WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Предыдущие Книги Г. Марка «Гравёр», Effect Publishing, New York, USA, 1991 «Среди Вещей и Голосов», Hermitage Publishing, New ...»

-- [ Страница 3 ] --

Утробыши-иноплотетяне росли в стеклянных нутробах с удивительной скоростью, умиротворённо сложив пухлые ручонки на складчатых животах. Но очень скоро зрачки их вдруг останавливались, и они погибали - и те нетерпеливые, кто сами перегрызали себе пуповину, и те, кто дожидались, пока их пуповины перережет своими сверкающими ножницами скорнений лабораторный повитух.

Когда утробыш умирал, она вскакивала и в ужасе тащила меня из лаборатории. Но на следующий снова сидела перед ретортой и, затаив дыхание, следила, как в фиолетовых парах ословотворяется кусочек живой плоти.

Так прошло пару недель. Наконец, унылая и изматывающая безначальнозаконченность этих бесконечных неологических опытов (в которых ничего ещё не начинается, даже уже когда всё давно закончилось) ей надоела, и мы перестали туда ходить.

–  –  –

Словгород, древняя столица (и единственный город) нашей страны похож на густо ощетинившийся в небо золотыми иглами шпилей, уникальный каменный текст с печатными буковками зданий, кварталами слов, длинными, перекрещенными, как в кроссворде, фразами улиц, чёрными точками площадей в их конце, вкрапленьями античных цитат,... 62 Одна единственная, усыпанная солью дорога («Путь Слов» или «Виа Вербоза», как её зовут иностранцы), соединяющая Словгород с остальным миром, Урбосемиотика (наука, изучающая, расшифровывающая, интерпретирующая словгородский текст), одна из главных областей исследования в ГГУ.

  вьётся в полях между Речкой и Горами. Если смотреть с неба (у нас любят смотреть на себя свысока), выгоревшие от солнца кириличные буквы домиков на Пути Слов, ведущем в нашу страну, выстраиваются в первую фразу Послания - «В конце останется Слово».



ИзпонадРечкою кружатся со свистом, выделывают свои замысловатые мортальные сальто между мерцающими алмазной сажей троетрубыми заморышами-визгоходами иссиня-серые сирины с длинными белыми клювами и алчные, алые алконосты. Гудящий поток речной просодии - волна за волною смывает житейскую грязь с пологих берегов. Наматываются на сваи причала тёмнозелёные водоросли. С Болот доносятся влажные, бессмысленные звуки.

От выложенной миллионом сверкающих пластинок Речки расходится сложная система каналов. Всё что прорастает, всё что живёт в стране, питается её живительною влагой.

Скалистые снежные Горы, где круглый год можно кататься на лыжах, широким, вечно-сверкающим полукругом окружают Глаголандию с севера. За Горами, там где тот свет сливается с этим, расположен Дальний Сутистан – мёртвая вечных и чистых сущностей, о которых достоверно известно лишь то, что они в каком-то никому не понятном смысле существуют 63.

В центре Словгорода на базарной площади находится памятник из окаменевших от времени слухов в форме направленного в небо гигантского кукиша. Посредине кукиша зияющая дыра. У подножия чаша с вечно журчащим фонтаном. В честь чего был поставлен этот кукиш, никто точно не знает. 64 По утрам вокруг памятника возникают прилавки. Здесь торгуют крикливые и толстые лингвины-коробейницы. Предлагают по дешёвке освящённую благодать, словесный мёд, виршевичную похлёбку. Разливают большими алюминиевыми поварёшками по бидонам покупательниц светящуюся, пенящуюся алиллуйю.

Круглыми железными совками насыпают из джутовых мешков чёрную крупу мелкого петита заклинаний или совсем уж невесомой, паюсной нонпарели.

Многие глаголандские учёные считают, что их пращуры пришли из Дальнего Сутистана, страны вещей в себе, где самозародился и бытийно сутьствует светлый, предвечный Логос. Оттуда ведут также свою родословную и числительные глаголы (числословы).





Описания современных путешественников, утверждающих, что они (в духе своём) побывали в Сутистане и видели в его гулкой пустыне развалины священных теорем, полустёртые формулы, окаменевшие изваяния неизменных сущностей, крылатых цифр и мнимых чисел понять совершенно невозможно, несмотря на их чудовищный объём и красивую окантовку длинными цитатами из Канта. Может, ещё и потому, что Суть, которую они описывают, к Яви самого Сутистана прямого отношения не имеет.

По одной из версий он символизирует удивительную изворотливость жителей нашей страны, особенно тех, кто торгует здесь, на базаре. Памятник этот живёт своей особой жизнью, словно коралловый риф, всё время обрастая новыми, прилипающими друг к другу и медленно каменеющими слухами.

  Вытирают красные обветренные руки с обломанными ногтями о грязные передники. Полощут плоды в каменной чаше фонтана и сочно жуют их.

Хозяева лавок на пропитанных кровью колодах высекают в замороженном мясе бюсты животных, имеющихся сегодня у них в продаже, и выставляют их на витринах. Грозно сверкают в руках мясобюстителей огромные секачи. Бездомные собаки с раскрытыми, жадно истекающими слюной ртами крутятся вокруг колод, поджидая подачек.

Тут же, прямо на базаре, живут два очень активно действующих лица этой истории, о которых Я теперь расскажу более подробно.

Один из них, наш Из-умлённый, – недавно вышедший из ума, городской юродивый. Когда-то он провёл несколько лет на душеповалах в Архипелагере среди уголовов-в-законе, потом умудрился стать профессором в Университете и прославился шизобретением новой грамматики без знаков препинания для свободного, ничем не ограниченного общения, с помощью одних только фонетических контекстов.

В городе его любят и немного побаиваются. Целыми днями ковыляет он между прилавками всвоём прорезиненном макинтоше, нелепо виляя всем телом, словно оглядываясь вперёд и спотыкаясь на ровном месте. Через плечо перекинут ремень, на котором болтается потрёпанный кожаный портфель. Под широко раскрытыми глазами покачиваются изжелта-синие мешки, разбухшие от многолетних словидений.

Настоящего имени его никто не знает. Все зовут его наш Из-умлённый Подглазномешочник или наш Из-умлённый Человец, ибо он также и ловец человеков. Глаг он довольно известный, хотя никому и не нужный. Так, ни инкогнито, ни инкогнисё. Да ещё и не под своим именем. Правда, поговаривают, что через него часто говорит кто-то другой, что у него тайная связь с самим господином президентом, к которому он раз в месяц приходит, и они там часами спорят и кричат друг на друга.

Целыми днями наш Из-умлённый Человец, скособочившись, бродит по базару, отгоняя невидимые исчудия своего воспалённого мозга, и раскидывает между прилавками свою словесную сеть - безуспешно призывает покаяться пока не поздно и перестать торговать. Почему-то в сеть эту никто никогда не попадается.

Может быть, ячейки её слишком велики для такой мелкой рыбёшки как наши базарные грешницы.

Но даже больше, чем торговцев, ненавидит он прелюбодействующих.

Нерастраченная ярость клокочет в его впалой груди. Нет такого проклятия, которого он бы не обрушил на головы бедных лупорнушек и конкубироток, на головы посетителей Лупонария и в особенности на голову его Хозяйки. Вся страна должна стать Храмом Слова. Всех торговцев, всех прелюботворящих надо немедленно из него изгнать. И тогда откроется утерянное имя самовозрастающего в нас Логоса, и наступит тысячелетнее царствие Его здесь.

Проповеди нашего Из-умлённого всегда напоминают одну и ту же нехитрую арифметическую формулу. Сначала он складывает, одно к одному, проклятия торгующим и прелюбодеям, потом начинает их исступлённо множить и, наконец, уже вконец обессилев, делит их поровну между теми, кто его сейчас слушает.

  Даа... Много странных слов произносит наш Из-умлённый. Иногда и совсем неясно, о чём он говорит. Но он – наш. Плоть от плоти нашего Словгорода.

Лучший друг нашего Из-умлённого и мой дальний родственник, ух!мылистый калека Полусло с обрезанным последним слогом, уже долгие годы успешно нищенствует на главной паперти Собора Св. Грамматики, недалеко от базарного кукиша из окаменевших слухов.

Он сидит целый день у черного провала всегда открытой двери Собора, пригнув свою огромную голову с длинными до плеч седыми волосами и уверенно выставив обмотанный маслянистыми тряпками обрубок. Одет он всегда в зелёную фетровую шляпу, одну и ту же вылинявшую клетчатую ковбойку и грязные парусиновые брюки.

Позвякивая сверкающими, как осколки солнца, медными дребеденьгами в консервной банке и снисходительно ухмыляясь, Полусло требует милостыню у входящих. Рядом с банкой простой деревянный костыль. В изрытых оспинами щёках, широком расплющенном носе, в лихо заломленной шляпе есть что-то явно противоречащее заповеди «Возлюби Ближнего Своего!». Скрывать это он и не пытается. Похоже, даже подчёркивает. Хотя понять, в чём именно заключается это противоречие, не так то просто.

Осанистые, сизогрудые голуби с нахохлившимися перьями на спинах, важно выпучив прилизанные животы, прохаживаются вокруг него на невидимых ногах и внимательно наблюдают, кто и сколько даёт. Иногда они вдруг недовольно поднимают кверху заострённые головки с чёрными бусинками глаз по бокам и влажными треугольными клювами, издают несколько глубинно желудочных урчаний и, с трудом пролетев пару метров, снова возвращаются на свои наблюдательные посты.

Полусло и его полоумный дружок-подглазномешочник ночуют обычно здесь же на базаре. Утром какая-нибудь из лингвин-коробейниц всегда находит под своим прилавком обоих друзей, которые спят обнявшись под мокрым от росы макинтошем и, высунув навстречу друг к другу белые языки, мирно похрапывают.

Просторный киоск Ани-Силлабы расположен совсем недалеко от базарного кукиша. В киоске две большие комнаты, пропахшие запахами свежего теста, корицы, вербены. В одной из них стеклянные витрины, прилавок, касса. Здесь по вторникам и четвергам стоит она в красном переднике и продаёт свои знаменитые бублики из словесного теста с мелко перемолотыми корнями вербены и хрустящей пустотой посредине, которые пользуются большим спросом. Во внутренней комнате полки для хранения товара и холодильник.

Ровно в шесть вечера, когда среди огромных шестерён и шкивов в механической утробе звонницы Собора возникает гудящий колокольный глаговест, к киоску, не торопясь, ковыляет наш Из-умлённый. На глазах у собравшейся толпы он торжественно съедает свой бесплатный бублик и начинает бубнитьпроповедывать о том, что бублики с вербеновым корнем это главная метафора всей нашей страны. Через их поедание происходит приобщение к нашим исконным ценностям, к пониманию священной пустоты, заключённой в словах, пустоты свободного центра, прообразующей пустоту внутри Храма, которым должна стать   вся страна. Касаясь губами внутренней пустоты бублика, ты целуешь эту храмовую пустоту.

Зоб нашего влюблённого в пустоту, нашего пустофили Из-умлённого, вспучивается от сухой, непрожёванной пищи и истерично подёргивается. Он через силу глотает, но продолжает, не разжимая губ и осторожно двигая длинными пальцами, невнятно проповедывать. Кажется, что он не говорит, а месит податливое вязкое словесное тесто.

А кругом полным ходом продолжается купля-продажа. Лохмотья цветастых крикливых прилавков свисают запахами гниющих плодов просвещения, овощей и фруктов. Мелкие торговки, местные шахер-махеризады в мохнатых мохеровых беретах и ярких кофтах, громко зазывают недоверчивых покупательниц, рассказывают сказки, расцвеченные сияющими лжинками, о своих сомнительных заморских товарах. Покупательницы вполуха слушают махеризад, рассматривают товары, примеряют их на себя и насторожённо поглядывают на нашего Изумлённого.

Юродство не мешает ему быть страшно любопытным. Кусок газеты на прилавке увидит – сразу читать начинает. Пока не кончит, с места не сдвинется.

Толпа соберётся, он обязательно в середину протолкается, чтобы не пропустить чего-нибудь. Это-то любопытство очень скоро, меньше чем через год его и погубит.

Блюститель вместе с Тёткой переносили с прилавка и укладывали в холодильник непроданные за день бублики. На ней было открытое летнее платье, плотно облегавшее фигуру. Иногда она останавливалась, привычным движением отбрасывала с внезапно помолодевшего лица мокрую прядь и задумчиво смотрела на работавшего в углу Блюстителя. Густой, уютный запах тёплых бубликов и вербены висел в киоске. Работали они споро, иногда, будто невзначай, касаясь друг друга. И по каждому их движению, по каждому незаметному со стороны их касанию было видно, что самое важное уже произошло между ними.

Возле прилавка переминался с ноги на ногу, запыхавшийся наш Изумлённый. Он только что закончил свою очередную проповедь и неприязненно наблюдал за работающими. Его немного свалявшиеся пейсы-бакенбарды напоминали витые колонны, на которых покоилась блестящая курчавая крыша. С задумчиво опущенной на грудь головой и плотно пристегнутыми, прижатыми к стегну, кистями рук был он сейчас похож на памятник великому поэту.

- Аа, новый сын пришёл. Ну здравствуй, здравствуй, – в складках растянутых губ Блюстителя притаилась еще не родившаяся улыбка. Прошло уже больше двух лет, как Я женат на его дочери, но лишь сейчас в первый раз назвал он меня сыном. - Я тут тётке твоей помогаю. – Она смущённо отвернулась и начала протирать зеркально чистый прилавок. – Киоск этот полностью ремонтировать надо и холодильник менять. На следующей неделе займусь. – Он легко, словно играя, отнёс большой ящик с бубликами во внутреннюю комнату. – Ну всё. На сегодня хватит... А я в воскресенье в деревню собираюсь... Давно там не был... с тех пор как родителей не стало... Хочешь, поедем вместе?... Может, и дочь уговорите? Увидите Большое Камлание у нас в церкве. Теперь не запрещают.

  Конечно, Праведных почти уже в деревне не осталось. Много зэков бывших, блатных, юродивых всяких. А на Большие Камлания так и вовсе со всей страны съезжаются. Но всё равно такого больше нигде не увидишь.

Он пригладил короткие седые волосы на загорелой, лысеющей макушке, небрежно смазал ладонью морщинопись в щеках и опустил голову. Годовые кольца на шее сложились длинной гармошкой.

- Пожил-ой! Ой, какой же он пожилой, совсем уже старый. Хотя силы у него на троих, – мелькнуло у меня в голове. - И зачем ему моя Тётка? Даже если нужна, чего её на радения-то таскать? Будто экзамен устроить хочет... Или приучить?

Приручить?

- Я тоже с вами поеду, – неожиданно твёрдо заявил наш Из-умлённый.

Мешки у него под глазами покраснели и стали быстро набухать.

- Тебе-то чего там делать? Небось много раз видел уже. – Тесть задумчиво провёл пальцами по щеке, стягивая морщины в тугой узел. Потом вытянул губы и, не торопясь, начал тереть указательным пальцем уголок закрытого слезящегося глаза. - Или опять шпионить собираешся?

- Ни за кем я не шпионю, и никто меня шпионить заставить не может, – рассохшимся шёпотом зло прошипел наш Из-умлённый. Взбухшие вены голубыми змейками поползли к его вискам. Было слышно, как стеклянная Птица-Кашель, живущая у него в грудной клетке и уже многие годы питающаяся его плотью, бьётся тяжёлыми крыльями, пытается вырваться наружу. Он рванул на груди свой пропахший потом чёрный макинтош. – Я должен поехать. Должен! Понятно тебе?

- Да ладно, езжай. Мне-то чего...

- А за вами и так уже шпионят, - пробормотал наш Из-умлённый и попал в точку.

Точка эта оказалась сизофреником из номенглагтурного Имяречника, где жил её бывший муж. Он стоял в конце длинной очереди к ярко красной, кокетливой будочке на курьих ножках, в которой размещался платный ЖМ-уалет (универсальный жено-мужеский туалет). Очередь, похожая на нетерпеливо перебирающую лапами огромную сороконожку, далеко тянулась между заваленных едою лотков и прилавков. Стоял он в самом конце и, наклонив сизый череп, довольно неуклюже подглядывал исподлобья за Аней-Силлабой и Блюстителем.

Глава 5.

