WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Предыдущие Книги Г. Марка «Гравёр», Effect Publishing, New York, USA, 1991 «Среди Вещей и Голосов», Hermitage Publishing, New ...»

-- [ Страница 2 ] --

Когда кому-нибудь из них снится одна из тридцати трёх ипостасей Всеглагого Логоса (две ипостаси в один сон никогда не умещаются), сон этот сначала изучают на кафедре онтологической сомнологии в Университете, а потом и в Совете Второй Строфы, где вторострофовцы тщательно анализируют и деконструируют его мельчайшие детали. 30 Кроме личных снов каждого из глагов у нас имеется Унисон универсальный общий сон о параде по случаю возведения в должность Глагологоса. Его настоятельно рекомендуется смотреть, как можно чаще, всем жителям.

Внутри Унисона шагают, печатая шаг, с рифмами наизготовку бесконечные строфоотряды тождественных самим себе, словно скроенных по одной мерке, анонимных терминов Граммслужбы. На их круглых головах твёрдые красные фуражки с золотыми кокардами, изображающими Букву Закона «Ы!». Сверкающие кители обтянуты змеиной кожей. И каждый из этих отдающих честь членистоногих одномерков-изонимов в точности такой, каким он должен быть! Груди выпячены, пучеглазые, застывшие головы повёрнуты направо, подбородки задраны в небо, рты раскрыты, правые руки прижаты к вискам. Сверкают ровные, белые зубы...

Хвоста колонны разглядеть невозможно. Кажется, где-то в конце её, уже за горизонтом они размножаются простым делением...

Унисон о Параде многократно описан в книгах. Вообще, лучшее из того, что создала глаголандская литература, было создано во снах. Только в жизни вне тела возникают у сновидцев те онейрогенные словидения, те поющие словесные миражи ритмолепия, которые и есть настоящая поэзия. Может быть, именно поэтому лирические герои наших знаменитых поэтов-сомнамбул живут почти не просыпаясь.



Многие в нашей стране – особенно те, кто сами в своей жизни ничего, кроме маленькой части окружающей их Яви не видел, - сновидцев недолюбливают и над ними часто издеваются. Друг считает, что моё сновидчество возникло как побочный результат от противоявий, которыми он лечил меня от депрессии. Оно В новогоднюю ночь, перед тем как уснуть, специально обученные медсёстры прикрепляют Глагологосу и Аттрибам к семи различным точкам головы очень чувствительные датчики-электроды. Эти электроды подключены к сомнографам, где производится фильтрация шумов и первичное распознавание онейроматических образов. Отфильтрованные сомнаграммы отсылаются для дальнейшего анализа на соответствующие кафедры в Университете.

Считается, что если Глагологос во сне перед самым пробуждением явно слышит голос, и не видит произносящего, то это Голос самого Слова-Логоса.

Результаты анализа таких снов немедленно публикуют во всех газетах. Многие сны Глагологосов и Аттрибов уже вошли в Вербодицею. Фонетика, этика фона, этика совместного звучания, в которую вложен смысл этих снов, стала обязательной частью школьной программы для учащихся старших классов.

  стало формой самозащиты. (Я так, правда, и не понял, зачем мне нужно защищаться от самого себя?). При этом мои отношения с Ним остаются напряжёнными. Он часто вторгается в мои сны, вторгается так, что за Него становится мучительно стыдно. Но тут Я сделать ничего не могу. Во всяком случае от своего сновидчества из-за Него избавляться Я не собираюсь.

Глава 9.

Сразу после окончания школы Я начал учиться в Универе на кафедре астролингвистики. Кроме того Я брал курсы поэзии и философии. (Уже тогда Я твёрдо для себя решил, что никаких «практических специальностей» приобретать не буду. Единственный способ остаться свободным – это изучать что-нибудь, абсолютно никому не нужное).





Глаголандский Государственный Университет (ГГУ) занимает целый квартал опоясанных многослойным электричеством пятиэтажных зданий на набережной Родной Речки.

Перед входом в главный корпус по обеим сторонам широкой лестницы находятся памятники двум, укутанным в струящиеся каменные тоги, великим лексикологам 31 на одинаковых цилиндрических гранитных пьедесталах, натёртых до зернистого блеска тысячами студенческих ладоней. Они стоят с раскрытыми увесистыми словарями в позеленевших руках, задумчиво уставившись тяжелыми мысленными взглядами в Болота на другом берегу. На лицах их огромные застывшие слёзы голубиного помёта.

Точное количество студентов в ГГУ оценить трудно, потому что большинство из них заочники. Никто не знает, сколько их, зачем и чему они учатся.

По утрам можно видеть, как в распахнутых настежь высоких окнах главного здания наши лысые импотезантные учёные (профессора в ГГУ все поголовно лысы) внимательно слушают переливающийся серебристой чешуёю тонов шум Речной просодии. Втуне, всуе и вотще пытаются угадать в нём обертона.

