WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 
s

Pages:     | 1 ||

«1996-1999 «ПОДКОВА» МОСКВА Белла Ахмадулина Нечаяние МОСКВА Издательский Дом «Подкова», 2000. — 232 с. В этот сборник Беллы Ахмадулиной вошли стихи, написанны е, в период с 19 9 6 по 19 9 9 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мое имя Элзе, но вам это не по силам». Говорили, что отец ее — норвежец, русская мать преуспевает в собственном компьютерном деле. Кто-то осмелился спросить ее об отце: правда ли, что он — норвежец, и не шкипер ли он? Она ответила: «Правда то, что ме­ ня в вашей русской капусте нашли». В честь этого обстоятельства она появилась на детском празднике в прозрачном туалете бабоч­ ки капустницы. Приставленная к ней гувернантка или приживал­ ка укоризненно зашептала ей в ухо, и все услышали строгий от­ вет: «А вы видели когда-нибудь, чтобы бабочки носили зипун?» И тут же обратилась к прабабушке мальчика, искоса указав на него подбородком: «Меня — в капусте, а вот этого где удалось отыс­ кать?» Дама кротко и доброжелательно ответила: «Его нашли в жасмине, это очень редкий случай». Ей нравилась девочка, она подозревала в ней трудное горячее сердце, крепко-накрепко за­ пертое, как ларец с алмазом, и не ключом, а зашифрованным на­ бором чисел и букв.

В теннис девочка играла одна, гнушаясь неравными партнера­ ми, одному смелому претенденту отказала так: «Нет уж, вы играй­ те в свой шарик, а я — в свой».

Родителей капустной девочки и жасминного мальчика никто из живущих в доме никогда не видел, но в алмазном норвежстве де­ вочки я не сомневалась. Для меня она была родом из Гамсуна, из его чар, из шхер, фиордов, скал и лесов. Безудержная гордыня фрекен Элзе не могла вволю глумиться над избранником ее при­ стальных насмешек: он избегал ее, вернее, сторонился с видимым равнодушием, но она его настигала: «Вашей сутулостью вы доказы­ ваете ваше усердие в умственных занятиях?» — «О нет, примите этот изъян за постоянный поклон вам», — кланялся мальчик.

Или:

«Я видела вас в беседке с тетрадкой. Вы пишете стихи? О чем вы пишете?» — «Да, иногда, для собственного развлечения, сейчас — о звезде Бетельгейзе». Надменная фрекен Элзе тоже умела ошибать­ ся: «Это — посвящение? Не стану благодарить, потому что рифма — примитивна». — «Как вы догадались? Рифма действительно крайне неудачна, искусственна, вот послушайте:

–  –  –

— Какой ужасный ужас! — искренне возмутилась незарифмованная девочка. — Дайте мне эту гадость, я порву, чтобы и следа не ос­ талось.

— Пожалуйста, — с готовностью согласился сочинитель. — Толь­ ко здесь ничего не написано, это само из воздуха взялось.

На листке бумаги не было никаких букв, но присутствовало изо­ бражение шарика с его разновеликими зрачками и отраженными в нем разнообразными зрачками мальчика.

— Так я и знала! — еще пуще прогневалась девочка. — Вы не из воздуха, а из вашего шарика все эти вздоры берете. Пусть он вол­ шебный, но вашему одиночеству он вместо собаки. Тогда назвали бы: Полкан. Нет — Орион. «Орион, к ноге!» — в вашем захудалом микрорайоне это бы пышно звучало.

— Собаку я люблю, — последовал задумчивый вздох.

— Собаки это не касается, а ваше бутафорское мироздание — разрываю и распускаю.

Нарисованные миры врозь покинули нарисованное здание стеклянной темницы-светлицы и на крыльях бумажных клочков разлетелись по сквозняку вселенной, отчасти обитающей и в на­ ших скромных угодьях. Бутафорский хаос распада все же произво­ дил небольшое зловещее впечатление.

— Дайте мне ваши очки, — приказала разрушительница миров и сердец.

— Но зачем? Вы в них ничего не увидите, — сказал мальчик, по­ корно обнажая затрудненный восход близоруких светил, умеющих смотреть в свой исток, в изначальную глубь обширного исподлобного пространства. Девочка надела очки, странно украсившие ее русалочье лицо, — словно она из озера глядела.





— Для этого и прошу. Вот теперь хорошо: какое удовольствие вас не видеть. Надо бы заказать такие, если у оптики найдется столько диоптрий — не все же мне отдать. Впрочем, я и так вас больше не увижу: завтра мы с тетушкой уезжаем. Так что — поста­ райтесь не поминать лихом.

Она протянула мальчику руку, и он взросло склонился к ней по­ холодевшими губами:

— Прощайте.

Засим ролики фрекен Бетельгейзе удалились.

Вскоре собрались к отъезду прабабушка и правнук и зашли по­ прощаться со мной, шариком и поющей птицей — навещавший ее соловей отсутствовал. В темном дорожном платьице разминувшая­ ся с возрастом прабабушка смотрелась совсем барышней, но, при свете гераневого балкона, видно было, какую горечь глаз нажила, намыкала она данной ей долгой жизнью, возбранив себе утеху слез, жалоб и притязаний. Она застенчиво протянула мне засушенную ве­ точку жасмина: «Преподнесите и этот цветок стихотворению Пуш­ кина «Цветок», я это ваше обыкновение невольно приметила». У «Цветка», в моих и во многих книгах, много уже было преподнесен­ ных мной цветков, и я часто наугад’вкладывала лепестки меж других страниц, перечитывая их, с волнением принимая их понимающую усмешливую взаимность. Жасмин я бережно положила по назначе­ нию — том привычно открывался в должном цветочном месте.

Опасаясь обременить ее тяжестью горшка, я заведомо пригото­ вила для нее сильный отросток герани, уже прицеливший корни к новому питательному обиталищу. Она радостно смеялась, умерив горемычность глаз: «Представьте: как раз горшок у меня есть, а те­ перь и растение есть, такое совпадение — роскошь». Мальчик и ша­ рик сдержанно прощально переглянулись. (Мне не однажды дово­ дилось раздавать заповедные предметы, как бы следуя их науще­ нию и устремлению, но искушение дарить на шарик никак не рас­ пространялось, даже приблизительная мысль об этом суеверно­ опасна.) Увеличив свободу и прилежность моих и шарика занятий, школьные каникулы кончились. С этой фразы начинаются канику­ лы воображаемого читателя. Ведь он мог боязливо предположить, что занесшийся автор пустился писать роман, и предлинный: о прабабушке и о мальчике, о напряженной дрожи многоточия меж ними, о пунктире острого электричества, не известного Эдисону, неодолимо съединяющему и уязвляющему сердца. Но нет, эта за­ манчивая громоздкость не обрушится ни на чью голову, а останет­ ся в моей голове — подобно отростку герани, пустившему корни в стакане воды.

Пора приступить к началу и признаться, что произошло на са­ мом деле. Некоторое время назад я сидела за столом, имея невин­ ное намерение описать мой шарик, чья объявленная волшебность не содействовала мне, а откровенно противоборствовала. Врас­ плох зазвонил телефон, и определенно милый (это важно) жен­ ский голос попросил меня о встрече, об ответе на несколько во­ просов обо мне, о моей жизни. Неподалеку лежали два недавних интервью, вполне достоверных и доброкачественных, но я еще не очнулась от необоримой скуки их прочтения. Ни за что не согла­ шусь, — бесполезно твердо подумала я. Но голос был такой милый, испуганный, уж не подозревал ли он меня в злодейской надменно­ сти, в чопорной тупости? А я — вот она: усталый человек, сидящий на кухне, печально озирающий стеклянный шарик. Таким обра­ зом, один ответ уже был, может быть, и другие откуда-нибудь возь­ мутся, хотя бы из этой усталости, не пуста же она внутри.

И я ска­ зала сотруднице журнала:

— Приходите.

' 5* Она и сама была милая, робкая, доверчивая, со свежими сне­ жинками, еще не растаявшими на беззащитной шапочке. Этой не­ бойкой пригожести, несмелой доброжелательности, этим снежин­ кам — не выходило отказать. Ее кроткое вопросительное вмеша­ тельство в мое сидение на кухне походило на ласковое сочувствие, а не на докучливое любопытство. Мы невнятно сговорились, что я отвечу на вопросы, не изъявленные, не заданные впрямую, отсут­ ствующие. С этим обещанием, как с удачей, она отправилась в свой путь по зимнему дню, может быть дальний и нелегкий.

Опять мы остались один на один с шариком и как бы в сходных, если не равных положениях. Сторонние обстоятельства понужда­ ли нас разомкнуть дрему охранительных ресниц, обнажить устье зрачков, берущих исток во взгорбьях темени, — приглашали задум­ чивый моллюск на бал погостить на блюде устриц. Втайне я пола­ галась на участливую подсказку шарика. То, что он имеет врожден­ ные и вмененные ему предсказательные способности, как оказа­ лось, известно не только мне.

–  –  –

Да, снежной зимой, в Лозанне, Борис и я видели балетную по­ становку «Короля Лира» — дерзкую и целомудренную. Уединен­ ность театра казалась преднамеренно отшельной, не зазывной, не отверсто-доступной. Его аскетичные тенистые своды возвышали зрителей переполненного зала до важной роли избранников, со­ участников таинственного действа.

В премьерном спектакле Лиром был сам Бежар. Его отрешенное лицо не объявляло, не предъ­ являло силы чувств — только блики, отсветы, сумерки зашифро­ ванных намеков составляли выражение упования или скорби. Его сдержанные, расчетливо малые, цепкие движения словно хищно гнались за совершенством краха, не экономя страсть всего сущест­ ва, а расточая ее на благородную потаенность трагедии. В правой руке он держал мутно мерцающий стеклянный объем темнот и вспышек, явно предвидящий и направляющий мрачный ход собы­ тий. Это был величественный, больший и старший, пусть косвен­ ный, но несомненный сородич моего шарика. Это меня так пора­ зило и отдалило от прочей несведущей публики, как если бы я ока­ залась забытой в глуши дальней свойственницей Короля Лира и свежими силами моего молодого шарика все еще можно было по­ править. Моя ревность была уверена (может быть, справедливо), что этот округлый роковой персонаж и труппа, и зрители, если за­ мечают, принимают за декоративную пустышку, за царственную прихоть Бежара. Я еле дожила до разгадки. Один просвещенный господин объяснил мне, что подобные изделия издревле водились в разных странах и название их, в переводе с французского, озна­ чает именно то, что я сама придумала: магический, предсказующий, гадательный. Так что не зря я в мой шарик «как в воду гляде­ ла» и теперь гляжу.

Из всего этого следует, что поверхность моей жизни всегда оби­ тала на виду у множества людей, без утайки подлежа их вниманию и обзору. Но не в этом же дело. Главная, основная моя жизнь про­ исходила и поныне действует внутри меня и подлежит только ху­ дожественному разглашению. Малую часть этой жизни я с довери­ ем и любовью довожу до сведения читателей — как посвящение и признание, как скромное подношение, что равняется итогу и смыслу всякого творческого существования.

Конечно, я не гадаю по моему шарику, не жду от него предсказа­ ний. Просто он — близкий сосед моего воображения, потакающий ему, побуждающий его бодрствовать.

Все судьбы и события, существа и вещества достойны присталь­ ного интереса и отображения. И, разумеется, все добрые люди равно достойны заботливого привета и пожелания радости — вот, примите их, пожалуйста.

–  –  –

Он понукает к измышленьям тот лоб, что лбу его собратен.

Лесов иль кухни ты отшельник, сиятелен твой сострадатель.

Нечаяние ДНЕВНИК Вечной памят и т ет и Д ю п и В нечаянье ума, в бесчувствии затменном внезапно возбелел, возбрезжил Белозерск...

Как будто склонны мы к Отечеству изменам, нас милиционер сурово обозрел.

Как Нила Сорского, в утайке леса, пустынь, спросили мы его, проведать и найти?

То ль вид наш был нелеп, то ль способ речи путан, он строго возвестил, что нет туда пути.

Мы двинулись назад, в предивный град Кириллов.

(О граде праведном мне бы всплакнуть в сей час.) В милиции подверг нас новым укоризнам младой сержант — за что так пылко он серчал?

Так гневался зачем, светло безбровье супил, покуда, как букварь, все изучал права?

Но скромный чин его преуменьшал мой суффикс:

сержантику — гулять иль свататься пора.

Взгляд блекло-голубой и ветхость всеоружья — вид власти не пугал, а к жалости взывал.

— Туда дорога есть, — сказала нам старушка, — да горькая она и неподсильна вам.

Не надобно туда ни хаживать, ни ехать! — Нам возбраненных тайн привиделся порог.

Участливым словам ответив грозным эхом, над нами громыхнул-блеснул Илья-пророк.

Впрямь — грянула гроза. Коль, памятный поныне, всезнающий диктант со мною говорит, — как перед ним мои писанья заунывны!

Я ритм переменю, я отрекусь от рифм.

–  –  –

Вчера поступила так, как написала: поставила точку, задула све­ чу, лампа продолжала нести службу, жаль было грубо усмирить и без того смирную, иссякающую лампадку, не шел приглашаемый сон в непокойную темь меж челом и потылицей, меж подушкой и поддушкой — к этим словам часто и намеренно прибегаю, потому что любят их мои лоб, затылок и заповедная окраина быстротеку­ щего сердца.

Молитвослов объясняет содержание слова «нечаяние» как «бесчувственность», я, в моем собственном случае, толкую его как условное, кажущееся бесчувствие, зоркое и деятельное не-сознание, чуткое забытье — например, опыт важного, как бы творческо­ го, сна или хворобы, претерпеваемой организмом с трудным усердным успехом, с нечаянной пользой и выгодой драгоценно свежего бытия. Приблизительно в таком блазнящем и двойствен­ ном поведении разума ярко являлись мне Вологда, безумный Ба­ тюшков, Ферапонтов монастырь с Дионисием, череда прозрачно соотнесенных озер — вплоть до деревни Усково, тетя Дюня, давно покинувшая белый свет, но не меня.

Усмехнувшись, переглянулась с верным дружественным будиль­ ником, ни разу не исполнявшим этой своей должности: в восьмом часу утра обдумываю посвящение вечной ея памяти — не на долгую посмертную жизнь моих измышлений полагаясь, а на образ хрупко­ сухонькой тети Дюни, он и есть выпуклый, объемный образ моей пространной горемычной благословенной родной земли, поминае­ мой не всуе.

Сильно влияет на беспечно бодрое, вспыльчивое возглавие нерассветшее утро: «Другим — все ничего, а нам — все через чело».