Территория нашей страны настолько мала, что у нас нет общественного транспорта. Живём мы очень тесно. Почти никто, почти никогда, почти никуда, почти ни на чём не ездит, не плавает, не летает.

Но у западной стены Собора Св. Грамматики возле мощных каменных контрафорсов всегда стоят (в основном, конечно, для романтических туристов из России) несколько крытых повозок Глагтурса, обитых жёлтым брезентом. Кони искони у нас единственное средство передвижения.

  Я часто прихожу сюда и часами смотрю, как шевелятся гривы коней, как всплывают они чёрной пеною над длинными конскими головами с золотыми султанами.

Ритмично храпят на козлах громадные, кучерявые ямбщики-кучера. 65 Торчат кнуты из оттопыренных карманов. Ветер, идущий с Болот, качает в стене Собора резные тени коней, ямбщиков-кучеров, кнутов,...

К вечеру между повозок вспыхивает в лучах заходящего солнца миллионом своих прозрачных плоскостей одинокий кристалл телефонной будки. Тени вокруг него растут, наливаются синей, тугой темнотою. На столбиках фонарей зажигаются смесью мёда и рыбьего жира плафоны неяркого света. Во всю ослышь, до самого горизонта слуха, разносится перезвон ликующих глаголандских колоколов.

Отдаётся гудением великого органа водосточных труб Собора, чугунных камертонов его ограды. Ямбщики становятся прозрачными силуэтами.

Растворяются понемногу в зыбком дрожащем мареве...

И сияет под оглоблями желтых повозок несметным богатством усыпанная звёздами серебристая брусчатка мостовой, отороченная пробившейся сквозь неё чёрной травой.

В то прохладное апрельское воскресенье мы вчетвером – Блюститель, АняСиллаба, наш Из-умлённый и Я – рано утром втиснулись в одну из таких Глагтурсовских повозок. Моя Жена ехать с нами не захотела. Сентиментальных воспоминаний о церкви, в которую она в детстве ходила с отцом, у неё не было. А Я согласился, только чтобы сделать приятное Тестю. Наверное, он хотел чтобы мы с Тёткой узнали побольше о живоязычниках. Ничего нового от камлания этих деревенских сектантов Я, конечно, не ожидал.

Но путешествие оказалось гораздо интереснее, чем Я думал.

До самых Гор, расстилалось зелёное море, словно клочками разорванной пены, усеянное полевыми лилиями и одуванчиками. Выпевал что-то грустное и нечленораздельное наш возница-ямбщик в аккуратном ватнике, туго перетянутым пополам узким кожаным ремнём. Нижняя половина его туловища была совсем неподвижной. Из верхней торчала квадартная поющая борода и огромная рука, дирижировавшая свистящим чёрным кнутом и при этом не забывавшая звонко похлёстывать по лоснящемуся крупу ни в чём не повинную молодую кобылку.

Иногда верхняя половина поворачивалась на сторону и застывала. Песня становилась воинственной, и он казался кавалеристом, несущимся на своей оскалившейся кобылке с саблей-кнутом наголо в атаку на невидимого врага.

Позади застыл в солнечном мареве тысячей разноцветных кубиков Словгород. Синие, белые, жёлтые зелёные плоскости стен, приплюснутых Учёные с кафедры фонологии ГГУ недавно установили, что хра-пение словгородских ямбщиков чётко ритмизовано четырёхстопным ямбом. Это открытие произвело полный переворот и в сомнологии, и в глаголандской фольклористике. Теперь звучание четырёхстопно ямбизованных опусов многих популярных в стране поэтов сильно напоминает сонорное хра-пение кучеров.

  черепичными крышами, наталкивались, врезались друг в друга, cливались в единую, рассыпанную по семи холмам мозаику.

Повозка маленькою лодкой уютно покачивалась в зелени. Вдоль дороги по канавам тускло светились пыльные лопухи и папоротники. Неподвижно плыли навстречу мачты высоковольтных передач, похожие на парусники со спущенными парусами. Скрежетала железная оснастка, прочерченная тонкими чёрными линиями. Между колокольчиками изоляторов на мачтах тянулись продетые сквозь восходящее солнце провода с узелками нахохлившихся ворон.

Иногда попадались перекосившиеся бревенчатые домики. Сушилось на верёвках бельё. Когда налетал ветер, это исподнее деревенской жизни, серые стаи кальсон и рубах, начинало трепетать, старалось вспорхнуть, взлететь к небу и снова бессильно падало на верёвки.

Дорога обогнула выступающий далеко на равнину полуостров Леса и повернула в сторону Речки. Свет в восточной части окоёма начал понемногу рассеиваться. Местность становилась унылой. Повсюду торчали блестящие, голые стволы, напоминающие волосы на коже очень крупным планом. Стояли эти плавно изогнутые мёртвые голостволосы, которые когда-то были деревьями, в морщинистой воде с редкими заплатами широких лиловых листьев.

Справа и немного позади от повозки плыл за нами, не отставая, невысокий холм, с двумя вершинами, поросшими бурой травой. Словно Большой Крот 66 пытался и никак не мог нас догнать. Над холмом с карканьем ввинчивались чёрной спиралью в облака логогрифы.

Аня-Силлаба в накрахмаленной, непорочной белизны блузке с ниткой серого жемчуга и темной юбке сидела притихшая, на вопросы отвечала невпопад, и на все попытки Блюстителя её разговорить лишь неуверенно улыбалась. Её растрескавшиеся губы были немного подкрашены. Тёмные волосы, в которых мерцали серебристые нити, гладко зачёсаны назад. На поджатых под сиденье голых ногах проступил бледный узор голубоватых выпуклых вен. Когда она поднимала глаза, взгляд её наталкивался на озабоченный взгляд Блюстителя, который сидел напротив, и сразу отскакивал. Похоже, она прислушивалась не к тому, что он говорил, но только к интонации его речи.

Сквозь накрахмаленную блузку, сквозь темную юбку исходило от неё, струилось к Блюстителю тёплое, нетерпеливое благоухание немного перезревшей женственности. Иногда она не выдерживала и легко проводила ладонью у него по щеке. Потом отдёргивала руку, и тогда он начинал уверенно гладить своими сильными, узловатыми пальцами её запястье. Касания их были лепестками медленно расцветавшего молчаливого разговора. Разговора, который длился уже много дней.

Двугорбый, длинноволосый зверь, обитающий в глаголандской почве.

Роет своим рогобивнем ходы и туннели, прочищает подземные ручьи и проточины живой воды из Речки. Питается грязью. Избегает мест, населённых глагами. Если выберется днём на поверхность, тотчас умирает от лучей Солнца. Весной на обрывах в верховьях Речки часто находят трупы этих ослепших кротов-исполинов, случайно вылезших из родной почвы.

  Наш Из-умленный сидел с закрытыми глазами рядом с нею. Его яркокрасные, отвисшие щёки, словно шляпки чуть подгнивших мухоморов, были усеяны белыми пятнами. Голова болталась на длинной шее из стороны в сторону и падала Тётке на плечо. Когда она начинала шевелиться, он вскрикивал, дико озирался по сторонам, видимо, не понимая, где находится. Затем успокаивался и опять засыпал.

Путешествие длилось недолго и через пару часов мы уже шли от деревни по узкой лесной дороге к церкви, которая сияла вдали на холме многоцветной пригоршней своих куполов. Поросшая ярко зелёным мхом земля вдоль придорожной канавы была густо перевита торчащими рыжими корнями. Где-то высоко в небе ветер раскачивал могучие кроны и ослепительно синие прогалины между ними.

Блюститель, который провёл в этих местах всё своё детство, рассказывал об Азах, самых первых глаголандских деревьях. В голосе его была гордость старого лесника, который показывает молодым гостям из города своё хозяйство.

.

Азы стояли вдоль дороги плотной стеной, сквозь щели в которой пробивалось яркое солнце. Живут они тысячи лет, и рубить их запрещено. Стволы совсем голые, будто узкие, скруглённые зеркала, подвешенные на высоких кронах.

Когда-то из них делали изображения языческих словобогов. Кумиротворение начиналось с Азов. А уже потом на осину перешли...

Пропахшие запахами мокрой коры и прелых корней дерева нависали над дорогой с обеих сторон. Неугомонные белки, ловко балансируя пушистыми хвостами, носились по веткам. В глазах рябило от чередования света и тени.

Вперемежку с Азами мелькали сумрачные Буки – высокие с пепельно-серой корой и мощными стволами, перепоясанными тенями от веток, – и твёрдые, упругие Вязы. Это были его домашние деревья. Изба его родителей была из связанных железными тросами, узловатых вязовых брёвен. Тёплыми летними вечерами она вся была наполнена их густым запахом. А по ночам Вязы скрипели от ветра, будто перешёптываясь между собою. И Святой Фома в углу на иконе, наклонив голову, прислушивался к ним. Шёпот этот он до сих пор часто слышит во сне.

Иногда нас обгоняли процессии странных, оборванных словомольцев, как видно, тоже спешивших на Камлание. Смотреть на них было интересно и неприятно. Проходили, оставляя за собой столбы пыли, расхристанные, уродливые юродивые всевозможных замесов и заквасок, серьёзные хоминычи - сыновья человеческие - с длинными седыми бородами, полуголые, кудлатые никудышники с шеями, обмотанными вытягивающим дурную кровь подорожником, степенные деньголюбовцы в наглухо застёгнутых коричневых кафтанах, утлогрудые духоеды, питающиеся одним святым духом, весёлые и легкомысленные здесьникисейчасники и многие многие другие.

У некоторых из них не хватало букв, а иногда и целых слогов. Попадались калики-качурики и просто нищие, которых Я видел раньше на Словгородском   базаре. Тётка старалась на них не смотреть. Ей не хотелось, чтобы её узнавали.

Блюститель не обращал на них внимания. Но наш Из-умлённый всячески подчёркивал, что это его друзья. Подбегал к ним, о чём-то перешёптывался, хлопал по плечу и, выпятив свою впалую грудь, довольный возвращался к нам.

Прогромыхала совсем рядом, чуть не задев меня, на своих четырёх перекошенных оглоблях огромная телега с четырёхсложным словом ОстОрОжнО и ста круглыми рожами вокруг него на зелёном брезенте. Вслед за грохочущей ОстОрОжнОй телегой бойко прохромала прттр – потерявшая огласовку партитура каких-то давно за-бытых духовных песнопений. Она шла, взяшись за руку, со своим коренастым диспондеем в замусоленной поддёвке и всё время беззвучно, протяжно раззевала рот, из которого хлестал придурковатый хохот. Замыкали шествие какие-то уже совсем неразличимые скрюченные синекдохи и катархезы, которые плотной толпой семенили в своих своих длинных тёмных платьях и шерстяных чулках далеко позади всех.

Это была совсем другая Глаголандия, которую Я, всю жизнь проживший в Словгороде, раньше никогда не видел.

Вскоре около дороги стали появляться горько и пронзительно пахнувшие деревья ведунов, вечнозелёные Веди, у которых по ночам мерцают сквозь землю изогнутые изумрудные корни. Строить из Веди ничего нельзя, и даже птицы на них гнёзда не вьют. Надрезы на их стволах сочатся прозрачным тёплым янтарём, из которого Праведные делают украшения для своих женщин. Но если такое дерево срубить, оно сразу в труху превращается. Их листья сливались в сплошную, шевелящуюся, ярко зебелёную массу, где в зелёное было густо вплетено белое.

Вены шелестящих зелёных листьев пульсировали белой кровью, и это соитие зелёного с белым, торжественный хор клейкой зебелёной листвы, было частью древней лесной литургии, которую правили в небе над нами старые деревья ведунов.

Тесть остановился, провёл по сразу просиявшему лицу ладонью, словно сполоснул его пригоршней солнца, и любовно погладил длинный, скользкий ствол.

Я запрокинул голову и долго поднимался по нему взглядом пока не уткнулся, наконец, в густое облако стрельчатых листьев с пильчатыми краями, из которого доносились птичьи крики.

Кроме Азов, Буков, Вязов и Ведей тут были деревья на любую букву – от первых, тёмных, густых Азов до самых последних, прозрачных, ясно звенящих, светолюбивых Ясеней - он знал до мельчайших деталей весь этот живой древостой, весь растущий древесный алфавит и умел на нём бегло читать.

Чересполосица пронизанных солнцем стволов, нежно царапая зрачки, разворачивалась вдоль дороги бесконечной фразой, живою АзБучной истиной, записанной в небесном пергаменте прямыми буквами этого древнего алфавита.

В конце дороги, в центре небольшой поляны поднимался к небу одинокий ствол, облитый застывшим зеркалом. По словам Блюстителя, это дерево, Аз Перевёрнутый, было самым старым в стране. Листьев его никто не видел.

Невидимые корни Аза Перевёрнутого на Другой Стороне небосвода, а крона проросла глубоко в почву. Когда идёт сильный дождь, ствол его превращается в   бурный ручей. В старые времена к нему привязывали голыми пойманных воровок.

Сбривали на голове и внизу волосы и держали у всех на виду, чтобы неповадно было, пока не начинался ливень, и они не захлёбывались в сверкающем вертикальном потоке.

Он продолжал ещё говорить об Азе Перевёрнутом, когда Я увидел церковь.

Нарядную бревенчатую церковь живоязычников с фигурными наличниками, цветными рококошниками, наборными поясками и деревянными пышными рюшками в центре поляны на холме. Её сбившиеся в кучу луковки-маковки, уютно закутанные в слоистые чалмы со свисающими золотыми цепями, плыли в небизне над шуршащими кронами среди разорванных в клочья туч.

Теперь Я попробую рассказать, что происходило на самом Камлании. Это совсем не просто, потому что две моих памяти запомнили его совсем по-разному. Я больше доверяю мне, который сейчас вспоминает-придумывает-записывает, чем молодому человеку, который был тогда мной и видел всё своими глазами. Ведь то, что могло быть, всегда интереснее, важнее того, что было. У правдивой выдумки с враньём общего ничего нет.

Была большая, совсем недавно отстроенная и ещё не намоленная церковь.

Когда мы вошли, Камлание было уже в самом разгаре. После солнечной лужайки внутри оказалось довольно темно. Застоявшийся, кислый запах волглых опилок ударил в нос. Прошло несколько минут, пока Я начал различать происходящее.

Зрелище было не для слабонервных.

В центре вокруг чёрной дыры-алтаря, обнесённой невысокой деревянной оградой, взявшись за руки в длинные фразы и сцепив их круговою порукою нехитрых повторяющихся рифм, исступлённо и ритмично кружились словасектанты в нахлобученных мозгогрейках, расстёгнутых стекловатниках 67 и начищенных кирзовых сапогах. Поверх стекловатников блестели на груди медные зеркала-кузунги. Жёлтые опилки стелющимися вихрями света завивались вокруг их ног. Из алтаря, словно из гигантского подземного репродуктора, выливалась заунывная, всё более раскачивающаяся мелодия.

- Свят! Свят Живой Язык! Свят Язык Жизни! Свят! Свят! – выкрикивали переполненные до краёв радостью раденья, трепещущие, самоисступляющиеся братья и сёстры. Вертелись, кружились, впадали всё глубже в раж, отражаясь в кузунгах друг друга. Кружились так быстро, что блеск стекловатников сливался в искрящиеся прозрачные конусы. Внутри конусов скользили с сухим электрическим треском пересверки танцующих молзигнийзагов, маленьких сплетённых зигзагов молний, ещё больше коверкавших их расплывшиеся лица. Невидимые центробежные силы медленно отделяли лёгкие молзигнийзаги от стекловатников, и они застывали ветвистыми изумрудными трещинками где-то между их телами и наэлектризованным, намоленным воздухом.

Ватники из стекловаты. Во время камланий живоязычники надевают их на голое тело, чтобы не за-бывать, не прятаться за, не бывать, не оставаться внутри своей плоти.

  За алтарём на невысоком помосте располагался пустой стол, покрытый зелёным сукном. Над ним колыхалось полотнище, где красным по синему было начертано: «Слово Есть Свет Для Рождённого Дважды!». Там, будто в президиуме собрания, сидели три чистеньких румяных старика в косоворотках. Их вытянутые головы были неподвижны, мохнатые брови сжаты, губы сведены. У всех троих на висках были глубокие впадины, словно их при родах вытаскивали щипцами за голову. Они, не отрываясь, смотрели внутрь алтаря. Перед одним из старичков стоял микрофон. Иногда он выкрикивал короткие непонятные фразы. И плачущие от счастья братья и сёстры нараспев повторяли за ним.

