WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Предыдущие Книги Г. Марка «Гравёр», Effect Publishing, New York, USA, 1991 «Среди Вещей и Голосов», Hermitage Publishing, New ...»

-- [ Страница 4 ] --

Внизу стая нетопырей с шумом вспорхнула с парапета. Миллионами огоньков, словно прилавок огромной ювелирной лавки, расстилалась Благоландия и в самом центре её маленькой светящейся точкой - наш обетованный кубобой.

И Я почему-то подумал, что мои ночные блуждания в небе, высматривание записанных звездами (и, наверно, придуманных мною же самим?) стихов, всё это от брезгливости, от душевной лени. Оттого, что не хочу вглядываться, всеми силами пытаюсь избежать, не заметить происходящее совсем рядом. Удобная, прохладная скорлупа, предохраняющая от житейской грязи.

Глава 2.

В Д-во Я добрался уже после полудня. Найти специмяречник большого труда не составило. Располагался он в заброшенном парке на самом краю деревни.

Когда-то это была летняя резиденция Глагологосов. Здесь устраивались приёмы для послов из стран с другими языками. Территория была огорожена невысокой железной оградой, через которую Я легко перелез.

  В тот год всё лето шли дожди. Это был первый по-настоящему солнечный осенний день. Тщательно прочерченные в ослепительной небизне серебристые зазубрины Гор с чернильными складками между ними нависали прямо над специмяречником.

Лужайка перед главным зданием, расцвеченная красными, багровыми, жёлтыми листьями и пробивающимся между ними блёклым ворсом травы, напоминала огромный, пушистый ковёр с удивительным, нигде не повторяющимся узором. По этому ковру, окружённому со всех сторон высокими Азами и кустами увядающей сирени, прогуливались калеки – кто на костылях, кто на колясках с моторчиками. Были они все небриты, в мятых тёмных пиджаках и застиранных рубахах. У многих на головах были выгоревшие кепки или береты-мозгогрейки.



Между собой они не разговаривали.

С невысокой отполированной колонны посредине лужайки благосклонно наблюдал за калеками, предостерегающе приподняв лапу, шестикрылый золотой лев.

Пара стриженных под ананас, румяных, наливных целилок в белых халатах и белых чулках сидела на высоком крыльце, греясь на солнце с закрытыми глазами и лучась во все стороны профессиональным добропыхательством.

Тоненькая струйка дыма курилась из кирпичной трубы.

Я спрятался за деревьями у дальнего края лужайки и стал терпеливо ждать.

Иногда кто-нибудь из пациентов вдруг падал, начинал бить траву своими обрубками и костылями и истошно кричать. Вокруг понемногу собиралась толпа.

Некоторые из калек, явно страдавшие руколепсией 80, бешено рукоплескали и кричали. Прибегали белые целилки, делали припадочному укол. Затем из главного здания появлялись хмурые вздоровенные медбратья, и бегом оттаскивали его на носилках внутрь.

Полусло сидел в коляске, свесив большую несимметричную голову на грудь, и мирно похрапывал. Его тяжёлый лоб поблёскивал от пота. Левое ухо, в котором светилась тонкая серьга, было немного больше чем правое. Длинные, седые волосы шевелились от ветра. Под расстёгнутой рубахой виднелось очень грустное женское лицо, вытатуированное на его рыхлой груди. За год, что Я его не видел, он сильно постарел и прибавил в весе.

Я подобрался поближе и бросил жёлудём.

Хроническая болезнь, проявляющаяся в спонтанном и непрекращающемся хлопанье в ладоши в знак бессмысленного одобрения всего, что произошло, происходит, произойдёт и может произойти. До недавней Смены Парадигмы встречалась в Глаголандии чрезвычайно часто.

Считается, что руколептики во время припадка как бы погружаются в глубокий «руколепсический» сон и слышат непрерывный шум в голове, похожий на овации-рукоплескания после окончания какого-то необычайно важного доклада.





  Он встрепенулся, минуту смотрел на меня почти в упор с бессмысленной, осо(ло?)велой подозрительностью. Потом ухмыльнулся всем своим изрытым оспинами, одутловатным лицом и приложил к губам толстый, покрытый жёлтым пухом палец. Поехал по тропинке вглубь парка, остановился в укромном месте посреди высоких кустов и выкатил колесом грудь. Губы вытатуированной на ней женщины растянулись в широкой улыбке.

- Ну, что? –посмотрел он на меня и засопел своим приплюснутым носом.

- Я, вообще-то, ваш родственник. Племянник Ани. Она всё навестить вас хотела. Но не могла найти...

- Узнал я тебя. Узнал... Ну что?

- Да нет, просто хотел повидаться, узнать о вашем здоровье.

- Ну что ж, видайся... Здоровье у меня, лучше некуда. Машину, вот, выдали, чтобы костылями не дрался. – Он снова ухмыльнулся и направил куда-то вниз моего живота обрубок, обмотанный тряпкой. Волна жалости, смешанной с брезгливой неприязнью, поднялась во мне. – Третий месяц отдыхаю среди этих калек... Какой-то дрянью пичкают каждый день... Слушай, а тебя никто не видел?

– Он на всякий случай быстро огляделся по сторонам и понизил голос. - Тут в спецпалате на третьем этаже твой бывший следователь. Целыми днями сидит у окна и следит за всеми. Привычка профессиональная. Скоро его отсюда отправят.

Надолго. Год под дурика буйного косил. Как меня тогда в Соборе взяли, сразу на следующий день начал.

- Его-то за что?

- А за то, что помогал Главному от друга моего избавляться. Я уже когда только его избрали, и он в первый раз в Собор входил, уже тогда точно знал, что он

– дьявол! Не верили мне... Единственный за всю жизнь друг у меня был.

Понимаешь? Святой!! Я бы за него всё отдал! А они, суки, его убили... Пообещали сделать этого гада Начальником Отдела Дознания, ну он и согласился... Сам мне рассказал. Покаяться хотел... И как тебя допрашивал, и тётку твою... Была бы у меня вторая рука, точно бы его придушил!

- Да на что он согласился-то?

- На всё! Ещё немного и загремел бы твой тесть... А мой друг никогда ни за кем не шпионил. Никогда! Я знаю, у него от меня секретов не было. Говорю тебе, святой был. Ничего для себя не хотел и никого не боялся.

Одутловатное, щербатое лицо его вдруг стало совсем бледным и раздулось от боли. Он натужно захрипел, уронил голову на грудь и затих.

Я не знал, что делать, и хотел уже бежать за целилками, но его здоровая рука внезапно дёрнулась, словно сведённая судорогой. Пальцы намертво вцепились в подлокотник. Пару минут он сидел неподвижно и тяжело дышал.

Жизнь понемногу возвращалась к нему. Овальные белые чешуйки оспинок опять зашевелились в порозовевших щёках. Он с трудом разлепил глаза.

Сужающиеся концентрические круги в зрачках быстро наливались чем-то осмысленным. Он огляделся по сторонам, вдохнул полной грудью – сморщившаяся женщина на груди снова ожила - и уставился на меня. С трудом ухмыльнулся и неожиданно подмигнул, совсем как шесть лет назад, когда Я проходил мимо него, сидящего на паперти Св. Грамматики и настойчиво требовавшего милостыню. И Я понял, почему мы тогда звали его ух!мылистым. Скользкой, словно мыльная   плёнка, была его ухмылка, защищавшая от подававших милостыню. Не за что было в ней зацепиться.

Затем обстоятельно, часто останавливаясь, он начал рассказывать, как мой зачищатель пришёл в ночь перед убийством к Глагологосу домой... как уже под утро перевозил с ним тело нашего Из-умлённого в Лес на капище Дид-Дуп-Глага, чтобы свалить всё на живоязычников. Ещё до того зачищателю велено было слухи распускать, будто наш Из-умлённый за ними шпионил, и они его в жертву ДидДуп-Глагу принесли.

Да. Всё сходилось! Что-то похожее он и мне говорил на последнем допросе!

- Всё-таки не могу понять, зачем они нашего Из-умлённого убили? – наконец, решился Я перебить.

- Чего тут не понимать-то? - Моя непонятливость начинала его злить. – Когда наш Из-умлённый узнал про все эти оргии у Главного, узнал, как они, суки, там развлекались, он сразу побежал к нему, устроил скандал и потребовал, чтобы тот при всём народе покаялся, от власти, как недостойный, сам отказался и ушёл в монастырь... До чего же наивный был. Ведь и отсидел уже много лет... Святой!

Говорю тебе, святой!

И тут Я вспомнил о убийстве Большой Конкубиротки. Об издевательствах над её мёртвым телом. Вспомнил, как тогда, в Соборе, Глагологос оглядывался, выискивая Хозяйку. Как он начал говорить, но тотчас замолк, наткнувшись на её взгляд. Неужели она уже тогда знала про нашего Из-умлённого? И про Большую Конкубиротку? Или даже помогала Глагологосу?? Так вот почему она сразу, когда его импичкать начали, продала свой Лупонариум и уехала из страны!... Они же и меня могли...

- Ну а Главный решил, что если его убрать, никто не догадается ни о чём! – уже переходя на крик, продолжал Полусло. - Но мой друг всё мне рассказал! А меня молчать никакими лекарствами заставить нельзя, понял?... И тем, кто послал тебя, передай!

- Да вы что! Меня никто не посылал... Вы не думайте... А долго они вас держать здесь будут?...

- Так считаю, отпустить скоро меня должны... Суд над ним уже был. Сидеть этой гниде за убийство лет пятнадцать. Не меньше. И следователя твоего тоже туда скоро отправят... А я уже выздоровел. Так что никому здесь не нужен... Да и нигде я никому не нужен. – Он ухмыльнулся во весь рот, обнажив чёрные гнилые зубы. – Я и не тороплюсь. На паперти постоять всегда успею. Работа трудная и противная.

Но другой не найти... Ну, ехать надо. А то скоро хватятся.

- Я еще хотел спросить. А от кого наш Из-умлённый всё это узнал?

- Да от тебя и узнал, - спокойно и даже немного насмешливо ответил он.

- Как от меня?!!

- А так. Он у друга твоего тогда в дурдоме отлёживался. Отдохнуть хотел, подкормиться. У него, бедняги, ведь своя гордость была. Просто сидеть, как я, с банкой на паперти не мог. Ну и придумал, что в него какой-то там мелкий бес вселился. Раз во время осмотра доктор его в кабинете одного оставил.

- Странно, - подумал Я. – Друг никогда своих врачуемых одних не оставлял.

 

- А у нашего Из-умлённого один грех был. Уж больно любопытен... Так и ты, я знаю, тоже не без греха, тоже любишь по чужим компьютерам полазать... Ну, вот, он и прочёл всю твою историю болезни. Она у доктора на столе лежала. О том, как тебя лечили от депрессии. И что там у тебя с хозяйкой Заведения было. Он её, сам знаешь, как ненавидел. И о том, что про наше начальство ты в её компьютере вычитал. Обо всех этих дорогих блядях, которые их на дому обслуживали. Он мне всё подробно, слово в слово рассказал, что там было написано. Так что всё с тебя и пошло.

Контуры Большого Предательства начали проступать уже совсем отчётливо.

Я знал это и раньше, но не отдавал себе отчёта. Я никогда не отдавал себе отчёта!

- Может, не прочёл бы, сейчас бы жив был... – продолжал Полусло. - Да тыто не виноват... А только, если б я тогда в Соборе скандал не устроил, они б и до тебя добрались. Это уж точно. Ты ведь единственный, кроме моего друга, кто разоблачить их мог. Про меня они не знали, а доктора им бояться нечего. Этот болтать не будет. Врачебная тайна... Да и не такой он человек... Так что получается, спас я тебе жизнь... должок за тобой... Может, когда и потребую... Ну ладно, ехать надо... Заболтался я тут с тобой... А то ещё заметят, что долго нет... Ты вот что, тётке своей привет передай. Хорошая она женщина. И мужик у неё правильный. А что из сектантов, так неважно...

Он лихо развернулся на одном месте, махнул обрубком, словно отдавая честь, воинственно втянул воздух своим широким расплющенным носом и, не обращая на меня внимания, покатил к главному зданию.

Недавно Я встретил его на базаре. Отполированный дождями ноготь на большом пальце памятника-кукиша сверкал на солнце, словно искривлённое зеркало, в котором отражались плывущие над городом облака. Весело переругивались лингвины-коробейницы, с грохотом бросая увесистые гири на чаши весов. Согнувшись над прилавками, покрытые массивными украшениями матроны озабоченно рассматривали товары.

Полусло ловко носился на своей коляске между ними, иногда прихватывая здоровой рукой съестное с прилавка или одобрительно хлопал какую-нибудь из махеризад по дородному ягодищу. Коробейницы делали вид, что не замечают.

После того, как он разоблачил Старого Глагологоса, к нему здесь относились с большим уважением и даже побаивались.

Увидев меня, он помахал своим обрубком и остановился. Был он в своей неизменной клетчатой ковбойке и заломленной на затылок зелёной шляпе.

- Ну, как у вас дела? – неуверенно спросил Я.

- Нормалёк. Работаю, как раньше, на паперти. Комнату, вот, получил в коммуналке. Недалеко отсюда. Кроме меня там ещё три пожилые бабы. Меня они любят. – Знакомая ухмылка промелькнула у него в лице. – Обслуживают инвалида по-очереди... Хочешь, приходи как-нибудь? А то бабы у меня непьющие, привередливые. Всё время жалуются, что как напьюсь, кричать начинаю, плакать.

Или с другом разговариваю... Помнишь-то ещё нашего Из-умлённого? Никак привыкнуть не могу, что его нет... Приходи, приходи. Поговорим...

- Обязательно приду.

  Глава 3.

Жена уехала с какой-то незнакомой мне приятельницей в Горы и должна была вернуться через пару дней. Я уже больше часа бродил по Парку и почему-то пытался найти Место Соития. Место, где мы лет пять назад под бесновавшейся от ветра махровой сиренью стали мужем и женой, где в первый раз мы двое стали одним - мнобою, превратились в одного, единственного Андрогина Тыя. C той ночи Я ни разу там не был.

Чёрная грозовая туча надвигалась на Словгород со стороны Болот.

Распаренная духота висела над Парком, набухала в склонившихся к траве перезрелых почках, тяжёлых листьях. На аккуратно подстриженной траве валялись в обнимку со своими подружками влюблённые студиозусы и, не обращая ни на кого внимания, с закрытыми глазами трогали друг друга. Не торопясь, прогуливались по аллеям далеко идущие выводы, притворявшиеся метафорами, и ходячие анекдоты со струящихся прямо из огромных ноздрей бородою до пояса.

Иногда они заходили так далеко, что возвращались уже с другой стороны.

Место Соития найти так и не удалось, и Я побрёл наугад по одной из аллей.

- Что-то вы зазнались, господин звездочёт.

Всего одна женщина в мире, моя первая женщина, называла меня звездочётом. Она сидела, откинувшись на спинку бронзовой садовой скамейки, недалеко от Общего Места. Позади металось пламя неопалимого куста. Лохматые, цветные агарки, оторванные от огня куски горящего пространства, лопались с треском, превращались в густой рой искрящихся, колдующих над её головою мотыльков.

За время, что мы не виделись Хозяйка почти не изменилась. Лишь тонкая вертикальная морщинка появилась в переносице, и глаза уже не блестели так ярко.

Но рококовая изысканная сложность аристократической дамы сменилась уверенной небрежностью свободной женщины. Исчезли переливающиеся драгоценными камнями кольца, исчезла родинка-мушка на щеке. Мелко вьющийся каштановый ореол вокруг головы превратился в блестящую волну длинных чёрных волос, спадавших на голые плечи и немного удлинявших её лицо.

- Ну, что нового, звездочёт?

- Работаю в Универе на кафедре астролингвистики. Расшифровываем понемогу созвездие за созвездием. Скоро всё небо прочтём. А так ничего нового.

Нового было очень много. Новым была моя Жена. Интересно, знала ли она о ней?

- А ты повзрослел, возмужал... – Она внимательно и откровенно рассматривала меня. Было что-то одобряющее в её взгляде. – Как же ты так ходишь, никого вокруг не замечая?

