометр, логик, генерал, парусник, армия (регулярное войско), жандарм, музыкант (в игре на классических инструментах), астроном (современный), ваятель (микеланджеловской традиции) и т. д. Переплетая эти составляющие, заставляя играть сами стыки, контрасты и противопоставления, варьируя их «дыхание» от нескольких строк до размера небольших повестей, сдабривая целое пряностями ярких метафор, он погружает нас в понятийные омуты, учит предметам, связи между ними и явлениям, как анатом обучает новичков премудростям детального, подробного устройства человека. Оазис, колодец, источник, поле, зерно, ворот, кувшин, вода, сад, гора, город, лопата, танец, молчание, молитва, дружба, верность, любовь, трусость, корысть, зло и прочая и прочая – познакомиться со всем этим хозяйством, приучить себя к ним и приручить их к себе можно только под его руководством. Он занял стратегически наиважнейший пост на пограничье сложности и простоты, мудрости и простодушия, героизма и трусости, душевности и формализма, откровенности и замкнутости, вдохновения и аутизма бездарности. Это – позиция правителя, который должен быть одновременно и в гуще народа и над «ежом»

эгоизмов подданных. – Не поддаваться их карнавалу претензий.

Ибо во главе угла стоит одна единственная задача – выковывание человека. Европейской моделью каида он создал образ Ривьера в «Ночном полёте», занимающегося в повести Экзюпери именно этой работой. Волевая, не снисходящая к человеческим слабостям фигура «директора сети воздушных сообщений» была первым эскизом монарха империи духа, которому мало соответствовал реальный прототип – хищник и эксплуататор Дора. Образ гуманистически сориентированного деспота (а потому как бы и не деспота вообще) сначала был отработан на манекене, а затем приложен к самому себе. Роль византийского императора, к которой примеривался Экзюпери, можно сказать, состоялась. Бумажный полигон, чернильные подданные и умозрительная реальность остального позволили ему проявлять твёрдость до жестокости («притча о женщине, уличённой в неверности»), произвольно раздвигать и сдвигать границы «государства», казнить и миловать, исходя только из «велений мудрости» и заботе о «здоровье царства». Он не мыслит ни малейшего ограничения своей свободы судить и рядить, не говоря уже о незыблемости (династийной) положения монарха. Это умозрительный романтический европейский идеал восточных безжалостных деспотий. Как бы реконструкция домашнего правления царей-волхвов, некогда пришедших приветствовать рождение Солнца Правды. Эти милые румяные дедушки из рождественского вертепчика не представимы в иной монархической ситуации. Ни корысти, ни коррупции, ни жестокости. Одно воспитание лаской и внушениями. – Идиллия. – «Илиада». – Поединок щекотанием дротиками: кто первый прыснет. – «Легенда или история? А до чего красиво!»128 Человек «родом из детства» оказывается категорическим недорослем в суровом и непривлекательном мире взрослых.

Но – Volens Nolens – c'est la vie.

И казни и пытки (CXVIII) производятся над шахматными фигурами – им горестно, но не больно. Они сходят с доски, а не гниют трупами в земле.

Таково свойство притч: «сказка – ложь» даже когда не говорит о сверхъестественном; «но в ней намёк» же Экзюпери берёт за рога и заставляет испражняться золотом, не оставляя промежутков в своих «назидательных новелIII, 230-231.

лах». Словесные формулы перемежаются демонстрациями в мистериальном пространстве его патетического царства.

Иногда возникает иллюзия неких характеров и действующих лиц (Два садовника; Одинокая; Кривой пророк), но, отыграв свою философему, они исчезают из зеркала сцены без следа, а редкие сквозные персонажи: кедр, источник, собор, парусник, колодец, кузнец, астроном, зодчий не дотягивают даже до образности Сахара из «Синей птицы» Метерлинка.