Аня-Силлаба испуганно остановилась у входа, но Блюститель уверенно взял её за руку и провёл сквозь кружащуюся толпу. Она села на краешек стула в углу и застыла, зажав ладонями рот и покачивая головой. Я, стараясь быть незамеченным, протиснулся к ним. Никто не обращал на нас никакого внимания. И лишь наш Изумлённый сразу почувствовал себя здесь, словно дома. Закинув над головою костлявые руки, он лихо ударил пяткой место, на котором стоял, и ринулся в толпу.

Через секунду он уже бубнил себе под нос и, ковыляя, кружился вместе со всеми.

Я был тут совершенно чужим. Лучше всего было бы как можно быстрее встать и уйти. Но выглядело бы слишком вызывающе. Пришлось бы снова протискиваться сквозь плотную, потную, кружащуюся толпу. И Тестя обижать не хотелось. Неужели и Отец Моей Жены вот так же вертелся в потном стекловатнике и съехавшей набок мозгогрейке вокруг дыры-алтаря? Дикость какая-то! Язык, который живёт этими сектантами, давно закостенел. Слова в нём не умирают, но и не рождаются. Со мной тогда в Соборе это было – Вознесение! Кораблик новой, только что родившейся молитвы с нашими душами на борту, облепленный обрывками колокольного глаговеста поднимался в высокое небо. А здесь магический танец дикарей. Веками повторяющиеся многоголосые раденияглассолалии кружатся, стекают вниз, в землю, в чёрную всепоглощающую дыруалтарь этой странной церкви.

Я оглянулся на Тётку. Она сидела, подавшись вперёд, внимательно следила за толпой и что-то бормотала. Щёки её раскраснелись. Рука прочно вцепилась в руку Блюстителя.

Медленным хороводом кружились окна, пятна на стенах, кружилась вся огромная церковь вокруг дыры-алтаря, ось которого теперь тускло светилась.

Темнота, притаившаяся на дне, поднималась внутри её и выливалась во все стороны широкими фонтанами тёмного света на головы молящихся, кружащихся камлателей-словомольцев. Кружились убогие синекдохи и катархезы с остекленевшими глазами. Промелькнула вместе со своим диспондеем потерявшая огласовку прттр. Кружились хоминычи, деньголюбовцы, духоеды, здесьникисейчасники. Конусы их кружащихся тел расширялись, сливались друг с другом, превращались в сплошную, скользкую, потную массу голов, плечей, рук, стекловатников, животов,...

- Ты не бойся, - прошелестел где-то совсем близко глуховатый голос Блюстителя. - Это в первый раз странным кажется. Души у них сейчас кружатся,   летают вокруг Слова. Ликуют от близости Его. Вот и они удержаться не могут. Да и зачем им сдерживаться? Они у себя дома...

То одна, то другая из старух вскакивали со стульев и навзрыд голосились в бессвязных глассолалиях, как видно, сами не зная, о чём глаголают. Их открытые, круглые лица были залиты тёмным светом. Радеющие выкликуши в приливах и отливах своих вдохов-и-выдох-новений – то во весь голос, то вкрадчивым шёпотом

– тыкая в них пальцем, прорицали пословно о каждом из кружащихся братьев и сестёр.

Вскипающим молоком мелко пузырились вокруг них покрытые штукатуркой голые стены церкви. Вращающаяся дыра-алтарь на глазах превращалась в чёрную воронку, куда тоненькой, живою струйкой стекали их страстные духовные песнопения. И навстречу им со дна алтаря восходила темнота.

Камлание приближалось к своей высшей точке. Голоса самоисступляющихся братьев уже сливались в сплошной, бормочущий свод на дырой-алтарём. У них начались трепетания, судороги, спазмы немоты, спазмы блаженного ликующего ужаса. Между надбровными радугами проступили прочерченные овечьей кровью, шевелящиеся кресты.

И Я вдруг почувствовал, что меня, помимо моей воли, неудержимо к ним тянет. Их удивительная, бьющая через край жизненная сила, их слепая, непосредственная, не знающая никаких границ вера – всё это было таким заразительным, что хотелось вскочить и, позабыв обо всём, позабыв о себе, стать одним из них, стать частичкой этой единой кружащейся толпы.

Воздух стал быстро сгущаться, в нем тонули слабые вскрики вконец изкомлавшихся братьев. Некоторые валились на пол и в изнеможении. Полностью вымолитвившись, лежали они со сплющенными душами уже отдельно от своих тел. Темнота из дыры-алтаря слой за слоем покрывала их лица.

И только одна молодая, коренастая выкликуша в завязанном под подбородком белом платке продолжала, раскинув руки, кружиться и выкрикивать что-то бессвязное. Внезапно она остановилась. Подошла совсем близко. Весело наехала на меня своими круглыми, счастливыми глазами и дотронулась кончиками горящих пальцев до моей щеки. Широко улыбнулась и сразу отскочила. И снова ещё быстрее продолжала кружиться. Но вскоре и она, уже совсем обессилевшая, полузадохшаяся, стояла на коленях перед алтарём и, наконец, свалилась, обняв руками усыпанный опилками, грязный пол.

Прошло ещё сколько-то времени. Скрипнуло окно под потолком, солнечный луч раздвинул занавеску и широким полукругом поплыл по полу, обмывая лица распластанных братьев своим проточным сиянием, осторожно взлучивая, взламывая им веки, будто помечая поочередно каждого из них светящимся воскресательным знаком.

Сквозь душный, вязкий туман Я видел, как они, уже освещённые солнцем, возвращаются в самих себя, с трудом, опираясь на пол, встают и продирают глаза.

  И глаза их наполнены только что пережитым счастьем. Они отряхивают последние клочья темноты вместе с цепляющимися друг за друга изумрудными пересверками молзигнийзагов со своих стекловатников и троекратно целуются в губы.

Торжественно и серьёзно пожимают руки друг другу. Линии их жизней и сердец сплетаются плотно в потных ладонях. Долго стоят не двигаясь. Потом, напялив мокрые мозгогрейки, неохотно расходятся.

И в этот момент откуда-то подскочила опять ожившая, ликующая выкликуша. Теперь она была без платка, и воскресательный знак, будто золотистый обруч, изгибался на её чёрных волосах. С криком «Прими! Прими Слово Живое!» она вдруг сильно надавила мне на лоб потной растопыренной пятернёй. От неожиданности Я повалился вместе со стулом спиной в мягкие опилки. Под веками, глубоко внутри глаз, покачиваясь, поплыли в жёлтом потоке синие пружинки, чёрные головастики, кружащиеся маленькие братья и сёстры...

Когда, наконец, Я поднялся и взглянул по сторонам, церковь была уже пуста. Контуры чьих-то тел, обведённые жёлтым потрескивающим светом, медленно растворялись в дверном проёме. Лишь румяные президиумные старцы неподвижно и молча сидели в своих длинных косоворотках на помосте и зияющими зрачками смотрели в алтарь, будто ожидая, что оттуда появится кто-то.

(Старцев этих Я почему-то очень хорошо запомнил. Одного из них потом Я встретил в Огороде, когда он приходил к Блюстителю. Было это перед тем, как на Блюстителя завели дело в Отделе Дознания Граммслужбы, и меня вызывали туда на допрос).

Я встал и медленно, наощупь двинулся к выходу. Чувствовал Я себя страшно усталым, словно в первый раз после долгой болезни стал на ноги.

Холодный пот струился по лицу. Тонкие ледяные иголки с беззвучным хрустом ломались в венах. Одно резкое движение - и что-то очень хрупкое внутри разбилось бы на тысячи осколков. И осколки невозможно было бы извлечь.

На полпути к деревне нас нагнал наш Из-умлённый. Он шагал, размахивая своими неумолимо костлявыми руками, и возбуждённо бормотал, ничего вокруг не замечая.

Снова качались над нами своими высокими кронами Азы, Буки, Вязы и Веди, сметая невидимую пыль с небосвода. И шуршание лиственного свода над нами было продолжением Камлания.

Аня-Силлаба, потрясённая и немного напуганная, шла рядом с Блюстителем. Он снова рассказывал деревьях, но Я ничего не слышал.

Кружащиеся, самоисступляющиеся братья в мозгогрейках и стекловатниках с прочерченными кровью крестами на лбах плыли перед моими глазами.

- Даа, слишком уж ты впечатлительный, В?с?ё? Привыкать придётся. – произнёс вдруг Блюститель, так что Я узнал каждый вопросительный знак в моём имени. Его покрасневшие глаза слезились ещё больше обычного. – Не жалеешь ещё, что женился на дочери живоязычника?

- А она-то тут причём? – не задумываясь, ответил Я.

  Глава 6.

На следующий день Жена зачем-то отправилась к Доктору. Блюститель копался у себя в Огороде (вечером должна была прийти комиссия инспектировать новейшие плоды). А Я отправился на базар навестить Тётку. Хотел поговорить о вчерашнем камлании.

Было около шести вечера. Над базарным кукишем полыхала серая вата облаков, подожжённых заходящим солнцем. Народу, как обычно в эти часы, было много. Повсюду продавали, торговались, кричали, обманывали, покупали.

Большие самки глаголов привычно фильтровали базар. Лиловые зубы сверкали в тяжёлых, массивных ожерельниках, ошейниках из жемчужных ожерелий и жёлтозелёных синяков на шеях. Они наклонялись над прилавками, близоруко ощупывали заплывшими глазками разложенные товары. Ожерельники туго натягивались, разглаживая короткие шеи. Товарки вращали зрачками над разложенными товарами, махали толстыми руками, ругались с шахермахеризадами, стоящими за прилавками. Жесты их громоздились друг на друга.

Они возмущенно цокали, давали всему свою цену. Цена была очень низкой.

Когда Я подошёл к её киоску, Тётка собирала корзинку с бубликами и вином для своего Блюстителя. Я помог закрыть ставни и хотел уже спросить про вчерашнее камлание, но в этот момент появился наш Из-умлённый.

-Ты вот что, Анна... я предупредить хочу... - Был он возбуждён ещё больше обычного. Лицо между витыми пейсами-бакенбардами было совсем белым.

Стеклянная Птица-Кашель тяжело хрипела где-то в глубине расцарапанной грудной клетки. За последние несколько дней он вдруг резко состарился. – Я вчера у них в церкви видел... там смертвецы были...

- Ты чего? Какие там ещё смертвецы? – Она остановилась, положила руки в карманы отороченной мехом замшевой безрукавки, которую носила поверх платья, и уставилась на Из-умлённого.

- Ты не знаешь... у них некоторые после смерти в других телах живут...– Он осторожно раздвинул под глазами большой и указательный палец, поправляя съехавшие на переносицу саднящие зрачки.

- Совсем рехнулся, трухлядь старая. - Тётка повернулась ко мне, словно ища поддержки, и покрутила пальцем у виска. - Чепуху какую-то несёт. Тебя в психбольницу отдать надо.

- В психбольницу меня никогда не заберут! Поняла?... Да ты не отмахивайся. Я их видел, когда вы уже ушли... Морды распухшие, бледные. Кулаки сжаты, челюсти сведены. Не мигая, смотрят прямо перед собой, и ничего не видят... коматозники снулые... Будто свидетели обвинения, и сейчас Суд начнётся...

понимаешь, немые свидетели... – Я заметил, что речь у нашего Из-умлённого совсем изменилась, и вся его юродивость исчезла. Он опять тяжело, до слез зашёлся от праведного кашля.

Колышащееся многослойными юбками и бесформенными, распаренными грудями кольцо любопытных шахер-махеризад смыкалось вокруг нас. Под   необозримыми бюстоживотами глухо позвякивали нагретые дородными телами медные дребеденьги в пришитых к поясам кошельках. Пожар, беззвучно пожиравший край неба над их головами, разгорался всё сильнее.

- Да вам показалось, – попытался Я успокоить нашего Из-умлённого.

- А ты помолчи. Вот когда будет тебе столько лет, сколько мне было, когда я был уже гораздо старше тебя, тогда и говорить будешь. – Он снова повернулся к Тётке. – Остальные сектанты к ним не подходят. Я хотел слово сказать, так меня оттащили сразу.

- Ты чего запугиваешь-то? – Она, действительно, была напугана, но виду старалась не подавать.

- Не запугиваю, а предупреждаю. – Как видно, он знал гораздо больше, чем говорил. Или при мне не хотел... - Чтоб поосторожнее была со своим-то. Он ведь тоже из них. Его с Огорода ГГУшного попрут скоро, Я точно знаю. Вот сегодня уже первая комиссия будет. А ты, Анна, ещё молодая. Тебе жить и жить. – Он неторопливо пошарил по тёткиному телу своими блестящими глазками. То ли, действительно, убедиться хотел, что молодая, то ли предлагал чего-то.

И Тётка не выдержала.

- А ну вали отсюда, пока я всю твою поганую морду вот этим самым бубликом не покарёжила!

- Дура ты, Анна... Как есть дура... Ну чего взъерепенилась? - прохрипел он. Помочь ведь тебе хочу... Им уже из Отдела Дознания заниматься начали... – и, задыхаясь от кашля, выкрикнул своё последнее пророчество: – Хуже будет!

Шахер-махеризаднее кольцо наглухо сомкнулось вокруг нас троих.

- Пошёл вон, гад! – Она сразмаху саданула ему бубликом по лицу.

Толпа ахнула и придвинулась ближе. Наш Из-умлённый дёрнулся, словно под током, сел на корточки и затих. Втянул плечи, обхватил руками голову и стал быстро мигать. Круглые глаза на перекошенном лице стали похожи на знак %.

Потом вскочил, огляделся по сторонам и вдруг задал стремительного стрекача сквозь расступающихся перед ним махеризад прямо к Собору. Бежал он, прихрамывая и ковыляя, и при этом, ещё больше чем обычно, вывернув через плечо голову, оглядывался вперёд.

- А что, ты думаешь, правда на него дело в Большом Доме завели? Может, он, действительно, чего знает? – Тётка уже немного успокоилась, но яд, попавший в её душу, начал делать своё дело.

Про следователей из Большого Дома Досвиданий (в народе их зовут зачищателями глагольичих душ) рассказывают массу мрачных, неправдоподобных историй. Говорят, например, что допросы там обычно начинаются с того, что они лампасят часами голодушного обвиняемого, - со страшной скоростью дрыгая ногами, бегают вокруг него, зачищают корешки его нервов, зачищают его голую душу лезвиями своих сверкающих, острых лампас. После несколько часов такой лампасной пытки многие сходят с ума.

Моя Тётка, конечно, эти истории не раз слышала. Силлаба она была не из самых храбрых. Нужно обязательно ей помочь.

 

- Ты, что, поверила этому полоумному? Ведь он же к тебе подкатывается!

Клин между вами вбить хочет. Если бы Тестя увольнять собирались, Я бы уж точно знал. В Универе все про всех всё знают.

- А может, действительно, чего пронюхал? Мне, вот, рассказывали, он на прошлой неделе часов в пять утра из Дома Президента выходил. И чего такому большому начальнику от него нужно?... Тесть твой, сам знаешь, на других не похож. Огородом университетским комадовать – не бублики на базаре продавать.

Да и Оксиморона кому не попадя доверять не будут... Про таких всегда придумывают... Чего-то там происходит... На обычную проверку непохоже... Он сам мне говорил, три дня подряд по Огороду никому не известные люди ходят и всё время что-то записывают. – Я вспомнил, что сегодня утром тоже видел какогото подозрительного бъекта, который долго проверял замок на двери в Глагологосову Грядку. - А теперь вот и комиссию эту проклятую прислали... Ты, если чего узнаешь – тотчас ко мне. А про этого юродивого ему ни слова. Понял? – Испуг на её лице сменился вдруг выражением растерянности и досады. – Ну вот, еще одного сумасшедшего принесло. Только его здесь не хватало! Чего им всем от меня нужно? Сил нет!

Я обернулся и увидел её бывшего мужа. Он шёл прямо к тёткиному киоску, расталкивая покупательниц и ничего не замечая вокруг.

- Ну, Я пойду.

- Нет, нет. Никуда не уходи!

Я зашёл во внутрь и стал перекладывать вчерашние бублики с прилавка в ящики и относить их в угол.