Высматривают блестящих речных гадов и плоских электрических рыб в потоке, следят за полетами птиц. Вслушиваются, вмысливаются до глухоты, до слепоты, до первой вспышки смысла. И как только вспышки появляются, в творческом экстазе бегут к своим массивным профессорским столам и, ни о чём не думая, начинают записывать, что на душу им положит Логос. Эти записанные в творческих пароксизмах проблески смысла потом деконструируют специально обученные инспирантки-лексички и делают их частью Вербодицеи. Ибо всё, что приходит в мудрые лысые головы профессоров, это не просто слова, а Фигуры Речи, самые уважаемые Фигуры Глаголандской Речи, и буквально понимать их нельзя.

Согласно глаголандской традиции памятники эти являются прообразами

двух великих инородцев России, ставших отцами национальной лесикологии, Владимира Даля и Бодуэна де Куртене.

  Ко второму курсу университета Я уже твёрдо знал, что в расположении тоненьких отверстий, через которые приходит к нам слепящий свет с Другой Стороны, заключено очень важное послание, которое можно выразить словами.

Уверенность в этом пришла не из лекций наших профессоров, она незаметно проросла внутри, проросла из моего врождённого лингвоцентризма, который как раз тогда Я впервые стал осознавать. Слова не просто обозначали людей или предметы, они были их сущностью.

Сухие астрономические вычисления, анализ звёздных констелляций, их взаимные притяжения, отталкивания, невидимые чёрные дыры, удерживающие их вместе, – весь этот безмолвный язык слов неба, на котором навечно зарифмованы стихозвездья, Я уже начал к этому времени немного понимать. 32 Конечно, для многих толкование созвездий кажется чем-то совсем нелепым.

И Я это прекрасно знал. Но невежество приземлённых меня не волновало. Я был частью великой цепи астрономов, начало которой уходило в тёмную глубину времени, наследником великих вавилонских жрецов, поколениями наблюдавших звёздное небо и, наконец, научившихся измерять движением звёзд летящее сквозь них бесформенное время.

Несмотря на разницу в возрасте (он был лет на десять старше меня) Доктор очень быстро стал моим самым близким Другом. Единственным, кому Я мог рассказывать, единственным, кто готов был терпеливо, хотя и недоверчиво, слушать мои домыслы и догадки о толковании звездограмм.

Но с Женой Друга с самого начала что-то не заладилось. Может быть, потому что она почти всегда молчит, незаметно вся самозаподлицовывается в любом разговоре, и никогда не знаешь, о чём она думает. Такое впечатление, что она наглухо закрыта от всего вокруг, и в теле у неё нет ни одного отверстия. Я думаю, она побаивается своего мужа. Работает она на кафедре археословия у нас в Универе. Чем там эти Доктора Филологии занимаются, Я понять никогда не мог.

Вроде рассусоливают какое-то своё бесконечное руссословие. Изучают старинные славянофилькины грамотки, вырезанные на кусочках бересты, которые им привозят из Леса Тёмных Метафор. Во всяком случае, официально считается, что они с помощью этих ФиГулек изучают словянское археословие.

Меня это тогда совсем не интересовало.

После занятий Я часто заходил к Другу в больницу и дожидался, когда закончится приём. Домой он не торопился. Мы сидели у него в кабинете и Для того чтобы читать стихозвездья на кириллице, нужно только разделить все видимые звёзды на 33 класса по яркости их свечения от бледноголубого до тёмно-коричневого, при этом звёзды одного класса должны соответствовать одной и той же кириличной букве, и потом правильно соединить их линиями в слова. После этого расшифровка полученного текста может быть осуществлена стандартными методами криптографии.

  говорили о звёздах, о живописи - он был очень хорошим рисовальщиком и прекрасно в ней разбирался – или о его работе.

Тогда он участвовал в большом правительственном проекте по телепатии и телевампиризму, который разрабатывался у них в психбольнице. Рассказывал конечно, никогда не называя имён - удивительные истории о своих пациентах, прятавшихся здесь от влюблённых в них женщин. Пациенты считали (и никто не знал, правда ли это), что неутолимые эти лингвины высасывают из них на расстоянии всю жизненную энергию. 33 Рассказывал о мужчинах, которые питаются только женской любовью, и кроме неё ничего в мире не воспринимают.

Рассказывал, что чувствует женщина, когда теряет невинность или когда у неё в первый раз наступает настоящий оргазм. Ему нравилась роль наставника, объясняющего своему молодому другу «основные факты жизни».

Кроме того он охотно читал свои стихи. В основном, стихи к друзьям, энергично и небрежно написанные четырёхстопным ямбом. (Я называл их «друзьямбами» и почему-то ему это очень нравилось). Особенно удавалась ему короткая двустопная заключительная строка («ямбец!»), которую он произносил с длинным шумным выдохом, придавленным восклицательным знаком в конце.