Раба Божия тетя Дюня, при крещении нареченная Евдокией, по батюшке — Кирилловна, родилась в последнем году прошлого века, в прямой близости от села Ферапонтова, жития ея было без малого девяносто лет. В девках ей недолго довелось погулять: о ше­ стнадцатом годе вышла она замуж за Кузьму Лебедева — «самоход­ кою», без родительского благословения. «Мы на высочайшее пода­ вали», — важно говаривала тетя Дюня. Высочайшее соизволение было молодыми получено: осенью четырнадцатого года Кузьма ушел на войну, успев перед походом сладить, сплотничать собст­ венную нарядную избу в деревне Усково на крайнем берегу Бородаевского озера. Многажды и сладостно гащивали мы с Борисом в этой избе, в которой теперь гощу лишь мечтаньем помысла: ина­ че, без тети Дюни, — зачем? Исторический документ за Государе­ вой подписью так хоронила тетя Дюня от вражеского призора, что потом уже не могла найти. От краткой девичьей поры осталась бледная, нежного цвета сумеречного воздуха лента, когда-то впле­ таемая в косу, после венца, запрещенного отцом-матерью, повязав­ шая давно увядшие бумажные цветки, поднесенные дедовской ико­ не. Тетя Дюня, перед скудными трапезами, крестилась на нее, шеп­ тала «Отче наш...». Ей утешно было, что и мы встаем вместе с ней, кланяемся покаянно образу Божией Матери и соседнему Святому Николаю-угоднику, чья опека не помогла ее старшему сыну в греш­ ной его, уже окончившейся, жизни. От чужих тетя Дюня таилась, и не напрасно: сколько раз посягали на ее сокровища местные на­ чальственные антихристы, потом поглядывали в окошко хищные заезжие люди. Натруженные прялица, веретено, коклюшки в ту пору скушно отдыхали в верхней светелке, а прежде была тетя Дю­ ня знаменитая мастерица прясть, ткать, плести кружева. Однажды явилась из Вологды комиссия, испугалась гореопытная хозяйка, завидев не своих гостей: неужто опять грядет разбой по ее иконы и другие, менее ценные необходимости, или несут дурную весть, или сбылся чей-то навет? Ан нет, пришельцы были ласковые, хва­ лебные, взяли ее рукоделия на выставку народного творчества и, через время, наградили почетной грамотой, с золотыми буквами вверху, с печатью внизу. Иногда тетя Дюня просила меня: «Вынька, Беля, из скрывища мою лестную грамотку, почитай мне про мой почет». Я бережно доставала, вразумительно, с выражением читала. В конце чтения нетщеславная слушательница смеялась, прикрывая лодошкой рот: «Ишь, чего наславословили, да что им, они — власть, им — всласть, они и не видывали, как в старое-то вре­ мя кружевничали, вот хоть матушка моя, а бабка — и того кружевней. Ох, горе, не простили меня родные родители за Кузю, ма­ менька сожалела по-тихому, а тятенька так и остался суров, царст­ вие им небесное, вечная память». Так потеха переходила в печаль, но защитная грамотка обороняла ее владелицу от многих предсе­ дателей, заместителей и прочих посланцев нечистого рока, упасала, как могла, хрупкую и гордую суверенность.

Если молено вкратце, спроста, поделить соотечественное чело­ вечество на светлых, «пушкинских» людей и на оборотных, противу-пушкинских, нечестивцев, то тетя Дюня, в моем представле­ нии, нимало не ученая ни писать, ни читать, в иной, высокой гра­ моте сведущая, — чисто и ясно «пушкинский» человек, абсолют природы, ровня ее небесам, лесам и морских озерам.

Я передаю ее речь не притворно, не точно, уместно сказать: не грамотно, лишь некоторые выражения привожу дословно. Письма тети Дюни обычно писали за нее просвещенные соседки, кто четы­ ре класса, а кто и восемь окончившие. Но одно ее собственноруч­ ное послание у меня есть, Борис подал его мне, опасаясь, что стану плакать. В конверте, заведомо* мной надписанном и оставленном, достиг меня текст: «Беля прилсай худо таскую бис тибя». К счастью, вскоре мы собрались и поехали. Что мне после этого все «почет­ ные грамотки» или мысли о вечной обо мне памяти, которую про­ возгласят при удобном печальном случае. Но, может быть, в близ­ ком следующем веке кто-нибудь поставит за рабу Божию Евдокию поминальную заупокойную свечу.

Про следующий век ничего не могу сказать, но сегодня к обеду были гости, один из них привез мне из Иерусалима тридцать три свечи — сувенирных, конечно, но освященных у Гроба Господня.

Разговоры веселого дружного застолья то и дело, впрямую или ко­ свенно, нечаянно касались жизни и смерти, таинственной «веч­ ной памяти». Потом гости ушли. В полночь, не для излишнего изъ­ явления правоверного чувства, а по обыкновению своему, залегла лампу, лампадку, дежурную свечу и одну из подаренных — с неопре­ деленной улыбкой, посылаемой в сторону тети Дюни.

–  –  –

Сей точки — точный возраст: сутки.

Свеча встречает час шестой.

Сверчка певучие поступки вновь населяют лба шесток.

Ровно в шесть часов сама угасла лампадка: масло кончилось.

Трудится большая, красного стеарина, для праздничных прикрас дареная, — рабочая свеча, определение относится лишь к занятию свечи. «Горит пламя, не чадит, надолго ли хватит?»

Иерусалимскую, как бы поминальную свечу я давно задула, что­ бы не следить за ее скончанием, и подумала: возожгу новую во здравие и многолетие всех любимых живых.

–  –  –

Отмолю, отплачу грехи свои.

Живодавче мой, не в небесный край — восхожу в ночи при огне свечи во пречудный Твой в мой словесный рай.

По молитвеннику — словесный рай есть обитель не словес, не словесности, но духа, духовный рай. Искомая, совершенная и сча­ стливая, неразъятость того и другого — это ведь Слово и есть?

Некие неуправные девицы пошли в небеса по ягоды, обобрали ежевику ночи, голубику предрассвета — синицы прилетели по се­ мечки кормушки.

Еще держу вживе огонь сильной красной свечи — во благоден­ ствие всех Татьян, не-Татьян, всемирных добрых людей.

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...» — до­ читаю про себя, зачитаюсь... поставлю точку. Аминь.

Совсем недавно умер близкий друг художник Николай Андро­ нов. Вижу и слышу как бы возбужденное, смятенное горе вдовы его, художницы Натальи Егоршиной.

Но было и предначало. Это Коля Андронов заведомо предста­ вил меня и Бориса тете Дюне — иначе не живать бы нам в ее избуш­ ке: строго опасалась она новых, сторонних людей. Но дверь не за­ пирала — подпирала палкой, вторая, не запретная, была ее подмо­ га: клюка и посох.

Задолго до того, в пред-предначале фабулы, состоялся знамени­ тый разгром художников, косым боком задевший и меня, и моих, тогда не рисующих, друзей. Сокрушенный земным громом, Коля подыскал и купил за малые деньги опустевшую, едва живую избу в деревне Усково, подправил ее, стал в ней жить, постепенно вошел в большое доверие деревенских жителей. Пропитание добывал рыбной ловлей и охотой. Тогда маленькая, теперь двудетная, доч­ ка Машка говорила: «Я — балованая, я только черную часть рябчи­ ка ем». Так что — благородной художественной бедности сопутст­ вовала некоторая вынужденная роскошь.

Я застала в еще бодрой, внешне свирепой, резвости чудесного их пса — скоч-терьера по имени Джокер. За косматость и брадатость в деревне дразнили его за глаза — Маркс. Недавно Наташа сказала мне, что думала: это — мной данное шутливое прозвище.

Куда там, мне бы и в голову не пришла такая смешная и не обидная для собаки складность. Джокер-Марке, весьма избирательный и прихотливый в благосклонности к человеческому роду, был ко мне заметно милостив — в отличие от его ненастоящего тезки, терзав­ шего меня в институте, вплоть до заслуженного возмездия и ис­ ключения. Потомок родовитых чужеземных предков нисколько не скучал по Шотландии, вольготно освоился на Вологодчине, яр­ ко соучаствовал в хозяйских трудах и развлечениях, но посягнове­ ний окрестной фамильярности не терпел.

–  –  –

В конце семидесятых — начале восьмидесятых годов стала я особенно ненасытно скучать по северным местам, по питатель­ ным пастбищам их сохранной речи. Очень был заманчив Архан­ гельск — понаслышке, по упоительному чтению Шергииа и о Шер­ шне. Притягивала пучина сказов, песен, поверий Белого моря, но устрашали все беломорские направления: Каргополь, другие не­ забвенно смертные места. Впрочем, с пагубой таковых мест в мо­ ей стране нигде не разминешься.

Помню, как Надежда Яковлевна Мандельштам, до последних дней (умерла 29 декабря 1980 года) курившая «Беломор», удержи­ вая кашель, указывала на папиросную пачку: на предъявленную карту злодеяний, на вечную память о лагерных мучениках. Мне ли забыть изысканную худобу ее долгих пальцев: дважды мы, по ее бескорыстному капризу, подбирали для нее колечко с зеленым ка­ мушком — одно в магазине, вместе с ней, в день ее рождения (31 ок­ тября), другое передала через нас Зинаида Шаховская, Надежда Яковлевна думала: Солженицын. При мне, по указанию Бориса, форматор, испросив вспомогательного алкоголя, снимал посмерт­ ную маску с ее остро-прекрасного лица и правой руки. Оба гипсо­ вых слепка хранятся у нас. О Надежде Яковлевне, надеюсь, будет мой отдельный сказ.

До Белого моря мы не добрались, пришлось обойтись Белым озером. Тогда-то и затеял Андронов нахваливать нас тете Дюне.

Она ответствовала: «Если ты не прилгнул мне, что они такие не­ злые люди, — мне с них ничего не надо, зови». И мы двинулись.

Путь известный: Загорск, Переславль-Залесский, где и сделаю неподробную остановку. В ту пору работал там старый друг и одно­ кашник Бориса по Архитектурному институту Иван Пуришев. Тяж­ кие его труды напрямую были касаемы охраны памятников стари­ ны и состояли из непрестанной битвы: было от кого охранять. Ту­ ристы — нужны, но урожденный и воспитанный долг велит рушить и разорять. В побоище этом подвижник Иван был слабейшей, но доблестно оборонительной стороной. Кроме созерцания знаме­ нитых заглавных храмов и Плещеева озера, где кораблестроил и флотоводил начинающий Великий Петр, предстояли нам горячие объятия, россказни с древним истоком, усладные застолья.

Одна Иванова тайна ранила и поразила. Это была его любимая печальная забота: на отдаленном затаенном возвышении малень­ кая, незапамятного (не для Ивана) века, прескорбная, пожалуй, скорбнейшая из всех виданных, церковь — Троицкий собор Дани­ лова монастыря. Ключ от нее уберегал сражатель Иван.

Стены многогорестной церкви, словно вопреки пресветлому прозрачному Дионисию, расписал самородный, страстный, страждущий мастер, как бы загодя противоборствующий нашест­ вию истребительных времен. Невыразимо печален был взор Бо­ жией Матери, словно предвидящий — что произойдет через трид­ цать три года с осиянным Младенцем, ушедшим из ее охранитель­ ных рук, суровы и укоризненны лики Апостолов и Святых угодни­ ков. Весь внутренний объем купола занимал страдальческий образ Иисуса Христа.

Страшно убитвище никогда не мирного времени. В церкви раз­ мещалась некогда воинская часть, используя оскверненный, опо­ ганенный приют как развлекательное стрельбище. Все изображе­ ния были изранены тщательными или ленивыми пулями, наибо­ лее меткие стрелки целились в очи Спасителя, так и взирал Он на нас простреленными живыми зрачками с не упасшей его высоты.

Душераздирающее зрелище многое говорило о Его временной смерти, о нашей временной жизни.

Пред выходящим посетителем представала ужасающая картина Геенны огненной: алый и оранжевый пламень, черный дым, терза­ ющие уголья, кипящие котлы, извивающиеся в мучениях, вопиящие и стенающие грешники. О чем думал грозно вдохновенный живописец, для нас безымянный: предостерегал ли, сам ли стра­ шился и каялся, проклинал ли ведомых ему нехристей? Как бы то ни было, не убоялись его предупреждающего творения вооружен­ ные недобрые молодцы.

Пришлось Ивану утешить нас лаской и опекой, чем он и теперь занимается время от времени.

Далее — сначала возмерещился вдали, потом вблизи явился си­ яющий куполами и крестами Ростов Великий.

Подновленный пригожий блеск — приятная приманка для странников, желательно:

чужеземных, но сошли и мы, особенно в мимолетной захудалой столовой, где то ли после заутрени, то ли небожно вкушал пиво воскресный люд. С удовольствием ощущая свою не-иностранность, приглядывались к пивопивцам, прислушивались к говору, приближающемуся к искомому. Затем — обозрели храмы, радуясь на множественных прихожан и отлично нарядных проезжих гос­ тей, подчас крестившихся слева направо. Посетили трогательные окраины с престарелыми, дожившими до наших дней, когда-то процветавшими купеческими и мещанскими домами.

Миновали под вечер Карабиху, оставив ее себе на обратный путь, ночевали в Ярославле, в гостинице на берегу Волги, неожи­ данно оправдавшей свое название и предложившей нам пустую­ щий «люкс». Но в этом лакированном и плюшевом «люксе» вспом­ нила я эпизод своего девятилетнего детства. Отец мой Ахат Валеевич за годы войны, раненый и контуженный, но уцелевающий в по­ блажках госпиталей, довоевался до медалей, ордена и звания майо­ ра. Двадцать лет, как он погребен, и остался у меня от него только гвардейский значок, да относительно недавно пришло письмо от его, много младшего, однополчанина, которое Борис прочел мне выразительно, как я тете Дюне ее «грамотку». Писано было про храбрость и доброту моего отца, про возглавленный им выход из опасно сомкнувшегося вражеского окружения к своим. Все это мне было грустно и приятно узнать, но клоню я к тому, что по новому его чину ему полагался ординарец, Андрей Холобуденко, тогда сов­ сем юный и красивый, теперь — не знаю, какой. Я его очень помню, он дважды приезжал к нам в Москву с вестями и гостинцами от от­ ца с побеждающего и победившего фронта. Так же сильно помню неразрывного с отцом военного друга добрейшего Ивана Макаро­ вича. По окончании войны Андрей стал звать отца в разоренную Украину, Иван Макарович — в нищую Ярославщину, где сделался председателем доведенного до отчаяния колхоза. Отец думал, ду­ мал, примеривая ко мне обе красоты, оба бедствия. Надо было об­ живаться в чужом послевоенном времени, устраиваться на работу.