- Аня. Мне нужно с тобой поговорить. – Он был в серой велюровой шляпе, старом пиджаке с орденами, мятой белой рубашке, несмотря на жару застёгнутой доверху, и в нелепых, шаркающих шлёпанцах. Меня поразило, насколько он опустился. Как видно, энергетический телевампиризм Целилки-Зои делал своё дело очень быстро.

- Ну говори, раз надо. - В уголках её плотно сжатого рта появились короткие, жёсткие морщины.

- Я должен поговорить с тобой без посторонних.

- А он не посторонний. Он мне как сын. Это ты посторонний. Говори, давай.

- Аня, пойми ведь у меня кроме тебя никого нет... Нельзя же так... сразу... у нас целая жизнь позади...

- Жизни позади у нас давно уже нет. Ни у тебя, ни у меня. А о той, что была, когда ты целыми сутками сидел в своём Отделе Дознания, я и вспоминать не хочу.

- А что, тебе так уж нужно быть с ним?... Ты могла бы... Я ведь не возражаю... – после долгого молчания, наконец, пробормотал он. Меня он уже перестал замечать.

- Это тебя не касается!

- Касается! – Память Главного Ревнителя о долгих годах в Отделе Дознания проснулась в его голосе. Он нахмурил свои кустистые седые волосы. Нехорошо улыбнулся. - Я тебя, Анна, предупреждаю... Мне тут один товарищ из нашего учреждения рассказывал... Ты делаешь большую ошибку.

 

- Что? И ты тоже!?... Ошибку я сделала, когда замуж за тебя, дурака, выходила... Тоже мне, предупреждатель... – Она стояла широко расставив ноги и упираясь пухлыми кулачками в безрукавку. Лицо её стало совсем красным. Губы мелко тряслись. - Слушать надо поменьше своих сизоголовых товарищей...

- Ты меня знаешь. Я просто так говорить не буду!

- Ну когда же ты поймёшь, наконец, идиот старый? Кончилось твоё время!

Кончилось! Тебя уже двадцать лет как с работы уволили, и сделать мне ты ничего не можешь! Ни-че-го!... Сиди в своём детском садике и другим жить не мешай. – Она замолчала, перевела дыхание. Глаза её постепенно потеплели. - Ладно. Не бойся. Не брошу я тебя. Вот при нём говорю: как раньше буду приходить... Иди, потом поговорим...

Она сердито схватила из под прилавка сумку с бубликами и бутылкой вина и, не оборачиваясь, зашагала прочь.

Глава 7.

Всё началось с чёрно-белой зернистой фотографии в Глаголандском Вестнике. Там было лишь размытое лицо, но узнал Я её тотчас. Хотя до того видел всего несколько секунд голой в одних чёрных чулках и вечерних туфлях на очень высоком каблуке. Забыть её было трудно. Даже теперь, четыре года тому вперёд, когда закрываю глаза, Я сразу вижу её, Большую Конкубиротку из Хозяйкиного компьютера! Вижу обиженно разбухшие губы, уверенно прочерченные линии скул, носа, подбородка. Длинные, падающие на плечи чёрные волосы. Там были ещё буквы, изогнутые короной у неё над головой. Я пытался и никак не мог их вспомнить. Это было, как когда-то произнесённое шопотом в темноте, полузабытое слово. И слово было очень важным! Минут десять Я смотрел, не отрываясь, на её лицо, и буквы, наконец, вспыхнули перед моими глазами - ЗМДС ! СаДоМаЗохистский смысл этих вспятивших букв открылся мне, как только закончил читать заметку под фотографией.

В ней сообщалось, что изуродованный труп молодой женщины вчера нашли на окраине Леса недалеко от деревни Д-во. Убийцы долго мучили свою жертву, гасили о соски горящие сигареты, исполосовали ножом всё тело, запихнули в живот толстую стеариновую свечу. Экспертиза показала, что до этого она несколько раз была изнасилована.

Преступление было таким чудовищным, таким изощрённым, что вся первая полоса Глаголандского Вестника была посвящена только этому. Ничего подобного не происходило в стране уже многие годы.

В первую минуту Я чуть не бросился бежать в Большой Дом, чтобы рассказать им всё о Хозяйкиной лоптопке и своих подозрениях. Но быстро опомнился. Доказать ведь Я ничего не мог. Изображения в компьютере она, конечно, давно уничтожила. А у меня могли быть очень большие неприятности.

Хорошо ещё, что никому, кроме Друга, о Большой Конкубиротке не говорил.

Слишком важные чиновники были здесь замешаны. Да и бедной ЗМДС это уже ничем бы не помогло.

  Когда, месяца через три после этого, Я шёл на допрос по бесконечной дороге, ведущей к стеклянному параллелепипеду Большого Дома Досвиданий, внезапно хлынул ливень. Мутными потоками стекали отражения с витрин магазинов, стекал в мокрую землю бурый лишайник дрожащей рекламы, стекали съёжившиеся студенистые дома с чавкающими подворотнями и глухо урчащими в стенах водосточными трубами.

Я брёл, покорно сгорбившись и стараясь на ходу перепрыгивать лужи.

Тяжёлые нити дождя медленно оплетали лицо. Вездесущая вода затекала за шиворот, лилась по спине, хлюпала в ботинках. На душе было ещё неуютнее, чем снаружи.

И где-то высоко надо мною, над всем творящимся в окоёме ливнем, разгоняя тучи ударами невидимых колоколов, гудел глухой, тревожный глаговест.

Дорога, которая ведёт в Большой Дом учит приспосабливаться. Она, словно бетонными надолбами, уставлена знаками препинания – знаками того, что скоро будут пинать, если не буквально, ногами, то по крайней мере в переносном смысле, словами - так что идущим на допросы приходится часто менять направление. Но в самом десятиэтажном стеклянном здании нет ни единой изогнутой линии. Но - то ли из-за ливня, то ли потому, что очень волновался, - Большой Дом правосудьбия тех, кто всегда прав, Большой Дом, который должен быть весь прозрачным, неизбежным и прямолинейным, внезапно показался мне мутным, изогнутым, искривлённым.

Мощная струя дождя хлестала из приспущенных каменных трусов по олимпийским икрам Судьбабы-Двоешуйцы 68. Она стояла, чуть наклонившись словно перед стартом, на своём низком пьедестале слева от входа в здание. Оба глаза её были завязаны мокрой каменной тряпкой. В вытянутой левой руке - почти незаметные весы. Звонко расплющивавшиеся в их чашах капли дождя сливались в маленькие висящие озёра, выходившие из берегов. В другой её левой руке поблескивал поднятый бронзовый меч с зазубринами, напоминавший тупую пилу, которой она собиралась пилить перед собою мокрый, слипшийся воздух.

Большой Дом был обвешан со всех сторон грязными обрывками туч, небрежно свисавшими с густо поросшей антеннами крыши, и глухо и страшно гудел, будто огромная трансформаторная будка. Над тяжёлой дубовой дверью у главного входа жёлтым воспалённым нарывом тускло светился сквозь ливень одинокий фонарь.

Прислонившись к Судьбабьему пьедесталу, на последней ступени широкой лестницы под колпаком мокрого света сидел пожилой глаг с иссечённым дождём, испитым лицом. Он задумчиво помешивал металлическим острием сложенного зонта своё отражение в луже и что-то бормотал. Вид у него был такой, будто его только что вышвырнули из Большого Дома, и он не знает, что дальше делать. На Коренастая, долбоятельная силлаба из простонаречья с двумя левыми руками, олицетворяющая одновременно Родину-Мать и Справедливость, Судьбу и Суд.

  меня он никакого внимания не обратил. Но Двоешуйца, когда Я проходил, подмигнула и, словно фиглярствуя, даже немного присела, изображая какой-то нелепый книксен-реверанс. Струя, хлеставшая из её каменных трусов, внезапно оборвалась.

Как Я понял по четырём звёздочкам на его вышитых золотом небесноголубых погонах, следователь мой состоял в должности старшего зачищателя Четвёртого Управления Граммслужбы.

Меня это удивило. Зачищатели этого Управления занимаются только филологическими преступлениями вроде граммофобии, намеренного искажения смысла, кражи или присвоения имён. Всё это преступления против фило-логии, против любви к Логосу. Я знал несколько глагов из нашего Универа, которые проходили здесь по процессам разных плагиавторов, метемстихозников, или зацитатчиков. 69 Одного из моих знакомых местные зачищатели допрашивали даже по делу о словарьварстве, о нанесении непоправимого ущерба содержанию государственного словаря-тезауруса. Но было совершенно ясно, что моему Тестю такого рода дело пришить трудно.

Несмотря на золотые звезды на голубых погонах, к небу мой зачищатель никакого отношения не имел.

Было что-то страшно симметричное во всей его фигуре, в сером двубортном хитиновом мундире с очень прямыми плечами, в арке бледнозелёных прыщей над переносицей, в сжатых кулаках, покоящихся на абсолютно равном расстоянии от лежащего перед ним лоптопа. Ромбовидный университетский значок с оскаленной Буквой Закона «Ы!» был приколот в самом центре широкого узла безупречно завязанного чёрного галстука.

Сколько Я ни пытался найти в лице его хоть что-нибудь от нормального живого глага, мне это так и не удалось. Две тонкие параллельные полоски морщин на лбу, наверно обозначавшие следы горестных раздумий о будущем страны, две широкие короткие полоски бровей над круглыми глазами. Под ними что-то похожее на очень неправильную дробь, где над чёрною горизонтальной полосою плотно сжатых губ торчала толстая гранёная единица носа, а внизу, словно маленький ноль в знаменателе гладко-выбритого лица, темнела кругая ямка на подбородке. Интересно, кем он станет в своём следующем воплощении? Снова зачищателем? Роботом?

По обеим сторонам от следовательского стола на круглых постаментах стояли в углах насупившиеся бюсты: справа мраморный бюст Народного Наблюдателя, господина Восклицо, 70 а слева - нынешнего Глаголоса в бронзе.

(Неужели для них после каждых выборов делают новые бюсты? Я попробовал Плагиавторы - авторы плагиата, выдавающие чужое за своё;

метемстихозники – поэты, оживляющие чужие стихи в своих; зацитатчики – писатели, закавычивающие, приписывающие свои тексты другим авторам.

  представить себе их бюстохранилище, тут в залитом электрическим светом подвале Дома Досвиданий, с бесконечными рядами бронзовых, покрытых многовековой пылью неотличимых Глагологосов. Когда-нибудь туда будут водить экскурсии, тыкать указкой в их глаза, важно объяснять...).

Махровые правительственные портьеры из багрового бархата с жёлтыми тяжёлыми кистями, закрывавшие высокие окна, массивный стол в центре кабинета, лоптоп в центре стола, весь кабинет, включая образцовый облик моего тщательно пропалиндромированного, тщедушного зачищателя, даже крылья двухголового Руссофеникса над его головой, - всё было обозначено мёртвыми прямыми линиями, казалось наспех синтезированной виртуальной реальностью.

Реальностью неподвижных, неодушевлённых вещей.

Стул, на котором Я сидел, был метрах в трёх от его стола. С крюка, напоминавшего перевёрнутый знак вопроса, свисал чёрный металлический абажур на длинном проводе. На нём грозно, будто колокол, раскачивался пучок света под потолком, так что чёрные без зрачков глаза зачищателя, то вспыхивали и вздымались вверх, то снова проваливались во тьму.

За высокими окнами, прикрытыми тяжёлыми портьерами, продолжал сплошною стеною лить дождь. В кабинете было очень жарко, и от моей мокрой, потной одежды шёл пар.

Зачищатель долго сидел молча со сжатыми губами, уставившись на меня.

Два небольших прожектора, излучавшие пронзительную враждебную темноту, обшаривали моё ничем не защищённое лицо. Разумеется, это тяжёлое молчание было важной частью психологической обработки подследственного.

- Ты знаешь, зачем мы тебя вызвали? – Говорят они о себе всегда во множественном числе. Эта государственная привычка зачищателей, привычка «мыбыть», быть на мы, с подследственными, когда они говорят о себе, и при этом грубо тытыкать их при каждом удобном случае, должна внушать уважение и страх.

- Нам тут поступила информация, что отец твоей жены сеет семена сомнения на спецучастке вверенного ему Экспериментального Огорода.

Я пожал плечами, демонстрируя полную неосведомлённость. Пару лет назад Я уже проходил свидетелем по процессу дзен-нудистов. Карающая десница правосудия обернулась в тот раз шестью разными зачищателями, и старшими и младшими, которые допрашивали меня целую неделю. Заставляли подписывать каждую страницу показаний. Часами торговались из-за каждой фразы, перевранной О Народном Наблюдателе никто толком ничего не знает. Согласно древней традиции, когда Глагологос нарушает какое-нибудь уложение Грамматического Кодекса, господин Восклицо должен подняться на помост перед Столпоспиралью в Соборе Св. Грамматики и в присутствии всего народа три раза ударить посохом. Потом он должен воскликнуть «Отвергнут? Отвергнут!

Отвергнут!!» и добавить восклицание «Ыых!!!». («Ы» является Буквой Закона). На следующий день после того, как господин Восклицо произнес керигму «Отвергнут? Отвергнут! Отвергнут!! Ыых!!!», Совет Второй Строфы начинает импичкать отвергнутого Глагологоса.

  в протоколе допроса. Так что порядки в Граммслужбе Я уже знал довольно хорошо. Таким вещам учишься, сам не замечая того, удивительно быстро и запоминаешь их надолго.

- Тебе известно, что плоды с участка каждый день вкушают лично руководители нашей страны?

Он вскочил, резко, словно отдавая честь, повернулся на секунду к бюсту справа и начал мелкими шагами бегать вокруг меня с приросшими к ляжкам кулаками. Сначала движения его казались сценой из какого-то прокручиваемого на большой скорости дурацкого мультфильма. Но уже через минуту от мельтешения узких, белых лампас на облегавших ягодицы брюках больно зарябило в глазах. Я подумал, что кто-то невидимый, но очень важный наблюдает сейчас и за мною и за ним. Портьеры за его спиной вздулись. Абажур под потолком раскачивался всё сильнее. Я невольно зажмурился.

– Понимаешь, какие последствия это может иметь?... Тебе кто глаза разрешал закрывать, а?

- Я про семена ничего не знаю, - пробормотал Я и через силу покорно опустил глаза в режущее мельтешенье. - На Глагологосову Грядку он никого не пускал.

– Может, у них тут новая кампания против лингвистического скептицизма?

– мелькнуло у меня в голове. – Хотят заблаговременно выявить всех сомневающихся?

- Говори по человечески! Что ещё за Глаголосова Грядка? Это, что, спецучасток вверенного ему Огорода?

- Ну да.

- Все вы тут ничего не знаете!... Кто только ни перебывал у меня здесь, и все ничего не знают! А потом, когда поймут, чем такое незнание кончается, быстро вспоминают. - А может семена эти он с сектантских камланий приносит? А?

Может, там на нашу государственную веру хуллу возводят? – Слово хуллу он произнёс торжественно, с двумя низко гудящими л. Я заметил, что в тех местах, где фразы закруглялись, голос его начинал неприятно скрипеть. - Они, когда впадают в раж, совсем с ума сходят. Потом целыми днями выпасть из него не могут. – Зачищатель подошёл к столу и строго взглянул на экран компьютера, будто проверяя собственные слова. - Он ведь тоже из сектантов. А им по религии положено ничему не верить и во всём сомневаться. Да ты понимаешь, что может произойти, если начальство, - гаркнул он и повернулся к бюсту слева, судорожно дёрнулся в экстазе короткого сухого оргазма и почтительно застыл, - будет вкушать плоды, выращенные из наполненных хуллой сектантских семян сомнения?

Ослепительно белое дерево молнии повисло на секунду в узком просвете между шторами. Раздался треск, и свет в кабинете погас. В темноте со всех сторон слышалось прерывистое дыхание моего зачищателя.

Когда через минуту свет зажёгся, он лежал, прижимая хитиновым животом и раскинутыми руками бумаги на столе. Снизу подозрительно посмотрел на меня, вскочил, зачем-то отряхнулся и опять стал сначала мелко-мелко, а потом всё быстрее мельтешить вокруг. Резь от сверкающих, будто острые бритвы, лампас становилась нестерпимой.