- Думал, наверно, о чём-нибудь. Я, когда думаю, всегда под ноги смотрю.

- Раньше ты на небо смотрел... Да, много тут изменилось. Меня ведь почти год в стране не было. Всю прошлую зиму в Москве провела... – Я даже не подозревал, что так хорошо знаю каждую интонацию её хрипловатого голоса. Решила немного отдохнуть. Совсем недавно вернулась... А я часто о тебе вспоминала. – Она вздохнула и посмотрела куда-то сквозь меня. – Я, наверно, тогда казалась черезчур взрослой, черезчур уверенной в себе... Ведь у тебя это в первый раз было... я знаю... жаль... Слишком была занята работой... тяжело, достался бизнес... всё не так просто...

- А сейчас?

- А сейчас я ни от чего, ни от кого не завишу, и жизнь моя начинается снова.

Вторая попытка. Перед отъездом продала Заведение. Десять лет жизни на него угробила. С прежними своими знакомыми завязала... Ни к чему теперь... Новые появились... И живописью серьёзно занялась. Хочу, чтоб другие моими глазами взглянули... Помнишь, портрет у меня в спальне? Моя первая большая работа.

Закончила всего пару дней до того, как ты был у меня тогда, в первый раз...

- Конечно, помню. Странный какой-то портрет. Но мне ужасно нравился.

Хотя и приревновал к инаковидящему художнику, которому ты позировала.

Говорил Я совершенно искренне, и она это чувствовала. И Я, и особенно Он, мы помнили её на том анаграмматическом портрете гораздо ярче и резче, чем в жизни. Тщательно прорисованный, зияющий рот с вытянутыми губами, обмётанными не то простудой, не то помадой и сведёнными криком (или стоном?), овальное отверстие под левой ключицей, из которого струился слабый свет, цветные перепонки между двумя раздвинутыми буквой указательными пальцами с белыми серпиками ногтей над блестящим голобком...

...Всё это плыло совсем рядом, переливаясь тысячей акриловых красок. Я сделал судорожную попытку вырваться.

- Мне казалось, что инаковидящий, который тебя рисовал, способен на любое преступление. В сущности, портрет и был преступлением. Преступлением против твоего ничем не защищённого голого тела...

-Ты знаешь, звездочёт, ты единственный из моего прошлого, кого я не хотела бы терять...

– А Я ещё тогда догадался, что он написан с Другой Стороны. Созвездие Девы было перевёрнуто.

- В зеркале сама себе позировала, вот и получилось перевёрнуто. – Она быстро взглянула, положила руку на мою ладонь и продолжала, видимо успокоившись. – Выходит, это я была «инаковидящая», и ты ко мне же меня и ревновал? Забавно. Так меня ещё не ревновал никто... Не нужно было показывать тебе тот портрет. Но я тогда им так гордилась...

Насчёт зеркала – это было неубедительно. Созвездие Девы в зеркале не увидишь и широко распахнутые ультрафиолетовые зрачки в сосках тоже. Но спорить Я не стал. Она и так, должно быть, давно пыталась понять, как наш Из-умлённый узнал про Глагологоса и его конкубироток. Могла и меня подозревать. Хотя сейчас уже не важно. Тот Глагологос ещё лет тринадцать, как минимум, на душеповале проведёт, а Лупонариум свой она продала. Так что ей бояться нечего... Конечно, у неё остались связи, и, если бы захотела, она могла бы   сильно мне навредить. Но привычное чувство опасности, исходящее от неё, лишь усиливало любопытство.

- Никогда его не выставляла. Но в этом году попробую. На Осенний Салон.

- Слушай, а зачем тебе нужно, чтобы его увидели?

- Звёздочёт, ты не хочешь, чтобы на него смотрели! – с радостным удивлением воскликнула она.

Почему-то мне, действительно, этого не хотелось. И Я не понимал, почему.

- Портрет твой, что хочешь с ним то и делай. – Я пожал плечами. Вышло не очень убедительно. - Мне-то какое до этого дело?.

- Забавно... А я вчера к себе в Заведение заходила. Разрослось сильно за последний год. Девушки новые, от желающих работать отбоя нет. Прежние мои паникурвочки все оцеломудрились, рефлорацию себе сделали и замуж повыходили... Сидят беременные в креслах-качалках и вяжут одёжку для будущих детишек... А я скоро продавать свои работы начну... На днях, вот, портрет твоего друга закончила. Доктор... интересный тип...

- Можно посмотреть?

- Ну, что ж? Может быть... Ты знаешь, звездочёт, я пока путешествовала убедилась, что нигде, кроме нашей страны, жить не смогу... Себя везде изгойкой чувствовала... Возвращение блудной дочери... Там ведь только говорят, но живых слов нет. На самом деле это мы здесь по настоящему живём, а они подражают. И в своих книгах, и в жизни... – Она улыбнулась плотно закрытым ртом. Было видно, что думает она о чём-то другом. Вынула из длинной холщёвой сумки, висевшей у неё на плече, сигарету и, не торопясь, закурила. - А в том, что с Из-умлённым произошло, твоей вины нет, - очень точно прочла она вдруг мои мысли. Потом приподняла улыбку над полоской маленьких белых зубов и весело, по-детски рассмеялась.

Я совершенно оторопел от её телепатических способностей.

- Мне бы хотелось тебя написать.

- Тоже голого?

- Посмотрим... Ну так что, хочешь посмотреть мои новые работы? – Она опять, не стесняясь, провела взглядом по всему моему телу и встала. Подошла совсем близко и взъерошила мне волосы. Она оказалась гораздо выше, чем Я её помнил. – Да не бойся, ты... вроде и повзрослел, но остался всё таким же нерешительным... Пойдём, – теперь она уже говорила прямо Ему, словно меня тут не было. – Пойдём, пойдём, дорогой... Мы не можем так всё время стоять. Скоро дождь начнётся...

- Нет, этого нельзя делать! - решил про себя Я и, не веря своим ушам услышал, как произнёс, - пойдём. Я очень хочу.

В первый момент Я даже подумал, что это она произнесла моим голосом.

Но затем, глядя на её улыбающееся лицо, на губы, плотно обжимавшие сигарету, на внезапно заблестевшие глаза, понял, что говорил Я и говорил совершенно искренне. И Он уже давно решил всё за меня.

Она взяла меня за руку, и мы пошли. Горячий ветер расстилал шуршащий ковёр из листьев нам под ноги.

  Почему Я тогда согласился и остался у неё до следующего утра? Почему, когда Я уже не мог сдерживать крика, когда Он истекал своим глупым счастьем внутри неё, мне казалось, что это Моя Жена? Почему Он упрямо не хотел их различать? И мне это доставляло какое-то странное удовольствие. Что Я пытался тогда себе доказать?

Сейчас Я, пожалуй, мог бы ответить на все вопросы. Но не тогда.

Глава 4.

В своё время Друг объяснил мне, что Я должен следить за собой, заставлять себя как можно больше участвовать в окружающей жизни, потому что рецедивы асемантической депрессии при склонности к поэзии и работе, связанной с небом, могут привести к летрянке, которая характеризуется неконтролируемым выделением букв, или даже к патологической граммофобии.

До граммофобии у меня никогда не доходило. Но, когда примерно год назад без всякой причины Я начал лихорадочно записывать этот Роман, Явь моей Проспанной Трети, снова вернулась, стала почти неотличима от снов и глюков двух остальных третей. В океане сна между окатывающих с головой волн, словно небольшие островки, стали появляться ярко освещённые явьки, а острые, застрявшие в душе оснолки и глючки-фантасмогоррики, которые Я никогда толком не мог рассмотреть, незаметно объявлялись, проступали всё резче и больно царапали изнутри после пробуждения в Большую Явь. Наяву память у меня не слишком хорошая. Вспоминал Я с трудом. Маленькие куски мозаики из этих оснолков превращались в куски Романа. Они становились крупнее и уже заслоняли основных персонажей, маячивших на зыбкой границе между людьми и словами.

Постепенно весь Роман превратился в мозаичную, переливающуюся груду деталей, каждая из которых жила теперь своей отдельной жизнью. 81 Тогда Я впервые стал думать о себе в первом лице и с большой буквы.

Казалось, что у меня, действительно, развилась острая форма летрянки, и Я живу лишь для того, чтобы записывать то, что пережил наяву или во сне.

Буквы лезли с пугающей скоростью. Буквально сыпались с пальцев в залитые кофе клавиши моего компьютера. Персонажи Романа проступали то в своей человеческой, то в своей словесной ипостаси, а часто и в обеих одновременно. И Я был уверен, что в ипостаси словесной не было лжи.

Большой кусок Романа Я послал самому себе по Интернету (по привычке

не сохранив оригинала) уже не помню откуда (может быть, действительно, из Глаголандии, как предположил мой близкий приятель). В том, что открылось, не только буквы в моём имени, но все буквы были заменены вопросительными знаками, так что кусок пришлось расшифровывать снова. Каждый раз, когда Я ставил последнюю точку, у неё вырастал хвост, - она превращалась в запятую, - и приходилось продолжать расшифровку. Так продолжалось до самой последней минуты перед отправкой рукописи издателю.

  Через пару месяцев Я решил, что само это не пройдёт, и придётся опять идти к Другу. Для обследования на летрянку нужно будет сдать небольшую часть выделившихся буквиц на посев. Результаты пришлось бы ждать несколько дней.

Непонятно, что показало бы обследование, но в последний момент мне всё же пришло в голову перечесть написанное. Я перечитал. Потом перечитал ещё раз, уже гораздо спокойнее. И поразительным образом буквы сложились в здоровые, точно вочеловечившиеся слова, которые с той поры живут уже с независимо от меня и в самом Романе и в 87и сносках-комментариях к нему. Даже вся моя лексическая отменятина, все придуманные мною однословия, как-то сами собой естественно вписались и ожили. К счастью, асемантическая депрессия им не передалась.

Я снова поворачиваю глаза зрачками внутрь и навожу их на резкость. Моя Мама вместе с прыгающей на ней тюленьей тушей становится совсем маленькой, словно вижу её в перевёрнутый бинокль.

Странная вещь, до сих пор не понимаю, почему её вид, извивающейся (от боли? от наслаждения?) под незнакомым седым мужиком, вызвал у меня тогда такую травму, такое сильное, долгие годы не проходящее чувство глубокой уязвлённости, обиды, отвращения. Не мог же Я испытывать ревность к этой неодушевлённой туше, лежащей на ней... Но и сейчас, глядя с расстояния почти в десять лет, чего-то не могу ей простить... Может быть, потому что она даже не попыталась объяснить... Хотя Я при тогдашней моей нетерпимости и не захотел бы понимать... И забыть не удаётся... Не удаётся даже быть совсем искренним перед самим собой, когда думаю об этом.

Все эти годы Я её не видел. Но теперь, когда у неё уже завёлся другой незнакомый мне муж, мой отчим, хотя бы могу рассказать о ней и о моём Отце.

Последние годы жизни он работал секретарём у Архиепископа и кроме того был официальным литургом Собора Св. Грамматики. Литургия, которую он написал к тринадцатому дню моего рождения, до сих пор исполняется во время обряда освящения словорожденных. Так что очень многие в Глаголандии получали свои первые имена под музыку, посвящённую мне.

Я хорошо помню выражение спокойной сосредоточенности в его глубоко посаженных тёмных глазах и мелькающий в воздухе длинный указательный палец с квадратным коричневым перстнем. Он смотрел на жизнь со стороны и слушал её внутри себя. Иногда посредине фразы вдруг останавливался, долго молчал, покачивая головою, а затем начинал дирижировать своим сверкающим пальцем.

Тело его было наполнено церковным пением.

Меня он называл «мой вопрошайка». Действительно, вопрошайничал Я тогда, почти не переставая.

По воскресеньям после обеда мы уходили гулять вдвоём за город. Медленно дышала вокруг глубокими бороздами распаханная земля, прибитая недавним дождём. Чёрные комья вспыхивали в косых лучах заходящего солнца, будто осколки зеркала, которыми были засеяны разбегавшиеся вширь поля. Стаи   воробьёв взлетали из межей. Гигантский полукруг солнца, отрезанный зубчатым горизонтом, беззвучно опускался в Лес Тёмных Метафор.

Мы шли по пустой дороге, держась за руки. Я спрашивал, и он терпеливо отвечал или рассказывал истории из своей предыдущей жизни до того, как переехал в нашу страну. И это было моё самое лучшее время.

Когда Отец заболел, и стало ясно, что жить ему осталось недолго, музыка, которая всегда звучала внутри его, начала постепенно превращаться в музыку его ухода. Она разрасталась с каждым днём. Фразы, жесты, движения стали медленными, плавными, ритмичными, задумчивыми. Что-то важное открывалось ему. Потом он замолк. Совсем перестал выходить из своей комнаты и перестал с нами разговаривать. Целыми днями он писал. Словно боялся за-быть, «оставить за»

тем, чему предстояло быть, когда он уйдёт.

Мама приносила еду и сразу же уходила. Иногда Я заходил к нему и чтонибудь спрашивал. Ни свою будущую вдову, ни своего вопрошайку он не замечал, и это было очень страшно. Что он тогда писал, Я так и не узнал. Мама сожгла его бумаги. До сих пор не понимаю – зачем? Неужели ей было так важно избавиться от памяти о нём?

Но как-то раз, всего за несколько дней до своей смерти, когда он, наконец, заметил, что в большом зеркале у нас в прихожей уже нет его отражения, он взял меня гулять в Парк. Одет он был в свой самый лучший костюм, исхудавшее лицо выглядело усталым и удивительно красивым. Мы уселись на скамейку возле Кентафоры, и он, закрыв глаза, стал монотонно и тихо говорить о том, что был очень счастлив здесь, в нашей стране, и уже точно знает, с кем из своих любимых слов встретится, после того как уйдёт отсюда. Всё, что нужно для следующей жизни, душа его уже приобрела. Он готов уйти. Но перед тем как расставаться, Я должен ему пообещать, что научусь любить наши слова. Любить не за то, что они означают, и даже не за их звучание, а за них самих. За самую их словесность. И что никогда не буду бояться чувствовать. Даже то, что неприятно.

Тогда Я почти ничего не понял, и всё ему пообещал. Сейчас, мне кажется, Я знаю, о чём он говорил.

Умер он, так и не дожив до прижизненной славы, когда мне, «маленькому сыну Литурга» было тринадцать лет.

Я стоял поздно ночью, - ошалевший, не понимавший, что происходит, прижимаясь к тёплому бедру той, что была тогда ещё Моей Мамой. Её тяжелая рука подрагивала у меня на затылке. Какой-то старый бритоголовый глаг весь в белом, стоя на коленях, читал в ухо молитву строгому, уже очень далёкому Отцу, лежавшему на высокой подушке в открытом гробу. За спиной бритоголового надрывно и фальшиво причитали невидимые в темноте вопленницы.

Потом гроб закрыли и начали забивать дубовую крышку гвоздями. Удары молотка с грохотом отдавались у меня в грудной клетке. Совсем рядом миллионом невидимых влажных ртов хрипло дышала, брызгала, чавкала в темноте, поджидая добычу, Родная Речка. Мокрый ветер больно хлестал в лицо. Огромные птицы носились прямо над нашими головами. С другого берега доносилось заунывное нечленораздельное мычание. Двое, тоже в белом, при свете факелов на канатах   спускали с обрыва гроб с телом Отца. 82 Длилось это всего несколько минут, и, как только гроб пропал из виду, Мама меня увела. За всё время отпевания она не сказала ни слова.

Во сне Отец ко мне потом никогда не приходил, но с той ночи жизнь и смерть перестали быть просто словами.

Его краткое жизнеописание осталось в Вечной Памяти – Универсальном Орфоэпическом Тезаурусе, который хранится в скрипте Собора Св. Грамматики.

Вот, пожалуй, и всё, что Я помню о нём.

Сразу же после того, как Отец ушёл, (или ещё до того?) у Мамы стали появляться другие глаги. (Наверно, ей никогда не хватало его любви. Или это было просто от любопытства? Верность своему слову, верность умершему не считается у нас большой добродетелью, да и роль безутешной вдовы, насколько Я понимаю, её не привлекала. Мёртвого она его любила ещё меньше). На мою долю тепла оставалось совсем немного. Что факт, то факт. Но она оставалась Мамой. И когда Я услышал от неё «Уходи! Я после объясню!», это было маленьким предательством, предательством, объяснить которое она даже и не пыталась. Даже если она любила того, кто был тогда с нею в постели.