Летом сорок шестого года выбрал Ивана Макаровича и малую дере­ веньку Попадинку. На Украине я побывала потом. И деревне Попадинке, где питалась исключительно изобильной переспелой земля­ никой, и хутору Чагиву, где по ночам с хозяйкой Ганной воровала х75 жесткие колоски, — будут, если успею, мои посвящения, сейчас — только об Ярославле. Ехали мы туда в тесноте поезда, по которой гуляли крупнотелые белесые вши. Город успел осенить меня не белостенностыо, не смугло-розовой кирпичностью, а угрюмым вели­ чественным влиянием — наверное, вот почему. Иван Макарович прислал за нами состоящий из прорех и дребезга грузовик. Родите­ ли поместились в кузове, я — рядом с водителем, явно неприязнен­ ным и ожесточенным, видно, хлебнувшим горюшка. Мы прогромы­ хали по городу, вдруг он круто затормозил возле мрачного здания, я ударилась лбом о стекло — на то оно и лобовое. Он обо мне не со­ жалел, а уставился на длинную, понурую, значительно-примеча­ тельную очередь, и я стала смотреть на схожие до одинаковости, объединенные общей, отдельной от всех тоской, лица, будто это был другой, чем я, особо обреченный народ. Я подобострастно спросила: «Дяденька, а за чем эти люди стоят?» Он враждебно гля­ нул на меня и с необъяснимой ненавистью рявкнул: «Затем! Пере­ дачу в тюрьму принесли». Отец постучал в крышу кабины — и мы поехали. Видение знаменитой Ярославской тюрьмы, лица, преиму­ щественно женские, врозь съединенные бледно-голубой, как бы уже посмертной затеныо, надолго затмили землянику, Волгу, милую изнемогшую Попадинку и теперь очевидны. Можно было бы вгля­ деться в приволжское пятилетие моей жизни, когда, в Казанской эвакуации, слабо гуливала я вкруг Черного по названию и цвету озе­ ра, вблизи тюрьмы, где в год моего рождения изнывала по малень­ кому сыну Васеньке Аксенову Евгения Семеновна Гинзбург, но без­ выходный затвор я смутно видела и вижу — ко мне тогда уже подсту­ пало предсмертие беспамятной голодной болезни.

Описывать удобное наше ночевье в ярославской гостинице и воспоследовавшее обзорное дневье не стану — поспешаю, как впервые, к тете Дюне.

Уклоняясь от прямого пути, как я сейчас уклоняюсь, заезжали мы и в Борисоглебск, тогда называемый иначе, но действовали церковь и строка Пастернака: «У Бориса и Глеба — свет, и служба идет».

Возжигая полночную свечу, воздумаю о Преподобном Ефреме Си­ рине и о втором, но не Ефреме, в согласии души — не менее первом, ясно: кому посвящена ясногорящая свеча.

–  –  –

...Н Т о т ъ, о Комъ немотствую, ДОЛЖНО БЫТЬ, о см еется — Я ЛЮБЛЮ, КОГДА см еш ливъ.

fio м н е TAKH неж ность И неЗЛОБНОСТЬ, целуя ВОЗДУХ^, спелись И СОШЛИСЬ.

З абава упрАЖненья некАЗистл — челомъ ей бью и множицей воздамъ.

НегрАмотность ночного экзерсисд проститъ ли м н е усмешкой доврый Д аль?

Родимой речи на глухомъ отш иве кто н д в е с т и т ь меня, если не онъ?

Не просветилъ ущервы и ошибки текущ ий выспрь, свечи прилежный огнь.

З акончу ль ночи списокъ неподровный, сп е ш и т ъ и Бодрствует високъ?

пока

Простилъ бы только Онринъ Преподовны й:

послал смиренны БЛАГОДАТНЫЙ с о н ъ.

й,

Опять мое ночевье не снотворно:

уж ъ предъ-рдссветА приоткрылся зрлкъ.

Не опытно, не ведуще, не твердо — пусть Букву «еръ» слукдвитъ твердый зн акЪ.

J77 А я все еще вязну в любезных мне, затягивающих заболотьях «еръ» и «ять» и мутных, дымных загородьях Ярославля. Но и без меня — «понявы светлы постланы, Ефрему Сирину наволоки». Те­ тя Дюня моя, до коей все Ьду и Ьду, называла «понявой» и повязь платочка вкруг головы, и фату, хоть при утаенном венчании и обо­ шлась бЬлой «косинкой» — наискось, в половину треугольника сло­ женным, шелковым бабкиным платом. На предродителев грЪхъ вЪнца, усиленный покражей плата из сундука, трачу я последние трудоемкие «ять» и «еръ». Всю жизнь замаливала этот грех тетя Дюня, а велик ли грех, что великим способом любила она грешни­ ка Кузьму: он и бивал ее, и на сторону хаживал, а что на колхозных насильных супостатов выходил с плотницким топором — грех за грех считать: он на германской войне расхрабрился. Бывало-живало: голубчика своего ворогом, погубителем рекла тетя Дюня, лов­ ко уклонялась от хмельного натиска и напада. «Молода была — со грехом жила, теперь труха — все не без греха! — туманилась, улыб­ чиво вспоминала, как сломя голову пошла за Кузю. Умела стаивать против угрозы отпором и отдачей: «Мужик — топор, баба — верете­ но». Обо всей этой бывальщине доложу в медленном последствии свече и бумаге. Сколько раз я при них «оканунилась», съединив но­ чи и дни последнего времени.

Пока я одолевала раняще невздольные, невзгодные предгородья Вологды и прощалась со старословием, оно самовольно верну­ лось и вновь со мной поздоровалось:

–  –  –

— Тщемудр|'я трудл нл-н^тъ меня свели.

Я не лю блю т е в я.

Гаш укорны св^тъ, й у Моей св^чн ответ!».

Мн'Ь бы св^чу воспеть — А БЛИЗОК!» срок!»: отпить.

Смотрю со сцены в!» залъ:

Я — путник!», ОН!» — ТАЙГА.

Безмолвил!», да сказал!»:

— Я не лю блю т е в я.

С НАЧИНКОЙ ЗАКОВЫК!»

НеЛАКОМЫЙ ЯЗЫ К!»

мой рлзум!» затемнил!».

Будь, где БЫЛА, изыдь.

Я не корм всеядь, лю и «ять» моя — темил.

Бее мн'Ь вольны сказать:

— Я не лювлютевя.

Любить п о звольте вас!»

Б ъ моем!» свечном!» углу.

Слов!» нерАЗъемнд власть:

–  –  –

Мирволь имиоготочь, феврлльскш первы день, й верней — покам'Ьстт* — ночь:

школярт* И Б В ’Ь.

уК О д'Ь ©сть прозвище: «фитд» — МОИМ!* ИОЧАМЪ-уТрАМТ*.

–  –  –

*** Прощай, прощай, моя свеча!

Красна, сильна, прочна, как много ты ночей сочла и помыслов прочла.

Всю ночь на языке одном с тобою говорим.

Согласны бодрый твой огонь и бойкий кофеин.

Светлей ©ЕУРГИИ твои кофейного труда.

Витийствуя, красы твори до близкого утра.

Войди в далекий ежедень, твой свет — не мимолет.

Сама — содеянный шедевр, сама — Пигмалион.

Скажу, язычный ©ЕОГЕН, что Афродиты власть изделием твоих огней воочию сбылась.

Служа недремлющим постам, свеча, мы устоим, застыл и мрамором предстал истекший стеарин.

Вблизи лампадного тепла гублю твое тепло.

Мне должно погасить тебя — во житие твое.

Иначе изваянья смысл падет, не устоит.

Он будет сам собою смыт и станет сном страниц.

Мои слова до дел дошли:

я видеть не хочу конец свечи, исход души — я погашу свечу.

–  –  –

Я не раз от души заманивала тетю Дюню к нам зимовать, да обе мы понимали, что не гостить ей у нас так хорошо, как нам у нее.

Лишь однажды, еще в бодрые горькие годы, кратким тяжелым проездом в плохое, «наказанное», место, отбываемое дочерью, краем глаза увидела и навсегда испугалась она Москвы, ее громад­ ной и враждебной сутолочи.

Я вспоминаю, как легко привалилась в деревне Усково управ­ ляться с ухватом и русской печью. Нахваливала меня, посмеива­ ясь, тетя Дюня: «Беля, ухватиста девка, даром что уродилась незна­ мо где, аж в самой Москве».

Один день кончается, другой начинается, на точной их грани­ це, по обыкновению, возжигаю свечу — в привет всем, кто поме­ щен в пространном объеме любящего хлопочущего сердца.

Большая сильная свеча давно горит — «надолго ли хватит?» — и украшает себя самотворными, причудливыми и даже восхититель­ ными, стеаринными изделиями, витиеватыми, как писания мои.

Пожалуй, я только сейчас поняла, что их неопределенный, не­ преднамеренный жанр равен дневнику (и ночнику), и, стало быть, ни в чем не повинны все мои буквы и буквицы, пусть пребудут, ес­ ли не для сведенья, то на память, хоть и об этом дне, понукающем меня кропотливо спешить с раздумиями и воспоминаниями.

Что касается многих слов моих и словечек, — они для меня не вычурны, а скорее «зачурны» (от «чур»), оградительны, заговорны. Не со свечой же мне заигрывать и миловидничать.

Не только к Далю — всегда я была слухлива к народным говорам и реченьям: калужским и тульским, разным по две стороны Оки, например: «на лошади» и «на лошади», «ангел» и «андел», так и пи­ сала в тех местах. «Окала» в Иванове-Вознесенске, но никогда не гнушалась неизбежных, если справедливых, иностранных влия­ ний, любила рифмовать родное и чужеродное слово, если кстати.

Не пренебрегал чужеземными словесными вторжениями, подчас ехидно, а в Перми и «ахидно», сам народ.

Но не пора ли приблизиться к достославному городу Вологде?

При въезде, до осмотра достопримечательностей, с устатку до­ роги, сделали мы привал в приречном, пристанном ресторанчике.

Спросили нехитрого того-сего и — опрометчиво — масла. По-север­ ному пригожая, светловолосая и светлоглазая официантка гордо ответила, что об этом ястве имеются только слухи, но за иностран­ ных туристов нас все-таки не приняла. Хорошо нам было сидеть, глядючи на необидно суровую подавальщицу, на захожих едоков, а больше — питоков, на реку, одноименную предстоящему городу.

Немногие колонны и арки старинных усадеб уцелели в претер­ певшей многие беды Вологде. Это там архитектурно образован­ ный Борис начал менять властное влияние Палладио на трогатель­ ное старо-русское и, в последовательно извращенном виде, предсовременное «дворцовое» зодчество.

Первый вариант портиков, фронтонов и порталов как бы приходится Италии благородно по­ томственным и преемственным, второй — криво-косвенным, но зримым отражением учения Палладио. Приблизительно так тол­ ковал мне Борис, уточняя слова рисунком, приблизительно так не однажды воспето мной. Урок, посвященный обаянию Андреа Пал­ ладио, для него неожиданный, но не обидный, а приятный, окреп­ нет и усилится в городе Белозерске — если достигнем его, как не­ когда бывало.

Долго разглядывала картинку Бориса: старый господский дом с гостеприимным порталом, с колоннами (коринфскими, доричес­ кими или тосканскими — не указано) с приросшими галереями, флигелями, можно довообразить въездную аллею, беседки, пруд...

Хорошо: наводит на многие мечтания и грусти.

Отдаляя дальнейший тяжкий путь, минуя Вологду, воспомню родившегося и похороненного в ней Батюшкова. До ослепитель­ ности ярко и явно вижу я мало описанную (может быть, по неведе­ нию моему) сцену, когда страждущего, терзаемого пылким затме­ нием умственного недуга Батюшкова проведал добрый, сострада­ ющий Пушкин. Больной посетителя не узнал.

Привожу несколько четверостиший из давнего, не разлюблен­ ного моего стихотворения.

Мне есть во что играть. Зачем я прочь не еду?

Все длится меж колонн овражный мой постой.

Я сведуща в тоске. Но как назвать вот эту?

Не Батюшкова ли (ей равных нет) тоской?

Воспомнила стихи, что были им любимы.

Сколь кротко перед ним потупилось чело счастливого певца Руслана и Людмилы, но сумрачно взглянул — и не узнал его.

О чем, бишь? Что со мной? Мой разум сбивчив, жарок, а прежде здрав бывал, смешлив и незлобив.

К добру ль плутает он средь колоннад и арок, эклектики больной возляпье возлюбив?

Кружится голова на глиняном откосе, балясины прочны, да воли нет спастись.

Изменчивость друзей, измена друга, козни...

Осталось: «Это кто?» — о Пушкине спросить.

Из комнаты моей, овражной и ущельной, не слышно, как часы оплакивают день.

Неужто — все, мой друг? Но замкнут круг ущербный:

свет лампы, пруд, овраг. И Батюшкова тень.

Путь от Вологды до поворота (ошуюю) к Ферапонтову помнит­ ся и исполняется тяжким и долгим, потому что одесную сопро­ вождается скорбным простором Кубенского озера с высоко си­ ротствующей вдали колокольней Спасо-Каменного монастыря. Я смотрю не в справочник, а в путеводную память и передаю бума­ ге, не точь-в-точь, а окольно то, что слыхивала. Сказывали при­ мерно так. В задавние времена, когда не горело еще наше киянское озеро — а разве горело оно у вас? — то-то и есть, что нет, но плыл по нему царь со свитою — а какой? — это мы — всякие, и та­ кие, и сякие, а он — известно, какой: всего царства царь, и с ближ­ ними слугами.

Плыли они в пучину, а попали в кручину: напал на них чомор — а кто это? — и не надо тебе знать, его назовут, а он по­ думает, что зовут, может, и с царем так было, может, из гребцов кто помянул его нечисто имя, а он и рад прежде слуг служить:

вздыбил, взбурлил воду, стали угрозные волны бросать их аж до низких туч, и поняли пловцы, что пришла их смерть. Тогда взмо­ лился земной царь к небесному, покаялся во всех грехах, и за то прибило их к отрожному острову, всему из камня. После утишья, когда заутрело, заметили они, что целиком спаслись и берег близ­ ко. Царь этого случая Богу не забыл и велел поставить на том ме­ сте благодарственную часовню. Дальше — стал монастырь: СпасКаменный.

В случае с царем все обошлось Боголюбно и Богоспасаемо. По­ ка шедшее к нам время еще пребывало от нас вдали, пригляделся к часовне отшельник, потянулись другие монахи, воздвигли Богосо­ юзную обитель, проложили от своих камней до суши сильную ка­ менную тропу, свершали по ней хождения в Пасхальный Крестный ход. Богоугодный порядок продолжался до конца прежних времен и начала наших, когда многими званый чомор с охотою откликнул­ ся, явился во всей грозе: монахов и паломников разогнали и изнич­ тожили, монастырь, за неудобством несподручного расстояния, взорвали в запоздавшие к нему тридцатые годы. Колокольня — ус­ тояла.