 

- Ведь тут же государственное дело! – Тщедушное правовое лицо моего лампасноногого зачищателя вдруг приподнялось над выгнувшимся туловищем и резко наклонилось к моему бесправному лицу, так что Я даже испугался, что он сейчас укусит. - Откуда у него семена?... Мы этим сомневателям дать окорот решили. Понял? О-ко-рот! Слово такое знаешь?... - Кисть его правой руки с взведённым и направленным на меня указательным пальцем нетерпеливо подрагивала. - Ну так что, говорить будем?... Или как?.. Ы?! – Ткнул он мне прямо в глаза своей оскаленной Буквой Закона.

Я знал, конечно, что здесь на допросах часами лампасят беззащитных зачищаемых и тытыкают их в обвинительном падеже повелительного наклонения. 71 И всё таки нахрапистость моего старшего зачищателя действовала на нервы. Наверно, на это он и рассчитывал. Надо было тщательно контролировать, то что говорю.

- Отец моей жены работает очень добросовестно, - пробубнил Я. - С утра до вечера в Огороде... – Деревянная интонация усыпляет внимание следователя. Ему хочется побыстрей закончить. То же самое и тем, кто потом будет прослушивать мои показания. Микрофонов тут в кабинете, наверно, натыкано огромное количество. Опыт допросов по делу о дзен-нудистах многому меня научил.

- А про смертвецов на камланиях ты тоже ничего не знаешь?... Им-то ведь терять уже нечего. Они на всё способны, на любое преступление... Ты же был там на днях. Вместе с тестем и тёткой и этим Из-умлённым с рынка. – В голосе его всё громче проступал неприятный скрип... 72 - Его недавно тоже допрашивали... Мы больше, чем ты думаешь, знаем... Понял?... Глаз не закрывать! На меня смотреть! – Оскаленное «Ы!» снова нависло над моим лицом.

- Не видел Я там никаких смертвецов...- с вялым упорством снова пробубнил Я. - мне казалось, сектантов теперь не преследуют...

- Кого не надо, тогоб и не преследуют...

Я вспомнил, что на прошлой неделе закончился процесс десяти топоромольцев 73. Сроки они получили большие.

Делается это, чтобы подчеркнуть, что в Большом Доме правила иные.

Нормальные глаги стараются говорить друг с другом в сослагательном наклонении и обвинительный падеж избегают.

Пронзительное, похожее на ножом по стеклу скрипенье в зачищательском голосе, так называемая Граммслужбистская Скрипка, вместе с лампасным мельтешеньем, являются стандартными методами психологической обработки свидетелей.

Топоромольцы (или топоранты) – сектанты, у которых вместо икон в красных углах лежат обсыпанные солью топоры. Эти священные, остро отточеные топоры считаются символами силы и справедливости.

В прошлом веке призыв к топору у членов секты был одновременно и призывом к молитве действием. Многие из них пошли в революцию и стали Гегемонами. Активно участвовали в гонениях на других сектантов.

 

- Ничего, значит, рассказать не можешь про своего тестя!?... – продолжал он, умело дозируя скрип в своём голосе, от неприятного до почти нестерпимого. Или не хочешь?? А тыб знаешь, что его чуть в тюрьму не посадили за изнасилование собственной жены? Из-на-си-ло-ва-ние!!

Граммслужбистская Скрипка в его голосе застыла на самой высокой, режущей ноте. Всё тело моё зудело, словно сплошная масса прозрачных муравьёв ползала, забиралась под кожу и кусала. Нестерпимо хотелось раздеться догола и чесать, чесать до крови ногтями горящую кожу.

- Так у него же нет жены!

- Это сейчас нет. А раньше была... У нас тут документы имеются. На прошлой неделе как раз получили.

Я представил себе бывшую жену моего Тестя, в шёлковой белой блузке с широким чёрным в белый горошек бантом и короткой чёрной юбке, наблюдающую, как её Культурист создаёт из ничего свою очередную культуркультю... Нет! Всё чистое враньё! Чтобы Я на Тестя дал показания...

Живоязычники жён не насилуют... Но откуда у них эти документы? И почему только недавно их получили? Они же давно уже развелись... Ведь легко проверить.

Неужели правда, что он изнасиловал эту простодушную, легкомысленную женщину?... Нет, быть такого не может...

– Ну. Что же, тыб, не отвечаешь? - услышал Я опять голос моего зачищателя. - Может, думаешь, что собственную жену насиловать это не преступление? - Его симметричное, тщательно пропалиндромированное тело вдруг перекосило сразу во все стороны. Неправильная дробь лица стала ещё неправильнее. - Может, тыб свою жену тоже мечтаешь изнасиловать? Он её мать, а тыб её?... – Буква б, затычкой стоявшая за ты, должна была обозначать что он с огромным трудом, лишь потому что при исполнении, сдерживает бушующее бешенство, которое вызывали мои слова.

Я встал, чеканным шагом подошёл и изо всех сил въехал кулаком в его симметричную морду. И, не оборачиваясь, пошёл к двери. Но тот Я, который был в это время на допросе у него в кабинете, продолжал смиренно сидеть, положив на колени руки и не отрываясь, покорно смотреть на своего мучителя.

- Мы к нему давно присматриваемся, - продолжал он. - Да и к тебе тоже... Я думаю, придётся тебяб на машине проверить...

Этот гад хорошо знал, как ударить побольнее! И ему не надо было себя сдерживать.

О машинах для проверки подследственных Я слышал много. И всё, что слышал, мне очень не нравилось. Машины эти (в Граммслужбе их называют судебными ассоциаторами) применяются в особо важных случаях. После того, как подследственная глаголичья душа полностью обнажена, зачищена допросами, бесконечным мельтешеньем лампас и наждачным скрипеньем зачищательского голоса, подследственного запирают на несколько часов в одиночную камеру.

Потом приводят в специальное звуконепроницаемое помещение глубоко под землёй. Там в мощном свете прожекторов и вступают в дело судебные ассоциаторы – хитроумные лентопротяжно-туфтогонные аппараты для вытяжки ассоциаций, которых подследственный контролировать не может.

  Ассоциации эти тщательно анализируются специально обученными Ревнителями Тайных Инструкций и после соответствующей интерпретации используются, чтобы словчить, поймать подследственного на его же случайно сказанном слове, которое потом будет использоваться обвинителями в качестве улики на Суде. 74

- Ну так что? Будешь говорить?.. - Скрипенье в голосе моего зачищателя сменилось зловещим, звенящим металлом. - А, может, это тыб своему тестю семена сомнения добываешь?... И имя-то у тебя странное...

- Я за имя своё не отвечаю.

- Тыб его сам себе придумал?... Не хочешь, значит, говорить? Ы?? – Он прищурился, подчёркивая таким путём свою глубокую профессиональную проницательность и резко увеличил громкость. Диапазон голосовых связок был у него необычайно широким. Неужто и этому их здесь обучают? Звук был такой, будто сквозь голову - из одного уха в другое – обдирая всё внутри, рывками тащат ржавую колючую проволоку.

- Разобраться придётся. Ну ладно, допрос закончен... Иди пока, Коперник, расшифровывай свои звёзды... А мы тут более серьёзные, земные вещи выяснять будем. Но тестя твоего, да и тебя тоже, в уме держать придётся...

Намёк был довольно грубым. На граммслужбистском волапюке умозаключёнными зовут зэков, которых начальство всегда держит в уме. В тюрьме их заставляют сублимироваться и писать верноподаннические стихи, которые обычно являются бесконечными ламендикциями и версицитациями, жалобническими нанизываниями на рифму цитат из последних изречений наших Глагологосов и Аттрибов.

Это мне не нравилось, всё больше и больше. Но Я, как мог, старался не показывать.

- Спросить можно? Если обвинения подтвердятся, ему что будет?

- Да ничего страшного, – откинувшись назад, неожиданно добродушно ответил мой лампасноногий зачищатель. Убрал с лица проницательное следовательское выражение и глухо, одними ноздрями засмеялся. Нержавеющая сталь в его голосе сменилась мягким вельветом. Видно, ему хотелось сыграть напоследок также и роль доброго следователя. Он стоял теперь возле бюста Глагологоса совсем неподвижно, и зрение вместе со способностью соображать Про Суд у нас никто толком ничего не знает. Известно только, что слушание дел и определение мер наказания проводится четырьмя никому не известными судьями, по одному из каждой Строк в Совете Второй Строфы.

Судьи ежегодно назначаются самим Глагологосом, и все решения принимаются единогласно.

Сроки наказания колеблются от 5 суток тюрьмы за плагиавторство и зацитачивание до 15 лет на душеповалах в Архипелагере за преднамеренное словоубийство (вербоцид). Часто приговоры, вообще, не объявляют. (Наказание, срок которого никому –даже приговорённому - неизвестен, действует неизмеримо сильнее).

  понемногу возвращались ко мне. - Семена сомнения ведь не кража и не присвоение чужого имени... Ну тут, конечно, Суд решать будет.

- А ему сколько дать могут?

- Отсидит недельку тут в тюрьме, мы его понаблюдаем. Посмотрим, как себя вести будет. Если исправится, отправим на месячишко куда-нибудь подальше.

И абзац... - Он со свистом полоснул воздух своею лампасною ногой, словно давая пинка невидимому преступнику. - Было ясно, что «куда-нибудь подальше»

означает душеповал с уголовами на одной из дальних окраин Леса. - Ну, своё доброе имя он, разумеется, потеряет. Придётся брать другое. - Пока осуждённый находится в тюрьме, имя его запрещается даже произносить. - А затем раскаяться будет должен. По всей форме. Так всегда с осуждёнными за сомнения делают.

Процедуру «раскаяния и покаяния сомневавшихся» Я уже видел несколько раз. Начинается она с того, что оттянувшего свой срок и полностью раскаявшегося глага в присутствии большой толпы народа выводят на чистую воду Речки. Там, по колено в родном животворном потоке, он произносит что-нибудь очень жалостливое в страдательном залоге о том, как в Граммслужбе помогли ему преодолеть сомнения. Глагологос возлагает увешанные официальными перстнями руки ему на голову. Минуту они молча, опустив головы, стоят в целительном потоке. Потом Глагологос произносит разрешительную молитву, объявляет прощение и нарекает его новым именем.

- Ты, вот, объясни ему, чтобы сразу во всём сознавался, - продолжал мой зачищатель, очевидно самым дружелюбным из имевшегося у него в огромного запаса голосов. - Тогда, вообще, Суда, может, не будет... Но на работу обратно уже не допустят...

- А почему не допустят, если даже и Суда не будет?

- Ну, как почему?... Много теперь сомневающихся развелось. Будут говорить, что тестя твоего козлом отпущения сделали. Мы должны всё предвидеть.

Это наша работа. – Зачищатель оскалил на секунду свои ослепительно белые зубы.

Наверно, это должно было обозначить улыбку и предостережение одновременно. – Ну иди, Коперник, иди пока... – и добавил загадочно - хуллы не будет...

Я понимал, что дело тут не в том, чтобы не пускать «козла отпущения» в Университетский Огород. Просто психика умозаключенных, не выдерживает возвращения к нормальной жизни на свободе. В тюрьме им подмешивают в пищу специальные противоявия и даже у совсем неграмотных возникает нестерпимое желание писать верноподаннические стихи.

  Они спят целыми днями, и во сне 75 сублимируются - разлиричившись и отпустив себя на рифмотёк, вдохновенно бормочут, сочиняют строгим государственным анапестом или хореем бесконечные оды, кантаты, всевозможные версицитации и ламендикции. Просыпаются они всего на несколько часов, чтобы поесть и записать созданный во сне поэтический шедевр. После чего сразу снова засыпают и начинают творить. Такое лихорадочное, галлюцигенное творчество даже не стихосложение, а стихоумножение - превращается в единственное оправдание их жизни.

Многие из присностихующих становятся известными поэтами. Стихи их делаются народными песнями, их даже включают в школьные программы. 76 И когда эти обезмузившиеся тюремные поэты выходят на волю, у них появляется ненависть к повседневному, прозаическому звучанию своих слов, ненависть, которая приводит к хроническому воспалению духа, а затем и к острому стихозу.

Остановиться они уже не могут, и продолжают писать. Стихоз обычно кончается длительной диахореей или дианапестом с жидкими, рифмованными хореем или анапестом версифекалиями или даже параноидальной стихастенией с ощущением бессилия, перемежающегося бредом навязчивых метафор.

Диахоррея и стихастения считаются очень заразными, так что возвращение в Университетский Огород из камеры для умозаключённых практически невозможно.

Хотя психика у Тестя очень крепкая, Я должен сделать всё, чтобы он сюда не попал. Никогда не знаешь, что произойдёт с глагом в Большом Доме. Особенно с живоязычником, который к тому же знает каббалистические заклинания для Оксиморона.

- А, может, обойдётся, - подумал было Я, но тотчас же себя одёрнул. – Нет, то что здесь началось, само не исчезнет. Нужно с ним поговорить. Но сначала дождаться отчета комиссии, которая проверяла Огород. Копию отчёта Тестю должны дать, и тогда станет ясно в чем (а, может, и кто?) его обвиняют.

Странно всё-таки, что про Хозяйку меня он ничего не спросил.

Эти присностихующие поэты-словидцы по-настоящему бодрствуют только внутри своих снов. Будить их разрешается лишь в самом крайнем случае.

Их жизни, напоминают матрёшки из вложенных снов. В просвечивающих друг сквозь друга сомнатрёшках вещество, из которого они состоят, всё более истончается, и внутри каждого сна проступает новый и еще более поэтический сон.

Недремлющие надзиратели переводят содержимое поэтических сомнатрёшек на язык бодрствующих слов Яви, деконструируют их и публикуют в Антологиях Избранных Тюремных Словидений, выходящих в конце каждого месяца.

На самом деле, после того как умозаключённые заканчивают свой срок, стихи сдаются в тюремное утильстихьё. Затем Спецпоэты Граммслужбы проводят вторичную переработку этого утильстихья на слова народных песен. Написанные государственным анапестом и переделанные так, что только автор мог бы их узнать, песни, действительно, делают очень популярными и включают в программы для поэтического анапестования учеников младших классов.

  Глава 8.

Мы сидели с Тестем на скамейке в широком университетском коридоре, ведущем к Обсерватории. Коридор был украшен монументально-концептуальными инсталляциями из редких метафор и семиотическими мозаиками, подсвечеными соответствующими контекстами. На самой большой из них, в стене напротив, глаголандская лексиконница на рысях и с рифмами наперевес врезается в чёрную толпу рыцарей ксенофени. Белыми расплывчатыми пятнами мерцали между инсталляциями и мозаиками мраморные бюсты эзотерических лексикологов, богоизбранных филоильтян, почётных языководов и прочих великих грамматиков и грамматософистов.

Среди всех этих мраморных мыслителей мой Тесть в своём двубортном, сильно потрёпанном рабочем пиджаке и широких, заправленных в кирзовые сапоги солдатских брюках выглядел довольно нелепо. Но его это нисколько не волновало.

Проходившие мимо серьёзные студиозки посматривали на нас с нескрываемым любопытством. Я хотел поговорить где-нибудь в более укромном месте, но он заявил, что ему скрывать нечего, а говорить и тут хорошо.

- Ну так что, новый сын. Выкладывай, что у тебя там накопилось. – Широкий лоб Тестя прикрывала неизменная серая мозгогрейка. Белые лучики морщин в уголках слезящихся глаз делали его открытое загорелое лицо еще более благожелательным. Немного наклонившись вперёд, он неторопливо поглаживал колени жилистыми руками. Как Я стал понимать, это у него кожеверовская привычка, ещё с детства. - Мы ведь теперь одна семья, у нас секретов быть не должно.

- Меня вчера на допрос в Граммслужбу вызывали. Про вас спрашивали.

Дело вам собираются шить.

- Неужто ж опять начинается... – Руки его застыли и напряглись. Глубокая складка повисла над переносицей. – Должно быть, и комиссию для этого сюда присылали... Что за дело-то?

- О каких-то семенах сомнения, которые якобы вы с сектантских камланий приносите и в Огороде выращиваете. А плодами, которые из них вырастают, питается всё наше начальство. Так что они тоже могут во всём сомневаться начать.

Он задумался и несколько раз кивнул головой, словно соглашаясь со своими мыслями. Годовые кольца на шее ожили и начали складываться и раздвигаться, словно полысевшие меха кожаной гармони, которая сейчас должна была зазвучать.