Зато философемы силовая линия, божественный узел, замок свода, оазис, цивилизация, смысл ни в чьих других устах не звучали так весомо и ёмко. Философская проза только играет в географическую и этническую конкретность. Берберы, Сахара, караваны, верблюды, кедровая роща и розовый сад – это игровые определители, описание достоинства фигур и полей, по которым они ходят. Как только притчевая сценка сыграна, фигуры безжалостно смахиваются с доски, хотя не исключено, что через несколько страниц тот же самый набор участников понадобится для новых вариативных ходов в той же самой ситуации. Например, Кривой пророк появляется трижды: в CXVIII, CXXXIX и CCXI главах Книги. Вспоминается английский детский стишок: «Жил на свете человек, Скрюченные ножки, И гулял он целый век По скрюченной дорожке». Но выясняется, что чрезмерная гневливость и (потому) косящий взгляд выглядят уродством только перед лицом совершенного, и внешне и внутренне, правителя (персонифицированного авторского я), к которому «пророк» лезет с дурацкими (как выясняется) советами и рекомендациями. Уже в первом разговоре (CXVIII) он не только косит, но и потрясает кудрями кавычек над иронически-саркастически данным ему определением.

Далее он только усугубляет впечатление от своего идиотизма, пока монарх прямо не тычет ему в глаза «его глупостью», превращая слово «пророк» в карнавальную шутовскую маску. Царь монополизировал мудрость, оставив всем остальным участь барахтаться в большей или меньшей дураковатости и быть объектами поучений, как надо жить.

Таково свойство философской прозы: герой должен постоянно оставлять всех в дураках и никогда не проигрывать, дабы не дискредитировать саму госпожу Мудрость. И Сократ Платоновских диалогов как две капли воды похож на Насреддина восточных басенных сборников. Но и то и другое является лишь вариациями библейских притч и рассказов. К правителю обращаются только потому, что у него в руках власть проводить решения в жизнь, а не только их дебатировать. Библейские пророки, судьи и цари должны были, в конце концов, слиться в фигуре одного духовного законодателя. Таковым стал Соломон (если принимать за реальность, приписываемую ему мудрость), а сама уникальность состояния была фиксирована строительством Иерусалимского Храма, который и стал «замком свода» всей иудейской истории.

Базилевс Книги также постоянно идентифицирует себя и своё царство с образом собора (кафедрала), хотя добавляет к библейскому феномену динамику и тогда соборцарство превращается в парусник-фрегат, рассекающий волны океана веков. «Замк свода» в символизме описания сдаёт свои полномочия «шпангоутам и форштевням», а шпиль собора с лёгкостью превращается в мачту корабля. «Еврей-матрос» сочетание диковатое, но мы забываем, что первым в мире матросом был Ной, за что и был объявлен Мессией. Так что переход от архитектуры к кораблестроению оборачивается повышением статуса базилевса до мессианского масштаба.

И Экзюпери выдерживает такое укрупнение. В его ковчеге он перевозит из времени в вечность всё человечество, уже начиная осознавать всю его драматическую разнородность. Те, кто готовы обслуживать нужды чайного клиппера соседствуют с теми, кто хочет привычно пребывать в атмосфере передвижного свинарника – средне арифметически всё сводится к деревянному сараю на барже, законопаченной для непотопляемости чем придётся. Древний оригинал традиционно соотносится с телом первочеловека, Адама Кадмона (см. рис. 1).

Рис. 1. Ковчег Ноя

Внутреннее членение «плавающего корыта» 33-х секционно (3 x 11). Удивительно, но эта цифра оказалась магической в жизни Экзюпери, что подтверждает его символическую связь с Ноем.

«…Я пловец, неутомимо плывущий туда, куда плыву.

Моя родина не здесь».129 «Цитадель!130 Я строил тебя, как корабль. Крепил, оснащал, и теперь ты плывёшь в поток времени, который стал тебе попутным ветром.

Корабль людей, без него им не добраться до вечности!