Во всю длину озера и высоту колокольни приходилось горе­ вать, пока не скрывались они из озору, за озором.

В тех местах говорят изредка: озор, что подходит озеристому краю по звуку и пространной необозримости.

Тогда, уже в давности, добравшись до Ферапонтова, мы лишь снаружи оглядели знаменитый монастырь, благоговейно дивясь его стройной внушительности. В дальнейшие дни и лета бессчет­ но наведывались мы в его пределы и на прилегающее к нему клад­ бище.

Миновав почти нераздельные деревеньки и озера, с прибреж­ ными огородами и баньками, достигли Ускова, легко нашли Колю Андронова, Наташу и Джокера. Когда, предводительствуемые Ко­ лей, подъехали к избушке тети Дюни, увидели, что дверь подперта палкой. «Куда же Дюня делась? — удивился Коля. — Ведь обещала ждать».

Она и ждала — затаившись в недалекой сторонке, опершись на свою «ходливую» палку, с предварительной зоркой тревогой вгля­ дываясь в незнакомых гостей.

— Ну, с прибытием вас, — строго сказала, неспешно приблизив­ шись, тетя Дюня, — пожалуйте в мою хоромину.

Крыльцо, сенцы с полкою для тщеты припасов, для пользы трав, налево — две комнаты, в первой — стол под иконами, лавки, при входе — печка, кровать за ситцевой занавеской. Вторая — гос­ тевая спаленка, где мы быстро обжились и надолго прижились.

Я упомянула вскользь сторожкую зоркость впервые поджидав­ шей нас тети Дюни, вскоре смягчившуюся до ласкового, заботного выражения. Подобную проницательную зрячесть видела я у де­ ревенских жителей, у особо урожденных, наособь живших людей (Шукшин, Вампилов), у тех, чье избранное урожденье умножено и усилено безошибочным опытом больших испытаний (Солжени­ цын). Так, думаю, взглядывал и глядел или не глядел Пушкин, наипервее, наиболее — так.

Тетя Дюня остро и ясно видела и провидела — и напрямик, и на­ зад, и вперед. Ярко видимое ею давнее прошлое, оставшееся поза­ ди, я жадно присваивала, «присебривала», предстоящее, без хоро­ шего ожиданья, с хорошим пожеланьем молитвенной опеки, отно­ сила она к тем, кого любила, без горечи оставляя себе — известно, что.

В этом году тете Дюне исполнилось бы сто лет — точно или око­ ло первого марта, многозначного дня Евдокии: имя одно, прозвищ несколько, все с приметами, с предсказаньями. Поговорка: «с Евдокеи погоже — все лето пригоже» ко многим летам тети Дюни могла быть применима в обратном, пасмурном, смысле. С подлин­ ной датой рождения приходилось «недомеком мекать»: церковное свидетельство не сохранилось, паспорт, запоздавший на большую часть жизни, день, да, кажется, и год указывал наобумно, «по-сельсоветовски», документ редко надобился, я его не читала.

Когда для других чтений я надевала очки, тетя Дюня жалостли­ во говорила, приласкивая мою голову: «Ох, Беля, рано ты переграмотилась, не то что я».

Вскорости и постепенно мы с тетей Дюней близко и крепко сдружились и слюбились. Наш первый приезд и все последующие теперь слились для меня в одно неразлучное свидание, хотя дол­ гие перерывы тех пор были обеими ощутимы и утешались через Андронова — Егоршину, много жившими в деревне.

Тетя Дюня, чем дальше, тем открытее передо мной не таилась, не «утаймничала». Я, по ее допуску, проникалась ее жизнью, но да­ же не пытаюсь вполне передать складность и «таланность» ее ре­ чи, тоже не соблюдавшую порядок летоисчисления возрастов и со­ бытий.

Младенчество и детство ее были не балованные, но светлые, счастливые. «Тятенька-маменька, нежьте, пока маленька, вырасту болынинская — занежат бесчинствия». Может, и другие так гово­ рили, но многие слова сама рассказчица сочиняла. Повторяла, имея в виду свою малую бесплотность и потомственные поколе­ ния: «Глянь, Беля, какая я плохая-никакая, а какой болынинский народ наплодила».

Грамотой ее сызмальства были разные рукоделия, молочная и печная стряпня, пастушество, дойка, обихаживание скотины и птицы. Множилось приданое: кружева, полотна, насережные ка­ мушки. «Придано — не отдано».

Еще девочкой выглядела Дюня приметного, норовистого, опас­ ного Кузьму Лебедева, уже вошедшего в «наусье», и он ее цепко вы­ брал. Сказал: «Ты пока спей, но знай — я от тебя не отзарюсь».

— Я и знала, — вспоминала старая Дюня, Евдокия Кирилловна, — сразу поверила, что недолго мне хороводить, лентами баловаться, не миновать судьбы-Кузьмы, не глядя на родительский запрет. У дру­ гих девок — посиделки, припловухи... — а что это: припловухи? — а это, когда отец с матерью дочерей-невест на показ на ярмарку в Кириллов или в Белозерск возили. Там по езеру на лодке, груже­ ной приданым, плавают, а фуфыры-девки на берегу сидят, очи до­ лу, а женихи ходят, глядят, промышляют себе добычу. Да, мной не плыто, а Кузьмой добыто.

Когда, после ранения, вернулся с войны бравый Кузьма, жили они поначалу ладно, слюбно и сытно. Хозяин плотничал, кожевничал — больше по конскому, упряжному делу. Держали лошадей, двух коров, другую живность. Но дошли и до них напасть и разор, начав с начала: с Ферапонтова монастыря. Тетя Дюня ярко помнила, горько рассказывала, как мужики — топорами и вилами, бабы — во­ плями пытались оборонить свою святыню и ее служителей и оби­ тателей, да куда монаху против разбойника, топору против ружья.

В это лютое время родился старший сын Николай. И потом все де­ ти рождались словно не от любви, а от беды и ей же обрекались.

Но самая лютость еще гряла: раскулачиванье. Бедными были и слыли эти предсеверные места, а губили и грабили — щедро. С не­ прошедшим страхом, горем и стыдом скупо рассказывала тетя Дю­ ня про отъятие живого и нажитого добра, про страдания скотины.

Многажды крестилась при нечистом имени председателя, всех подряд заносившего на «черную доску», быть бы на ней и топористому Кузьме, да откупалась Дюня, как могла, мужниными и свои­ ми уменьями-рукодельями, остатками былого имущества. Прихо­ дилось, сломив гордость, словесно угодничать, лебезить: «Была Дюня Лебедева — стала дура лебеЗева». Но и председатель не до конца добровал: из вины ушел в вино, снизился и кончился.

Уже в сороковые годы, глухой ночью, постучался к Дюне в ок­ но, назвался знакомым именем один из бывших соседей, сослан­ ных в Сибирь, хоть и ближе север был. В избу не просился, попро­ сил хлеба: лучше в окно подать, чем под окном стоять. Тетя Дюня проверила занавески, пригасила коптилку, завела неузнаваемого гостя в дом. У нее ничего, ни настольного, ни отстольного, не бы­ ло — только гороховый кисель. Кормила тем, что было, выслушала страшный доверительный сказ. Давний этот «нетчик» (в отсутст­ вии бывший) такой был бедяга, словно и не белосветный человек.

Ушел до свету — и канул.

В двадцатые — тридцатые лихолетья родились Вера, Алек­ сандр, известный округе и мне как Шурка, и — под самый конец ба­ бьего долга, с позднего горяча, — поскребыш, любимец Алексей.

Кузьма работал хорошо, но пил и буянил — не хуже. Загуливал по дням и ночам, потом оттруживал.

Худшей из всех его прокуд для тети Дюни была его привадка к моложавой заманистой вдовице, мелкой, да ученой, колхозной на­ чальнице — счетоводу или близко к этому чину.

С неутешным удовольствием, с гордым чувством правого по­ ступка поверяла мне тетя Дюня, как еще безпалочным пехом, повоински пошла она к разлучнице на пост при счетах и в зачарован­ ном кругу свидетелей выдрала из ее счетоводно-греховодной голо­ вы крашенный белым, а снизу рыжий клок волос. После этой бит­ вы Кузя — как очнулся, навсегда вспомнил: кто ему жена, а кто — счетовод. Загоревал, завинился, закаялся — «как старый черт, что по схиме заскучал, да в музее-то не замонашествуешь». Перед смер­ тью тосковал, хворал, жался к Дюне, как свое же дитя.

Я его видела только на фотографическом настенном портрете, с которого он зорко и враждебно глядел на снимателя и прочую скуку. (Были и немногие маленькие блеклые карточки, не переда­ ющие его характера.) Из Кузиных и Дюниных детей первым увидела я меньшого, любимейшего — Алексея, но не живого, а тоже портретного, рядом с родителем, который хоть и сдерживал привыкшую воевать и бедо­ вать свирепость для насильного торжественного момента, но обе­ щал привечать будущего незваного созерцателя. «Так-то, Кузя, еще на день я к тебе ближе», — прощалась с ним по вечерам тетя Дюня.

Алексей же, не тяготясь мирной солдатской одеждой, как веселым нарядом, открыто сиял доверчивыми глазами, пригожим лицом, всей молодой беспечной статью. «Эх, Лексеюшка, заупокойная го­ ловушка, ймется ли тебешенысе на Господних небесех?» — причи­ тывала, кратко всплакивала тетя Дюня, имея для этого бесконеч­ ного случая сбереженный и питаемый прибылью горести запас двух аккуратных слезинок.

Уже позже, сильно попривыкнув ко мне сердцем, закатными и стемневшими в ночь вечерами, ведывала мне тетя Дюня о люби­ мом отдельно от всех, «последышном» своем дитятке:

— Вот, Беля, ты, что ни день, видишь, каковы мои Николай и Шурка: один смурый, другой — суматошный, сыздетства такие бы­ ли. И то сказать, на худом молоке росли, мякиш суслили, травой подпитывались. Николая полуночица мучила (плакал по ночам), Шурка — и при груде озоровал: уже нелепой начинался. А Лексеюшка, заупокойная его головушка, словно нарозни от всех уродил­ ся, да так и было: стыдилась я, немолодица, брюхо деревне предъ­ являть, потычищем стала. (Пальцем тыкали.) Кузя тоже тупился, даром что ни с кем наравне не жил. Надо мной насмешничал: «Я тебя не просил семейство болыпить». Я ему тоже смехом отвечала:

«Твое дело постороннее, и я не просила, а Бог послал». И взаправ­ ду — в утешенье послал и не взял бы до времени, люди направили.

У Кузи своя была собь — Верка, ей дитем добром жилось, уж потом злом отдалось, да ты знаешь. А Лешенька — мой собственный счи­ тался, как в чреве был, так и дальше близко держался: все при мам­ ке и все к мамке ластится.

Замуж Дюня пошла, как она говорила, а я повторила: «самоход­ кою» — а детей крестила тайной «самоволкою», с затруднениями и ухищрениями, за что тоже грозила пространная «черная доска», в деревне секретов не бывает.

Леша был хороший и хорошенький ребенок, дошколье провел с матерью в колхозном коровнике, встречаемого быка не боялся, коров обнимал, телят целовал. Доярки его ласкали, молоком пи­ тался досыта. Если кто пугался порчи от «сглазчивого» человека, бабы просили Дюню прислать Лешку — отвести лихо светлотой ли­ ка, что безотказно исполнялось.

За службу коровам и государству тетя Дюня, уже в старости, по­ лучила маленькое печатное награжденье, которым не дорожила, никогда не забыв мученичества двух родных коров, отобранных и погубленных. Положенных денег «счетовод» не выписала. Впро­ чем, это я от себя говорю.

Учился Алексей с прилежной радостью, после семи классов ра­ ботал с отцом и сам -- до армии, где служил охотно и покорно, на­ чальство хвалило здравую и здравоумную вологодскую «кровь с мо­ локом». К этому, прежде расхожему выражению, по поводу других, иногда совместных с ним, разнообразных человеческих качеств тетя Дюня подчас пририфмовывала «дурь с кулаком». Счастье Але­ шина возвращения домой было густо омрачено предсмертной тос­ кой, а затем и смертью отца.

Алеша плотничал, сладил, с помощниками, для дальнейшей се­ мейной жизни избу — вплотную к родительской, с отдельным вхо­ дом. Он влюбился — и не один, а вдвоем с товарищем. Девушка бы­ ла сдержанно милостива к обоим, но обоим и помалкивала. Необ­ житая изба поджидала, держась стены материнского дома, как он когда-то материнской юбки.

Однажды, снежным вечером, пошел он в Ферапонтово на тан­ цы, предварительно чисто побрившись и принарядившись. В клу­ бе танцевал с девушкой, честно меняясь очередью с товарищем.

Когда она, с намеренным беспристрастием, танцевала с кем-то другим, они украдкой понемногу выпивали. Послушный матери, он ушел раньше, но домой не пришел. Мать тревожилась, корила девушку, но больше молилась.

Утром прохожие нашли его мертвым на середине дороги от Фе­ рапонтова до Ускова. Туда повлекли под руки обезумевшую Дюню, обманывая ложной надеждой. Она пала на тело сына, пытаясь оживить его своей жизнью, но сама застыла вместе с ним и не по­ мнила, как сперва ее отняли от Алеши, потом его от нее.

Следствие установило, что Алексей, будучи нетрезвым, заснул на дороге, может быть, поджидая товарища, который провожал девуш­ ку и ничего не знает, свидетельница подтвердила, что провожал, большего не знает. По спящему проехал трактор, задержавшийся в селе для несбывшейся починки фар, что подтверждает МТС.

Было много несовпадений и недоумений, но дело, за туманнос­ тью обстоятельств и недоказанностью чьей-нибудь, кроме рока, вины, закрыли. Алешу похоронили. О следующем времени тетя Дюня помнила лишь, что оно, словно удушливым черным войло­ ком, окутало всю ее голову вместе с разумом и ослепшим лицом.

В то же время деревня написала в Вологодскую прокуратуру, что она об этом деле думает. Трактор Алешу действительно зада­ вил, но не спящего, а убитого, доказательства тому имеются.

Приехали новые следователи, искали не подписавшихся заяви­ телей — и не нашли, заново допрашивали девушку, но ничего яснее плача не добились. Пробудили тетю Дюню. Она твердо возбрани­ ла тревожить могилу сына и сказала, что расследование было пра­ вильное, на самом деле так же твердо зная, что это не так. «Юрчисты» с облегчением уехали.

Мне она, много лет спустя, объясняла так:

— Мне их дело было чужое, мое дело было в Лексеюшке, а не в том, чтобы его «дружка»-погубителя в тюрьму засадить и тем его мать извести, у меня у самой двое детей — тюремные. А правду все знали, и я знаю, да она мне — для горя, а не для того, чтобы горе — горем бить. С тем, кто убил Лексеюшку, девкин плач расписывался и сейчас живет, и такой судьбы с нее предостаточно. Только пере­ дала ей через соседей — пусть близко мимо меня не ходят, я-то не скажу и не трону, а глаз, хоть и во крещеном лбу, нечаянно от меня может ожечь. Я тебе их не назову, глаз твой, как мой, для порчи негодильный, да думать станешь, а ты отдыхай.