- Даа... Неплохо было бы, если б они иногда и посомневались. Вон, апостол Фома через своё умное сомнение святым стал... Только не моя это забота. Никаких семян сомнения я в Огороде никогда не выращивал.

- А ещё спрашивали, не ходит ли к вам кто-нибудь из сектантовживоязычников. Я про того старика, что во время Большого Камлания за столом на сцене сидел, а потом к вам в Огород приходил, ничего им не рассказал.

- Ну и правильно.

Он придвинулся поближе, положил мне руку на плечо и больно его сжал. От руки шёл слабый запах вспаханной земли, перемешанный с запахом дёгтя. Минуту   он сидел, закрыв глаза, и прислушивался к чему-то. Морщинистое лицо разгладилось и стало совсем отрешённым, будто он произносил про себя свою покаянную кожеверовскую молитву...

– Нет. Не мог он изнасиловать свою жену, - пронеслось у меня в голове. Дело ему шьют, вот и документы подделали...

Тяжёлая рука его со взбухшими на тыльной стороне ладони венами всё ещё лежала у меня на плече. Нарушать тишину не хотелось.

Две рано развившиеся студиозки в коротеньких юбочках остановились поодаль. Уверенно переминаясь с ноги на ногу и переговариваясь, они стали нас рассматривать. Их простые деревенские лица с густыми следами косметики сияли одинаковыми влажными улыбками.

- Где-то Я их видел?... – подумал Я. - А впрочем неважно... нет всё таки надо вспомнить... Ну конечно! Это были те самые двойнюшки, которые тогда предлагали заняться оральным сексом... Наверно, подрабатывают по вечерам, чтобы хватало денег на учёбу... Неужто они меня тоже узнали? Было бы неприятно.

- Пойдём отсюда. – Тесть встал и направился к Обсерватории.

Мы прошли сквозь величественный строй инсталляций и бюстов и оказались на лестничной площадке.

- А ещё мой зачищатель про жалобу какую-то вашей бывшей жены говорил,

- решился, наконец, Я.

- Раскопали, значит, Лизкино заявление... – Шея его выгнулась и неестественно напряглась. Голос свела короткая судорога. - Глубоко роют... У неё тогда этот мазила появился... Ничего кроме него не видела, дурочка... ни меня, ни родной дочери... сразу, как его встретила, ушла... Ну, он и подбил написать жалобу, будто изнасиловать её пытался... а её чего насиловать... Думал, должно быть, посадят меня, и им дом наш в деревне обломится... Не любили тогда Праведных...

Голова у неё, бедной, работает плохо... Да и не поверил бы ей никто...

Изнасиловать! Ей самой это надо было. Не бьёт – не любит. Слышал такую поговорку? – Он тяжело усмехнулся. - Чем больнее, тем лучше. Чтобы утром, было что вспоминать... А я, как начну, остановиться не могу. Это правда... – Что-то неприятное было в его голосе, и он это почувствовал. - За тётку ты не бойся. Вреда ей не сделаю. И про Лизку сам всё расскажу... а дочка знает...

Он замолчал и надолго задумался. Правая рука осторожно гладила левую.

- Ну, как вы там с ней живёте?... Ты, вот что... – Две толстые вены буквой V взбухли у него на лбу. - Ты терпеливее будь. Своевольная она очень. Одна, без матери росла... К ней привыкнуть надо... Странно, больше десяти лет хранили они эту жалобу. Дела ведь даже и не начинали. Кому-то, видно, понадобилось...

И тут-то Я понял, кому понадобилось! Копия заявления находилась в сейфе у бывшего Мужа Ани-Силлабы. В сейфе, который он спрятал, когда переехал в свой номенглагтурный Имяречник!

Глава 9.

  Потом пропал наш Из-умленный. Первой заметила его исчезновение бойкая лингвина-бортница, которая торговала словесным мёдом в голубом киоске недалеко от моей Тётки. Она немедленно сообщила Тётке и тотчас же после неё в Граммслужбу.

По Словгороду поползли слухи, загадочно переливаясь самыми невероятными подробностями. Ползали они довольно быстро и повсюду – по базару, по магазинам, по кафе, по Университету. Чем они питались, кто их муссировал – понять было невозможно. И чем дольше они ползали, тем больше путались, переплетались своими тонкими, липкими отростками-перипетиями.

Концы с концами в этих замуссированных периплетиях не сходились, они снова расплетались, обрастали деталями.

Одни говорили, что наш Из-умлённый по поручению самого Глагологоса поехал с секретной миссией на раскопки священных теорем в Дальний Сутистан.

Другие были убеждены, что он ночью переправился один через Родную Речку, теперь проповедует среди безъязыких в Болотах, и скоро во главе огромной толпы новообращённых вернётся в Глаголандию и захватит власть над страной.

Тётку допрашивали в Граммслужбе все девять дней, пока тело его не нашли в Лесу на одном из маленьких капищ, посвящённых Дид-Дуп-Глагу.

Он лежал на полусгнившем помосте в своём чёрном прорезиненном макинтоше с широко открытыми глазами, по которым ползали громадные муравьи.

Лицо, несмотря на седую щетину, казалось помолодевшим, словно высветлившимся перед дальней дорогой, и странно спокойным. Мешки под глазами совсем разгладились. Костлявые руки с жёлтыми ногтями были умиротворённо сложены на груди, будто он сам приносил себя в жертву здесь на капище языческому словобогу. Никаких следов разложения заметно не было.

Официальной причиной смерти было объявлено «самоубийство в результате голодной смерти».

Через три дня после того, как обнаружили его тело, Я опять сидел в кабинете своего старшего зачищателя.

Ничего тут не изменилось – те же бюстики Глагологоса и господина Восклицо, тот же массивный стол, те же тяжёлые правительственные портьеры – но, странным образом, сегодня всё выглядело совершенно иначе. Портьеры были широко раздвинуты, и яркий солнечный свет вливался сквозь высокие зарешёченные окна. Зачищатель мой был в штатском. Серый свитер с кожаными налокотниками. Вместо хитиновых брюк со страшными, сверкающими, будто бритвы, лампасами - синие вельветовые джинсы. Его новое, заросшее уютной щетиной, немного помятое лицо было вполне осмысленным, очень усталым и даже доброжелательным.

Со мной он был необычайно приветлив. Поначалу Я его даже не узнал.

Словно из глаз его лица смотрел на меня кто-то совсем другой.

- А, господин В?с?ё? Оччень, оччень рад, что вы смогли прийти... – Он молчал, покачивая головой и всем своим видом изображая радость от того, что ему снова удалось меня увидеть... Можно подумать, у меня был выбор. – Мы   расследуем обстоятельства смерти господина Из-умлённого. Может быть, вы сможете нам чем-нибудь помочь? – Его приятный баритон сочился мёдом. В манере говорить было даже что-то опасливое, заискивающее. Представить себе, что этот голос мог скрипеть, словно ножом по стеклу, было невозможно.

- К сожалению, ничего нового не могу вам сообщить. Последний раз Я видел его на базаре, когда он разговаривал с моей Тёткой.

- Да мы знаем об этом разговоре... ваша тетушка рассказывала...

Замечательная женщина. – Куда делось нахрапистое тытыканье старшего зачищателя? Передо мной сидел интеллигентный глаг, которому поручили трудное и деликатное дело, и он просит у меня помощи. Руки его были сложены лодочкой. Оба указательных пальца прижаты к губам. Большие пальцы подпирают снизу подбородок. – А ваш тесть на прошлой неделе никуда из города не отлучался? Нам все детали в этом деле проверить необходимо, - произнёс он, словно извиняясь, медленно и методично своим новым мелодичным, мёдоточивым голосом. - Разумеется, мы его ни в чём не подозреваем... Но дело надо закрыть...

Вы понимаете...

- Уверен, что мой Тесть весь предыдущий месяц из Словгорода не уезжал.

Каждый день его вижу в Университетском Огороде. Он без выходных работает.

Так же как и Я, - добавил Я на всякий случай.

И почему-то снова подумал про румяного президиумного старичка, который сидел в своей длинной синей косоворотке неподвижно за столом на сцене во время Большого Камлания. А потом приходил к Тестю... Может, они, действительно, считают, что живоязычники принесли нашего Из-умлённого в жертву Дид-ДупГлагу?

- Вот, вот, - с готовностью подхватил он. Помолчал и задумчиво улыбнулся.

Улыбка была полна смиренного приятия всей тяжести его ответственной работы. Похвально... Необычайно похвально... Уверен, никаких нарушений он не совершал... Факты не подтвердились... – Эту загадочную фразу он произнёс торжественно, будто приговор. - А ту нелепую жалобу, которую когда-то написала его бывшая жена, никто, конечно, всерьёз не принимает... Вы же понимаете... Ведь у него, как и у всех нас, Закон в плоть и кровь вошёл, так сказать. – Он помолчал и добавил уже другим, официальным тоном, - а те, чья правота противоречит Закону, у нас в стране не выживают... Не так ли? – Скрытая угроза сверкнула в его голосе.

- А что, действительно, наш Из-умлённый совершил самоубийство? Сам себя уморил голодом? Я думал, такое невозможно.

- Всё возможно... У него врагов много было... Слишком часто письма писал сюда... Да и писал-то не по делу... – Говорил он обстоятельно, раздумчиво.

Интонации свои менял очень умело. В конце каждой фразы теперь слышалось многозначительное многоточие. Видно, омноготочивание тоже было важным следственным приёмом доброго следователя. - Правда, люди разные бывают... Уж вы поверьте мне... На прошлой неделе, вот, группа сектантов пыталась языческие жертвоприношения возродить... и чего им неймётся... жили бы как все... Прямо на одном из капищ забрали, вместе со связанным смертвецом, которого они в жертву своим богам приносить собрались...искупительная жертва, так сказать...

язычники... тёмный народ, кто их поймёт... Так... так... – Чёрные шарики   многоточий плавно перекатывались между его словами, наталкивались друг на друга и легко отскакивали. - А вы знаете, что у господина Из-умлённого, когда его нашли, под плащём медное зеркало-кузунга находилось?... Странно, не правда ли?... Перед самоубийством кузунги себе на грудь не вешают. Вы ведь знаете, сектанты их на свои радения надевают.

- Зачем он это всё мне говорит?... – мелькнуло у меня в голове. - Может, чтобы Я ещё кому-нибудь рассказал? О том, что эти не до конца прижизнившиеся смертвецы нашего Из-умлённого в жертву Дид-Дуп-Глагу принесли?

– Мы, конечно, уверены,... что ни вы, ни ваша жена ни к каким сектам не принадлежите... – Он быстро посмотрел на меня и выдержал длинную паузу.

Потом широко улыбнулся. Набитый белоснежными зубами эллипс, обтянутый узкими полосками губ, на одно лишь мгновение повис в воздухе, но сразу исчез.

Лицо его стало совершенно серьёзным, словно он никогда до этого в жизни улыбался. - Вы знаете, я бы вам очень посоветовал поменять имя... слишком уж оно у вас вызывающее... А всё-таки, как вы думаете, кто мог быть заинтересован в смерти господина Из-умлённого? Нам обязательно надо найти убийцу!... – Он встал, сложил руки жестом голой женщины, прикрывающей ладонями грудь и причинное место, и наклонил голову. – Огромное спасибо, господин В?с?ё?, не смею больше отнимать вашего драгоценного времени. Вы нам очень помогли...

Глава 10.

В то утро, когда мы с Женою шли из Благоландии по выстеленным жёлтыми кленовыми листьями, притихшим улицам к Собору на отпевание нашего Изумлённого, воздух был особенно чист. Было что-то пронзительное, щемящее в словно выгравированных тонкой иглою на сверкающей небизне чёрных, посеребрённых контурах крыш, в чугунных кружевах балконных решеток на Доме Архиепископа, в крышином кустарнике уныло поющих понурых антенн, в слезящихся промоинах окон, тлеющих на солнце расплавленной слюдою.

Квадратные колонны Дома Архиепископа втянулись в стены. Поникли их курчавые золотые капители. Казалось, весь город плачет и прощается со своим Изумлённым, прощается с самой сокровенной, юродивой частью своей души.

Далеко за снежными Горами вспыхивали беззвучные белые сполохи. В предместьях, не переставая, жалобно скулили собаки. Чем ближе мы подходили к центру, тем больше было людей на улицах. По соборной площади в пёстрой слякоти прилипших к брусчатке листьев и солнечного блеска, натянутого ветром на морщинистые лужи, плескалось, переливалось тысячами пиджаков, рубашек, платьев цветное многоглаголанье.

В небе над Собором, как иногда бывает в морозные солнечные дни, проступила перевёрнутая купологрудь, касающаяся своим искрящимся синим соском чёрного соска на куполе, - напоминанием, что наша земная Глаголандия только несовершенное отражение небесной. Соединённые купологруди двух Глаголандий превратились в песочные часы. Мелкие зернистые небезги   пересыпались сквозь короткую линию нового горизонта из соска в сосок, словно отмеряя время до начала отпевания нашего городского юродивого.

Внутри Собора было полно народу. На помосте перед Столпоспиралью Вознесения стояла вся Большая Тройка: Глагологос, Архиепископ Лингвус Второй и Народный Наблюдатель, господин Восклицо. Над ними высоко по окружности купола начищенным золотом светилась выбитая в стене надпись «Знай, перед Кем стоишь!».

Лингвус, увешанный всеми своими официальными префиксами, суффиксами и прочими регалиями, говорил о нашем Из-умлённом. О страшных годах его на душеповале среди уголовов-рецидивистов, о реабилитации. О том, как он вернулся к Логосу, как сумел восстановить в душе своей разорванные связи между причинами и их последствиями. О работе в Университете, о всеязыке, открытом для слов всех других языков, и о созданной им свободной от контекстов грамматике, которая должна была объединить глагов во всеязыке, о его тернистом пути святого юродства. Говорил он медленно, с большим напряжением. От круглого добродушного лица исходил привычный ровный свет, сливавшийся с мягким светом отполированных вековыми молитвами каменных колонн. Перед каждой фразой внимательно слушал перешёптывание толпы, будто проверял, что понимают его правильно, так как следует понимать, и следующую фразу уже можно произносить. Фразы были длинными и плохо связанными между собой, словно текст, который он озвучивал, писали несколько скрипторов, ничего не знавших друг о друге.

Глагологос с высоко поднятым в правой руке сияющим Восклисительным Знаком - знаком истинной веры, побеждающей сомнение, - стоял немного впереди Архиепископа и Народного Наблюдателя. Его благородной лепки голова с тяжёлыми закрытыми веками плыла высоко над толпой.

Совершенно неподвижный и весь белый, будто восковой истукан, господин Восклицо в своём белом двубортном костюме и с усыпанным драгоценными камнями изогнутым посохом внимательно слушал Архиепископа. Белыми были его блестящие, длинные волосы, величественно ниспадающие на плечи. Даже глаза казались совсем белыми. Выражение презрительной враждебности за-стыло в его белом лице. Единственным ярко красным, неряшливым пятном были плотно сжатые, толстые губы. Больше всего он был похож на тщательно выполненный мизантропоморфный 77 памятник самому себе.

Сразу за Архиепископом и Народным Наблюдателем располагались все четыре Глаголосовых Аттриба, а позади них – заложив руки за спину и расставив ноги по стойке вольно - когорта иглорожих душезачищателей из Отдела Дознания Мизантропоморфизм – учение, согласно которому неодушевлённые предметы ненавидят людей, и поэтому люди полностью обладать предметами не могут. История его уходит глубоко в прошлое. Первые нестяжатели проповедники мизантропоморфизма - появляются в Глаголандии уже в Смутное Время.

  Граммслужбы с оскаленными саблезубыми улыбками наголо. Зачищатели были абсолютно одинаковыми – та же хитиновая форма с нестерпимо узкими лампасами на брюках, те же размазанные, ничего не выражающие небритые лица, те же сжатые каменные кулаки – словно всех их скопировали с единственного первозачищателя. 78 В шеренге своих иглорожих соклонников мой гладковыбритый следователь стоял правофланговым.

Невидимая птица, тяжело хлопая крыльями, кружила под куполом. Может быть, это душа Из-умлённого прощалась со всеми нами.

Мы попробовали пробраться к помосту. Мне хотелось рассмотреть поближе господина Восклицо. Никогда раньше его не видел. Но толпа всех этих словеласов, костлявых вокабул, тёмных фигур умолчания, любопытных паломников была слишком плотной.