Но я вижу, сколько опасностей грозит моему кораблю, вокруг бушует беспокойное море неведомого. Мне предлагают всё новые и новые курсы. Любой путь возможен, потому что всегда возможно разобрать построенный храм и сложить новый. Он не будет лживей старого, и не будет истинней, не будет грешней, и не будет праведней. Камни не помнят, какой была тишина, поэтому никого не коснётся чувство утраты… II, 486.

С испр. перевода. Здесь Экзюпери прямо выписывает ключевое слово сочинения.

Вот почему я забочусь о мидель-шпангоутах моего корабля. Они должны послужить не одному поколению.

Никогда не украсить храм, если что ни год возводить новый фундамент.

Да, я забочусь о мидель-шпангоутах и хочу, чтобы мой народ всегда помнил о них. Мой корабль хрупок, он – творение человеческих рук. А вокруг слепые стихии, могучие и неведомые. Слишком много покоя окажется у того, кто будет искать его посреди бушующего моря. … Позабывший о том, что наше царство – корабль посреди безбрежного моря, обречён на гибель. Он увидит, как волны сметут все глупые игры вместе с кораблём.

Это сравнение пришло ко мне в открытом море, когда я с небольшой частью своего народа131 отправился в странствование на корабле.

Вот он, мой народ, – пленник корабля, затерянного посреди моря. Молча и не спеша я обошёл корабль. Люди сидели, склонившись над подносами с едой, кормили детей, перебирали чётки и молились. Мой народ жил. Царством ему стал корабль».132 Трижды (!) Экзюпери вступает в ряды эскадрильи 2/33 и намертво сплавляется с цифрой 33, являя и своё орденское совершенство – степень Верховного Инспектора. Первый раз это случилось 3-го ноября 1939 года. Второй – в июле 1943. На этом лимит был исчерпан (двойка в нумерации). Но он упорно тянулся к огню – и с 16-го мая 1944 года он снова, теперь уже навсегда, в той же самой эскадрилье. Ему осталось на этом свете ещё только полтора месяца. Он перешёл через грань. И стал безграничен.

«[Цитадель], ты – корабль, плывущий по реке времени»133.

«Quelques-uns de mon people» оригинала можно перевести «с избранными», а не только «некоторыми» (акцентуация моя). – ОК.

II, 42-44.

II, 375.

«Я должен создать такую картину мира, где каждому отыщется место. Ибо общая мера истины, и для кузнеца, и для плотника – корабль».134 «Цитадель» – Книга Царя Мира. Если бы Авгарь смог стать вровень со своим любимцем – Иешуа Га-Ноцри и управлять Эдессой по предписанным Им правилам, он смог бы создать такой текст. Верней – жить по такой модели, если бы даже она и не оплотнилась словом.

Идеальный правитель, совершенно понимающий структуру и специфику человеческого бытия, и действующий только во благо людей – таков император СентЭкса.

Но достаточно ли совершенны подданные для такого правителя? В своё время Эхнатон пал жертвой непонимания, а потому и неприятия со стороны большей части подданных, а Ахетатон, как корабль верных, не смог выплыть из остального тела Египта и раствориться в вольных волнах вечности. Иисус из Назарета был третирован евреями за отказ возглавить в качестве царя-малека Иудейское государство. И так далее без конца.

Заговорщики, появляющиеся на страницах Книги, вовремя вычислены, выслежены и обезврежены. Ищейки режима должны выглядеть пособниками истины и быть вне критики, как Иуда у иудеев. Но, оказывается, и смерть, и пытки можно подать романтически.

«Заговорщики, которых схватила моя стража, сидят в темноте подземелья и готовятся умереть; принеся себя в жертву другим, они согласились на опасности, нищету и несправедливость из любви к свободе и справедливости. Эти люди всегда казались мне ослепительно прекрасными, нестерпимо было их сияние в камере пыток, и я никогда не унижал их в смерти. … Что такое клинок, если нет врагов? … Что такое верность, если нет соблазна?»135 II, 397.