Подивилась бы тетя Дюня, заслышав, куда «незнамо где, аж в са­ мой Москве», скрывается солнце, у нее заходившее за «озор». Так­ же говорила: «Из твоей светелки — большой озор, удобно тебе лу­ ну сторожить».

Сегодня утром думала я вот о чем.

Много, теперь не подсчитать без ошибки — сколько лет прошло с погибели Алексея, так и не дожившего до говоримого отчества и до новоселья в ожидающей избе, когда в очередной раз гостили мы у тети Дюни. Борис нашел писанный мною текст, думала: крат­ кого письма, но, судя по отсутствию знаков препинания и даты, — пространной телеграммы.

Переписываю не по-телеграфному:

«161120 Вологодская область, Кирилловский район, п /о Ферапонтово, деревня Усково, Андронову Николаю Ивановичу. Дорогие Коля и Наташа, так захотелось проведать Вас и Ваши места, что даже грустно стало. Не может ли быть такого счастья, чтобы тетя Дюня снова приютила нас вместе с детьми? Вы, так или иначе, кла­ няйтесь ей от нас и пошлите нам весточку. (Обратный адрес Мас­ терской.) Целуем Вас. Ваша Б.А.».

Сомнения наши могли относиться к возможному пребыванию у тети Дюни череповецких внуков и нашему опасению стеснить ее, перелюднить избу. С внуками, этими и другими, в тот ли, в дру­ гой ли раз, мы совпадали, но бабушка помещала молодежь на се­ новале.

Получив радостный пригласительный ответ, мы поехали.

Шла афганская война, уже большой кровью омывшая Вологод­ чину.

В январе 1980 года я была на полулегальных, вскоре вовсе за­ прещенных, гастролях в Ташкенте и Алма-Ате (Алма-Аты). Сразу после начала войны в Среднюю Азию, разрывая и убивая сердце, прибывали закрытые и цинком покрытые гробы, Сахаров был выслан в Горький, что утяжелило жизнь, но облегчило написание мо­ его заявления в его защиту.

Жили мы, уже не в первый раз, а по-свойски, у тети Дюни. Както, украдкой от хозяйки, пришла ко мне хорошая знакомая, моло­ дая (около сорока лет) доярка Катька и говорит: «Дай-ка мне, Бел­ ка, винца, пока Шурка не заявился. Только не за твое и не за коро­ вье здоровье я выпью, а за упокой убиенного раба Божия Евгения, преставленного недавно, а точно когда: неизвестно, и он ли во гро­ бе — тоже неизвестно, мать на нем без памяти лежит, пойди завтра со мной на похороны и на поминки, не робей, ты — своя девка».

Одна тетя Дюня звала меня: Беля, близкие деревенские (и дру­ гие) знакомцы — Белкой, прочие — уважительно, без имени. В дру­ гие случаи Катька предлагала такой тост: «Да здравствуют Катька и ее коровы!».

На следующий день, вместе с Катькой и Колей Андроновым, Борис и я пошли в Ферапонтово на похороны.

Прошлой ночью я вспомнила, что описание этого события есть в моей книге (1997 год). Привожу цитату, начало которой завершительно относится к моему выступлению в клубе одной из воинских частей Алма-Аты. Простуженные, плохо обмундированные (слово неверное) дети, в отличие от меня, смутно догадывались, куда их направляют, «...все мне рассеянно улыбались, никто меня не слу­ шал: офицеры были серьезны и напряжены, солдаты — отчаянно возбуждены и веселы.

Я спросила светлого синеглазого мальчика:

откуда родом? «Новгородские мы, — ответил он смеясь, — два меся­ ца осталось служить». Воротничок его был расстегнут, бляха рем­ ня сбилась на худенькое бедро. Он радостно прошептал мне в ухо:

«Нам всем вина дали — вдосталь, ночью куда-то переводят, но гово­ рить об этом нельзя, не велено». Я обняла его, слезы крупно ли­ лись, падали на его разгоряченное лицо... Шел снег, снежки лета­ ли, кто-то начал и бросил строить снежную бабу. Мальчик утешал меня, с удивлением, но уже и с тайной тревогой: «Что это вы, не надо, это — долг, это — за родину». — «Новгород твоя родина, дайто Бог тебе ее увидеть». Меня оклйкнули — мягко, без осуждения, — я вернулась в помещение. Солдатам приказали снять шапки и ши­ нели, было мрачно, холодно, все они кашляли, заглушая ладонями рты и бронхи. Я тоже сняла шапку и пальто, мелким и жалким по­ мнится мне этот жест единения с теми, кого впрямую из своих разомкнутых рук отпускала я на погибель. Много позже, в Ферапонтово, я и Борис видели похороны вологодского мальчика Жени.

Мать его, беспамятно стоя над непроницаемым, одетым в кумач гробом, издавала недрами муки ровный непрестанный звук крика.

Ее одернули: «Мамаша, обождите убиваться, военком будет гово­ рить». Мать умолкла. Военком.с хладнокровным пафосом говорил о покойном, что он — герой и погиб за родину. «Вон она — Женьки­ на родина», — сказал подвыпивший мужичок, указав рукой на крот­ ко мерцающее озеро, на малую деревеньку на берегу, скорбные и дивные это места. «Тише ты», — цыкнула на мужика жена, опасли­ во поглядывая на нас, чужаков, и на милицию, во множестве над­ зирающую за бедной церемонией. Через год я с трудом нашла на окраине кладбища заросший безымянный холмик, видно, и жизнь матери иссякла вместе с жизнью сына, некому было присмотреть за могилкой».

Сейчас (сей — пятый) прибавляю к опубликованному тексту, что Катька помнила, как Женя родился, тогда она была ровесни­ цей столь мало жившего, безвинно погибшего и неправедно по­ гребенного человека. О том, какой Женя был добрый и способ­ ный мальчик, говорила его совсем недавняя плачущая учительни­ ца. Многие слезы присутствующей округи, вообще-то дозволен­ ные и извиняемые, бдительными надзирателями заметно не одоб­ рялись. Исполнявшие погребальные залпы солдаты, по возрасту такие же дети, как убиенный, но, судя по скулам и затаенному узко­ глазию, все были родом из Средней Азии. В этом невнятно прочи­ тывалась какая-то глупая преднамеренность, возможно, схожая со сподручным, но опрометчивым выбором, множественно бросив­ шим азиатских уроженцев, оснащенных мусульманской кровью, на службу в северные губернии России, а вологодских мальчиков — на юг, в начальное пекло гибельной войны. При домашнем, в пол­ дня и ночь, прощании матери с невидимым сыном присутствовал покуривающий на крыльце страж.

Искренне состраждущие, но сторонние все-таки люди, на по­ минки, устроенные военкоматом за счет смертоносной власти, мы не пошли, а выпили дома, уже при Шурке. К этому времени я при­ выкла к ежевечернему Шуркину приветствию: «Здорово, мать, это я, Шурка, ты не подохла еще?» — «Сынок, батюшка, — безгневно отвечала тетя Дюня, — ты бы хоть гостей посовестился, ведь ты их припиватель-прикушиватель». При этом Шурка мать, несомнен­ но, любил, а со мной быстро сдружился, изъявляя расположение собственным, ехидно-заковыристым, способом. При первой встрече, услышав мое имя, задорно и надменно спросил: «Это как у Лермонтова или как у евреев?» Дивясь его учености, я любезно сказала: «По вашему усмотрению зовите. Садитесь, пожалуйста, ес­ ли матушка вам позволит». Шурка уселся: «А на что мне ее позво­ ление, если я с ее соизволения в этой избе родился? И ты не при­ глашай, гость — человек заезжий да проезжий, на время приблуд­ ный». За все долгое время нашего знакомства я на него ни разу не обиделась, а пререкалась с ним часто. Это ему нравилось.

Кажет­ ся, что совсем недавно передавал через Колю: «Скажи Белке:

«Пьянство стало дорогое, я от безделья дом построил, пусть хоть всегда живет».

Вечером того похоронного дня Шурка закатился поздно, про­ стительно веселый: «Здорово, мать, пришел поминать», — тетя Дюня откликнулась: «Шея с помина, а надо и помимо». Они часто и легко говорили в рифму, для смеху и я к ним иногда подлажива­ лась.

Помянули убиенного Женю, все мальчишество которого Шур­ ка тоже знал наизусть. Тетя Дюня только слегка омочила сухие гу­ бы, ушла в печаль: «Правильной войны нет, ее для смерти и дела­ ют...» Она, конечно, переместилась в думу о Лексеюшке, заупокой­ ной головушке.

В то же или в близкое время подвозили мы от Ферапонтова к Ускову, извилисто огибая дождевую дорожную хлябь, незнакомо­ го, отчужденно неразговорчивого парня — направлялся к дружку, с которым вместе служил. «Не с Афганской ли войны? — спросила я в плохом предчувствии. «Так точно», — мрачно отвечал он.

Машина увязала, Борис и нечаянный седок выходили — вытяги­ вать и толкать. Видимо, общие действия сблизили пассажира со вспомогательными попутчиками, которым и он помогал, и он про­ говорился: «Нас было тысяча человек вологодского десанта, оста­ лось несколько, все — увечные или навсегда ненормальные. И мы с другом такие. Вот, хмеля ему везу», — он позвякал сумкой. В начале деревни простились.

По этой дороге едва ли не каждый день ходили мы в Ферапонтово. Внизу — нежно-суровое озеро, среди которого высился когдато крест одинокого отлученного Никона, прибрежные камушки, которые избирательно толок Дионисий для своих красок, а сыно­ вья левкасили стены, он учил их быть не хуже себя, они, должно быть, отвечали: «Нет, батюшка, мы не посмеем».

На возвышении — меньший и больший входы в ограду Монасты­ ря (вход и въезд), два возглавия надвратной церкви. (Борис подо­ шел и нарисовал карандашом.) В соборе Рождества Богородицы шла тогда реставрация, Борис трепетал за Дионисия, музейные слу­ жители, по призванию близкие священнослужителям, его утешали.

Главная из них, Марина, разрешала нам подниматься по лесам. При­ ходилось охорашивать душу, хотя бы на время, по высокой опрятно­ сти, Дионисий с сыновьями любовно содействовали. Невероятно и непостижимо виделись из близи чудные, словно нерукотворные, де­ яния Мастера и родных подмастерий. До лика Спасителя не добира­ лись. Осторожно спускались, минуя и усваивая небесные и околонебесные, озерные и приозерные цвета и оттенки настенной роспи­ си. В монастырских пределах и вовне Борис рисовал акварелью.

Иногда шел дождь: «аква» удваивалась, красиво и расплывчато мно­ жилась. Пейзажи остались, я попросила Бориса привезти из Мас­ терской: «Помнишь, как вы рисовали вдвоем с дождем?»

Я много ходила по кладбищу, навещала могилы, родные и кос­ венно родственные тете Дюне, потом — и мальчика Жени, все бо­ лее зараставшую.

Монастырь строился и достраивался в конце пятнадцатого сто­ летия, прочно стоял и белел до сокрушительного двадцатого, этим годом кончающегося. «Переживет мой век забвенный...»

Однажды, по долго сдерживаемой просьбе тети Дюни, повезли мы ее на кладбище, она долго готовилась, прибиралась, меняла платок, сильно волновалась. Остановилась на том месте дороги, где в последний раз увидела она младшего сына. И нам было тяже­ ло. Боря ласково протянул на ладони валидол. «Что ты, Боренька, спасибо, не надо снадобья, дай тосковать».

На кладбище проведали только Алексея Кузьмича, при жизни так и не званного, и Кузьму, до старости званного вкратце: «Аж до предконца моложавился, зипун за кафтан выдавал, так и до савана дошло...» — все это и многое другое говорено было не там, конеч­ но, а в наших домашних посиделках. Пока тетя Дюня шепталась со своими любимыми, целовала их поверх земли, мы стояли в отдале­ нье. До родительских могил тетя Дюня ослабела идти, да и знала, что они только у нее в незабвенье, у всех других — в запустенье.

Шурка говорил, что давно уж, но навещал двух дедов, двух бабок.

Тетя Дюня не поддакивала: «Внук у них большой вырос, а навиранье его — еще больше».

На обратном пути, на смертном Алешином месте, мать попроси­ лась выйти из машины, обняла, перекрестила землю.

Без большого значения вспомнила две свои строчки: «...вообще наш люд настроен рукопашно, хоть и живет смиренных далей средь». По возвращении домой хозяйка встрепенулась, оживи­ лась: «Что это, Беля, я весь твой отдых испечалила! Несите, па­ рень и девка, мужик и баба, воду с озера!» Озерная вода надоби­ лась для баньки, для долгого самовара.

Как-то приехала к тете Дюне старшая внучка с мужем. Наши ночлеги переместились на сеновал. Однажды ночью по крыше при­ ятно шелестел дождь, но и внятно бубнил по мутному полиэтилено­ вому настелью, которым мы покрылись поверх одеяла. В старом се­ не, припасенном лишь для прокорму привычки, шуршала, поскри­ пывала, попискивала малая ночная жизнь. Внизу дрались на топо­ рах Шурка с сыном и взывала к нашему верху тетя Дюня: «Боря, Бе­ ля, опять распря, идите разымать!» Мы не могли спуститься: мы слушали, как по радиостанции «Свобода» близко и печально гово­ рит Жора Владимов. Года за два до этого следователь Губинский, с особенным усердием служивший Владимовым, назвал точную дату намеченного ареста: 17 января. В отчаянье писала я главному тогда Андропову: «Нижайше, как и подобает просителю, прошу Вас...» — ответ был, если можно так сказать, «положительный». Жора долго тянул с отъездом, мы за него боялись. И вот теперь его вдумчивый родной голос говорил с нашим сеновалом из цветущего Франкфурта-на-Майне. Я искренне вздохнула: «Бедный, бедный Жора, ведь он мог быть вместе с нами». Эти задушевные слова стали нашей до­ машней поговоркой на многие случаи жизни.

Про «болыиинский народ», пошедший от тети Дюни, не каса­ ясь последних не известных мне поколений, думалось так. Генеало­ гия древнего крестьянского рода достигла в образе тети Дюни по­ следнего совершенства и затем стала клониться к упадку, соответ­ ствующему разгрому церквей, войнам, колхозному и общему гнету.

Ее говор был много обильней и объемней моей бедной передачи, т97 с изъянами и приправами собственного акцента. Но я не притво­ ряюсь перед бумагой, как и в деревне была — какая есть, за что, мо­ жет быть, снисходительно-милостиво относились ко мне местные и окрестные жители.