Кроме них в двух шагах от Большой Тройки расположились угрюмой кучкой бывшие зэки из подельников и друзей нашего Из-умлённого, по старой гулагерной привычке прочно оскобировавшиеся (выделившие себя (в(нутри) толпы) прочными (но невидимыми), вложенными друг в друга скобками, скобками из многих лет жизни, проведённых гулагерях). Сдвинув брови, они недоверчиво следили за каждым движением, за каждым словом Архиепископа. Толстые жёлтые свечи мерцали в их сжатых ладонях. Посредине пустого пространства между ними и Большой Тройкой мелко дребезжало цветное пятно двенадцатикратного случия, струившегося из витражей на самом верху соборной купологруди.

Лингвус закончил свою речь, и сразу же к нему подошёл Диакон. Закусил нижнюю губу и, поигрывая толстыми пальцами в серебристой бороде, весело оглядел собравшихся. Лингвус кивнул, и раздался мощный диаконский голос.

Выводящий блаженства бас – один против всей притихшей тишины! - расширялся, поглощал раку с мощами Св. Тезауруса, 79 мраморные женские тела Столпоспирали, вплетался в немой хор витражей, наполнял собою весь огромный Собор.

Оскобировашиеся подельники нашего Из-умлённого, паломники со всего мира, словеласы и их вокабулы смиренно сослушивались с Диаконом, раскрывали друг другу в молитве-слушании свои души. Доброкозненный Диакон – теперь он стоял боком ко мне - откинул взлохмаченную голову. Его короткий прямой нос восходил всё выше над провалом зияющего рта. Глаза были закрыты. Лицо напряжено, словно он вот-вот чихнёт. Под вступающий колокольный глаговест он неожиданно приподнялся в воздух над каменным полом и, впеваясь, словно по На работу в Отдел Дознания Граммслужбы отбирают только самых молодых, самых хищных переходных глаголов прямого действия, причём только правословных и только самого совершенного вида. Согласно легенде именно так выглядел первозачищатель, который основал современную Граммслужбу сразу после предпоследней Смены Парадигмы.

Апостол, который во время Словена Старого обратил глаголичей в религию единого Слова-Логоса.

  невидимому листу Мёбиуса, еще до того, как взять верхнее «до», вывернул наизнанку весь свой надсаженный, гудящий бас!

– Дал же Логос такую глотку! - мелькнуло у меня в голове.

А Диакон, мгновенно проскользнув по всем мыслимым регистрам, взобрался до ультразвуковых высот, вернулся немного назад и начал уверенно солоить а капелла (уже тонким колоратурным фальцетом!). Полифонические сплетения его единственного голоса превратились в ликующую, извивающуюся фимирамб-акафистулу Св. Тезаурусу. И вместе с акафистулой струилось с его огромного лица прозрачное серебро бороды.

Его вывернутый голос умело и осторожно, словно пробуя настройку невидимого инструмента, коснулся наших душевных струн, и сразу расщеплённая на тысячу поющих арф отозвалась в каждом из нас древняя покаянная молитва, моленье, мольба. Арфическая мелодия, исполненная целительного глаголепия, согласования, со-гласия гласных, льющихся в его голосе, льющихся, переливающихся в наших душах, поднималась вверх сквозь горельефы серебристой пыли под сводами купола.

И в этот момент, громко стуча деревянными костылями по каменному полу, Собор ворвался Полусло.

-У!били!! Они его у!-би!-ли!! – ис-тошно икк!-ая и за-хлёбываясь, выкрикнул он. - А ттело в Лес притащили! Я всё знаю! Cсволочи! У!бийцы!! – Глаза его наливались кровью.

Толпа перед ним стала расступаться. Он замахнулся костылём и, не удержав равновесия, плашмякнулся прямо перед помостом.

- Что, что случилось? Кто убил? – дёрнула меня за рукав Жена.

- Не знаю. Ничего не знаю, - пробормотал Я.

Взял её за руку и начал проталкиваться между бывших зэков к Полусло.

Сейчас мы хорошо видели всё, что происходит.

Полусло с неимоверным усилием полз по пластунски прямо на Глагологоса, не спуская с него окровавленных глаз, и что-то беззвучно кричал. Казалось, ещё мгновение – и он выпрыгнет из своего искалеченного тела и бросится на него. Но когда между ними оставалось не больше метра, он внезапно весь затих и повалился лицом вниз, на каменный пол.

Архиепископ прервал свою речь, отступил немного назад и повернулся к Народному Наблюдателю. Весь Собор наполнился оглушающей тишиною. Будто чья-то гигантская ладонь прихлопнула все движения, все перешёптыванья в толпе.

Слышно было лишь тяжёлое дыхание Глагологоса. Лингвус прикрыл глаза и сделал резкое движение обеими руками, будто спихивал кого-то невидимого с лестницы. Непонятно откуда взявшиеся, булыжноголовые тело-и-душе-охранники окружили Глагологоса.

Я заметил в толпе бывшего Мужа Моей Тётки и рядом с ним его другасизофреника, который нетерпеливо приплясывал на месте, словно мучился от нестерпимой диахорреи.

  Маленький глаг в отутюженном синем костюме, белой рубашке и чёрном галстуке осторожно подошёл к господину Восклицо и, встав на цыпочки, стал шептать ему на ухо. Народный Наблюдатель слушал, внимательно глядя на Глагологоса. Наконец, маленький глаг попятился назад и исчез.

После этого позади Глагологоса произошёл напряжённый немой диалог.

Лингвус вопросительно развёл руки, втянул и приподнял плечи. На выпирающем из епитрахили благообразном животе вспыхнула тяжёлая цепь префиксов-суффиксов и овальная панагия на ней.

Господин Восклицо ещё плотнее сжал свои ярко красные губы, задумчиво вытянул их и откинул голову назад.

Лингвус приподнял брови и закатил глаза. Разрезанная посредине скуфейка покачнулась и сползла на лоб.

Господин Восклицо нахмурился и кивнул. Какое-то неуловимо брезгливое и покорное выражение появилось в его восковом лице.

Лингвус несколько раз кивнул в ответ и сделал шаг вперёд.

Господин Восклицо наклонился, опираясь на свой усыпанный драгоценными камнями посох. Тень его резко увеличилась в размерах и накрыла цветное пятно случия. Он, не спеша, пожевал губами, словно разминая затёкшие челюсти и репетируя про себя то, что собирался сказать.

Откуда-то из толпы рванулась к лежащему на полу Полусло моя Тётка, приподняла ему голову и прижала её к груди. Эта картина – Аня-Силлаба, стоящая на коленях, обхватив обеими руками большую голову Полусло, и бережно обтирающая платком пену на его губах, – и теперь передо мною, будто это было вчера. Я вижу его костыли, вижу её внезапно заострившееся, уже очень далёкое лицо, тёмные, с серебристыми нитями пряди волос, выбивающихся из-под платка.

Вижу каждую складку её плаща на каменном, в шахматную клетку полу Собора.

Она плачет, на глазах превращается беспомощную старую женщину. Вижу плотное кольцо сомкнувшихся вокруг них двоих и еще больше оскобировавшихся от всей остальной толпы угрюмых гулаговских глагов, его подельников, вижу свет в их ладонях,...

Вздоровенные молодцы из Граммслужбы оттолкнули её и потащили безжизненное тело Полусло к выходу.

- Товарищи! Они же нас поодиночке... Ведь это же... Аня, не надо... Аня... Я же предупреждал... – услышал Я надреснутый стариковский голос.

Когда Я обернулся, вездесущие граммслужбисты уже уводили, заломив ему руки за спину, бывшего Мужа Моей Тётки.

И тут в наступившей тишине мы услышали удары посоха и затем звонкий, высокий голос произнёс: «Отвергнут?... Отвергнут!... Отвергнут!!... Ыых!!!». Это было настолько неожиданно, что мы сначала ничего не поняли.

Величественный, благосклонный Глагологос, во всех трёх лицах которого еще минуту назад жил предвечный Всеглагой Логос, беспомощно оглядывался по сторонам.

  Оживший истукан Восклицо снова в оглушительной тишине ударил по помосту своим драгоценным посохом и трижды выкрикнул «Отвергнут», каждый раз расцвечивая его всё новыми и всё более угрожающими оттенками.

- Отвергнут! Ыых!! Отвергнут!! – подхватил с довольным видом Лингвус.

Каким-то фальшиво-балетным движением вырвал у Глагологоса сияющий Восклисительный Знак и со свистом перечеркнул его лицо. Тот сразу обмяк, будто внутри у него лопнула душа, превратился в бесформенную груду одежды, мяса, костей и, опустив руки, сел на помост.

Я вспомнил, как он проезжал по улицам Словгорода вместе со своими Аттрибами в крылатой упряжке спряжений наших самых коренных глаголов в день, когда его избрали на должность Глагологоса. С балконов свисали цветные гёрлянды девушек в розовых комбинациях-пеньюарах с голубыми оборками, весело размахивавших своими щебечущими тенями. Вслед за упряжкой неуклюже, носками внутрь шагали в своих первых официальных лицах БлизнецыГлаголоначальники Отделов Дознания и Наказания. Их сдвоенные, мужские, неогласованные тени - Крткстъ и Тврдстъ - высекая искры, со скрежетом царапали пропитанную солнцем брусчатку. За ними под широкие, заливные песни правофланговых в стройном лексикографическом порядке Ревнители Тайных Инструкций...

И во главе всей этой бесконечной колонны – возвышался он, Новый Глагологос Глаголандии.

Его скрещённые руки безвольно повисли между колен, голова вытянулась вперёд. Он выискивал кого-то в толпе. Начал говорить, но сразу осёкся. Я проследил его непрерывно моргающий взгляд и вдруг наткнулся на Хозяйку! И увидел, как она молча крикнула Глагологосу, приказывая что-то, сдвинула брови, уставилась на него. Её холёное лицо перекосилось от злобы.

Такой Я раньше её никогда не видел... Я знаю, как она выгибается и кричит во время оргазма. Я помню, Я знаю наощупь каждый миллиметр её тела. Снаружи и внутри. (Тут же, и совершенно некстати, Он это самодовольно подтвердил).

Знаю, как она спит, как моется под душем. Знаю каждое её движение... И ни-че-го про неё не знаю... Абсолютно ничего!... Видно, кожевером Я никогда не стану...

Я почувствовал, что Жена резко потащила меня за рукав, и отвернулся.

В Соборе начался невероятный шум. Никто толком ничего не понимал.

Народ проталкивался к сидящему на помосте Глагологосу, окружённому охранниками. Махали руками, орали глагим матом, потрясали кулаками в воздухе, заглядывали ему в глаза, выкрикивали что-то.

Тысяча голосовых связок свернулась один в кричащий клубок голосов. Он метался на каменном полу между Глагологосом и оскобировавшимися гулаговскими глагами, натыкался на охранников, отскакивал от них. Внутри его Я неожиданно услышал и свой задыхающийся, срывающийся голос.

Наконец, клубок стал понемногу распутываться, словно кто-то незаметно потянул за один из торчащих его концов. Голоса вспыхивали уже по всему Собору отдельно друг от друга. И только в центре окружённое разрозненными кричащими   голосами застыло немое пятно оскобировавшихся от толпы старых гулаговских глагов. И свет в их ладонях разгорался всё ярче и ярче.

Мне показалось, что восковое лицо господина Восклицо начинает медленно оплывать. Словно на это трижды произнесённое «Отвергнут» ушли все его силы.

Не обращая внимания на крики, Лингвус залихватским и каким-то очень домашним движением засунул Восклисительный Знак подмышку и, бережно взяв господина Восклицо под руку, удалился с ним в потаённую дверь за алтарём.

Импичкать Глагологоса начали в Совете Второй Строфы уже на следующий день. Как всегда, заседания наших народолюбивых демофилов-вторострофовцев проходили тайно. Всё важное у нас присходит втайне. В чём его обвиняют, никто толком не знал, но вся страна была опять полна слухов. Передавались они с глазу на глаз, из губ в уши. Но теперь они стягивались к единому центру, которым был Глагологос, превращались в блестящие спицы гигантского колеса, и колесо вертелось всё быстрее. Брожение умов, завороженных этим вращением, перехлёстывало через край.

Некоторые были убеждены, что нашему Из-умлённому открылось в молитве истинное имя Глагологоса, и этим он приобрёл большую власть над ним. И тогда Глагологос приказал зачищателям из Граммслужбы его убрать. Другие, наоборот, считали, что Глагологос ни в чём не виновен, а вербоцид совершили сектантыживоязычники, за которыми наш Из-умлённый шпионил по его заданию. Сектанты Из-умлённого задушили, и тело принесли в жертву главному словобогу-оборотню Дид-Дуп-Глагу. Потом Полусло подговорили во всём обвинить Глагологоса. А Народный Наблюдатель нынешнего Глагологоса давно недолюбливает.

Вербоцид - самое страшное преступление в нашей стране, случается оно крайне редко. А это был уже второй случай в течение одного месяца. И в нём подозревался сам Глагологос.

В Универе прекратили занятия. Магазины, в том числе и Оккультторг, были закрыты. Даже Лупонариум не работал. На следующий день после начала импичканья Хозяйка продала Заведение и уехала из страны.

Но уже через неделю у нас был Новый Глагологос, и жизнь стала постепенно входить в прежнее русло.

Блюститель получил извещение, что дело против него прекращено. Вскоре после этих событий он перестал работать в Огороде и совсем пропал из виду. Жена о нём последнее время ничего не рассказывает. Но Я знаю, что они иногда встречаются.

Однажды, под каким-то незначительным предлогом Я позвонил ему домой.

После долгих гудков в трубке послышалось шумное, прерывистое дыхание, которое показалось мне знакомым, и телефон отключился. Я перезвонил снова, но трубку никто не поднял. Нашёл Я его у Тётки. Он уже неделю назад переселился к ней, в её две комнаты около базара, где когда-то жил Я. Голос у него был неестественно напряжённым, словно ему неудобно говорить со мной. Это было так непохоже на Блюстителя, с которым мы столько часов провели вместе в нашем Огороде, что Я довольно неуклюже поспешил закончить разговор.

  Когда Я рассказал об этом Жене, она заявила, что не надо унижаться и звонить им не нужно, раз они не хотят.

Тогда Я много думал, почему они вдруг так резко изменились ко мне, но придумать ничего не смог. Устраивать сцены, пытаться выяснить отношения, мириться – всего этого Я не умею и не люблю. Решил переждать, пока всё не прояснится само собой или просто забудется.

Со слов Жены Я знаю, что Тётка с Тестем купили небольшой домик в той же деревеньке, где жили его родители. Летом они переезжают туда и целыми днями возятся в своём новом огороде, в котором вместо университетских плодов просвещения выращивают деревенскую картошку, огурцы, редиску и лук порей.

По воскресеньям ходят на духовные радения в ту самую церковь существительных живоязычников, где Я был с ними на Больших Камланиях.

Несколько месяцев назад они восектантились и устроили свадьбищенское обозначение по обряду Кожеверовского Согласия, так что мой Тесть стал и моим дядей-в-законе. Нас на своё обозначение Тесть-Тётка не пригласили.

Тогда это было очень очень обидно.

Своего бывшего мужа Тётка больше не навещала. Насколько Я знаю, сейчас он живёт с Целилкой-Зоей в её квартире рядом с Имяречником, где она всё ещё продолжает работать. Стал очень религиозным. Не пропускает ни одной службы в Соборе Св. Грамматики. Его приятель-сизофреник недавно дал дуба.

Полусло поместили в какую-то очень закрытую спецпсихбольницу, в отделение для буйнопомешанных. Посетителей туда не пускают. Все попытки Тётки получить разрешение кончились ничем. Несколько месяцев от него не было слышно ни слова, ни духа.

Старый Глагологос стал для всех в стране ословотворением зла. По слухам, он до сих пор работает на одном из дальних душеповалов и окончательно опустился.

Допрашивавший меня по делу Тестя, старший зачищатель тоже куда-то сразу после ареста Глагологоса исчез.

Мне тогда и в голову не могло прийти, что меньше чем через год история с убийством нашего Из-умлённого опять вернётся ко мне, и на этот раз уже полностью разрушит мою жизнь. И возвращение это начнётся с Жены Друга, которая придёт однажды поздно вечером ко мне в Обсерваторию.