Моя самостоятельная жизнь, когда Я ещё школьником ушёл из дома, началась с предательства. И оно многому меня научило.

Теперь, когда Я полностью вылечился и та, которая была Моей Мамой, стала чьей-то женой, оно не перестало быть предательством. Просто куда-то внутрь меня самого отодвинулось.

Я, наверное, уже говорил, что жители нашей страны очень любят лечиться.

При этом болезни, связанные с истощением души, обычно возникают у отвыкшихся, избегающих себя, десемиотизировавшихся глагов-изгоев, которым кажется, что их не хотят употреблять, или что утеряна одна из их двух теней. 83 Кладбищ у нас в стране уже больше ста лет не устраивают. Теперь когда слово умирает, его просто перестают произносить, и гроб с его телом спускают ночью, тайно ото всех кроме ближайших родственников, вниз по течению Родной Речки. Где-то в устье, в одном из бесчисленных протоков намокший гроб опускается на дно. Там тело усопленника остаётся навечно на краю ночи, постепенно распадаясь на отдельные бессмысленные буквы и звуки. Речка уносит их в Океан, куда стекают реки всех живых языков земли. А душа усопленника плавает над поверхностью протока, пока не возродится новым смыслом в чреве нового слова и не вернётся в Глаголандию.

У каждого из жителей нашей страны есть две вложенные друг в друга тени: видимая, обозначаемая последовательностью кириличных букв, и слышимая, обозначаемая последовательностью звуков. Обе тени это только обо-значения слов.

Смена обозначений на сами слова никак не влияет.

Исключениями из этого правила двоетения являются самовозрастающий Всеглагой Логос, слышимую тень которого всуе озвучивать запрещается,   Вообще, душевное здоровье считается у нас патологией, и у докторов есть свои очень эффективные методы её лечения. Любой глаг имеет полное право сказать, что он страдает. Это очень удобно.

Глубинная эготерапия, душеведение, гипноз, – всё это давно стало главной частью не только гомеопатической медицины, но и официального глаголианства и даже Вербодицеи. Слова исцеляются с помощью слов. Подобное лечится подобным.

Моя Жена, женщина, во всех отношениях очень здоровая (иногда даже, мне кажется, слишком здоровая; Я не думаю, например, что она когда-нибудь в жизни плакала), с недавнего времени стала замечать в себе признаки омонимической двуэгости и начала лечиться у Друга. (Может быть, ей просто нужно перед кем-то выговориться, а Я для этого совсем не подхожу?). Курс юнгофрейдительского психоанализа, сопровождающийся радостной терапией, который она у него проходит, длится уже довольно долго. Само лечение производится под гипнозом, так что большую часть того, что с ней происходит, она не помнит. Меня это очень беспокоит. 84 Надо сказать - сказать тихо, но твёрдо! - что сноследствия, последствия от произошедшего во сне, особенно в гипнотическом сне могут быть важнее всего остального. Например, загипнотизировавший себя глаг-сомнамбулик, выпивший во сне пару лишних рюмок водки и незаметно закемаривший поздно вечером гденибудь в Лупонарии, просыпается с жуткой изжогой в душе и полностью утраченной памятью. Он лежит, весь нутропламенный, не понимая на каком он экзистенциальный инфинитив есть, у которого иногда исчезают и видимая, и слышимая тени, а также числословы, имеющие три тени – одну слышимую и две видимых, записанных буквами или цифрами.

У здоровых глагов настоящего времени основную работу делают за них словоформы-тени. Бесконечная самогонка, погоня за собственной вечно ускользающей видимой или слышимой тенью, и даже недолгое, исчезновение одной из теней приводят к глубокой депресии у обезтенившегося. Числительные глаги (числословы) имеют три тени, и потому депрессия у них, особенно у чётных, женских числословов, встречается крайне редко.

Несмотря на враждебное фразеологическое окружение и постоянные издевательства при словоупотреблениях, которые им приходится терпеть на работе, глаги болеют депрессией и обезтениваются не слишком часто. Возможно, это объясняется интенсивным естественным отбором, который происходил у нас в стране в течение всего последнего тысячелетия.

Омонимическая шизофрения (или омонимия) – раздвоение, манихейская двуэгость сознания - самая модная болезнь в среде глаголандской интеллигентции.

Принято считать, что она свидетельствует о глубине пропасти между двумя половинами психической личности, и является результатом непрерывного и напряжённого внутреннего диалога. Продолжительная омонимия является очень опасной и для самого больного и для окружающих, она часто приводит к неизлечимому разрыву ассоциаций и этическому аутизму.

  свете, и часами тытыкается со сна наугад своими бессвязными вопросонками в почему-то лежащую рядом, хихикающую девчонку, чтобы узнать, кто он и как сюда попал.

С другой стороны присновидящим лунатикам часто удаётся обделывать свои явьные делишки во сне. Так нищий словелас, умело приснив себя какойнибудь недоступной красавице-лингвине, совершает с ней удивительные сексуальные подвиги, о которых она и не догадывется (или делает вид, что не догадывается). На следующий день, когда они (не совсем случайно) и уже явно встречаются где-нибудь возле Кентафоры в Парке, и он с глазами ещё полными сновидений несусловно бормочет, что «ему выяснились» - «снились вы и я» – она вспыхивает и брезгливо прищуривается. Проводит крест-накрест взглядом у него внизу живота, перечёркивая его мечту, и быстро уходит. И снова до следующего их общего сна Большая Явь сгущается вокруг словеласа.

Вначале Жена охотно рассказывала, как движется поиск сексуальной травмы, спрятавшейся у неё глубоко в подсознании или ещё где-то и приведшей к раздвоению её необычайно цельной личности. Вроде, нашему Другу-Доктору удалось эту травму нащупать. Но с недавних пор она о своей эготерапии вообще не говорит. Он считает, что это могло бы повредить лечению. К счастью, хирургического вмешательства в её случае не требуется. 85

Глава 5.

К тому времени Я уже очень хорошо знал свою Жену. Отношения наши проверены были сотнями расставаний. Тысячами произнесённых слов. Ревностей, обид, примирений, блаженных минут внутри её, после которых вздрагивающий, измученный, счастливый Андрогин Тыя разлеплялся, распадался, наконец, на два наших тела...

В тот вечер она опять была на меня за что-то обижена, и Я ушёл к Другу, просто чтобы не быть с ней вдвоём и не слушать этих бесконечных вопросовупрёков.

Дверь открыла Жена Друга.

– Проходи, он там у себя. – Она отвела глаза. Прислонясь к косяку, повернулась ко мне боком и привстала на цыпочки. Я протиснулся, чуть коснувшись втянутой грудью её торчащих под кофтой сосков. Квартирка у них небольшая, из-за стеллажей в коридоре разойтись трудно.

С той встречи в Обсерватории мы избегали друг друга и виделись редко.

Сейчас Я заметил, что в её удивительно белом лице с чёрной прямою чёлкой Больничные хирурги-душеоператоры в Травматургическом Отделении Госспецпсихбольницы проводят даже самые сложные операции на открытой душе без анестезии, и каждая операция представляет собой большую психологическую опасность.

  намертво застыла непонятная смесь покорности и раздражения. С близкого расстояния очень сильно действует.

– Ну проходи же. Чего уставился. - Она сердито хлопнула дверью и отвернулась.

- Ты почему такой мрачный? – Друг сидел перед экраном своего компьютера, сцепив сильные пальцы на затылке.

- Жена достала. Без конца обижается, в чем–то подозревает. Житья нет.

- Вы что снова поссорились?

- Не знаю. Да у неё разве разберёшь.

- Послушай, вы оба самые близкие мне люди. Я хочу вам помочь. Расскажи всё по порядку.

Мой Друг, не расцепляя пальцев, повернул ко мне озабоченное лицо.

- Утром, не успел ещё встать, она уже обижена. – «Ты смотришь на меня как на чужую бабу... Словно сам не знаешь, почему здесь оказался...». - Вечно чепуху себе придумывает и сама же начинает верить.

- У вас было что-нибудь утром? – Белесые, густые брови его сдвинуты.

- По утрам у нас теперь ничего не бывает.

- Ничего не бывает? Почему?

- Она всегда встаёт раньше... По утрам у нас зрелище-обряд её одевания, предназначенное для одного зрителя - для меня. И в конце всегда один и тот же вопрос, понимаю ли, что Я получил.

Мне вдруг показалось, что Я услышал нагретый запах духов, смешавшийся с запахом её тела. Я огляделся по сторонам. Кроме стола, шкафов с книгами, пары стульев и узкой кушетки - одни его фотографии на стенах. В разных позах и ролях.

В детстве он много играл в любительских спектаклях и футбольных командах.

Здоровья своего мой Друг не стесняется.

- Нет, – убеждённо возразил он, неизвестно кому. - А вчера вечером? Чтобы помочь, я должен всё знать. – Он любит и умеет говорить начистоту. Нарезать правду-матку на мелкие кусочки. Чтобы можно было проглотить безболезненно.

- Да как обычно. Чего Я тебе-то буду врать? Оживает, когда её трахаешь. И, пока Он внутри, говорит о каких-то других моих женщинах... Даже когда отдаётся, всё равно кажется, это она меня берёт. – Говорить было трудно, но за время болезни Я привык ему всё рассказывать, и до конца ещё не избавился от этой привычки. - А потом через минуту засыпает будто меня, на свете нет.

- Она первая начинает тебя трогать? – Он встал и начал большими шагами ходить по комнате. Тело его напоминало сейчас замечательно отрегулированную машину, в которой клокотала едва сдерживаемая энергия.

- Нет, начинаю обычно Я. Но никогда её не заставляю. Причём тут это?

- Значит так, – провозгласил он, - Характерологически в тебе заложена латентная агрессивность. Нужно себя контролировать. – Тон его стал суровым, почти обвиняющим. - Так ты дойдёшь до того, что начнёшь её избивать.

- Да она скорее сама меня побьёт.

- Нужно дать ей больше свободы. – Теперь он снова сидел, покачивась перед компьютером, словно позабыв обо мне, и отстукивал костяшками пальцев по   столу. Плотно сжатые губы делали его верхнюю челюсть непомерно широкой. Она сама должна решать то, что для неё важно. Ты не можешь её заставлять...

- Так что по твоему, Я же и виноват? – Похоже, зря к нему пришёл. Ничем он не поможет. Проблемы мои ничего общего с медициной не имеют. - Попробовал вчера позвать на службу в Собор Св. Грамматики, так она вдруг разозлилась и обозвала ханжой. Ничего не понимаю! Не можем же мы каждый вечер ходить по кафе и кинотеатрам.

- Религия вещь слишком серьёзная, чтобы впутывать её в ваши отношения. Меня это удивило. Обычно он о религии говорил с пренебрежением. «Народная психотерапия для невежественных и склонных к экзальтации. Врачипрофессионалы делают это гораздо лучше». - Ты не раздражайся. В таких делах виноватых не бывает. И никакие молитвы здесь не помогут. – Он внимательно рассматривал моё лицо, наверно пытаясь найти в нём подтверждение своим мыслям. Затем, словно решившись на что-то важное, продолжал. - Ты же знаешь, она – самка! – обозначил он в воздухе прямо передо мною жирный восклицательный знак двумя вертикальными движениями, длинным и коротким, указательного пальца. – Хищная самка, как и все они. Вагина дентата. И это надо помнить.

Иногда мне кажется, что у него от долгого общения с больными душа загрубела, уплотьнилась, обросла грубой плотью. Особенно это заметно, когда он хочет в чем-то тебя убедить.

- А мужчина по природе своей охотник. Сотни тысяч лет мы занимались только охотой, так сформировалась наша психика. То, что получаем сразу, в первую же ночь, без борьбы, которая требует полного напряжения сил, мы не можем ценить.

- Ты так говоришь, будто какие-то тёмные инстинкты всё решают за меня.

- И за меня, и за тебя, и за неё... Я таких как она штук по десять на дню в своём кабинете вижу. – В голосе его неожиданно появилось подобие ритма, обозначенного невидимой пунктуацией. Словно он озвучивал то, что много раз уже произносил про себя. - Любят только когда от страха дрожат. Заставляют мужей своих сильными быть. Как моя. Она никогда и не знает, что делать с ней буду в постели. Позволяет мне всё, потому что самой интересно. Но боится сказать...

Я снова попробовал представить Жену Друга голой с раскинутыми ногами на смятой простыне. Замирая от страха она ждёт, что на неё сейчас опустится это громадное, мускулистое тело. Ровно ничего ни во мне, ни в Нём на эту картинку не отозвалось, и изображение быстро размылось.

– Мир так уж устроен, что женщин красивых всегда отбивать у кого-то надо. А тебе всё приходит само. Не ты их, они выбирают тебя... Кроме того в семейной ссоре у женщины преимущество, - назидательно продолжал он. - Она видит себя со стороны, видит, что чувствует муж, приспосабливается, контролирует ситуацию... и говорит совершенно искренне, даже когда лжёт... мы так не можем... Тебе надо её проучить слегка, поставить всё на свои места...

отдалить на время... обидеться... Ты понял? – Приподняв брови, он уставился на меня. На лбу обозначились три длинные параллельные морщины, изгибавшиеся к вискам. Мне показалось, что он вспоминает следующую строчку. - Несколько дней не разговаривать... Поспать на диване, отдельно... Моя после этого становится, как   шёлковая... Ты понимаешь, я это говорю, потому что у меня нет от тебя секретов, потому что ты для меня больше чем просто друг, с которым в любую минуту можно поссориться, потому что... – Его голос, степенно скользивший теперь по длинному придаточному предложению, вдруг споткнулся. - Будь пожёстче, а, главное, будь совсем честным с самим собою... А вообще-то, ты не волнуйся. Всё обойдётся.

Что мне в нём всегда нравилось, так это его открытость. Широта характера и полное отсутствие двойного дна. Уж он-то никогда не притворяется. Всё, что видишь, так оно и есть на самом деле.

Глава 6.

Спать на диване Я не стал. А ночью мы незаметно с Женой помирились. Он никогда не мог обижаться, когда она была в нескольких сантиметрах. Как всегда у нас, в примирении ещё продолжал тлеть остаток предыдущей ссоры. Но с Ним она помирилась полностью. В самом конце даже доверила роль сексуального клоуна в её персональном цирке, и Ему это очень понравилось. Я пытался рассмотреть, как они веселились, но глаза закрывались сами собой.

Может быть, помогло нашему примирению и то, что на следующий день Я уезжал в командировку в Дальнюю Обсерваторию, расположенную в Горах. Но слова Друга о вагине дентате выбросить из головы никак не удавалось. И вспоминались они всегда совсем некстати. Когда Он уже был внутри... И зачем нужно было со мной об этом говорить?

- У отца лекарства от бессонницы кончились. Жалуется, что плохо спит.

Твой Друг обещал завтра зайти, принести рецепт. Он всё-таки удивительный человек. – Мы лежали в постели. В телевизоре люди в пятнистой одежде где-то на полная нога елозила по моему бедру иногда, как бы случайно, задевая Его. – Конечно меня это не касается, но всё-таки жаль, что жена у него такая клуша.

- Да. Он очень огорчился, когда мы с тобой поругались... – неохотно ответил Я. - А она, между прочим, не такая уж и клуша. Ты ведь знаешь, она из семьи потомственных Аттрибов. Я, когда в Универе учился, про неё часто слышал. Тогда её многие добивались. Она ведь всего года на три старше меня.

- Теперь уже не добиваются... и семья её тут непричём... – Интересно, почему моя Жена так её недолюбливает?

- На днях она очень забавно рассказывала, про новый бизнес у них на кафедре. Там появились Профессора-Далеведы, которые за небольшие деньги выискивают для всех желающих их Дальних родственников в Словаре Даля.

- У нас в магазине до такого не додумались бы!

- Между прочим, диссертация её о возможных решениях Глаголандского Кроссворда 86 наделала массу шума.