Про бесполезность притворства доводилось мне помышлять и рассказывать по такому поводу. Как-то заявилась к нам веселая Катька и стала заманивать меня в близкий колхозный коровник, пошла с нами и Дюня. Для смеху замечу, что мои ладные, долго слу­ жившие «джинсовые» сапожки с удивлением погрузились в глубо­ кую настойную грязь. Катька стала меня дразнить и учить: «Давай, Белка, дои корову, на такое простое дело должно хватить и москов­ ского ума». Вопреки себе и праведному животному, я вымыла руки, робко взялась за выменные сосцы. Диким, безумным глазом испуга и недоумения оглянулась отпрянувшая корова на неуклюжего при­ шельца. Тетя Дюня засмеялась, помолодела, присела на скамеечку и, скрывая утомление, опорожнила молочную тяжесть в большую половину ведра. Пальцы ее, покореженные земными трудами и ревматизмом, были долгие, сноровистые, не зазря присудили ей «грамотку» за тонкое изящество рукоделий. Слово «изысканность»

для меня очень применимо ко всей стати облика тети Дюни: узко­ му, стройному лицу, тонким запястьям, хрупкому, уже согбенному стану, кротко-гордой и независимой повадке.

Я писала, что могу применить слово «изысканность» к прозрач­ ному и непростому образу тети Дюни, — им как бы завершался ее благой, незамутненный, древний крестьянский род. Следующие поколения, по-своему примечательные, яркие, но тускнеющие, имели в себе, по сравнению с предками, явные черты упадка, не хочу и не смею употребить слово «вырождение».

Про младшего, любимейшего, погибшего сына Алексея уже пи­ сано мною, и едва ли не каждый день, при двух кратких слезинках, было тетей Дюней мне говорено. Добрый, доверчивый, просто­ душный, он один, по воспоминаниям и лучистому портрету, светло противостоял значению нежелательного слова, но вот и оказался «не жилец», был коварно убит и найден на снежной дороге.

Старший сын Николай родился и рос в тяжкие и страшные го­ ды гражданской войны и коллективизации, но к угрюмости, в ко­ торой я его застала, готовился словно с утробного изначалья и ко­ пил ее по мере жизни. Он был судим за покушение на жизнь и чужое имущество, может быть, и не вполне справедливо, но срок от­ был полностью, в тюрьме и лагере. В темную эту историю я, из ос­ торожности и жалости к его матери, не вникала, но в знакомстве с ним и его семейством состояла весьма пристально. Добротная его изба помещалась ровно напротив материнской, через улочку, на берегу озера. Он был давно и прочно женат, выбрав супружницу себе под стать: тяжеловесную, ловкую и неприветливую. Переина­ чить пословицу: «каков Ананья, такова у него и Маланья» — на «Николашку и его милашку» никак не выходило ввиду суровой солид­ ности нелюдимой пары. Имелся, надеюсь, и теперь здравствую­ щий, молодой, уже женатый сын с ребенком, тогда маленьким. Мы жалели тихую, больную их сноху и невестку, с отечными, опухши­ ми ногами, возили ее в горестную Кирилловскую больницу. Ого­ род и хозяйство, по тем местам, — хорошие: корова, овцы, птица, собака на жестокой привязи — для лютости, нарушаемой моими угощениями и ласками. Из всего этого родственного соседства с тетей Дюней сообщались только внук, забегавший к бабке попро­ сить того-сего у ее скудости, и овцы, с блеянием вламывающиеся в ее худой как бы не-огород: слабые грядки с порушенной изгоро­ дью. Ни сам Николай, ни жена его Нина к матери и свекрови, ни они к ним никогда не ходили. Я брала у них молоко — в очередь с Шуркой, на чьей живописной рыжей (в соответствии с прозви­ щем) личности я остановлюсь не однажды.

Николай Кузьмич имел к моей заезжей персоне заметный, мрачно скрываемый, ехидный интерес, который, с допуском на­ тяжки, можно было бы даже считать расположением. Во всяком случае, отклонение от сугубо непреклонного характера мной ощу­ щалось и хаживала я к ним безбоязненно. Икон в избе не было, хо­ зяин открыто в Бога не верил. Вина не пил, не курил, не скверно­ словил.

Исподлобный его взгляд тоже был очень цепкий и зоркий:

и по-деревенски, и по-арестантски. Сидевший по уголовной ли­ нии, он, кажется, смутно соотносил разные мои суждения с извест­ ной ему 58-й статьей, что несколько смягчало его проницательный хмурый взор. Он неизменно указывал мне, в виде исключения, на лавку и начинал беседу с иронического и презрительного посвя­ щения Москве, что меня нимало не обижало, сначала — к его удив­ лению, потом — к раздражению, впоследствии — к удовольствию.

Власть он впрямую не упоминал, и близко не подходил к опасной теме, с детства привыкший никому не верить, но мы, хоть и мос­ ковские простофили, тоже не лыком шиты. Он с удовлетворением замечал, что раскулачивание, тюрьма и прочие бедствия для меня — не пустая наслышка, а живое больное место. С братом Шуркой он не общался и мою с ним дружбу презирал как изъян и городскую придурь. Сыновья Николая и. Шурки, Колька и Сережка, схоже ладные, здоровые, уже вполне сведущие в хмеле, ребята родствен­ но братались и дрались, ко мне относились с приязнью.

Шуркина жена Зинаида, уставшая бороться с его пьянством, са­ ма повадилась выпивать и, по мере сил, участвовать в семейных баталиях. Мои строчки из тарусского стихотворения и там были совершенно уместны: «Вообще, наш люд настроен рукопашно,/ хоть и живет смиренных далей средь». У Шурки и Зинки тоже бы­ ла корова с объемистым к вечеру выменем. Роднило братьев то об­ стоятельство, что ни у того, ни у другого мать молока не брала. По­ началу я думала, что маленькая, невесомая тетя Дюня, привыкшая очень мало есть, блюдет постоянный суровый пост, но вскоре за­ метила, что она украдкой ходит куда-то с граненым стаканом и у дальней соседки наполняет его молоком. Только потом, когда не­ имоверная ее щепетильность, близким полным родством, свы­ клась и сплотилась с нами, она милостиво и любовно перестала считаться с как бы не своей, гостевой снедью, и стол наш стал об­ щий, обильный и счастливый:’ с простоквашей и творогом, с топ­ леным в печке молоком и кашей, с лепешками и пирогами. Однаж­ ды, при нашем отъезде в Москву, тетя Дюня и я плакали, машина двинулась, и Борис увидел в зеркальце, что она машет рукой. Мы вернулись. Оказалось, что прощальный ржаной рыбный пирог, в печальной суматохе прощания, остался лежать на заднем крыле автомобиля.

Я пишу это и плачу.

Шуркина изба накоротке соседствовала с материнской — ежеве­ черние визиты, с громогласным грубым приветствием из сеней, бы­ ли незатруднительны. В ответ на мои укоризны он заявил: «Ты, Бел­ ка, не знашь того, что она все сердце на Лешку истратила, для меня мало осталось, а Кольку и вовсе любить не за что». Повторяю, что в его тайной нежности к матери я не сомневалась.

Забегал он и днем:

выпрашивал у нее «бражки», которую тетя Дюня изготавливала из черных сухарей, привозимых нами дрожжей и еще из чего-то. При всем нашем обожании к хозяйке Борис к этому напитку привыкнуть не мог, и за ужином они с Шуркой выпивали сельповскую водку. Для веселого обману мать подсовывала сыну озерного питья, пригова­ ривая: «Чай, не боярского роду — выпьешь и воду». В долгое послед­ нее время я присвоила это присловье. Шурка кривился: «Не могу та­ кую крепость потреблять, не зря на лягушках веками настаивалась.

Плесни-ка мне, Борис, послабже да послаще, глотнем за мамкину жадность». Как бумаге уже известно, он с грудного возраста весело страдал неутолимым «недопоем». Шурка уважал и слушался Колю Андронова, весьма считался с Борисом, со мною задорно и снисхо­ дительно дружил. Но был у него ближе и дороже всех неразрывный друг — тоже Шурка, по безотцовщине и покойной матери называе­ мый: Еленчик. Этот второй был миловидный, смирный, застенчи­ вый, но буянства нашего огнистого Шурки хватало на двоих. Они неразлучно плотничали, колобродили, рыбачили, парились в бане, фыркали в озере и так и славились на всю округу: Шурка-Рыжий и Шурка-Еленчик. Круглый сирота Еленчик был холост и только в Ры­ жем тезке имел задушевного вождя и опору.

Заметно было, что великодушная тетя Дюня, горько ученая долгой вредоносной жизнью, людей сторонилась, гостей не звала и опасалась нашего небогатого московского хлебосольства, обо­ значенного зазывным настольным огоньком. На этот одинокий приветный зов явился однажды из соседней деревни пожилой, ви­ давший виды мужик Паня. Снял шапку: «Здорово, кума, пришел до твоего ума. Наше вам почтение, московиты, слыхивал, что вы моз­ говиты. На одной земле — как в одном селе, в родстве-косине — все вода на киселе. Ну, где кисель, там и сел». Тетя Дюня смотрела не­ одобрительно: «А мне и невдомек, что ты мне куманек. Близко-то не прикиселивайся: их Москва — не твои места». Мы, для деликат­ ного противовесу, несколько заискивали. Заскочил Шурка. Борис наполнил рюмки. Хозяйка молчала, поджав губы, гостя не потчева­ ла. Шурка веселился, пламенея веснушками, ероша редеющую, седе­ ющую рыжину: «Жалую Паню, эжели спьяну, а был бы тверез — жил бы поврозь».

Когда гость ушел, тетя Дюня сказала: «Плохой Паня, ехидной, он сына-неслуха из ружжа удушегубил, для поучения». И закручинилась.

А к ночи тетя Дюня говорила: «Задвинь, Беля, затейники, не то опять Паню наманишь».

Очень любила я закатные часы. Солнце садилось за окном «кивотной», с иконами, стены, золотило вмятины старого самовара, играло с цветами, красиво нарисованными масляной краской на печке. Вспоминая бойкого «душегубного» Паню и печальные пыш­ ные закаты, я пропустила полночь и зажгла свечи в половине вто­ рого часа.

Днем и вечером, следуя движению солнца, мы с Борисом гуля­ ли вдоль озер и полей со стогами, укрепленными посредине шес­ тами, с загоном для грустных ласковых телят, обращавших к нам просительные, мычащие головы. Борис рисовал акварелью, про­ зрачно родственной этим озерам, полям, недальней синеве леса. Я собирала цветочки, приносила тете Дюне. Когда мы возвраща­ лись, со взгорбий дороги и пригорков виднелся временами Фера­ понтов монастырь.

Послав Лексеюшке неусыпный небесный вздох и две слезинки, тетя Дюня, для моего утешения, успокаивалась, переходила к вос­ поминаниям молодости, и даже веселью. Много в ней оставалось несбывшейся, неизрасходованной радости, резвости, прыти.

Бы­ вало, она заведет:

–  –  –

Разбуженный нашим гамом и плясом, являлся из спаленки Бо­ рис, хватался за сонную голову. Тетя Дюня закрывала смех платком, винилась, каялась: «Боренька, батюшка, прости, в церковь-то не хо­ жу, вот бес и проснулся внутре и тебя, голубчика, обеспокоил».

Но все это были шалости, озорство, а песни тетя Дюня певала долгие, прекрасные, я их повторить не могу, но протяжная тень их жива в уме и слухе.

–  –  –

Это «помча» еще водилась в то время как слово и как рыболов­ ная снасть, сеть с «очепом»-перевесом, оба Шурки, Рыжий и Еленчик, ловко управлялись с нею с мостков и с лодки, с «привадой»

для добычи. В ловушку для рыбы охотно шли на погибель раки, мы с Борисом ездили по дорожным рытвинам, а то и по дождевой «кислице», в Кириллов, для ловли пива.

Про раков до сих пор не могу вспоминать без ужаса и содрога­ ния. Однажды принесли Шурки целое решето черно-зеленых, тщетно обороняющихся клешнями раков. Рыжий стал меня драз­ нить: «Вот, Белка, убоишься ты их сварить, куда тебе, госпоже бело­ ручке, покуситься на живую тварь, а кушать не брезгуешь». Я поду­ мала: и то правда, мало ли едала я морских чуд, надо своими греха­ ми питаться. И бросила раков в готовый кипяток. Стыдно было ре­ веть навзрыд, казниться рачьей казнью.

Тетя Дюня прижимала мою голову к сострадательному сердцу, всполошилась, причитала:

«Ой, Беля, ты сильней убиваешься, чем живешь, уйми душу, им Гос­ подь предрек людям в рот идти, с ним спорить нельзя».

В утешение себе воспомню и воспою единственную тети Дюнину живность: поджарого, мускулистого черного кота, состоящего из мощной охотничьей энергии постоянной азартной проголоди.

При нас он питался сытно и даже как бы роскошно, но неутомимо мышковал, рыбачил, стрелял глазами по птицам. Тетя Дюня убира­ ла всю снедь на высокую недоступную полку, приговаривая: «Близ­ ко молоко, да рыло коротко». Звала его, конечно, как зовут нашего драгоценного любимого друга Аксенова. В тот раз, не дожидаясь моих постыдных рыданий, он выхватил из дырявой тары живого рака, унес на крыльцо и там съел целиком, оставив на ступеньке убедительно наглядное «мокрое место».

Только по рассказам тети Дюни знали мы предшествующую ему долгожительницу кошку: «Этот Васька — зверь дикий, вольнолюбный, не ластится, не мурлычет, никакой власти не терпит. А Мурка-покойница такова была ласкова кошурка, жалела меня: ляжет на грудь, сердце под ней затихнет, не болит, не ноет. Раз поехала я к дочери Верке в Белозерск и забыла ее, грешница, в закрытой избе.

Спохватилась, да не пускали меня домой по большому снегу. Мучи­ лась издали ее мукой, зябла по ней под стылым окошком, шти ми­ мо рта шли. Думала: сгубила я свою подругу-мурлычицу, зачтется мне в могилке ее голод-холод.

А кошурка-то умней меня оказалась:

расковыряла мешок с мучицей, ссухарилась, а спаслась. Жила поч­ ти с мое, а пред концом глянула на меня прощально и ушла на ук­ ромные зады, не стала мне очи слезить. Я уж потом упокоила ее в земле, посадила ей вербный росток. До погоста мне нет мочи хо­ дить, а до вербочки — нет-нет, да и доковыляю по весне, приласкаю ее коший дух».

Пришла пора поговорить и про Веру Кузьминичну, про дочку Дюни и Кузи Верку, которую одну из всех детей жалел и баловал строгий отец. Ее малолетству он потакал, носил в кармане липкий леденец, сохлый пряник.