II, 290; акцентуация моя. – ОК.

Но далеко не все таковы.



Pages:   || 2 |

Похожие работы:

«Содержание Меры предосторожности и техника безопасности 1. Комплектация 2. Общее описание 3. Основные характеристики 4. Описание панели 5. Установка и эксплуатация 6. Техническое обслуживание 7. Диагностика неисправностей 8. В помощь сварщику 9. Гарантийный талон 10. Сервисные центры 11. Пожалуйста, перед устан...»

«По вопросам продаж и поддержки обращайтесь: Екатеринбург +7(343)384-55-89, Казань +7(843)206-01-48, Краснодар +7(861)203-40-90, Москва +7(495)268-04-70, Санкт-Петербург +7(812)309-46-40, Единый адрес: ats@nt-rt.ru www. albatros.nt-rt.ru Датчик уровня попл...»

«Государственная программа города Москвы "Открытое Правительство" на 2012-2016 гг. Оглавление Паспорт государственной программы города Москвы "Открытое Правительство" на 2012-2016 гг I. Характери...»

«Долговой рынок: торговые идеи 01 августа 2005 г. Векселя vs. Облигации: что покупать? Вексельный рынок и рынок корпоративных облигаций являются двумя полноправными сегментами рублевого корпоративного долга, которые в настоящее время практически сопоставимы между собой по объему, а ликвидность векселей, по-прежнему, опережает обл...»

«Н ач а л ь Н о е п р о ф е с с и о Н а л ь Н о е о б ра з о в а Н и е в. п. митронин, а. а. агабаев Контрольные материалы по предмету "устройство автомобиля" рекомендовано федеральным государственным учреждением "федеральный институт развития образован...»

«РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ УЛЬТРАЗВУКОВОЙ МОЙКИ ENERGY E3-N Внимательно ознакомьтесь с настоящим руководством и сохраните его для последующего использования СОДЕРЖАНИЕ: ВВЕДЕНИЕ ИНФОРМАЦИЯ ПО ДОСТАВКЕ стр. 3 ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ стр. 3 ГАРАНТИИ стр. 4 ЧАСТЬ 1 РАЗМЕРЫ АППАРАТА И УПАКОВКИ стр. 5 ЧАСТЬ 2 УСТ...»

«КАСАФЛЕКС 01.10.08 Содержание Содержание 1. Описание системы 1.1. Общие положения 1.2. Область применения 1.3. Преимущества системы 2. Продукция 2.1. Трубы КАСАФЛЕКС 2.2. Фитинги 2.3. Комплект для изоляции стыка 2.4. Комплект для изоляции тройника 2.5. Стеновой уплотни...»

«Кусочно изометрические отображения Антон Петрунин и Аллан Яшински Содержание Введение 2 1 Теорема Залгаллера 3 Любое полиэдральное пространство допускает кусочно изометрическое отображение в евклидово пространство той же размерности. 2 Теорема Брэма о п...»

«СТИХОТВОРЕНІИ САНКТПЕТЕРБУРГЪ. СТИХОТВОРЕНІЯ ГРАФА Д. И. ХВОСТОВА., "Забытый Музалш поэтъ, "Е щ е луъей негужЪый се/un а "Весенній обоняетъ цвтъ," ллллллллли іи /и гі/и ллі л л л ТО М Ъ СЕДЬМ ОЙ. V V V V V V V V Y V V tV V V V V V V V V V WV V V V V V САНКТПЕТЕРБУРГЪ, Въ Т ипографіи И Р оссійской А кадеміи. мператорск...»

«Т. ДЗЯДКО – В ближайшие 25 минут мы будем говорить об очень интересной книге, которая будет представлена буквально через несколько дней 8-го числа на ВВЦ на книжной выставке-ярмарке, которая там будет проходить. Это книга Дмитрия Фурмана "Публицистика нулевых" и сегодня эта книга вышла в издательстве "Летний сад" и сейчас у нас есть возможн...»