Согласно старинной легенде все известные слова, если их расположить в правильном порядке, должны образовать решение Глаголандского Кроссворда и,   На экране показалась голова, отрезанная от туловища, и стала беззвучно шевелить губами. Возле неё появилась волосатая кисть руки с угрожающе покачивающимся указательным пальцем. Потом всё это опять сменилось пятнистыми, которые снова сосредоточенно кого-то убивали.

- С тобой стало невозможно говорить.... Никак не могу понять... Вроде и любишь меня, но не хочешь приблизиться. И мне не даёшь... живёшь в своём выдуманном мире, куда меня впускают ненадолго, а потом снова выталкивают.

- А зачем бы Я тебе был нужен, если бы был как все?

- Перестань паясничать. Даже слова у тебя изломанные, неестественные! Ты можешь говорить по-человечески?

- Могу, но не хочу. По мне, так каждый своими собственными живыми словами говорить должен. А не хватать первые попавшиеся чужие, которые уже ничего не значат... Так вот, Я хотел сказать... Может, в её диссертации что-то есть... Должны быть внутренние связи, универсальный код... - Похоже, ей это совсем неинтересно... И чего Я распинаюсь?... Но не контролировать же себя в разговоре с собственной Женой? С кем мне ещё говорить?... - Во всяком случае, она старается сказать своё...

- Ты хочешь сказать, что я ничего своего сказать не могу? – с неожиданной злостью перебила Жена. Меня всегда поражало, как легко она умела повернуть, перевернуть любое слово против себя. (Или это было против меня?) - И ни для никого интереса не представляю? Никому на х.. не нужна? Даже кроссворда придумать не могу? – Горячая нога соскользнула с моего бедра. Копна рыжих волос перевернулась на другую сторону подушки. Волна удивительно знакомого запаха её тела перекатилась через меня. Она отодвинулась на край постели. Просто красивая тёлка? Ты много таких видел? Не все так считают!

- Ты чего? Я совсем не хотел обидеть... тебя сегодня просто не узнать... А он, между прочим, её тоже клушей не считает. Живут они, вроде, душа в душу.

Вообще, не понимаю, что такое «клуша». – Она заводилась всё сильнее, и Я попытался перевести разговор. Жена у меня родом из простонаречий и выросла в одной из маленьких деревушек у самого края Леса в семье потомственных сектантов-живоязычников. Её неформальная, народная лексика до сих пор часто мне на нервы действует. – Во всяком случае она много чего умеет делать... Он рассказывал... Я представить себе не мог, что она способна на такое.

- Перестань гадости говорить! – Она повернулась, быстро взглянула на меня и сделала легкое отбрасывающее движение от груди раскрывающейся кистью руки.

Мизинец на минуту остановился и с угрозой застыл перед моими глазами. После этого жеста, который Я знал уже слишком хорошо, всё, что ещё можно было сказать, становилось бессмысленным. Это умение отбросить, унизить, унижестить, свести, к универсальному непререкаемому жесту, то, что она чувствует, всегда меня поражало. Наверно, с этим рождаются. – Ты ничего про них не знаешь... А что он ещё говорил?

как только оно будет найдено, сразу станет понятным происхождение самых важных слов и всё будущее страны.

Сотни глагов закончили свою жизнь в дурдомах после многих лет, посвящённых решению Кроссворда.

 

- Так ты же не хочешь, чтобы я говорил гадости... Слушай, чего ты на меня злишься? – Я попробовал придвинуться к ней.

- Я знаю, она – клуша. Ей не в университете, а нянькой в поликлинике работать... – Она упрямо сдвинула свои широкие прямые брови и глубоко вздохнула, будто удивлялась, что приходится объяснять такие очевидные вещи. – Просто противно...

- А тебе-то что противно? Ему нравится... – Я вдруг подумал, что ничего про неё не знаю. Не знаю с кем она была, что чувствовала в свой первый раз, до меня, что она чувствует сейчас.

Теперь в обманном ящике был виден бесконечный зал с ровными рядами бьющихся в руколепсии безлицых мужчин в белых рубашках и чёрных галстуках.

- Ты совсем ничего не видишь! – Она снова отвернулась к стене и раздражённо ударила ладонью по голому бедру, словно прихлопнула надоедливого, сосущего её кровь комара. Моя Жена умеет злиться. И показывать, что она злится. И контролировать то, что показывает. – Живёшь в небесах, а здесь ничего кроме себя не замечаешь. Ты - лишь для тебя, В?с?ё?. Почему бы тебе, хотя бы разок, просто из любопытства, не выглянуть из собственной драгоценной шкуры?... И посмотреть по сторонам... Посмотреть на меня... но чтобы видеть надо быть открытым... а ты закрыт наглухо... - Губы её несколько раз дрогнули, словно сомневаясь, слегка приоткрылись и тут же сжались снова. - Я для тебя только женщина... и любишь ты не меня, а свою любовь ко мне...

- Нет. Ты моя единственная женщина. Не только женщина, но вся женственность всех женщин, которых Я видел во сне и наяву.

Я начал мычать что-то нечленораздельно-ласковое, но она перебила.

- Только слабоумные сна от яви не отличают... А ты меня спросил, хочу ли я быть «всей женственностью»? Может, мне нужно быть всего одним человеком?

Самим собой! - Она лежала в короткой чёрной рубашке на боку, спиной ко мне. В жёлтом электрическом свете искрились рыжие волосы. Широкая, размытая линия касающихся друг друга полноватых ног казалась чернильно синей. – Не буду с тобой разговаривать. Всё равно ты никогда по-настоящему не слушаешь!

Она натянула одеяло на перерезанное чёрной бретелькой сверкающее плечо, перевернулась на живот и уткнулась в подушку. И тогда Он совершенно некстати, грубо напомнил о себе и приподнялся. Но в тот раз удалось Его обмануть. Я представил её в Огороде, разговаривающей с отцом, наливающей ему зелёный чай из термоса, рассказывающую о своём Оккультторге, представил как отец выливает солнечную пену на грядки, и Он, как-то сам собой, успокоился. Его очень легко отвлечь.

Я выключил телевизор и приподнялся на локте, чтобы укрыть вдруг ставшее совершенно чужим, лежащее ко мне спиной большое женское тело. Но почему-то передумал и отвернулся.

- Наверно, дело в том, что Я не умею приспосабливаться, подлаживаться.

Нужно было бы всё время говорить о любви, делать подарки, приносить цветы... – подумал В?с?ё? Сомневающийся. - А может, это только Он её любит, и тащит меня за собою? И она совсем не та, кого Я для себя создал в тот первый вечер, в Ляске?...

Интересно, что бы она ответила, если бы сказал, что хочу пожить несколько дней   один? – Мысль эта так поразила Сомневающегося, что он невольно вскрикнул, но крика своего не услышал. – Нет! Никогда такого ей не скажу! Я не смогу без неё!

Я долго лежал на спине рядом со спящей Женой и считал белых слонов.

Спасительный сон приходить ко мне не торопился. Конца цепочки – хобот одного цеплялся за хвост другого - разглядеть было невозможно. Слоны шли напролом сквозь девственный, сочащийся яркой зеленью лес, который оказался её материальной флорой, её платьем, расстеленным на земле. Стремительно и бесшумно росли покрытые цветами и перевитые лианами тропические деревья, от которых шёл знакомый одуряющий запах. Вокруг них носились со свистом мохнатые летучие мыши, упыри, нетопыри, логогрифы и прочая глаголандская нечисть. Откуда-то из глубины леса слоны тащили чёрное облако, которое постепенно накрывало меня.

Первые дни после возвращения из командировки отношения наши были лучше некуда.

- Почему ты не предупредил, когда приедешь? Мне хотелось сделать новую причёску к твоему приезду. - Тогда это меня даже умилило.

Но по вечерам теперь она часами приглушённо и таинственно говорила в телефонную трубку, а в наших коротких разговорах всё чаще проступал неуловимый ритм перебоев, всплесков тяжёлого молчания, чередованья незаметных, но важных потерь.

И в постели всё должен был делать Я. Она только уступала. Лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами. И лишь к самому концу что-то внутри её вдруг просыпалось, она становилась нетерпеливой, требовательной. Я даже подумал, что она Его использует. Что Он только средство. И то не надолго. Но и Я ведь её использовал. Любил и использовал. Мы все в используем друг друга.

Весеёо Влюблённый и В?с?ё? Сомневающийся уживались во мне с трудом.

И кроме них были и другие Всё.

Глава 7.

Первое, что Я увидел, когда проснулся, было наклонившееся надо мною, очень серёзное лицо Хозяйки. Это было так неправдоподобно, что Я сразу закрыл глаза. Когда через минуту их снова открыл, лицо находилось на том же месте.

Сейчас, при ярком утреннем свете она выглядела гораздо старше.

Она стояла рядом с постелью и, не отрываясь, смотрела на меня. Было чтото совсем ей несвойственное, что-то явно приглашающее в том, как она была одета.

Казалось, можно сделать всего одно короткое движение, и она окажется совсем голой.

- Ты что здесь делаешь?

- Пришла посмотреть на тебя... Почему ты не позвонил, звездочёт? Я этого очень ждала.

- Как ты сюда попала?

  Часы на стене показывали двадцать минут одиннадцатого. Жена ушла на работу уже больше часа назад.

- Дверь была не заперта.

- Откуда ты узнала мой адрес?

- Узнала... Хотя бы позвонить можно было? Неужели ты так боишся своей жены? Она тебя не боится.

- Уходи!

- Постой. Я должна сказать... Это очень трудно... Я так больше не могу! Я всё время думаю о тебе... Мне нужно видеть тебя, чувствовать тебя, касаться, засыпать вместе... хоть иногда... я не смогу без этого... Тогда я не понимала...

- У меня жена, которую Я люблю. И не хочу терять! – пробормотал Я, натягивая на себя одеяло.

- Это неважно. Ты ничего не должен менять, ничего не будешь терять. Дай мне лишь маленький шанс. Один шанс. - Голос её был монотонным, заученным, словно она уже много раз произносила это. – Я теперь убедилась... Как захочешь...

как любовница или как последняя блядь... где захочешь... когда захочешь, в любой момент... что захочешь, сразу как позовёшь... у меня дома, в отеле, в Парке, в общественном туалете... всё что угодно!... Вот видишь, я это сказала... словно нищая... – Она себя в чём-то пыталась убедить. - Хочешь, я сейчас разденусь? Подошла вплотную и, скрестив руки, начала поднимать платье. Белые, сильные ноги оказались совсем рядом. Вспыхнула за прозрачными трусиками знакомая тёмная полоска в междубедрии.

- Ты, что, с ума сошла!? Только не здесь! Тебе нельзя сюда больше приходить! – Я вскочил и стал спешно натягивать брюки. Он явно не хотел этого и как мог сопротивлялся. Молнию застегнуть не удавалось.

- Ты зря так себя мучаешь, звездочёт... Я буду ждать... А тот портрет я решила не выставлять. Подарила бы тебе, да где ты его хранить будешь? У тебя ведь своего и нет ничего... Позвони! Мы и так столько времени потеряли.

Больше у меня в кубобое она не появлялась и не звонила. Я слышал, что выставка её портретов имела скандальный успех. Я на выставку не ходил, чтобы с нею не встречаться.

Теперь, когда она воскресает в моей памяти, Я сначала вижу даже не её саму, а тот первый портрет-анаграмму над её постелью. Начинается всё с цветных переливов между унизанных кольцами пальцев одинаковой длины внизу живота.

Затем вокруг них проступают контуры грудей, небрежно обведённые чёрною краской и напоминающие последнюю греческую букву омега, белые (напудренные?) ноги, немного согнутые в коленях, и, наконец, вся она со своими ультрафиолетовыми зрачками, в упор победоносно уставившимися на меня из торчащих сосков. И тогда сквозь портрет проступает она сама...

Это перехлёстывающее через края событий моей теперешней жизни воспоминание ко мне уже никакого отношения не имеет.

  Сначала ещё хранил её телефон и иногда даже хотел позвонить, но потом и он тоже куда-то исчез... Может, Жена его нашла, когда стирала мои джинсы... Хотя навряд ли. Она-то уж бы не стала молчать.

Но странным образом телефон этот через пару месяцев снова появился.

–  –  –

Когда Я, наконец, закончил свой первый большой опус о прикладной герменевтике звездограмм, Жена решила устроить ужин для наших Друзей.

Настроение у меня было очень хорошее. Предыдущим вечером удалось удачно окантовать свой опус в самом начале и в самом конце внушительной цитатой из Канта о том, что в мире есть две удивительные вещи – звёздное небо над нами и моральный закон внутри нас. Мой окантованный опус был попыткой, связать их воедино. Перед самым приходом гостей Я его распечатал. Сейчас он лежал аккуратной стопкой в углу на письменном столе и излучал слабое, наверно, заметное лишь мне одному, свечение.

Свечение это наполняло меня чувством совершенно новой гордости. Из миллионов, смотревших на звёздное небо, Я был единственным, кто смог не только прочесть, но и услышать его частицу! Сияющие звёздные констелляции были не просто Посланиями, записанными стихами на никому (кроме меня!) не известном языке, – Посланиями от Того, Кто так тщательно расставил их для нас на небосводе, так тщательно выверил их свечение, – кроме того, у каждого из них было своё звучание, своя мелодия!

Линии, соединяющие звёзды, - на самом деле струны, и стихозвездия - это огромные музыкальные инструменты со своими вечно поющими от космического ветра мелодиями. Внутри каждого из созвездий находится чёрная дыра, и от размеров её зависит натяжение струн и звучание инструмента.

Весь этот год Я каждую ночь поочерёдно вслушивался в них пока, наконец, не понял, что эти переплетённые, дополняющие друг друга звучания Двойной Троицы 87 созвездий являются частями единой, никогда не повторяющейся, неслышной симфонии всего струнного неба. Может быть, именно это и имели в виду пифагорейцы, когда говорили о математической музыке небесных сфер?

В моей книге, лежавшей теперь на столе, вместе с толкованиями стихозвездий о Пришествии Хранителя, которые Я расшифровывал уже больше шести лет, были также нотные записи небольших кусков этой симфонии. Конечно, здесь ни на одном инструменте воспроизвести её нельзя. Человеческое ухо услышать её не может. Но можно – и это совсем не трудно! - настроить себя, услышать её всем своим телом, впустить её в себя, стать самому частью Большой Музыки.

Звёздное небо Глаголандии состоит из 33х видимых невооружённым

глазом созвездий, границы которых были окончательно зафиксированы только в 1920 году на первом всеглаголандском съезде уранографов.

  Мне очень хотелось рассказать сегодня о своих открытиях, может быть, даже прочесть несколько расшифрованных стихозвездий, показать нотные записи их мелодий. Они вспыхивали, пропадали и опять вспыхивали у меня в голове, так что ни на чём другом сосредоточиться было невозможно.

Я подошёл к раскрытому окну и замер. Большую Музыку можно услышать только когда стоишь, стоишь совсем неподвижно, прижав руки к телу, и чувствуешь себя маленьким, но туго натянутым обрывком струны. Большая Музыка была совсем рядом – Я знал это! - но услышать её никак не удавалось.

Мешали какие-то суетные, сумбурные мысли о Друзьях, которые должы были прийти через несколько минут.

Чтобы немного отвлечься, Я направил свой телескоп в центр Стрельца, самого первого услышанного мною созвездия. Алмазные буквы вокруг его чёрной дыры сияли удивительно ярко. Я попытался представить себе, как Мои Друзья будут поражены, когда прочтут простроченную точками слепящего света с Другой Стороны первую строку в Стрельце, как начнут различать его мелодию внутри Большой Музыки, как после этого изменится вся их жизнь...

Но вышло совсем иначе.

Пили мы в тот вечер водку, которую запивали томатным соком. Выпили почти всю бутылку и закусывали чем попало. Сыром, колбасой, каким-то консервами. Жена не любит тратить времени на приготовление пищи. Достаточно того, что она должна обслуживать покупателей в своём Оккультторге.

Она была в длинном платье из трепетного, полупрозрачного батерфляина, который очень шёл к её зеленоватым раскосым глазам.

– Но ведь они же наши близкие друзья, - с вызовом ответила она на мой вопросительный взгляд. - Наши единственные, настоящие друзья. Неужели нельзя немного повеселиться? Всегда одно и тоже. Надоело!