Вера росла крепко-пригожей, здравомысленной, училась хоро­ шо, особенно по арифметике, которая впоследствии и довела ее до большой беды, до магазинной растраты. Она была уже замужем, жила хорошо, имела маленькую дочку, когда предали ее суду, после чего, вослед брату Николаю, отбывала она тюремный и лагерный срок. Мать ее не оправдывала и не винила («Я — не верховная лю­ дей судить»), но душою думала, что опутали, отуманили дурную ба­ бу злоумные люди. Навещая горемычную дочь, и увидела тетя Дто­ ня страшно промелькнувшую Москву, показавшуюся ей близким предместьем Того света. Было это, по моим неточным подсчетам, в половине пятидесятых годов. Тогда же, уже во второй раз, с по­ мощью деревенского грамотея, подавала Евдокия Кирилловна прошение «на высочайшее имя». На этот раз на имя Крупской На­ дежды Константиновны, к тому времени давно покойной и забы­ той. Самое удивительное, что ответ пришел не быстрый, но опять положительный: Веру освободили досрочно. Благодарная проси­ тельница говорила: «Про мужа ее не умею знать, а сама Крупская — женщина сердечная, пожалела меня, безвестную бедовуху».

Маленькую дочку своей несчастливицы-каторжанки взяла себе бабка Дюня, одна питала и растила до ранней взрослости, до воз­ вращения матери из мест заключения. Эта любимая внучка, Валя, вышла замуж подале от семейных бедствий за окраинного москви­ ча, за доброго рабочего человека. Это в честь их недолгого визита ночевали мы с Борисом на дождливом сеновале, пока Шурка с сы­ ном дружелюбили на топорах, а мы слушали близкий голос Жоры Владимова, поступавший в наши сердца из Германии.

Когда гости приехали, мы ненароком увидели их продвижение к бабкиной избе. Перед вступлением в деревню Валя сняла боты и шла по непогожей хляби в белых туфлях на высоких каблуках. Во все окошки смотрели на городское шествие возбужденные дере­ венские лица. Валя ступала прямо и важно, муж скромно нес сумку с иностранной московской надписью.

Вечером мы дружно ужинали, Шурка, материнскими мольба­ ми, к трапезе допущен не был. Приезжие мне понравились, особенно простодушный словоохотливый муж. Жена, как подобает горожанке, держалась солидно и несколько отчужденно. Мое не­ скрываемое пылкое почтение к ее бабушке могло показаться ей приживальской угодливостью, вообще она меня необидно сторо­ нилась, и я не могла попасть в уклюжий, естественный способ краткого общения. Гостили они поспешно и вкратце.

Деревенские, двоюродные друг другу, внуки присутствовали по­ стоянно и были славные ребята, но легкая засень порока, добытая в армии и других отлучках, мглила подчас их свежие молодые чер­ ты и урожденные здоровые повадки. Ладила я с ними легко.

Время от времени наезжали с приятелями череповецкие внуки, еще не вступившие «в наусье», с хрипотцою в грубых молодых гор­ лах. Смотрели и говорили они как-то вкось, не желая брать грех на душу, я относила к своей рассеянности незначительные пропажи сигарет и мелких вещиц, с милого мне сеновала доносилась тихомолка их неумелого сквернословия. Можно было искренне сожа­ леть о бедной их бессветной юности, но, пожалуй, больнее и более — о явленной ею новизне увядания долгого, добротно выпестован­ ного Вологодчиной предыдущего родословия.

Ярче других были помечены порчей другие какие-то непонят­ ные залетные родичи, не здоровавшиеся при встрече, неприкры­ то зарившиеся на неопределенную судьбу Алешиной избы, да и на собственные убогие владения, на их недобрый взгляд, назойливо живучей тети Дюни. Эти редкйе вторжения омрачали наши дни и весь «озор» человеческого рода, но тетя Дюня противостояла им с непреклонным и даже высокомерным достоинством. По ее, долго таимой, просьбе, относящейся к тоске по дочери и по собственно­ му накопившемуся устремлению, минуя хорошо знакомый Кирил­ лов, отправились мы в древний город Белозерск, озаглавленный и возглавленный обширным чудом великого Белого озера. Родилась Я в белокаменном граде Москве, в нем росла, в него проросла, а спроси меня где-нибудь в чужой стороне о родине, пожалуй, преж­ де, чем темные белые камни, увижу я темные белые воды, благо­ родную суровость, высокородную печаль.

Скажу только кончающейся странице, что наполненные и уве­ личенные озером зрачки ослепли от золотого зарева церковного иконостаса во много рядов, заслонившего и уменьшившего прочие белозерские впечатления. При виде сохранившихся домов и городских усадеб Борис опять вспоминал италийского Палладио, наивно отразившегося в колоннах, фронтонах и портиках само­ бытных русских строений.

Озеро, церковь, влиятельный итальянец поместили нас в при­ ятный отпуск из современного захудания и разора.

Веру мы застали в осторожный расплох, «невознатьи», как го­ варивала ее матушка, но в опрятном доме, при обильном самова­ ре, при скатерках и салфетках с вазонами и безделушками, соле­ ные волнушки от Дюни в гостинец привезли, бутылку сами купи­ ли, посидели в довольстве и покое. Только напряженный, сметли­ вый хозяйкин взгляд выдавал большой опыт ее многознающей до­ ли. Благоприятные сведения о матери, братьях, московских доче­ ри и зяте выслушала она с наружным доброжелательным спокой­ ствием, но привычка наглухо скрывать сильные чувства была за­ метна и красила ее в наших глазах.

Признаю, что поразивший меня Белозерск описан плохо, слов­ но обобран, но доклад, доставленный тете Дюне, был подробный, красочный и утешительный.

Вспомнила я один жаркий деревенский день. Я с удовольствием плавала в озере, обнимая и прихлебывая прозрачную воду. Шурка, оранжевый на солнопеке, добродушничал на берегу, что я мешаю ры­ бе сосредоточиться на скорой поимке: он выкапывал возле вражес­ ких братниных угодий «приваду»: «Этому скареду и червя лучше засо­ лить, чем братцу отдать, вот ты к ним льнешь, их невкусицу знаешь».

«Экая загрева, — заметила тетя Дюня, когда я пришла домой с озерной водой в двух ведрах, — «нетники» большого солнца не лю­ бят, разве что «шутовки», при водяном хороводные девки». Я уж знала, что «нетчики» — это отсутствующие, отлучные, а вот с при­ сутствием «нетников» постоянно приходится считаться: это — раз­ ного рода нежить, нечисть, благодушно-игривая или коварная, вредительная. Про нее-то и пошел у нас разговор.

Тетя Дюня подумала, посчитала по пальцам дни, сверилась с тайными знаньями и приметами и так порешила: «Готовься, Беля, не бояться, надо тебе в полночный час Домового показать. Мойто — худой бедяга, сараешник, его можно в ночь на Светлое Вос­ кресенье застать, и то не всегда. При Кузе его дедушка в конюшне 2оу жил, любил с лошадиными гривами баловать, да и его не пожале­ ли, раскулачили вместе с конями, а заодно и та пала, что молоко давала. Ох, смертное горе, одно на всех: и людям, и животине хва­ тило. А пойдем мы с тобой ближе к полунощи в Шуркин хлев, ко­ рова не выдаст, она меня больше Зинки жалует». Важную нашу за­ тею утаили мы даже от Бориса, волновались, шептались, даже принарядились в угоду Хозяину. Еще в начале нашей дружбы спра­ шивала я тетю Дюню про холодные зимы, про дрова, про воду. На сыновей надежды не было, а после печального случая с кошкой мать к Вере зимовать не ездила. Она смеялась: «А что нам! Нас мо­ роз нянчил. Шубы нет — палка греет». Я привезла ей свою старую шубейку, еще ничего, теплую. Тетя Дюня ее полюбила, надевала и в летние прохладные вечера, покрывала ею дрему и сон. Красова­ лась: «Эка я моничка-щеголиха!» Мы снаряжались, тетя Дюня ме­ ня наставляла: «Ты особо-то не кудрявься, повяжись моим старушьим платком, перед Ним басы нельзя разводить».

Весь поздний вечер мы с тетей Дюней шушукались, Борис лег спать.

Близко к полуночи тихохонько подкрались к спящему Шуркину дому, тетя Дюня просунула тонкую руку в секретное от чужих от­ верстие, мы протиснулись в коровье обиталище. Корова мыкнула было в удивлении, но от знакомого шепота успокоилась. «Истёшенько», как тетя Дюня, говорю: я ощущала значительность мо­ мента с большим волнением. Было совершенно темно, чуть свети­ лось белое коровье ожерелье. Наученная провожатой, смотрела я в дальний угол, пока как бы пустой. Тетя Дюня держала меня за руку, наши пульсы разнобойно трепетали. Понятно было, что урочный час еще не наступил. Но вот что-то зашевелилось, закосматилось в углу — сплошней и темней темноты, из пропасти недр, не знаемых человеком, раздался глухой протяжный вздох: «Ох-хо-хо-о...». По­ следнее заунывное «о» еще висело в душном воздухе, когда мы, по уговору, бросились наутек — чтобы не прогневить полночного вла­ стелина лишней развязной докукой. Вомчались в избу, сели к печ­ ке, не зажигая света. «Ну, видела, — отдышавшись, сказала тетя Дю ня, — а теперь забудь. Он, в отместку за погляденье, отшибает люд­ скую память, чтобы не было о Нем пустого слуху, новый-то народ не чтит его, облихует, опорочит ни за что, ни про что, а он горла­ нов не любит, беспременно накажет». Я призадумалась: «Тетя Дюня, давайте у него прощенья просить. Но, вообще-то, он мне хоро­ шим показался, милостивым». «Это — по его выбору, а прощенья давай просить», — и она стала креститься на иконы. Я вот — не за­ была, а проговариваюсь с почтительной опаской, поглядываю на свечу, на лампадку возле иконки.

На следующий день после ночного похождения тетя Дюня ис­ топила мне баньку, хоть и там предполагался незримый ночной на­ сельник: «баешник». Я никакой бани не люблю, а тою, деревен­ ской, еще Кузею строенной, наслаждалась, особенно — ныряя в озеро с горячего полка. Тетя Дюня в жизни и речах была очень це­ ломудренна, в спаленку, на случай переодевания, без стука не вхо­ дила, в парильное дело не вмешивалась, никаких предложений, вроде: «спинку потереть», за ней не водилось.

Но самое мое сокровенное блаженство заключалось в верхней светелке, считавшейся как бы моим владеньем. Ход в нее был через сеновал, по ветхой лесенке. Убранство ее состояло из старой трудо­ любивой прялки, шаткого дощатого стола, сооруженного Борисом, занесенного наверх самодельного стула, покрытого рядном. На сто­ ле — глиняный кувшин с полевыми цветами, свеча — не для прихоти, а по прямой необходимости. Во все окно с резным наличником — озеро. Прилежные мои занятия сводились к созерцанию озера и по ночам — луны, продвигающейся слева направо, вдоль озера и даль­ нейших озер. Свеча горела, бумага и перо возлежали в неприкосно­ венности. Испытывая непрестанное сосредоточенное волнение, я ничего не писала, словно терпела какую-то крайне важную тайну, не предаваемую огласке. Ощущения безделья не было — напротив, со­ участие в ходе луны и неботечных созвездий казалось ответствен­ ным напряженным трудом на посту у вселенной. Извлекла из памя­ ти никчемный сор сочиненных в ранней юности строк: «Хворая головокруженьем и заблуждением ума, я полагала, что движеньем все­ ми ведаю сама». Самоуверенные эти словечки лишь очень прибли­ зительно соответствовали занимаемой мною высокой светелочной должности — в глуши веков, вблизи отверстого мироздания.

Возвращаюсь в мою возлюбленную светелку, к самой большой и властительной луне из всех мною виданных, удвоенной озером. А сколько ночей провела я у нее в почетном карауле, и всегда мне ка­ залось, что луна возвращает мне взор Пушкина, когда-то восприня­ тый и вобранный ею.

2ор Стоит мне прикрыть глаза, как ноздри легко воскрешают запах прелого сена и полевых цветов, в которые я окунала лицо, голубое от луны, розовое от свечи, волновавшей бессонницу деревенских старух, издалека видной округе.

–  –  –

Тете Дюне уже трудно было воздыматься на вершину избы, но отыщет она какую-нибудь живую вещь из милой рухляди и ветоши — подаст мне: «Тащи, Беля, к себе на свечную гору, ты любишь». С гордостью могу заметить, что кот Василий, не поступаясь незави­ симым и неподкупным нравом, захаживал ко мне наверх, глядел внимательным прищуром, без одобрения.

«Ты у меня, Беля, верхний жилец, повадный летатель, — гово­ рила Дюня, — пригодился теремок твоим летасам (мечтаньям)».

Так оно и было. Я вдохновенно и торжественно ничего не писала, весь мой слух был занят реченьями тети Дюни, воспоминаниями, песнями, которых не певала она с молодых лет. Сама она, по мужу, была Лебедева, и лебеди часто главенствовали в наших вечерах, вторить их воспеванию я могу лишь приблизительно, бедно.

–  –  –

Я спрашивала тетю Дюню: правда ли, что сурова была ее све­ кровь? кто это — «домоторка»? «Известно, кто, — объясняла она, — бедоноша, бедняха, бедяжная прикушивательница, побируха, чтоб тебе вразумительней было, их много после веролютия по домам торкалось».

Холодком ожигало меня «веролютное» обилие бедственных произрастаний в русской жизни и словесности. Про покойницусвекровь старая ее невестка улыбалась: «Да нет, это больше по-песенному такое прилыганье выходит. Кузина матушка, как и по за­ кону положено, строгая была, но меня жалела, собой заслоняла от сыновьего гнева. Он, смолоду, до ужасти ревнивый был, хоть я и глянуть не смела, что пол-людского роду — бородато да усато. По­ белеет глазами и грозит: знай веретено да полбу, не то схлопочешь по лбу. Глаз не подымала — а схлопатывала, за посторонний призор за моей пригожестью». В этом месте памяти рассказчица несколь­ ко гордилась и приосанивалась, и я читала сквозь морщины ее стройно-овального, изящно сужающегося к подбородку лица све­ жую былую приглядность. «Да, жалела, и пироги мои, и грибники, и капустники, а особо — рыбники, едала с хвалебностью. Даривала мне свои прикрасы, да все — или роздано, или отнято. Вот, Беля, присудила я тебе остаточную низку, от большой шейной вязки, и ты мне не некай, возьми памятку». Маленькую нитку бисерного речного жемчуга я храню.