«V. Металлогения 205 РУДНЫЕ ФАЦИИ, МИНЕРАЛЫ И УСЛОВИЯ ОБРАЗОВАНИЯ ЗОЛОТО КОЛЧЕДАННО ПОЛИМЕТАЛЛИЧЕСКИХ МЕСТОРОЖДЕНИЙ БАЙМАКСКОГО РУДНОГО РАЙОНА, РЕСПУБЛИКА БАШКОРТОСТАН В. В. Зайков, И. Ю. Мелекесцева, Н. Н. Анкушева Институт минералогии...»

«Договор № на предоставление услуг г. Нижний Новгород "_" _ 2016 г. "Клиент_полностью", именуемое в дальнейшем "Клиент", в лице "Должность" "ФИО", действующего на основании "на_Основании", с одной стороны, и ООО...»

«Отъ редандів „П РИ Х О Д С К О Й Б М О Т Е ! Ш Въ настоящее время правительство К^щмтвевдыя учрежден!: озабочены развптіемъ грамотности п распростраіенівмъ въ народ! полезпыхъ знаній. Но учить...»

«СВЯЗЬ ВРЕМЕН С. РАКУСА-СУЩЕВСКИ ТРАДИЦИИ И БУДУЩЕЕ РУССКО-ПОЛЬСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА В АНТАРКТИКЕ В 1897 году в Антарктику направился парусник "Бельгика". В существовании Антарктиды тогда никто уже не сомневался. Шестой континент был открыт еще в двадцатые годы XIX века Беллинсгаузеном....»

«1. Без хеппи-энда Э.И.Нечипорук В 1965 году (могу ошибиться на 1 год) два приятеля Миша Левит и я стали участниками семинара по теории сложности алгоритмов. Руководитель семинара Григорий Самуилович Цейтин предложил нам тему для совместного доклада – изложить одну из статей Э.И.Нечипорука, опубликованную в журнале "...»

«1 РЕФЕРАТ ИССЛЕДОВАНИЕ ОДНОСТЕННЫХ И ДВУСТЕННЫХ УГЛЕРОДНЫХ НАНОТРУБОК ПРИ ДАВЛЕНИЯХ ДО 50 ГПа Целью работы являлось экспериментальное исследование особенностей воздействия высокого давления на жгуты двустенных и одностенных углеродных нанотрубок. Методами молекулярно-динамического моделирования и экспериментальным п...»

«ДОГОВОР № КУПЛИ-ПРОДАЖИ ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА, в лице, именуемое в дальнейшем "Продавец", с одной стороны, и (паспорт серии №, выданный в дальнейшем именуемый _), "Покупатель", с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем: ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА...»

«УТВЕРЖДАЮ Исполнительный директор Удмуртской Республиканской Федерации волейбола А.В. Тубылов "" _ 2014г. Целевая программа "Развитие волейбола в Удмуртской Республике на 2014-2018 годы" г. Ижевск 2014 год Содержание Общие положения Настоящая Программа развития волейбола в Удмуртской Республике до 2018 года (далее – Программа) раз...»

«1. Цели и задачи практики Учебная практика по направлению подготовки 38.03.02 направленности "Производственный менеджмент" направлена на обеспечение непрерывности, последовательности и всесторонности овладения студентами профессиональной деятельностью, позволяет им получить практ...»

«Терминал BioSmart WTC2 Руководство по эксплуатации ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ ОПИСАНИЕ ТЕРМИНАЛА 2.1 Описание лицевой панели терминала 3 2.2 Описание индикации и перемычек на плате терминала 5 РАБОТА ТЕРМИНАЛА 3.1 Подключение 6 3.1.1 Подключение питания терминала по технологии PoE 7 3.1.2 Подключение питания терминала...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.