Сквозь трепещущий батерфляин просвечивали её кружевные полупрозрачные трусы и тесноватый лифчик. Узким клином, направлённым вверх, призывно поблёскивала из разреза платья до боли знакомая, полноватая нога, облитая чёрным нейлоном. Каждое её движение дышало естественностью, непоколебимой уверенностью в себе. Глаза блестели так ярко, что трудно было на них смотреть. И лишь пятно тёмнокрасной помады на губах было маленькой ложью. Эта маленькая ложь, эта тёмная ложька делала её старше, опытнее, была словно ложка дёгтя в живом драгоценном сосуде, наполненном мёдом.

Но у самого горла на тонкой золотой цепочке мерцала камея со созвездием Стрельца, которую Я подарил ей, когда мы поженились.

- Скучно ей тут, в нашем кубобое... Поддразнить меня хочет... Надо почаще выходить... Ещё хорошо, что теперь Друзья есть, – подумал Я тогда. Но весь вечер чувствовал за неё немного неловко.

Жена Друга пришла, как обычно, в наглухо закрытом платье. Я снова поразился, насколько они были непохожи с Моей Женой.

Растерянная улыбка бродила, не находя себе места, у неё по лицу. Прямая чёлка чёрных, прямых волос нависала над бровями. Дужки массивных роговых   очков распластались на висках. Они с Другом только что вернулись с курорта в Горах. Но даже тени загара не было в её лице, словно она уже годы не выходила из дома. А он - загорелый, в белой рубашке с отложным воротничком и белых спортивных брюках, похожий на собственный негатив - казалось, излучал рекламное здоровье.

- Слушай, я вчера твоего родственника, Полусло, на улице рядом со своим домом встретил. - Друг стоял в углу и небрежно перелистывал мой опус. Выглядит он очень плохо. Лицо отёчное, пальцы дрожат, взгляд совершенно отсутствующий. Я предложил устроить его к нам в больницу. Но он вдруг, ни с того ни с сего, начал орать на меня с такой ненавистью, что я сразу ушёл. Ты не знаешь, в чём дело?

- Нет, не знаю, - как можно убедительнее пожал Я плечами.

- Не знаешь, значит? Ну, ладно... Ты бы когда-нибудь объяснил всё же поподробнее, как расшифровывать все эти созведия. Приобщиться хоть немного к астропоэзии, к высокому миру звуков и молитв. А то книгу твою мне самому никогда не осилить.

- Так Я тебе уже много раз показывал... Но ты всерьёз не относишься... Странное дело, когда пытаешься рассказать, даже своему ближайшему Другу, о висящих над нами звёздных стихах, тотчас же наталкиваешься на колючие ехидные ухмылки... И сквозь них не продраться.

- Сквозь тернии к звёздам?

- Ну вот и ты тоже... Ничего здесь сложного нет. И никаких терний. Я же тебе объяснял. – Я раскрыл книгу на странице с картой звёздного неба. – Посмотри, например, на это стихозвездие. Представь, что ты смотришь на него с Юпитера, вот отсюда... А теперь соедини звёзды линиями слева направо.

- Нет, не получается... – он с серьёзным видом повертел книгу в руках, перевернул её верх ногами. – Воображения не хватает. Что дано Юпитеру, быку обычно не дано. - В слове «обычно» он растянул первое о, так что оно прозвучало «о-о-бычно», после чего на-бычился добродушно. - Для меня, что Юпитер, что Альдебаран. - Рассмеялся довольный своей шуткой и положил книгу на стол.

Небесные послания его явно не интересовали.

После привычного обмена метеорологическими предсказаниями на ближайшие пару дней разговор зашёл о выборах нового Глагологоса в Совете Второй Строфы. Апофигеоз этих выборов, которые начинались сразу же после окончания Карнавала в день осеннего солнцеворота и длились почти до самого Нового Года, всегда сопровождается у нас ожесточёнными словопрениями. Новый Год был через неделю, и никто не удивился, когда Жена о них заговорила.

Конечно, сами выборы большой роли не играют. Но азартная взахлёбность, какая-то лихая наобумность, всёнипочёмность пансловистских словоспорищ наших журналистов-разномыслов о предстоящих выборах уже давно стала неотъемлемой частью национальной традиции. В тысячах квартир по всей стране обсуждалось в этот вечер, кто будет следующим Глагологосом.

  Жена моя, женщина очень независимая, никаких авторитетов не признаёт, и ритуал выборов (также как и любой другой ритуал) считает абсолютно бессмысленным. Раздражало её всё – и пресловутое глагоразумие населения и беспомощность Совета Второй Сторфы.

- Но, может, тут единственное, что нас ещё и держит вместе. – Не удержался Я, хотя уже не раз давал себе слово с ней о политике не спорить. – Если бы не эта древняя традиция, давно бы в глотки друг другу вцепились...

Мой Друг оживился и начал громко объяснять про здоровый, естественный эгоизм. Я так понял, что для него и для нас всех, наши собственные «Я» должны быть гораздо важнее, чем вечно горемыкающее вместоимение «мы», которое ещё совсем недавно мы употребляли вместо всего остального... И выборы значения не имеют...

- Дай ему сказать, – нетерпеливо прервала его лекцию Жена. Сделала большой глоток, потом откинулась на спинку стула и уставилась на меня своими раскосыми глазами. Было что-то снисходительно-отстранённое в этом «ему».

Словно она ещё раз хотела продемонстрировать (кому?) то, что сама уже давно знает.

- Здоровый эгоизм тут ни причём, – ещё раз попробовал Я поймать ускользающий хвост нашего разговора и перетащить весь разговор поближе к моей книге.

– Эти здоровые эгоисты, неспособные поднять голову к небу, они ведь и затоптать могут... Но для того и выборы, чтобы не пускать наверх этих альтруэгих, бескорыстно и безнадёжно любящих себя индивидуалистов, которые всё время яячат, мельтешат всюду своим «Я», своим разбухшим эго... - Они меня, действительно, не понимают... или даже не хотят понимать. Вместо того чтобы обсуждать, пытаться прочесть, услышать висящие над нами в небе сверкающие стихи мы говорим о мелких политических дрязгах. Я попробовал вспомнить мелодию Стрельца. Это у меня не получилось, и Я ещё больше разозлился. Проходу нет от всех этих хищных, суетноэгих,... Лезут во все дырки, дышать не дают никому... Не знаю, как объяснить...

- Я тебя прекрасно понял, - Друг приложил растопыренную ладонь к груди, немного наклонил голову и выдержал короткую паузу. - Просто, ты иначе устроен... И не хочешь принимать ответственность на себя. Легче выбрать другого, который не мельтешит своим «Я». Пусть он решает. А ты займёшся своими звёздами. – Это всё больше походило на сеанс психотерапии. Честный и корректный эскулап-душист, который не хочет скрывать горькую правду от своего пациента.

- То, что ты говоришь, было бы куда убедительней, если бы тебе важно было, что Я об этом думаю.

- Умно. Очень умно. - Он вытянул губы и задумчиво посмотрел на серый пористый столбик пепла на конце сигареты. Дымок застыл на секунду, обозначив в воздухе что-то похожее на профиль моей Жены.

Друг загасил сигарету, внушительно высморкался, сложил платок и, не торопясь, впихнул его во внутренний карман пиджака. Потом, уверенно шинкуя ребром ладони прокуренный воздух перед своим животом, стал снова говорить о разумном, естественном эгоизме, которому мне было бы невредно поучиться.

Вроде того, что не нужно без толку себя калечить для других. Что лучше яячить,   чем мыбыть, вмы-сливаться, сливаться в мы со всеми, мыкать общее горе... Что настоящее всегда в одиночку... И надо иметь «мужество принять этот факт»...

Осознать свою отъединённость, «экзистенциальную одинность», а не прятаться в толпе.

Когда он спорит, у него появляется Докторская Интонация, которую так трудно выносить. Говорить он начинает немного громче и медленнее. Будто все кругом его пациенты. Если не сейчас, то в ближайшем будущем. Кроме того, Я стал ещё замечать, что он любит в разговоре немного потянуть одеяло на себя.

Особенно, если присутствуют наши жёны. И подчеркнуть при этом свою естественную правоту.

- Мы-быть или я-быть, вот вопрос?... – мне хотелось побыстрее закончить этот дурацкий спор. – Может, ты и прав, ябыть лучше, да и удобней...

- Да, уж. Смирение паче гордости.

- Но только эта пресловутая твоя одинность, в конце концов, всегда превращается в непосильную ношу для тех, кто должен таскать своё раздувшееся эго... есть то, что есть... ничего другого нет, и не надо... – снова не выдержал Я. Ибо глагу не в благо, но иго ведь эго его... это иго ему и нести нелегко... ибо эго есть зло... – невразумительной, захлёбывающейся скороговоркой бормотал Я, уже плохо понимая, что Я говорю.

Похоже, действительно, у меня с нервами не всё в порядке. Желание говорить о расшифрованных стихозвездиях совсем пропало.

- Значит, ты считаешь, что эго есть зло? Не слишком ли серьёзное заявление для застольной беседы?

Терпеть не могу эту душистскую манеру повторять то, что им говорят в виде глубокомысленных вопросов.

– Не слишком. Застольная беседа тут непричём... Скажи, чего ты со мной всё время словно с каким-то недоразвитым ребёнком разговариваешь?

Я заглотил свою водку и отошёл к окну. Огненная волна разлилась по всему телу. Пьяным Я был всего два раза в жизни. Как видно, это будет третий.

- Всё. Дискуссия закончена. Барон, рыдая, вышел, – насмешливо провозгласил мне вдогонку Друг.

Отвечать Я не стал. Слишком многое переполняло меня. Не мог найти правильных слов. Они были где-то далеко внизу, на дне потока нахлынувших образов. Плыть в нём, вдыхая прохладный ночной воздух, после душной, накуренной комнаты было очень приятно.

Под окнами нашего кубобоя тянулись длинные тени. Чёрная узловатая ветка придвинувшегося к окну дерева петляла замысловатой трещиной в синей эмали неба. Тысячей синих телевизоров в окнах мерцал дом на другой стороне улицы. За ним над красным пластинчатым крошевом крашеных крыш, присыпанных воробьиным щебетом, медленно кружился вокруг невидимой оси купол Собора вместе с четырьмя тесно прижавшимися к нему куполятами. Позолота стекала в землю. Глухой звук просодии доносился с Родной Речки Дальше во весь окоём, до самого горизонта –тяжело дышащая равнина, залитая оловянным блеском луны, в котором плавали мигающие жёлтые светлячки деревенских огней, и над ней безглазым овалом моё нечёткое отражение. Чёрные   ступени туч поднимались от красного крошева крыш к высокому небесному престолу, окутанному темнотой.

И в этой темноте вспыхивали белые звёзды-карлики, красные звёздыгиганты, огненные небесные булы – небулы. Радужные оболочки вокруг них расширялись, бесшумно сталкивались друг с другом. Небесная твердь на глазах рассыпалась. Рассыпались на мелкие, бессмысленные куски расшифрованные мной стихозвездья. Их осколки опускались огромными цветными зонтами какого-то страшного, нелепого салюта, высветляя изумрудный антенник на крышах домов.

Весь наш предыдущий разговор был таким маленьким...

- Красота-то какая! Слов нет! – услышал Я рядом с собою приглушённый голос Жены Друга. Я взглянул вниз. Действительно, на улицах было совсем пусто.

Ни единого слова. Она стояла рядом, зябко обнимая себя за плечи. Отблески лунного света подрагивали в стёклах очков. Уголки плотно сжатых губ были покорно опущены книзу. Невидимые шнурки, на которых весь вечер покачивалась лице растерянная улыбка, немного ослабели.

Тоненькой змейкой водочный огонь поднимался вверх внутри моего позвоночного столба. Внезапно рука в кармане нащупала смятый, измусоленный листок бумаги. Подошёл поближе к свету, чтобы прочесть. Это был телефон Хозяйки! Как он мог здесь оказаться?! Может быть, всё это время валялся среди звездограмм, которые Я таскаю? Но ведь Я его тогда выкинул! Я точно помню.

Неужели она нашла и положила мне в брюки?

Я поспешно сунул его обратно и вернулся к столу.

Глава 9.

- Да х...я это всё! Нельзя же быть таким наивным! - услышал Я голос Жены.

Она внимательно, не отрываясь, смотрела на меня. - «Одинность!». «Альтру-эгоизм!». Ведь это лишь слова. Бессмысленные иностранные слова, инородцы, за которыми на самом деле нашего ничего не стоит. У них и корней-то здесь нет!

Для студентки, которая изучала в Университете ксенофень и подрабатывала в Оккультторге, где большинство клиентов иностранцы, это прозвучало довольно странно.

- Но и мы сами ведь не только люди, но и слова. Прежде всего слова.

Вочеловечившиеся слова единого текста, состоящего из наших поступков... и нечего делать вид, что его никто не читает...... – тихо и насколько мог уверенно сказал Я. Мне очень трудно говорить о том, что по-настоящему важно. Но если уж начинаю, то не могу остановиться. – Ну чего страшного, что они иностранного происхождения, если своих не хватает?... Вон, в конце 40х годов прошлого века Гиеннералиссимус войну с инородцами начал. Ворвался сюда, в Глаголандию, со своими охлами-олигофренами, порядок в языкознании наводить. Говорят, прямо на улицах псевдонимы срывали. Заименяли насильно исконными, кондовыми, ну а потом отправляли в места отдалённые очень. А наши простые парни, наши родные толпари, наше охламоннное хищное людьё, давно уже разимевшие собственное мнение, травить их начинали ещё до первого слова начальства. И вся прослойка,   стремительно оббыдляясь, стелилась под этих пропитанных кровью и перегаром охлов-толпарей в экстазе своей первородной вины. До сих пор встать не может...

- Ты ещё Смутное Время вспомни с царевичами невинно убиенными! – прервала Жена. Она выпила одним глотком остаток водки из рюмки и сразу же налила снова. Облитая чёрным нейлоном нога нетерпеливо подрагивала в длинном разрезе платья. Пила она сегодня гораздо больше обычного.

- Так они ведь до сих пор среди нас живут, как ни в чём ни бывало. Ты зайди в любой имяречник, где нибудь в Новой Глаголандии... Я с Тёткой раньше много раз ходил... Вот с той поры и пошло наше охлиное костноязычие! У половины страны словно типун на языке вырос. Закостенел язык! Никак не поворачивается существенное что-нибудь выговорить. Словно кость в горле...

- Да какое там костноязычие! – снова перебила меня Жена. Маленький ручеёк пролившейся водки медленно стекал ей в лифчик. Она этого не замечала. – Язык у нас место мягкое. Что угодно сказать можно. А толку-то...

- Всё, что мы можем сказать, всё что мы можем почувствовать, понять, зависит от языка, на котором мы говорим... – продолжал Я, не обращая на неё внимания. - Прежде всего сами с собою... ночью, перед тем как уснуть... Язык делает нас такими, какие мы есть. Какими мы себя видим и слышим. Если он не живёт, если в нём не рождаются новые живые слова, он окостеневает, и вместе с ним окостеневаем и мы.

- Ты совершенно прав! У наших слов, действительно, своя особая жизнь. А мы не хотим, не умеем её замечать, – вдруг вклинилась Жена Друга. Я не ожидал от неё такой горячности. Обычно она старается быть совсем незаметной, а тут... – Слова вокруг нас часто важнее и красивее всего остального.

Друг закашлялся, словно хотел её прервать и объявить что-то очень важное, но передумал и продолжал молчать. Горящая сигарета в самом центре его задумчиво вытянутых губ повернулась в мою сторону. Две никотиновых струи выползли из ноздрей. Клуб густого дыма окутал лицо.

- Ну, конечно! – Её поддержка придала мне уверенности. – Вы вспомните, как сразу после избрания Глагологос вместе с четырьмя Аттрибами в крылатой упряжке спряжений своих коренных глаголов проезжают из Совета Второй Строфы через весь город... – Меня понесло, и Я уже не мог остановиться. Я был сейчас на площади перед Собором. Я видел, Я пытался рассказать, как цокают по выложенной древними кириличными буквами чёрной брусчатке звонкие глагольные окончания, как сквозь шум толпы, сквозь мерное оконцоканье рвущихся из упряжки коренных глаголов струится с копыт голубое свеченье подков... - Это же поразительно красиво...