–  –  –

Я сидел поздно вечером у себя в Обсерватории, в очередной раз пытаясь представить, как выглядит великое семизвездие Большой Медведицы с Другой Стороны. Что-то вроде ежевечерней получасовой медитации на зыбкой границе между Сном и Явью перед тем, как возвращаться на Землю. Глупо, конечно, сидеть одному в такой час в пустой Обсерватории. Но Жена была на работе в своём Оккультторге (последнее время она часто работает по вечерам), и идти в кубобой, до краёв наполненный её отсутствием, мне совсем не хотелось.

Проступали и снова исчезали сверкающие, длинные линии между звёздами, будто прорезанные в чёрной мякоти небосвода. Опутанный ими тоненький полумесяц зацепился белым рогом за облако. Ковш Медведицы под ним прогнулся от стекавшего с полумесяца лунного света. Навстречу полумесяцу поднимался его зыбкий двойник со дна Речки.

  Силуэты крылатых детей кириллицы тянулись вдоль набережной.

Шевелящаяся от ветра зелёная тень дальновидного Оксиморона накрыла всю Глагологосову Грядку.

С другого конца коридора, где находились дормитории студиозусов, доносилась тихая бессмысленная музыка и муторный сладковатый запах МариХуанны-Каннабис. Всё это даже помогало медитировать.

Внезапно мне послышалось, что кто-то скребётся. В дверь просунулась голова Жены Друга. Вот уж кого не ожидал тут увидеть в такой час!

Она посмотрела по сторонам, словно убеждаясь, что Я один, зашла внутрь и осторожно закрыла за собой дверь.

- Ты что так ппоздно сидишь? – От её накрашенных, сверкающих губ пахло дорогим вином.

- Жены дома нет. А здесь одному даже уютнее, чем в пустом кубобое.

- Мой тоже на дежурстве всю нночь... Он с городом по телефону говорить не может, когда дежурит... – Фраза её дёрнулась и, будто в петле, оборвалась, задохнулась сама в себе. - Даже позвонить некуда.

Она подошла к окну и обняла себя за плечи. В этом жесте было столько привычного сиротливого одиночества, что мне стало неловко, будто подсмотрел что-то очень интимное. Тёмное короткое платье, вызывавшее у меня лёгкую изжогу, немного приподнялось, и Я заметил, что у неё очень красивые ноги.

Удивительно, что раньше Я этого никогда не замечал.

- Да ты садись. Кофе хочешь?

- Ддавай... А у нас тут...о... вечеринка сегодня была... Даже не вечеринка...

просто... – Села рядом со мною, отхлебнула кофе, наугад улыбнулась и попыталась помочь себе коротким захлёбывающимся хохотком. Ровная прямая чёлка, очень короткие волосы, огибавшие с обеих сторон бескровное лицо, казались чёрною шапкой, плотно натянутой на голову. Она, не вставая со стула, переминалась с ноги на ногу и вертела свой серебряный браслет на запястье. Беспомощная синяя жилка мелко подрагивала на шее. - Только что заккончилась... Народ странный на кафедре... будто отмороженные... тоска... я оббъясню... понимаешь... ввыпила немного... неважно, ошибка... я ттебе рассказать хотела...

Говорила она заикаясь, часто удваивая согласные, словно старалась нащупать верный тон, а иногда задумчиво округляла слегка подрагивающие, приперламученные губы и начинала добавлять вытянутый префикс о с невидимым вопросительным знаком почти к каждому своему слову. Это заикающееся опрефиксирование словно подвергало сомнению почти всё, что она говорила, превращало его в сплошные оглядки, ошибки, огрехи, оговорки...

Щемящая нежность поднялась во мне... Странно. Много лет уже их знаю, но никогда не мог представить её в постели. Было бы что-то совсем противоестественное, если бы эта рассудительная, преподающая в Университете женщина-доцент, которую Я иначе, чем в глухих тёмных платьях никогда и не видел, со стонами извивалась бы под моим Другом. Или закрыв глаза впивалась в него, так что он не мог её оторвать...

  Из её рассказа Я понял, что два нелепобяшущих лесовичка с их кафедры вместе со своими глаголицами сегодня вернулись из очередной экспедиции в Лес и привезли целый воз бересты, на которой нацарапаны какие-то ценные для археословия значки. На обратном пути они останавливались в одной деревушке.

Лесовичок, который был начальником всей экспедиции, вечером отправился гулять и познакомился с одним из местных жителей. Они там хорошо выпили. Лесовичок всегда с собою что-нибудь выпить носит. В экспедиции без этого нельзя.

Оказалось, новый его знакомец работает медбратом в специмяречнике для выздоравливающих буйнопомешанных калек.

Всё это меня немного удивило. Чего вдруг она пришла мне про буйнопомешанных калек и их медбратьёв рассказывать?

- Никогда не слышал про специмяречники, - всё же попробовал Я поддержать разговор. - И муж твой никогда про них ничего не говорил. Он должен был бы знать.

- Муж мой... оон много чего тебе не говорил... – Она сидела теперь, согнувшись, с кистями рук плотно зажатыми между колен и тихонько покачивалась, роняя на пол свои опрефиксированные слова. - Нет, я ошиблась...

оон очень тебя люббит... По-настоящему люббит, я знаю... кажется иногда...

влюблён просто... одаже поддражать пытался... – спохватилась она, будто испугавшись, что слишком много сказала.

- Любит? Меня?? Этого только не хватало! – Я хотел рассмеяться, но смеха не получилось.

- Всем рассказывает, что у него ддруг, который прямо с небба стихи считывает... Но это не мешает...

Она откинулась на спинку стула и начала медленно вытирать обеими руками лоб. Колени её сделали несколько мелких неуверенных движений в стороны, потом широко раскрылись, и на секунду застыли, в глубине мелькнуло что-то белое, и, словно спохватившись, снова прижались друг к другу.

Глубоко вздохнула и, не глядя на меня, снова стала рассказывать своим густо опрефиксированным стаккато про специмяречник. Расположен он на самом краю деревни, почти в Лесу. Посетителей туда не пускают. Но самое главное медбрат рассказал, что там уже год живёт мой родственник Полусло... И она подумала, что мне важно будет...

- Ты молодец! Всё правильно подумала! – перебил Я. – Действительно, Я тебе очень благодарен... А где находится эта деревенька? Нужно было бы выяснить у него, что же всё-таки произошло... Но ты мужу не говори, – сам не зная почему, поторопился добавить Я. Повернулся к ней и увидел пустой стул.

Она неслышно ходила где-то у меня за спиной по Обсерватории. Иногда брала с полки книгу, машинально листала её и тут же ставила на место. В замедленных движениях, в каждом жесте, в каждом взгляде была странная, жёсткая тяжесть. Как видно, ей что-то ещё хотелось сказать. Или сделать? Но Я не помогал.

- Название ддеревушки - Д-во. В предгорьях, на самом краю Леса. Оотсюда езды часа четыре... Ну так я ппойду? – после долгой паузы, наконец, спросила она.

- Неужели она на меня...? Никогда раньше не замечал... Не умею читать сигналы, которые посылают женщины... думал, она смертельно боится его   потерять, а тут... Или отомстить хочет, что одну оставляет?... Ну, дела... Их семейная жизнь всегда казалась бесконечным текстом, где в каждой фразе подлежащим был он, а она – лишь сказуемым, которое всегда делает то, что он скажет. Монотонным текстом без эротических страниц. Но сейчас это явно была попытка бунта. Не-пред-сказуемый бунт сказуемого против своего существительного подлежащего... А, может, попробовать?... Но ведь он же мой единственный Друг!... Нет! Это было бы предательством!... Он бы себе никогда не позволил. – Ничего этого Я, конечно, не сказал, но она услышала.

- Мне тут сегодня ещё отчет закончить надо... – уже вслух, неуклюже пробормотал Я. - Слушай, у меня к тебе вопросьбочка. Ты не могла бы никому не рассказывать, что Я туда поеду?

- Всё сказал? – Она так долго смотрела мне в глаза, что стало неприятно. Ладно. Не волнуйся. Никому я не скажу, – отрывисто пробормотала и отошла к полкам. - Тайны хранить умею. Научилась. – В голосе её была слышна уже нескрываемая обида. – Я пойду... а то ты еще что-нибудь подумаешь...

Скомкала бумажный стаканчик, в котором ещё плескалось недопитое кофе, бросила его в урну и, резко хлопнув дверью, ушла.

Настроение у меня вконец испортилось. Медитировать больше не мог, но снова по привычке уставился в небо. За это время там произошли большие перемены. Окно превратилось в полупрозрачное зеркало. Там, в амальгаме за моим отражением великая звёздная люстра поднялась высоко над забинтованной облаками купологрудью Собора и немного накренилась. Свет её поблек.

Осточертевшие очертания дальновидного Оксиморона пропали, а полумесяц почему-то перевернулся и превратился в светящийся, тонкий мост между двумя облаками уже над Речкой. По нему осторожно переползала с одного облака на другое одинокая муха на стекле.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«Годовой учебный график составлен с учетом требований Федеральный Закон РФ от 29 декабря 2012 года №273 – ФЗ "Об образовании в РФ" СанПиН 2.4.1. 3049-13 Постановление от 15 мая 2013 № 26. Приказ Министерства образования и науки...»

«GIRA Розетка с защитой от токов утечки Инфо Инструкция по эксплуатации Розетка с защитой от токов утечки на 30 мА Артикул: 0477 xx 1. Функциональное назначение Принцип работы розетки с защитой от токов утечки такой же, как у выключателя с защитой от токов утечки. В случае исправной раб...»

«: "Правда, мир и радость" От редакции От редакции Друзьям во Христе! Являясь после Воскресения пребывающим в страхе и смятении ученикам, Господь показывает им Свои руки и бок и дает им Свой Мир. Этот Мир, Который Он дает "не так, как мир дает", а дает неотъемлемо, и е...»

«ЗАКОН РЕСПУБЛИКИ КРЫМ Об Уполномоченном по правам ребенка в Республике Крым Принят Государственным Советом Республики Крым 9 июля 2014 года Настоящий Закон определяет порядок назначения на должность и освобождения от должности Уполномоченного...»

«П ри лу зс ка я М Ц БС МУ "Прилузская МЦБС" Лоемская библиотека-филиал БС Ц М (Сборник частушек, старинных песен, я современного фольклора) ка зс лу ри П Лойма, 2010 82.3(2Рос.Ком) П-41 По-лоемски играем,...»

«Настройка ТСД. МскФ ФГУП "ЦентрИнформ" Настройка ТСД (терминал сбора данных) РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Московский филиал ФГУП "ЦентрИнформ" Стр. 1 Руководство пользователя. Версия 2 от 19.01.2013г. Настройка...»

«в этой книге правда •к'к’к На меня надвигаются рвы, на меня надвигается время, и опять я одна и со всеми: вы погибли, но вы не мертвы. Эта память во мне навсегда, эта кровь никогда не сотрется, я напиться боюсь из колодца: я не знаю, где кровь, где вод...»

«84 НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ Серия Естественные науки. 2013. № 3 (146). Выпуск 22 УДК 630^181.42 (282.247.364) СТРУКТУРА И ЧИСЛЕННОСТЬ ПОПУЛЯЦИЙ МЫШЕВИДНЫХ ГРЫЗУНОВ И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ В ПРИСТЕПНЫХ БОРАХ БАССЕЙНА Р. СЕВЕРСКИЙ ДОНЕЦ На осно...»

«Инструкция по применению часов TIMEX W-213 1. Особенности и основные функции • время дня в 12-ти и 24-ех часовом формате • день и дата • вторая временная зона • почасовой сигнал • 24-ех часовой хронограф с памятью на 50 кругов • хронограф запоминает дату, лучший круг и лучше...»

«Муниципальное казенное общеобразовательное учреждение Ачитского городского округа "Афанасьевская средняя общеобразовательная школа" Приложение №1 к Основной образовательной программе начального общего образования Утв. приказом № 203 от 29 августа 2014 г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по окружаю...»

«Аутентичность бренда: способы доказать свою подлинность и уникальность Сегодня многие бренды делают акцент на аутентичности, "настоящести", разрабатывая собственный имидж и позиционирование. Вне зависимости от...»

«ЯКОВ А. СМУШКИН РАЗМЫШЛЕНИЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ ГЛАВА II "Смушкинизмы"-Размышления это точка зрения, рассуждения и мысли аутсайдера-первопроходца о своей жизни и о жизни других люд...»

«2. Нельсон, Р.М. Мировые достижения в области разрешения конфликтов/ Р.М. Нельсон// Альтернативное разрешение споров: пе­ реговоры и медиация: учеб.-метод. пособие. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ин-та права имени принца П.Г. Ольденбургского, с. 2004. 100 Силачева, И. Судебные споры зазвучат медиаторами...»

«1 Руководство по монтажу и эксплуатации НАКОПИТЕЛЬНЫЙ ВОДОНАГРЕВАТЕЛЬ ГОРИЗОНТАЛЬНОГО РАСПОЛОЖЕНИЯ ЗАКРЫТОЙ СИСТЕМЫ ZV 80 ZV 120 ZV 150 Уважаемый покупатель! Обращаем Ваше внимание, что вместе с бойлером в качестве приложения мы поставляем комбинированный предо...»

«Ручной выбор Nero Vision Сведения об авторских правах и торговых марках Данный документ, а также описываемое в нем программное обеспечение, предоставляется в качестве лицензии и может быть использован и воспроизведен...»

«одном большом германском городе жил когда-то сапожник Фридрих со своей женой Ханной. Весь день он сидел у окна и клал заплатки на башмаки и туфли. Он и новые башмаки брался шить, если кто за...»

«ISSN 2076-4863 Веснш Гродзенскага дзяржаунага ушверсггэта \мя Яню Купалы Серыя 4 Правазнауства 4 (157), 2013 "ВеснЫ Гродзенскага дзяржаунага ушверстэта ш я Янш Купали. Серия 4. Правазнауства" Жыллёвае права УДК 347.2 Н.Е. Бодяк ОБЕСПЕЧЕНИЕ ЖИЛИЩНЫХ ПРАВ ГРАЖДАН, НУЖДАЮЩИХСЯ В СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЕ На современном этапе совер...»

«Автоматизированная копия 586_419391 ВЫСШИЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации № 11237/12 Москва 25 декабря 2012 г. Президиум Высшего Арбитражного Суда Российской Федера...»

«МИКОЛОГИЯ И ФИТОПАТОЛОГИЯ Том 44 2010 В ы п. 4 УДК 582.284.52(471) © Ю. А. Ребриев ГАСТЕРОМИЦЕТЫ РОДА SCLERODERMA (SCLERODERMATACEAE) В РОССИИ R E B R I E V Yu. A. GASTEROMYCETES OF THE GENUS SCLERODERMA (SCLERODERMATACEAE) IN RUSSIA Благодаря достаточно четким морфологическим признакам род Scleroderma был выделен из рода Lycoperd...»

«"УТВЕРЖДАЮ" Заместитель генерального директора по договорной деятельности и общим вопросам утверждено в установленном порядке _ Д.В.Верютин " 03 " февраля 2016 г.ДОКУМЕНТАЦИЯ О ЗАКУПКЕ ЛОТ № ЗП-2016-009 СОДЕРЖАНИЕ ЧАСТЬ I Извещение о проведении закупки ЧАСТЬ II Инструкция участника закупки Раздел 1 Общие положения Раздел 2 Условия и порядок...»

«А. П. Пожидаев Лекции по теории колец Новосибирск Оглавление 1 Часть I 4 §1 -алгебры, теоремы о гомоморфизмах............ 4 §2 Тензорное произведение пространств............. 7 §3 Модули.............................. 10 §4 Радикал Джекобсон...»

«Периодическое издание средней общеобразовательной Октябрь школы с углубленным изучением иностранного языка при Посольстве России в США, г. Вашингтон В этом выпуске: М.Ю.Лермонтов (основные даты...»

«Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд! Автор: Пенни Ди Название: Безумно красив Серия: Безумные #1 Количество глав: 22 Переводчик: с 5 гл. Инга Климова, Олеся Кашкур...»

«ОТЧЁТ главы управы района Новокосино города Москвы КУЖЕЛЕВА Николая Николаевича "О результатах деятельности управы района Новокосино города Москвы в 2015 году" на заседании Совета депутатов муниципального округа Новокоси...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.