А я опять воспомнила «нетников». За избами тети Дюни и Шур­ ки начиналось поле, где однажды, с Колей Андроновым, Наташей Егоршиной и с детьми, запускали мы «летушку» — воздушного змея. С ночною грустью вижу я погожий, ведреный и ветреный день нашего веселья. Присутствовавший при параде Рыжий Шур­ ка, по своему обычаю, ерничал, «кудасничал»: «Эх вы, недотепы залетные, привыкли, что вас летчики по небу возят, вами началь­ ство верховодит, а вы потеху по верху водить не умеете». Тетя Дюня радовалась вместе с нами: «Вам нельзя его видеть, а «Полевому» — все льзя, небось, дивуется на вашу забаву». Про этого невидимого обитателя полей было известно, что он благодушен и склонен к со­ глашательству и с Домовым, и с Лешим, враждующими меж собою.

Про «Лесного дядю», «лесовика» сведения были не такие благо­ приятные. Тетя Дюня не любила и тревожилась, когда мы ходили в лес, прилегающий к полю. Прежде в лесу водились медведи, ло­ синые следы мы и сами видели, от Лешего были весьма предосте­ регаемы: «Рубахи для лесу надевайте изнаныо вверх, это — одна от него охрана, иначе его не измините. Вы — мне свои, а на мне — ро­ дительское отлученье, он за это к себе берет. А проклятые отцомматерыо дети — все в его гущобе сгинули. Вид его — лохматый, во­ лоса носит на левый бекреиь, кафтан застегает — на правый бок.

Блудящих тунеядов морочит, может и не отпустить». Послушно по­ баиваясь, мы в глубину чащи не заходили.

При этом описании все мои огни погасли, я подлила масла в лампадку (светильце со светиленкой, светник с фитилем). Про мою светелочную свечу тетя Дюня всегда справлялась: ясно ли горит? не «пинюгает» ли? Если мерцает и меркнет без причины — к беде.

Надеюсь, что мои свечи догорели справедливо, без дурных.

предзнаменований. Но присловья не погасли: беда беде потакает, бедой затыкает, таков наш рок — вилами в бок.

Про упомянутый лес Шурка, вертясь передо мною, так меня ис­ пытывал: «Докажи, Белка, что не зря тебя наше царство-государст­ во учило-просветляло. Что в лес идет, а на дом глядит, домой идет — по лесу скучает?» Я податливо отвечала: «Куда нам до твоей учено­ сти! Сказывай, не томи». Он молча указывал на разгадку: на спод­ ручный топор за поясом, и добавлял: «Да, учили нас крепче ваше­ го, а все не пойму: то ли вы глупые, то ли слепые, у нас — песни, у вас — пенены, все наши бедовииы — от вашей бредовины». И тут, Александр Кузьмич, я с вами совершенно согласная.

Я соотношу первый день марта со своим сюжетом по собствен­ ному вольному усмотрению, но все же прочла по молитвеннику:

«Упокой, Боже, рабу Твою Евдокию и учини ю в рай, идеже лицы святых, Господи, и праведницы сияют, яко светила, усопшую рабу Твою упокой: презирая ея вся согрешения».

Читая молитвослов, еще раз подивилась обилию Мучеников и Мучениц в русском православии, не говоря уже обо всех неисчисли­ мых страстотерпцах отечественной истории и близких нам дней.

Число дней и, более, ночей, письменно посвященных тете Дю­ не, приблизительно соответствует времени, проведенном нами в ее избушке: мы бывали у нее редкими и недолгими наездами, обыч­ но около двух недель. Сумма влияния ее образа на мои ум и душу оказалась длительнее и обширнее всех этих урывочных сроков.

Нечаянное свое писание начала я с описания Нил-Сорской пус­ тыни. Вот каково было наше путешествие на самом деле. В очеред­ ной раз посетив недальний город Кириллов, снова любовались мы дивным озером и монастырем на его берегу. Кроме сохранивших­ ся красот, имелся там и ресторан, так и называвшийся: «Трапез­ ная», коего были мы едва ли не единственные частые посетители.

В тот солнечный и дождливый день мы наведались в милицию — расспросить о маршруте. Скромный суровый чин встретил нас с недоброжелательным подозрением во грехах, вероятно, отчасти нам присущих, проверил водительские права Бориса, но дорогу объяснить туманно отказался. Встреченная старушка ласково и ис­ пуганно отговаривала нас от намерения, казавшегося нам безгреш­ ным и усиливавшегося вместе с нарастающей тайной: «Ох, детки, не дело вы задумали, туда хорошего пути нет, подите лучше в мага­ зин, там нынче завоз». В магазине мы и дознались до направления.

Мы уж знали, что после «веролютия» обитель стала узилищем, но потом арестанты были перемещены кто в «небелесветие», кто в худшие места, но уцелела надвратная малая церковь с драгоценной росписью. В небесах погромыхивало, дождь, чередовавшийся с яркими просветами, размывал глинистую дорогу в лесную глубь, где когда-то искал святого уединения Пустынник и Бессребреник Нил Сорский. Когда хлябь временно подсыхала, — двигались, ког­ да усугублялась, — дышали густою лесной влагой. В приблизитель­ ной середине пути встретились нам сначала одна, потом другая ху­ дая лошадь, впряженные в телеги. Поклажу составляли пустые бу­ тылки, возницы и пассажиры были весьма примечательны. По бледным их, добродушным лицам блуждал рассеянный смех, лох­ мотья легко тяготили их слабую плоть. На наши вопросы они отвечали приветливо и невнятно, но взмахами рваных рукавных крыл подтверждали, что едем мы в должную сторону. Сердце, озадачен­ но и болезненно, сразу же к ним расположилось.

Когда мы достигли, наконец, искомой цели, церковь при входе в бывший маленький монастырь, произросший из Ниловой кельи, оказалась наглухо закрытой, снаружи — трогательной и стройной.

Нас сразу же окружили обитатели «пустыни», близко схожие со встреченными путниками. Они сбивчиво и восторженно улыбались, лепетали, протягивали к нам просительные руки, в которые ссыпа­ ли мы сушки, сигареты и другие мелкие имевшиеся припасы, до не­ имоверного счастия услаждавшие их детские души, но не могшие утолить их истощенных, светящихся сквозь ветхую одежду, незем­ ных тел. Острог, по мягкости времени, переменился в нестрогую «психушку», относительно вольготную — ввиду смирного и неопас­ ного слабоумия пациентов, медицинского персонала мы не видели.

Кроткая, блаженная детвора этого народа вызывала неизбыв­ ную жалость, любовь, а во мне — и ощущение кровного, терзающесострадательного родства.

Леса и озера, разрушенные храмы и тюремные очереди, икон­ ный лик тети Дюни — неполно составляют образ родины без этих незапамятно-юродивых, лунно-беспамятных, смиренных и все­ прощающих, дорогих для меня незабвенных лиц.

Когда, более десяти лет назад, умерла тетя Дюня, мы были в Америке и узнали о ее кончине от Коли Андронова с большим и горьким опозданием.

Потом умер Николай, через несколько лет — Еленчик, а затем и милый моей душе, острый на язык и на топор, непутевый Рыжий Шурка.

Нет и Коли Андронова, связавшего нас с теми, для меня опус­ тевшими, прекрасными и скорбными местами.

Ровно пять часов утра, приступаю к моим, пред — нежеланно — сонным, ритуалам, начав их с задувания свечи и лампадки.

Провожая третий день марта, возожгла свечи и лампадку.

Машинка моя отказалась от соучастия в моих занятиях.

Днем я, прозрачно и неуклюже, стала сочинять что-то другое.

Так что — писания мои кончились сами собой: в самом начале дня, в первом его часу.

Быть посему.

4 марта 1999 года ш СОДЕРЖАНИЕ 19 октября Наслаждение в Куоккале Глубокий обм орок

Pages:     | 1 ||

Похожие работы:

«УСТАНОВКА ПРОГРАММНОГО КОМПЛЕКСА "КИБ СЕРЧИНФОРМ" руководство пользователя Оглавление 1 Введение 2 Подготовка к установке 2.1 Поддерживаемые операционные системы 2.2 Установка и настройка СУБД Microsoft SQL Server 2.3 Взаимодействие компонентов системы 2.4 Учётная запись для работы КИБ Серчинформ 2.5 Внесе...»

«1 НАЗНАЧЕНИЕ Моноблок КРУ "Онега-М" ТУ 3414-032-45567980-2003 комплектное распределительное устройство, предназначеное для работы в составе распределительных устройств трехфазного переменного тока частотой 50 Гц, номинальным напряжением (6) 10 кВ, с изолированной или заземленной через дугогасительный реактор не...»

«ООО ОД Стрелецкий-Люберцы Адрес: Московска область г.Люберцы, Октябрьский пр-т д.7Б Прайс-лист Наименование товаров Розничная цена (включая НДС, без учета НП) Газовое оружие (ОООП) Tanfoglio TG-1 (INNA) кал.9мм Р.А. 35'000....»

«УТВЕРЖДЕН 13 августа 2013 г. Советом директоров ОАО "ДВМП" Протокол от 13 августа 2013 г. №6 ЕЖЕКВАРТАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ Открытое акционерное общество "Дальневосточное морское пароходство" Код эмитента: 00032-A за 2 квартал 2013 г. Место нахождения эмитента: 109028 Россия, г. Москва,...»

«Інтегрований курс "ЛІТЕРАТУРА" (російська та зарубіжна) Сімакова Л.А., Снєгірьова В.В. "Интегрированный курс "ЛИТЕРАТУРА" (русская и зарубежная)" учебник для 9 класса общеобразовательных учебных заведений...»

«Приложение №1 к Приказу _№_ О проведении Аукциона права выбора абонентского номера типа "Платина", "Инфинити" и "Топ-Инфинити" в Филиале ОАО "МТС" в Хабаровском крае Правила проведения Аукциона права выбора абонентского н...»

«"Ноль сомнений" Расценки на услуги в сети Билайн для тарифного плана "Ноль сомнений" при подключении в Удмуртской Республике, Курганской области, Пермском крае, (далее субъект РФ, в котор...»

«УДК 34 ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ АДВОКАТУРЫ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ РФ Лебедь П.О. Научный руководитель – старший преподаватель Дорофейчик О.В. Белгородский университет потребительской кооперации Закон об адвокатуре, принятый 31.05.20...»

«Структура программы подготовки специалистов среднего звена Общие положения Стр. 1.1.1. Программа подготовки специалистов среднего звена 1.2. Нормативные документы для разработки ППССЗ 1.3. Общая характеристика ППССЗ 1.3.1. Цель (миссия) ППССЗ 1.3.2. Сро...»

«ЛЕСОТАКСАЦИОННЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ И ИНСТРУМЕНТЫ 1. В настоящее время существует два подхода к измерительному процессу: классический и информационный. В большинстве задач лесного дела выполняют основные предпосылки кл...»

«ОПОРЫ СТАЛЬНЫХ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ТРУБОПРОВОДОВ Каталог О КОМПАНИИ Группа компаний "РусТЭК" специализируется на разработке и внедрении современных технологий для нужд топливного энергетического комплекса Российской Федерации. Продукция изготавливается высококвалифицированным персоналом на современ...»

«www.knigabooks.ru Пауло Коэльо и сеньорита Прим Дьявол Что вдохновило вас на книгу Дьявол и сеньорита Прим? Я думаю, мы всегда задаем себе вопросы вроде: Добры мы или злы? Что делать с таким противоречием? Главная зад...»

«Вестник ПСТГУ. Серия I: Варфоломеев Максим Иванович, Богословие. Философия. Религиоведение преподаватель ПСТГУ 2016. Вып. 4 (66). С. 9–23 warfolomeew@gmail.com ОСОБЕННОСТИ ЛИТУРГИЧЕСКИХ ДИАЛОГОВ ПЕРЕД АНАФОРОЙ И ПРИЧАЩЕНИЕМ В...»

«Инструкция по эксплуатации редакция 1.1 SMHB240RUS.011110 Гидравлический молот HAMMER HB 240 СОДЕРЖАНИЕ 1. Предисловие 1.1 Руководство по эксплуатации 1.2 Важная информация по безопасности 1.3 Гарантия 1.4 Заказ запасных частей 2. Номера устройства 2.1 Модель и серийный номер 3. Введение в продукт 3.1 Обзор 3.2 Распаковка 3.3 Инструкции по п...»

«ГОРНОЕ и ЗА.В0ДСК0Е ДІО. прпспособленіи вентилатора къ освжснію воздуха въ рудникахъ Псрмскаго округа. Хотя въ Пермскомъ оіфуг для освженія воздуха въ большихъ рудникахъ пробиваютъ шахты и шурфы, въ малыхъ же длаютъ буровыя скважины, но эти средства не всегда вполн достигаютъ свое...»

«) ОФФИЦІАЛЬНЫЙ о т д м ъ. ВЫСОЧАЙШІЙ ПРИКАЗЪ. Л? /, отъ 27 Февраля 1878 іода. П роизводится за отличіе по служб: Завдывающій частными горными заводами и промыслами въ Ставропольской губерніи, Кубанской, Терской и Дагестанской областяхъ и въ Черноморскомъ округ, Горный Инженеръ Статскій Совтникъ Карпинскій...»

«ПРОСТОЕ ДВУСОСТАВНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ЧЛЕНЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ. Презентация подготовлена: В.Н. Замысловой, к.ф.н., доцентом кафедры современного русского языка и методики КГПУ им. В.П. Астафьева ПРОСТОЕ ДВУСОСТАВНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ЧЛЕНЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ.1. Общая характеристик...»

«УДК 681.21 АДАПТИВНЫЕ МЕТОДЫ ВЫДАЧИ РАДИОЛОКАЦИОННОЙ ИНФОРМАЦИИ В АСУ ПВО А.В. Сисков (представил проф. Ю.П. Пятков) В целях повышения степени реализации возможностей по выдаче радиол окационной информации в АСУ...»

«Инструкции W10, W33, W34 Компания Timex благодарит Вас за приобретение данных часов. Перед началом эксплуатации ваших часов внимательно прочитайте данное руководство.1. Подсветка Indiglo. Чтобы включить подсветку...»

«Поэзия Надежда Чернова И утро, И вечер ДИКАРКА Трёх учениц ему учить не лень.Одна прекрасна, как июньский День: Босое Утро с крынкою бежало, Вся золотая, вся из солнца юга. И молоко ромашкой расплескало А у втор...»

«ООО "ЦВЕТНОЙ БУЛЬВАР" Технологическая карта по нанесению лакокрасочного материала "ЯМАЛ" ТУ 2313-027-56421682-2015 Грунт-краска представляет собой суспензию пигментов и наполнителей в растворе акриловых смол в смеси...»

«Муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад №31" Утверждаю Зав.МБДОУ "Д/С№31" Мустаева Н.В. ПАСПОРТ ГРУППЫ РАННЕГО ВОЗРАСТА I ПЧЕЛКИ Воспитатели: Эндерс Е.Я Макута О.Я. 2015-2016 год Пас...»










 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.