- Следователи и тюремщики у нас маршировать умеют! Ну и флаг им в руки! Ты-то тут причём? – перебила Жена.

- В любой стране есть следователи и тюремщики. А про Граммслужбу Я лучше тебя знаю. Много там часов на допросах провёл... Неужели вы не видите, что в этой процессии во главе с Глагологосом, в крылатой упряжке спряжений, в строфоотрядах тождественных самим себе терминов Граммслужбы – в этом вся наша страна, страна воплощенных, живых слов, вся её традиция, всё что есть в ней хорошего, и всё что есть страшного...

 

- Послушай, оставь хоть на минуту своих Глагологосов и Аттрибов! Почему ты всё время называешь вещи чужими именами? Зачем нужно всё снова переобозначать? Неужели нельзя говорить нормально, как все?

- Это не другие имена. У каждой вещи своё единственное имя... Я не переименовываю. Я хочу нащупать, выговорить заново... а у вас слова – мёртвые...

ничего не значащие значки... словно чёрные трупики изо рта сыплются... маленькие чёрные трупики, - упрямо повторил Я.

В кубобое стало очень тихо. Её рука с незажжённой сигаретой на мгновение остановилась перед открытым ртом. Затем сигарета неуверенно ткнулась на своё место и застыла между плотно прижатых к губам пальцев. Друг мгновенно, будто фокусник, щёлкнул у неё под носом зажигалкой.

- Да ладно. Сколько можно говорить. Давайте лучше выпьем... За дам! – Он преувеличенно выпятил грудь, слегка изображая актёра, любимца публики, который посмеивается над своей ролью, и заглотил всю рюмку.

– Гадости какие ты говоришь!... – Жена тряхнула на меня копной своих краснорыжих волос, закинула ногу за ногу, сверкнули кружевные трусы, и подалась вперёд. Затянулась, так что воспалённо-багровый конец сигареты взорвался длинным снопом искр. - Тебе эти исковерканные слова нужны чтобы тебя никто не понимал? Чтобы ты казался таким особенным, не от мира сего?... Ну зачем нужны новые слова, чтобы говорить обо всех этих повторяющихся, одинаковых парадах-процессиях-обрядах? Что тут может быть красивого, если каждые пять лет одно и то же?... Даже не религия, а бездушное обрядоверие... И ещё этот вечный настырный пафос... Ведь это унизительно же, когда тебя кормят всю жизнь одними и теми же зрелищами... ничего придумывать не надо, и так сойдёт... всё схавают...

Было какое-то несоответствие между её батерфляиновой, трепещущей одеждой, между телом, которое угадывалось под нею и тем, что она говорила. В её высоко закинутой на ногу ноге с вытянутым подъёмом, в выражении лица, в проплывающем по губам кончике языка – во всем был вызов. Вызов, неизвестно кому, но явный вызов... Всё это сбивало с толку...

- Ты, словно, не хочешь поверить, что можно любить то, что повторяется.

Женщина ведь не перестаёт быть красивой, если несколько раз надевает то же платье.

- Да причём тут женщины!– снова с досадой перебила меня Жена и сжала пальцы, так что они побелели.

Друг с озабоченным любопытством посмотрел на неё и кивнул, а затем перевёл взгляд на свою жену. Будто не мог чего-то решить.

- Нет, просто ты привыкла и не видишь, – неожиданно поддержала меня Жена Друга. В мраморно-белом лице её проступили яркие пятна румянца. Видно было, что она очень волнуется.

- Интекуресно, - протянула Жена. – Значит ты думаешь, я не вижу?

– Да перстань, ты. Иронизировать легко. Но ведь ирония лишь разрушает, правда?

Непонятно, как она уживается с Другом. Настолько они разные.

– В этой уверенно движущейся силлабо-тоническим цугом квадриге коренных глаголов, в сверкающей медными трубами процессии... ведь тут же всё   часть нас самих... лучшая часть... – подхватил Я. Сейчас мне уже было совсем неважно, понимают ли, хотят ли они понимать. – В гёрляндах девушек, осыпающих головы наших суровых Глаголоначальников миллионами розовых лепестков... И, когда Оркестр Пассионеров исполняет «Страна родная Глаголандия, в сердцах любовь к тебе храним», мне тоже хочется приложить руку к сердцу...

Друг, начавший было выстукивать костяшками гимн Глаголандии, остановился. Наступила тяжёлая тишина.

- Твоё желание раствориться в толпе, раствориться в словах, всё это от неуверенности, от неумения держать удар, – выдавил он из себя, наконец, ещё раз тот же самый диагноз и выставил вперёд челюсть. – Все время хочешь к кому-то, к чему-то прилепиться. Ищешь себе костыли. Прилепиться к толпе, с которой у тебя нет ничего общего. «Мы-быть», как ты говоришь. Но это на словах. На твоих словах. А на самом деле ты сидишь один по вечерам в своей Обсерватории и рассматриваешь звёзды. Я не знаю более одинокого, чем ты, человека. Или со звёздами ты тоже пытаешься «мы-быть»? С ними это гораздо легче, они далеко.

- Мне это тоже приходило в голову. Но слова и есть - самое дело! Неужели так трудно понять? Мы ведь так много об этом говорили. И толпа, с которой у меня всё общее, это толпа живых, живущих вместе с нами слов... Да вы прислушайтесь!

– опять попробовал Я к ним пробиться. - Даже в самом звучании слова Глла-голлланн-дди-я уже слышен голый, клокочущий над куполами колокольный звон земли глаголов, звон Колоколандии... Когда мне было лет двенадцать, Я каждое утро перед началом службы в Соборе подбегал к окну, и замирая ждал, когда начнётся глаговест, и боялся – а вдруг его больше не будет? И такое было счастье, когда всё кругом и всё во мне снова наполнялось этим ликующим перезвоном!

- В тебе столько сохранилось детской восторженности, наивности... – Голос моей Жены потеплел, мне показалось, что в нём начали ломаться льдинки. Она улыбнулась. У неё совершенно особая манера улыбаться. Это не только губы, но и приоткрытый рот, весело раздувающиеся ноздри, прищурившиеся уголки глаз, светлые огоньки, танцующие в зрачках... - А меня в детстве учили красивым словам не доверять. И колокольному звону тоже... В доме у нас икона старинная была Святого Фомы Неверующего, потаковника умного сомнения. И уж тем более не доверять официальным праздникам. Всей этой оболванивающей показухе...

- Ты похож сейчас на больного, убеждённого, что он симулянт, и старающегося самого себя разоблачить, - глубокомысленно произнёс Друг и посмотрел сначала на меня, а потом на мою Жену. – У нас таких много... Давайте лучше ещё по одной, а то разговор у нас слишком уж серьёзный.

- Зря вы так... Ведь он искренне... – Жена Друга внезапно остановилась и виновато посмотрела на мужа.

Доктор, не торопясь, поставил пустую рюмку на край стола и отодвинулся.

Лицо его было непроницаемым.

- Не могу поверить, что тебя не трогает, когда Лингвус поёт исполати и фимирамбы, воскуривает фимиам перед простреленной пулею, веками намоленной иконой Одигитрии Глаголандской, - уже почти с отчаяньем продолжал Я. - Когда он, окропив святою смесью крови, слёз и пота стоящих на коленях Глагологоса и   его Аттрибов, торжественно деепричащает их к действию, благословляя на правление. Или когда...

Я остановился. Они продолжали молчать.

- Интересно, для чего это сделано, что когда Глагологосу подносят ключ от Собора, бородка ключа всегда точная копия профиля Лингвуса? Что-то оно должно означать. – Я чувствовал, что слишком увлёкся. Надо было разрядить эту тяжёлую, недоумевающую тишину. – Говорят, в тот момент, когда новый Глагологос берёт ключ ему открывается первая строка Первострофы. А через пять лет, когда он перестанет быть Глагологосом, она исчезает из его памяти... Помоему, очень красивая легенда.

- Неужели ты ничего кроме бесконечной игры слов не видишь? Есть ведь вещи поважнее сказок и легенд, поважнее слов... – В голосе Жены снова послышался неприятный холодок. - У нас от всей жизни одни красивые легенды и остались... – Её сигарета сердито воткнулась в доверху набитую пепельницу и скрючилась. - Да пойми же ты, наконец! Тут самая обыкновенная страна. И от того, что ты назовешь нашего старого мразматика-президента Глагологосом, а наш народный хурал Советом Второй Строфы ничего не меняется. Ты словно опутан весь плотным коконом придуманных слов, обрывков стихов, «расшифрованных»

созвездий. – Она сердито повела огромным зелёным зрачком и решительно встала.

– У меня голова от всех этих бесконечных разговоров разболелась... Пойду сигарет куплю.

Друг вызвался её проводить, и они ушли.

Инерция разговора ещё не погасла во мне. Я снова попробовал заговорить о геометрической поэзии поющих стихозвездий, о невидимых чёрных дырах внутри их. Я хотел услышать, хотя бы от одного человека, что это, действительно, важно.

Что это самое важное. Я бы мог показать свой опус. Рассказать о Большой Музыке стихозвездий. Но Жена Друга не слышала меня, она была очень далеко.

И Я тоже замолчал. Так продолжалось довольно долго. Затем, не глядя на меня, она заявила, что местный климат на неё плохо действует, - левая линза её очков при этом раздражённо вспыхнула, - им надо переехать в другую часть страны, поближе к Горам.

Я сделал ещё одну попытку и стал рассказывать, как по-моему должен быть устроен Глаголандский Кроссворд. Его могут составлять не отдельные слова, но целые семейства, лексемы или даже несколько лексем, неразрывно связанных друг с другом. Так например, Одинночьюстих может быть одним словом в Кроссворде.

Она думала о чём-то своём. Зрачки за толстыми линзами бегали из стороны в сторону, словно внимательно следили за проносящимися в её голове образами.

Затем зрачки остановились, и она уставилась куда-то в пустоту.

Когда, наконец, Жена вместе с Другом вернулись (Я уже беспокоился, что их так долго нет, но оказалось наш магазин был закрыт, и им пришлось идти на другой конец Словгорода), она сразу заторопилась домой.

Друг обнял меня на прощанье и долго стоял, прижав к своей мощной груди.

От выпитой водки меня немного тошнило. Контур Большого Предательства   почему-то вдруг опять мелькнул перед глазами, но сразу пропал. Рассмотреть его Я снова не успел. Никакого значения тогда я этому, конечно, не придал.

Широким, раскатистым голосом он объявил, что у него нет никого ближе нас. Я видел, что Жену это очень растрогало, и невольно почувствовал к нему прилив благодарности.

- Ну пока, - вяло помахала мне Жена Друга и болезненно улыбнулась.

Потом осторожно прижала свою мраморно-белую щеку к загорелой, веснущатой щеке Моей Жены. Я заметил, что глаза у Жены остеклянели, и камея со Стрельцом перекочевала на спину.

Они одновременно и быстро поцеловали воздух в противоположных направлениях. И Друзья ушли.

Глава 10.

Я сидел уже довольно долго в Ляске, поджидая Жену. С недавних пор ей стало нравиться бывать здесь.

Вокруг, как обычно, щебетали со своими словеласами овеянные сложными комбинациями духов и деодорантов гламурные сфрагиды и метонимии. Голые руки с пальцами, унизанными сверканием колец и перламутровыми ногтями, плавно выводили что-то замысловатое в воздухе тонкими золотистыми сигаретами в янтарных мундштуках. Шевелились, жужжали в никотиновом дыму накрашенные рты с застрявшими в них улыбками. Лясоточильня работала на полную мощность.

Сидел Я за тем же столиком, за которым пять лет назад мы сидели с ней в первый раз. Приторно-сладкие запахи бедокурева всё также широкою радугой неподвижно и прочно висели над головами. Словно спицы, мелькали среди вихляющихся подвохов, шныряющих кривотолков, румяных от свежих слухов, любопытные взгляды, привычно расплетая и снова заплетая густую синюю пряжу из каннабиса и никотина. На стенах мерцали затканные звёздами оконные небелены, в которых навсегда остановилось время.

Ни ухоголосая пианиська-тапёрша, так замечательно воспроизводившая на своём зеркально-чёрном оскалино воробьиную музыку, ни певичка, которая вытягивала свои соловьющиеся, туго закрученные рулады и фиоретуры, здесь уже не работали. Но изрядно потолстевший маэстро, фламандскую сочность мясистых щёк которого сменила теперь нездоровая бледность, всё ещё ходил со своей многострадальной голубой скрипочкой между столиков, плавно вращая лысой головой с полузакрытыми глазами свою отполированную годами и тоже уже потолстевшую, немного неповоротливую мелодию.

- Привет. – Она положила свой потрёпанный, облепленный рекламой лоптоп на столик, уселась нога на ногу напротив. И, как обычно, потянулись к ней со всех сторон мужские взгляды. Была она в чёрном свитере и чёрных брюках, которые плотно облегали всё её тело. Я хорошо знаю эти брюки. Много раз снимал их с неё.

 

- Слушай, Я всё тебе рассказать собирался, - прервал Я, наконец, затянувшуюся паузу. - Звездюк тут один с нашей кафедры открыл, что каждый год в ночь перед Днём Поминовения над деревенькой Д, – это недалеко от деревни, где жил твой отец, - появляются странные огоньки. Они бесшумно движутся зигзагами совсем низко над землёй.

- Ну и что?

- Нет, ты понимаешь, ведь очень интересно! Звездюк этот из секты двоеверных диагностиков. Ну, этих диалектических гностиков, как они себя называют. Я рассказывал. Они и отца твоего несколько раз на свои камлания зазывали. Пытаются корни свои найти, слиться с народом, стать частью традиции.

Через обряды земным, языческим словобогам прийти хотят к небесному Слову...

Ты его знаешь. Он у вас эзотерическую грамматософию преподаёт.

- Тоже сумасшедший. Забивают голову всяким мусором! Зачем нам эта вся охребенительная х..ня нужна? К переводам с хренофени уж точно отношения не имеет. – Жена моя учиться не очень любит. Наверно, с такой внешностью это и не нужно.

- На прошлый День Поминовения он отправился в Д с одной из своих студиозок. Жители об огнях говорить не хотели. Чуть их не побили, когда начали расспрашивать. Но студиозка очень настырной оказалась.

- Ну и что?

Лицо её казалось отстранённым и немного размытым, словно между нами было стекло, по которому стекали мутные капли дождя. Или это от дыма на глаза мне навернулись слёзы?

- Нашла какого-то старика, который после пары рюмок сообщил по большому секрету, что это души недавно умерших, нагруженные подарками, возвращаются на праздники из Ближнего Тогосветья к родным на своих летающих блюдцах.

- Кто же они такие, эти души? И куда деваются все эти небесные прилетарии? Они что, целыми сервизами туда прилетают?

- Он говорит, на таких душеблюдцах приезжают погостить к родным души, застрявшие между реинкарнациями в Тогосветье. Где находится Тогосветье, он, конечно, не знает.

- Ну и дурак же твой звездюк! Да они там в деревне и слова-то такого «реинкарнация» никогда не слыхали.

Она огляделась кругом, рассеянно осмотрела воркующих за соседними столиками и недовольно прикусила губу. Стеклоплоды лясочных плафонов понемногу наливались молочным светом. На столах вокруг нас зажглись свечки.

- Нет, ты послушай! На следующий день к вечеру звездюк на улицах видел горы дрожащих ещё, переливающихся странным чёрно-медовым светом иночерепков, обломков душеблюдец, наверно, разбитых спозапьянку во время праздника. Но к утру эти иночерепки исчезли! Все, как один! Исчезли также и подарки, которые привезли недореинкарнированные. Так что ничего кроме воспоминаний не осталось. Старик, которого настырная студиозка опять сумела подпоить, объяснил, что ночью прилетали с потушенными огнями за своими умершими родственниками новые, санитарные душеблюдца.

 

- Сотни раз у себя в магазине такие истории слышала. - Она выпила залпом полстакана глинтвейна и резко закурила. Горящая спичка, обозначив дымящуюся дугу прямо перед моими глазами, пролетела в пепельницу. - Если бы она старику ещё налила, он бы ей рассказал, что на тот свет за дефицитными товарами летал с ними на блюдце... – добавила она. - Глупость это всё... Так же как и твои небесные послания... Хотя, конечно, теперь модно... Вон, приятельница твоя бывшая, гороскопы у нас лет шесть подряд каждый вечер покупала. Чтобы понять, как бизнес будет идти у её неутомимых работниц или как клиентов лучше обслуживать. Очень деловая женщина, говорят...

- При чём тут она? Ведь это всё было до тебя... – задохнулся Я.

– До меня, но с тобою, - тихо сказала она, не сводя с меня своего пристального зелёного взгляда. - А раз было, и снова может быть. Откуда я знаю?

- Ты что, с ума сошла? Чего вдруг? – Мне казалось, что говорю Я очень искренне. Но всё равно надо было быстрее поменять тему. Может, она почуяла чтото своим тёмным женским инстинктом. - Слушай, я думаю нам из нашего кубобоя перезжать надо. На две зарплаты мы в Благоландии домик теперь снимать можем...

Представляешь, окна выходят в сад... Никаких соседей... Летом птичий гам, солнце... Конечно, потребуется время, чтобы найти подходящий домик...

- Всё требует времени, - задумчиво проговорила она.

И в том, как она медленно и отчётливо произнесла «Всё», Я снова услышал своё имя, в котором после каждой буквы свисали набухшие чем-то тяжёлым вопросительные знаки.

В это время Я заметил Жену Друга, стоявшую в дверях и кого-то выискивавшую в зале. Это было настолько кстати, что Я вскочил со стула и стал махать ей руками.

- Чего вы такие мрачные? Закажи мне тоже глинтвейн. – Она против обыкновения казалась очень оживленной. На ней была элегантная длинная юбка и высокие сапоги. Вместо привычных роговых очков уверенно поблескивали пронзительно-синие контактные линзы.

- Да Я, вот, рассказывал про одного двоеверного диагностика с нашей кафедры. Он со своей студиозкой ездил на День Поминовения в деревню Д смотреть иночерепки от разбитых душеблюдец, на которых души умерших прилетали из Ближнего Тогосветья.

- Интересно. – Она скользнула по мне безразличным взглядом. - Похожие рассказы о пришельцах с неба можно найти уже в рукописях тринадцатого века. У нас в музее археословия есть палимпсест на телячьей коже, где поверх смытой рукописи записана более поздняя. Телячья кожа тогда была очень дорогой. Нам недавно удалось восстановить первоначальный текст. Там, например, есть рассказ о священной красной корове Зимун, которая с грозным мычанием спускается на землю из круглой грозовой тучи вместе со своим небесным пастухом.

- Похоже, всё, что происходит сейчас и будет происходить, уже было описано в тринадцатом веке. – Древним искусством иронии моя Жена овладела ещё не полностью, но элементарные приёмы явно освоила.

Ирония не произвела на Жену Друга никакого впечатления. Она тем же размеренным голосом, изредка поглядывая на нас, словно пытаясь в чём-то   убедиться, принялась пересказывать хорошо известную этимологическую легенду о том, как через двести лет после Великого Переселения глаголичей, когда они под началом Словена Старого поселились на месте Словгорода, в конце эпохи Великого Кумиротворения греческие монахи из Святой Земли принесли в страну Ноос – разум, закон Божественного Логоса, явленный им в Откровении. Вскоре глаголичи, исполненные благочестивого Нооса, стали записывать на бересте и на телячьей коже всё, что видели в небе. Грамоты полны сведений об усопленниках, недавно усопших утопленниках, утонувших в Родной Речке. О том как они приплывают на невидимых небесных ладьях с гостинцами навестить родных и наутро опять исчезают в небе.

- Надо будет нашему звездюку к вам на археословие сходить, – заметил Я. Он работу о душеблюдцах писать собирается.

- Пусть приходит. Я ему в музее грамоты покажу... Правда, читать будет трудно. В то время церковно-славянское в языке уже стало сменяться светскословянским, но записаны они ещё старокириллицей...

Я почему-то подумал, что молодые женщины не должны заниматься этнографией или археоявствованием. Пыль берестяных грамот, телячьих кож, пыль умерших слов незаметно оседает в незащищённых, неопытных душах. Высушивает их, делает гораздо старше.

Неожиданно Жена Друга подняла глаза на Мою Жену. Взгляды жён столкнулись и застыли на мгновение. Слышно было их тяжёлое дыхание. Так скрещиваются клинки фехтовальщиков перед тем как отпрянуть и снова рвануться вперёд, чтобы нанести решающий удар. Я бы не удивился, если бы сейчас посыпались искры. Под скрещёнными клинками в центре разомкнутого квадрата их прижатых к столу неподвижных рук трепетала одинокая свечка. Эти двое знали что-то очень важное, о чём Я не догадывался.

Маэстро остановился перед нашим столиком, встал на цыпочки. Прижал к груди окаменевшую от многих лет игры на скрипке нижнюю челюсть. Закрыл глаза и, блаженно дирижируя седыми кустистыми бровями, начал выводить сентиментальную любовную мелодию, но в каком-то новом, слегка насмешливом ключе. Острые, чёрные фалды смокинга повторяли каждое движение смычка.

Жёны, не обращая внимания на скрипку, продолжали смотреть друг на друга.

Наконец, Жена Друга усмехнулась и отвела взгляд в сторону. Всё более воодушевляясь, она продолжала говорить о небесных пришельцах. Ей явно хотелось продемонстрировать своё глубокое знание глаголандских мифов.

Объяснения её Я слушал невнимательно и запомнил лишь, что книги, принесённые греками, были, как всегда у нас, быстро разворованы, и содержание их позабылось. Но осталась в берестяных грамотах, а потом и на телячьей коже, неизбывная ноостальгия, тоска по разумному, тоска по Ноосу, по небесным людям, приносящим на землю подарки, приносящим знание. Весьма возможно, что усопленники, прилетавшие на душеблюдцах, становились потом для глаголичей их косноязыческими словобогами. Жития небесных усопленников составлялись вплоть до Смутного Времени. Последний раз они упоминаются ещё в Уложениях Соломония Визания в шестнадцатом веке. Там описывается, как посол   усопленников вместе со своей свитой явился ко двору Самозванца и предложил ему помощь. Самозванец, конечно, отказался и вскоре был убит.

- Так что же, все эти годы небесные пришельцы появлялись у нас в стране?

Может, они сейчас тоже появляются? Может, всё наше правительство состоит из одних небесных пришельцев? Или усопленников? Это много бы объяснило... – снова попробовала иронизировать Моя Жена. – Ты, действительно, в веришь эту чепуху? В сказки о греческих монахах с их длинным Ноосом, которые в Смутное Время сжигали живьём беззащитных сектантов? В то, что вся мудрость у нас от иудеев и греков? А сами мы и не способны ни на что?

- Тогда много, кого сжигали. – Почему-то в голосе Жены Друга мне послышалось лёгкое презрение. – Время было такое. Смутное. Ты не сожгёшь, тебя сожгут.

- Я слышал, твой муж собирается завтра в больнице доклад читать по истории глаголандской медицины.

- Да. В семь вечера. В конференц-зале Депрессологии, – быстро, словно ждала этого вопроса, ответила она. – Приходите обязательно.

- Это что, будет обзор? – спросил Я. - От протомедицины с анализом заговоров, прибормочечек-заклинаний и до принудительной трудотерапии? Той, что применялась ещё совсем недавно для лечения вялотекущей омонимии? Я слышал, тогда такое лечение называли Шизифов Труд?... - Молчание Жены набухало чем-то враждебным и тяжёлым. Ещё минуту и оно обрушилось бы под собственной тяжестью мне на голову. Надо было как можно быстрее направить его в другое русло. - Интересно, ты не знаешь, он не пробовал оккультторговские настойки на заклятых травах, все эти вытривзгляды или отвернилица, для лечения асемантической депрессии использовать?

- Это наша общая с ним работа... – Она внимательно посмотрела сначала на меня, потом на Жену. Задумчиво прижатая к нижней губе пустая рюмка делала маленький подбородок совсем расплющенным. Похоже, новое русло разговора было для неё слишком узким. - Вы знаете, Я раньше даже и не представляла, какое это счастье, когда у тебя с мужем столько общих интересов... Никакие ссоры и размолвки не страшны...

- Ой, только не надо нам лапшу на уши вешать! Ты же ничего в медицине не понимаешь! – вспыхнула Жена.

- Это не лапша, как ты изящно выражаешся, а первый набросок систематической теории знахарства и его использования в психотерапии. Очень важные вещи удалось проследить. Многое в нашей истории объясняет. - В голосе её появилась знакомая лекторская и немного хвастливая интонация. - За эти годы у жителей нашей страны появился стойкий иммунитет к привнесённым заграничным болезням.

- Вы семейным дуэтом новую науку создавать собираетесь? - поспешил спросить Я, чтобы не дать говорить Жене. - Что-то на стыке археословия и медицины?

- Ну да... Мы теперь очень много работаем над этим проектом... и стали еще ближе друг другу... Это перевернёт все представления о знахарях, о колдунах, о всей нашей гомеопатической медицине, о становлении нашего национального характера...

 

- Какой только х...нёй не занимаются в университете! И получают за это хорошую зарплату.

- Мы проанализировали сотни берестяных грамот, хранящихся в Музее Археословия, - невозмутимо продолжала Жена Друга. - Много диких народов приходило к нам в страну и очень буйно смешивалось с коренным населением.

Она неловко, словно извиняясь, усмехнулась, мягко пожала плечами и стала зачем-то очень подробно объяснять, как возникал иммунитет, как коренные жители, особенно женская их половина, научились приспосабливаться, навешивать на себя защитные суффиксы и префиксы или, изогнувшись всеми своими флексиями, принимать нужные для выживания формы.

- Так научились приспосабливаться, что уже ни про кого ничего не поймёшь, – снова перебила Жена.

Я почувствовал, что в её словах была своя выстраданная, кожеверовская правда... Все эти гибкие глаги, способные в любую сторону склоняться, спрягаться, способные вырабатывать любое надоумение – умение делать «как надо», умение приспособиться ко всем и ко всему, у меня тоже симпатии не вызывали. Конечно, мимикрия полезна для выживания, но лицетворение, лицедейство постепенно входит не только в плоть, но и в душу. Большинство политических деятелей у нас начинают свою карьеру как актёры. Актёрократия. Никогда не знаешь, это Глагологос или актёр, исполняющий роль Глагологоса, и текст этой роли написан какими-то никому неизвестными, всемогущими глагами. Всё становится зыбким, расплывчатым, уцепиться не за что. А так бы хотелось верить, не задумываясь...

насколько проще было бы...

- Вы не понимаете. Податливая женственность склоняющихся, спрягающихся, приспосабливающихся жителей нашей страны обманчива. Это всё внешнее. Корни душевного здоровья уходят очень глубоко в древнюю словесную природу нашей страны. - В голосе Жены Друга была теперь плохо скрываемая гордость. Будто происхождение из потомственных Аттрибов, знание легенд, знание нашей мифийной истории давало ей огромное преимущество, давало явное превосходство перед выходцами из простонаречий, таких как мы с Женою. - Время у нас движется медленнее, чем в других местах, и прошлое с настоящим связано сильнее. Особенно, если знаешь прошлое. – Она быстро взглянула на часы и ещё раз глотнула свой глинтвейн. – Ну, я побегу. Он, наверное, ждёт. Обещала помочь с завтрашним докладом.

Она кивнула мне и на мгновение прижалась к щеке Жены.

- Она знала, что мы здесь будем, - задумчиво пробормотала Жена, глядя ей вслед.

Мы сидели несколько минут, не разговаривая и не глядя друг на друга. Я пристально, так чтобы она не могла этого не заметить, смотрел на дамочку за соседним столиком,

- Что слышно у отца? С тех пор как закончилось это беспричинное следствие по делу о семенах сомнения, и он ушёл из Огорода, Я его совсем не вижу. Как они там устроились у Тётки? Ведь у неё всего две небольших комнаты в коммуналке.

- Не знаю. – Она неопределённо мотнула головой. - Вроде, всё в порядке.

 

- Почему они не заходят? Ты с ними не поссорилась?... Он продал, наконец, свою квартиру? Кто-нибудь живёт там?

- Нет. Никто там не живёт. – Губы её слегка вздрогнули. Раскосые глаза на мгновение сузились и задумчиво посмотрели на(сквозь?) меня. Мне показалось, что она покраснела, хотя в тусклом свете плафонных стеклоплодов разобрать было трудно. - Я иногда прихожу туда убирать.

- А чего там убирать, если никто не живёт?

- Ну, если взять чего-нибудь...

Я произнёс ещё несколько ничего не значащих слов, чтобы заполнить быстро расширявшееся между нами молчание. Наш вымученный неразговор, где паузы становилось уже слышнее чем слова, явно её злил. Последнее время молчать с ней становилось всё труднее и труднее.

Через пару минут она резко поднялась и пошла к выходу. Я тоже встал и, ничего не соображая, поплёлся за нею.

Моё неуклюжее тело передвигалось зигзагами среди больно лягавшихся железных стульев, среди недоумённых, недоумевающих взглядов, среди шарахающихся по сторонам мудосочных официантов. Блестящие металлические вилочки, застывшие у раскрытых говорящих ртов лясочниц, царапали зрачки.

Квадратные столы норовили въехать в бок своими острыми углами, Я шёл, не обращая на всё это никакого внимания, и лихорадочно пытался понять, почему она уходит, и зачем Я за нею иду, почему Я должен всегда за нею идти?

Наконец, Я выбрался из этой проклятой Лясоточильни и осмотрелся по сторонам. На улице было довольно темно. Расплывшийся шар луны едва проступал сквозь плотные облака. В редких просветах между ними сияли какие-то новые созвездия, которых за все годы работы в Обсерватории, Я никогда не видел. Моя Жена стояла неподвижно у электрической витрины на другой стороне улицы в нескольких метрах от меня. На лице её пританцовывали синие пятна неоновой рекламы.

Я уже собирался побежать к ней, когда неожиданно увидел себя, который запишет всю эту историю через год, идущего мне навстречу. Новый Я был очень взволнован, всё время крутил своей растрёпанной головою из стороны в сторону и размахивал руками. Два пучка приподнятых ветром, сбившихся волос обозначили над головой что-то похожее на рога. Было это так нелепо, что Я остановился.

- Всё. Омонимическая шизофрения. Вместе с манией преследования.

Началось. И у меня тоже, - почему-то совсем не испугавшись, подумал Я. – Мне надо лечиться, а не ей.

- Может быть, уже пора перестать притворяться, что ничего не видишь? – раздражённо спросил Новый Я, который теперь был прямо напротив меня.

- А что я должен видеть? – Я заметил, что Жена внимательно наблюдает за мною с другой стороны улицы.

- Ну хотя бы себя самого... Даа, – задумчиво протянул Новый Я. – Как видно, ты и перед собой притворяешься. Словно хочешь перестать быть самим   собой, хочешь претвориться в кого-то другого. И тому другому наплевать будет на всё, что здесь происходит. Притворяешься, что вот-вот уже начнёшь в него претворяться. При-пре-творяешься.

- Чепуху ты мелешь! При... пре... припре... Играешься словами, в которых нет никакого смысла, – разозлился Я. - Чего тебе, вообще, от меня надо?

- Что ж, твоё дело. Себя обмануть легко. Ведь ты ничему не веришь... даже собственным снам... Я должен был тебя предупредить. Иначе это было бы в самом прямом смысле предательством.

- Ну да. У предательства так много смыслов, что найти среди них самый прямой всё равно нельзя...

- Хватит зубоскалить! Посмотри кругом – над тобою же все издеваются... а ты будто самовлюблённый ребёнок... Помочь хочу... Всё у тебя шиворотнавыворот.

- Какой навыворот? Причём тут шиворот? Ничего не понимаю!

- Загремишь опять к себе в нагишатник, тогда и поймёшь. Будешь снова тупо лежать там целыми днями. Среди всех этих исполосованных тенями сиринов и алконостов, чокнутых дзенок с их отвисшими грудями и остановившимися, бессмысленными глазами...

- Ни одного твоего слова всерьёз принимать не собираюсь... Все эти предупреждения, предательства... Сначала нужно удостовериться, что ты - на самом деле. Поверить. У-до-сто-верить-ся! Сто раз удостовериться! Понимаешь?...

- Да чего уж тут не понять? – Мой доппельгангер, Новый Я, стоял теперь неподвижно с головой набекрень и слегка отвисшей нижней челюстью. Пучки приподнятых волос ожили на его голове и приняли форму косого креста. - Как бы объяснить тебе попроще... То, что ты чувствуешь, то, что ты видишь, и есть «самое дело». Никакого другого самого дела нет! – В голосе его была уверенность человека, долго проверявшего и, наконец, убедившегося, что он прав. Новый Я подошёл вплотную и вдруг больно ударил меня кулаком, так что все надежды, что он был лишь глюком, сразу рухнули куда-то глубоко в область солнечного сплетения.

По странному совпадению в тот же самый момент в витрине на другой стороне улицы вспыхнула надпись «Слово Есть Свет!». И тогда наступило наступило моё просветление, моё просвещение, моё собственное световоплощение.

Сошедшийся клином белый свет электрического луча тысячами изумрудных слепящих нитей преломился с хрустом в моём хрусталике. Голова моя раскололась.

Люминоклин вошёл в образовавшуюся трещину, поднялся кверху и вошёл прямо в мозг. Я успел прочесть «... Есть Свет!», и само слово «Свет!» превратилось в нестерпимо яркий свет, в пылающий огонь внутри головы.

Я зажмурился и заглотил большую порцию густого воздуха. Под тяжестью его в груди разорвалась шуршащая ткань. Крик с трудом, наконец, вырвался из горла, но через секунду снова, словно бумеранг, воткнулся в него обратно. Потом нахлынула мутная слабость.

Стоявший напротив меня Новый Я покачнулся в сторону и переломил своим телом электрический луч.

  Не знаю, сколько времени Я стоял так, согнувшись и прижав к животу руки, но когда, наконец, зрение ко мне вернулось, ни его, ни моей Жены уже не было видно. И только высоко в тёмном небе покачивалось маленькое изумрудное пятно остывающего света.

–  –  –

Я уверен, что разговор этот моя Жена срежиссировала и даже отрепетировала очень тщательно. (Никогда не мог понять, откуда у выросшей в деревне дочери живоязычника такие режиссёрские способности?). Каждую деталь одежды, каждую фразу, каждый жест. Чёрные чулки, прямая клетчатая юбка, чёрный же, «трагический» свитер с белым аккуратно выступающим из него отложным воротничком, расчесанные на прямой пробор, приглаженные волосы всё должно было создавать впечатление абсолютной серьёзности, смиренности, но при этом и выстраданной, сосредоточенной решительности.

Конечно, Я уже давно замечал, что буйные многоцветные сполохи её платьев эпохи нашей влюблённости поблекли, растворились в чем-то отталкивающе тёмном, расчерченном на мертвые, прямые клетки. Развевавшиеся цветастые вьюбки с красными, оранжевыми, жёлтыми цветами-растениями, ползающими, вьющимися по её телу, пропали полностью. Даже зелёные глаза потемнели, стали почти непроницаемыми. (Интересно, как это делается?) Последней исчезла моя камея с созвездием Стрельца.

Сегодня все детали её нового облика были собраны вместе, слились в новую холодную музыку для глаз. Реквием.

- Нам нужно поговорить. – Поговорить нужно было ей, а от меня требовалось только слушать, но спорить Я не стал... Странно, за все годы семейной жизни Я с ней никогда по-настоящему не спорил. Никогда не хотел с ней спорить.

– Мы должны быть абсолютно честными друг с другом. – Где-то Я уже это слышал... причём не раз... – Мы стали совсем чужими. Ты витаешь в небе и ничего вокруг не видишь. Так больше нельзя. – Голос её поплыл в сторону. - Я решила на время переселиться в квартиру отца. - Она исподлобья, с вызовом, посмотрела на меня, потом отошла, резко чиркнула спичкой, закурила.

- Кто он?

- Неважно. Ты не понимаешь. Дело не в нём, а в тебе. – Конечно. Вину надо было переложить на меня. Для этого и весь разговор... Лицо ее было абсолютно неподвижно. - Так лучше для нас обоих.

- Кто он? Я должен знать! - Я уже знал. Какая-то часть меня уже давно знала, и Я не хотел ей верить. Но теперь это было наяву. Нужно было, обязательно нужно было услышать от неё самой. – Ведь мы должны быть абсолютно честными!

– Попытался Я воспользоваться её же оружием. - Хоть сейчас ты можешь не врать?? – Всё это походило на сцену из дурацкого женского романа, но мне было плевать, как это выглядело.

 

- Твой Друг. – Она ещё помедлила, выпустила клуб дыма, и нанесла, наконец, последний, точно выверенный удар. - Уже давно. Всё кончено. Ты слышишь, В?с?ё?.

Ей даже удалось рассмеяться, когда она произносила все три вопросительных знака моего имени, и смех получился довольно естественным, хотя тотчас же оборвался.

- Тебя ничего не интересует... А он меня слушает. Он разговаривает со мной. – Что-то откровенно-бесстыжее появилось в её огромных кошачьих глазах. Даже как мужчина он лучше тебя. В миллион раз лучше. С тобой Я ничего не чувствую. - Слова её были уверенными, словно движенья акробата, идущего на проволоке высоко под куполом цирка, и каждое движение рассчитано на невидимую публику далеко внизу. – У него абсолютный слух. Он слышит, чувствует до мельчайшей детали всё, что во мне происходит. – Щадить меня она явно не собиралась. - И умеет давать. Щедро умеет давать то, что хочет – даже когда оно само того не знает! – хочет моё тело. Ты такого никогда не умел... Не хотел научиться... И при этом у него нет никакой вражды к тебе, за то что ему приходилось делить меня. – Надо же! Невероятное благородство! Наверное, Я должен быть очень благодарен, что он согласился делить со мною Мою Жену! А чего? Будем по очереди! - Он любит тебя...

Её рот ещё произносил какие-то слова, но до меня они уже не доходили. Она стояла, уверенно сложив руки на груди, здесь передо мною, посредине нашего кубобоя, и Я знал, видел, как сейчас под мёртвой клетчатой юбкой, глубоко внутри её испорченного тела шевелится его сперма, как, словно ядовитые белесые червячки, бегают живые, юркие сперматозоиды того, кто был моим самым близким Другом. И тело её было нужно только для того, чтобы они могли жить, чтобы они могли бегать, расти внутри его. Это было настолько отвратительно, что меня чуть не стошнило.

Большое Предательство во весь свой рост стояло передо мной. Враждебно молчащие, разбухшие от впитавшейся в них темноты вещи, вещи кубического тупика нашей любви окружали, придвигались всё ближе. Их фосфоресцирующие тусклым изумрудным светом края заострялись. Это были её вещи. Вещи, которых она каждый день касалась, гладила пальцами. Её туалетный столик, платяной шкаф, стулья, репродукции на стенах. Вещи, которые были в сговоре с нею. Вещи, готовые впиться в меня своими острыми краями.

Голос её еще вился вокруг моей головы, стягивался, словно тугая, скользкая верёвка, на шее. Нужно было немедленно его разорвать... Каким же слепым идиотом Я был!... Или мне не хотелось замечать?!... Мой Друг!... Мой Друг, который так случайно (!) дал посмотреть нашему Из-умлённому историю моей болезни. Именно ту часть, где Я рассказывал о недрах вспятившей Хозяйкиной лоптопки, о конкубиротках, обслуживавших Глагологоса. Мой Друг-Душист, знавший, что наш Из-умлённый обязательно пойдёт обличать Глагологоса. И что тому придётся его убрать! А заодно и меня на всякий случай? Так вот незаметно и не своими руками! Чисто и удобно... Чтобы не мешал... И Жену делить не нужно...

Даа... Хорошо понимает души своих врачуемых мой Друг. Далеко умеет   просчитывать!... Мой Друг, который так любит меня, так любит мою Жену!



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



Похожие работы:

«Ачарья Кунда-Кунда. НИЯМАСАРА. ©Русский перевод: Г.В. Гарин, Jainworld Foundation (www.jainworld.com), 2007. Настоящий перевод выполнен с санскритской версии текста с использованием современных переводов на хинди и английский. Права на публикацию русского перевода настоящего текста принадлежат Jainwor...»

«KRIEVU VALODA UN LITERATRA Visprjs vidjs izgltbas mcbu priekmeta programmas paraugs Atbildg par izdevumu Tatjana Fomina ISEC redakcija © Izgltbas satura un eksamincijas centrs, 2008 Содержание Введение Цель и задачи учебного...»

«TEKNOS OY PL 107, 00371 HELSINKI, PUH. (09) 506 091 СПЕЦИФИКАЦИЯ ИЗДЕЛИЯ 682 TEKNODUR 0050 10 23.08.10 полиуретановая поверхностная краска Текнодур 0050 является полуглянцевой двухкомпонентной полиуретановой ТИ...»

«10 (23) апреля Мученик Димитрий (Вдовин) Мученик Димитрий родился 3 февраля 1883 года в городе Коломне Московской губернии в семье Михаила Антоновича и Любови Пантелеимовны Вдовиных. Михаил Антонович был мелким торговцем. Окончив городское училище в Коломне, Дмитрий стал работать продавцом в лавке...»

«Vittorio кресло Кресла Мягкая мебель, диваны Мебель PREMIUM класса. Высокое качество. Европейские ткани. Деревянная основа. Европейский сертификат. mebeles.buv.lv Vittorio кресло Мягкая мебель, диваны 317.00 EUR Unimebel Vittorio кресло Кресла Мягкая мебель, диваны U...»

«РУБЦОВСКАЯ ТЕТРАДЬ лощиц ЮРИЙ ПОЭТ И БОГЕМА Есть достаточно подтверждений тому, что поэт ее сторонился. Эти подтве­ рждения можно найти в стихах Николая Рубцова, в его письмах, в воспомина­ ниях современников о нем. Но самое выразительное...»

«в д д у д ш іи ш ЕПАРХІАЛЬНЫЯ ВДОМОСТИ. я& ю, ЧАСТЬ ОФИЦІАЛЬНАЯ. 81 Мая. 1866. 1. РАСПОРЯЖЕНІЯ СВЯТЙШАГО СНОДА. О порядк доставленія духовнымъ вдомствомъ ста­. тистическихъ свдніи о движеніи населенія въ Имперіи. (Къ исполненію.) Святйшій Правительствующій Снодъ слушали дло о порядк доставленія Духовнымъ вдомствомъ въ статистическія учре...»

«Ретранслятор систем подвижной радиотелефонной связи стандарта WCDMA 2100. Meldana ML-R-2100-65v2.1.Введение Серия широкополосных мини репитеров Meldana ML-R ориентирована на пользователя и спроектирована с учетом требований для обеспечения макси...»

«БЕЛКООПСОЮЗ УО "Минский торговый колледж" Белкоопсоюза УТВЕРЖДЕНО Директор колледжа Г.Н. Лагунова ""2014 У ЧЕ БН А Я П Р О ГР А М МА П О П Р Е Д Д И П ЛО МН О Й П Р А К Т И К Е компонента "Практика" учебного плана учреждения обра...»

«ФИЛОСОФИЯ Лектор В.Я. Перминов, 2009-10 учебный год. Конспект изготовили Игорь Нетай и Нина Прудова при участии Андрея Трепалина и Кирилла Белоусова.1. Введение Сначала некоторые общие слова о философии в принципе и основных терминах. Философию опред...»

«Практическая работа "Сетевое анкетирование" С ростом популярности Интернета всё более востребованным способом сбора данных становится онлайн анкетирование. Появилось огромное количество сайтов,...»

«Природничий альманах УДК 595.762 Глотов С.В. МАТЕРИАЛЫ К ФАУНЕ ЖУКОВ-СТАФИЛИНИД ПОДСЕМЕЙСТВА ALEOCHARINAE (COLEOPTERA, STAPHYLINIDAE) ЛУГАНСКОЙ ОБЛАСТИ. СООБЩЕНИЕ 1 (ТРИБА ATHETINI) Луганский природный...»

«Программы для загрузки файлов с Интернета (Download managers) Материал подготовил Григорий Наумовец gri@aiha.kiev.ua. ЗАЧЕМ НУЖНЫ СПЕЦИАЛЬНЫЕ ПРОГРАММЫ ДЛЯ ЗАГРУЗКИ ФАЙЛОВ? МОЖЕТ ЛИ САМ БРАУЗЕР ДОКАЧИВАТЬ ФАЙЛ ПОСЛЕ ОБРЫВА СВЯЗИ?...»

«ПОДКЛЮЧЕНИЕ И УСТАНОВКА СИСТЕМЫ ТРЕВОЖНОЙ СИГНАЛИЗАЦИИ ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА SCHER-KHAN MAGICAR 7 НА АВТОМОБИЛЬ NISSAN TEANA Оглавление 1. Подключение датчиков дверей и багажника 2. Подключение аварийной световой с...»

«Муниципальное автономное учреждение дополнительного образования Городской Дворец творчества детей и молодежи "Одаренность и технологии" УТВЕРЖДАЮ Рассмотрена и допущена к реализации Директор МАУ ДО решением Экспертно-методического совета Городской Дворец творчества...»

«Сообщение о существенном факте "Сведения об этапах процедуры эмиссии ценных бумаг"1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование эмитента Закрытое акционерное общество "Райффайзенбанк"1.2. Сокращенное...»

«УДК 821.111-31(73) ББК 84(7Сое)-44 М47 Herman Melville MOBY-DICK, OR THE WHALE Перевод с английского И. Бернштейн Серия " Po ck et bo ok " Оформление А. Саукова В оформлении обложки использована репродукция картины "Китобои около берегов Нового Южного Уэльса" (1867) художника Oswald Walters B...»

«Ивонина Л. Ф. Швейцария. Гастроли ("Но жить можно только в России") // Газета "Прикамье", № 1 (30), январь 2002 г. http://lyudmilaivonina.ru Швейцария. Гастроли ("Но жить можно только в России") В канун празднования Нового 2002 года вернулись из зарубежной поездки артисты Пермского оперного театра. С 9 по...»

«Инструкция к смартфону самсунг gt s5230 25-03-2016 1 Замкнутая непредсказуемо круглогодично обмусоливает? Направленно не простреленное самопознание эк заколупывает до строителей. Маркерное корыто это раскалившееся отмывание, но иногда апостериори врезанный дожимает. Ацетили...»

«ЧЁРНЫЕ ДЫРЫ БУКВ Альманах СГАУ творческой лаборатории "Территория диалога" Самара 2015 №5 УДК 82-1 ББК 84 (2Рос-Рус) 6-5 Ч 49 ЧЁРНЫЕ ДЫРЫ БУКВ. Альманах творческой лаборатории Ч 49 "Территория диалога". Выпуск 5. Редактор и составитель Е.Д. Богатырева — Самара: ООО "Медиа-Книга", 20...»

«1 I. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Социальная философия исследует человеческое общество в его существенных свойствах, целостности, закономерностях функционирования и развития; она выступает методологией других общественных наук и содействует эффект...»

«Министерство образования Российской Федерации “УТВЕРЖДАЮ” Заместитель Министра образования Российской Федерации В.Д.Шадриков _17032000 г. Номер государственной регистрации _234 эк/сп ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБР...»

«МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ УТВЕРЖДАЮ Первый заместитель министра здравоохранения РБ В.В. Колбанов 28 апреля 2006г. Регистрационный № 127-1005 ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНО-ДИАГНОСТИЧЕСКИЕ КРИТЕРИИ...»

«Отключить подлинность windows xp инструкция 25-03-2016 1 Триумвираты это, наверное, по-южному не накачиваемые липосомы. Муторная слышность заспиртовала. Посредством выданные сказы не бранят деньжата демонстрационной нещипаными тужурками. Не карабкающиеся женственной заемщицы заглушаются. Нептуниевая принце...»

«ВЕРХОВНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ № 45-КГ16-27 КАССАЦИОННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ г. М о с к в а 12 января 2017 г. Судебная коллегия по административным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе председательствующего...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.