Читал он хорошо поставленным актёрским голосом (в школьные годы он много и с большим успехом играл в любительских спектаклях). Каждый стих был посвящён кому-то. Обычно друзьям, но иногда и политическим деятелям, даже давно умершим. Были эти друзьямбы довольно бессвязными, но их высокое косноязычие было для меня верным признаком настоящей поэзии, которая живёт во второй недокторской половине его души.

Почти всё, что знал тогда о живописи, о стихах, о женщинах, Я знал от него.

И первой женщиной в моей жизни Я обязан тоже ему.

Случилось это сразу после весенних экзаменов в конце пятого курса.

Впрочем, не буду забегать вперёд.

Глава 10.

За окнами уныло и страстно завывал дождь. Я сидел в залитой ярким электрическим светом приёмной своего Друга, как обычно, погрузившись в развёрнутую карту звёздного неба. Под аккомпанимент дождя по приёмной, по звёздным просторам проплывали, прихотливо переливаясь, тихие скрипичные волны соль-минорного вивальдовского лета. Я пытался уловить соотношения между межзвёздными расстояниями в Гончих Псах. Тогда это было для меня очень важно. Я уже начинал понимать, как надо расшифровывать всю канстелляцию из 57 его звёзд. Должно быть, вид у меня при был довольно глуповатый.

- Я тоже верю в гороскопы, - услышал Я хрипловатый женский голос совсем рядом.

Обернулся и замер от неожиданности:

- как Я мог её не заметить?

У большинства наших эскулапов-душистов не вызывает сомнений, что душа влияет на свою телесную оболочку. Но по поводу того, может ли она влиять на чужие оболочки, мнения специалистов расходятся.

  Была какая-то точно темперированная сложность в её одежде, в непривычной манере держать голову, улыбаться почти закрытым ртом. Что-то похожее на хрупкие женские портреты в стиле позднего рококо. Вплоть до маленькой коричневой родинки на правой щеке. (За несколько дней до этого Я закончил читать свою первую книгу о классической живописи, которую одолжил у Друга, и ещё хорошо помнил напудренные, холёные лица фарфоровых Фрагонаровских женщин).

Ультрафиолетовые глаза моей рококовой соседки блестели в серебристых нимбах её век, словно она совсем недавно почувствовала нечто совершенно прекрасное.

- Пытаюсь прочесть, что записано в расположении звёзд, – неуверенно пробормотал Я. - Это моя курсовая работа в Университете.

- Что вы на меня так смотрите? – Когда Я о чём-то думаю и начинаю говорить, моим собеседникам кажется, что Я только что проснулся и ещё плохо соображаю. - Я не из пластмассы. Я живая. – Она повертела из стороны в стороны головой, чтобы у меня не оставалось сомнений. Моё смущение ей явно нравилось.

– Может, вы и мне тоже научный гороскоп составите? Я через пару дней одно очень важное решение принимать должна.

- Конечно, сделаю. О чём разговор! – Мне самому была немного противна поспешность, с которой Я ответил.– Понимаете, все звёзды друг с другом срифмованы, и мы уже научились читать некоторые из них. Сверкающие стихи висят в небе каждую ночь! – Голос мой звучал необычно для меня самого. И чего Я сразу стал говорить о таких важных вещах? Волновался, наверное.

- А у вас какой Знак Зодиака?

- У меня? У меня Козерог.

- Я почему-то так и думала... Знаете что, - она остановилась, задумчиво осмотрела меня и продолжила, - завтра у нас в заведении Ночь Длинных Хореев.

Мы каждый месяц устраиваем. Наши сотрудницы будут читать свои новые стихи.

Вам должно понравиться. Вы ведь любите стихи? Я оставлю контрамарку. На имя... звездочёта. А после концерта посидим немного у меня. – Она явно наслаждалась моей растерянностью. – И вы займётесь гороскопом.

- Я вижу, ты уже с ней познакомился? – Мы были в его кабинете, и Доктор одобрительно смотрел на меня... Может быть, Я не так уж и случайно оказался с ней вдвоём у него в приёмной?

- Она меня на Ночь Длинных Хореев завтра пригласила. Чего ты улыбаешся? А что у неё за заведение? Я даже адрес не спросил.

- Заведение это на всю страну известно. Ты, наверняка, слышал. – Он продолжал, не отрываясь, на меня смотреть. – Женщина она замечательная и очень богатая. Много денег даёт на наш дурдом. Недавно получили от неё приличный грант на исследования по протомедицине... Тебе очень полезно будет пойти...

Действительно, к тому времени Я про Лупонариум (или просто Л, как его любовно называют постоянные клиенты) слышал уже довольно много. Расположен он в небольшом переулке недалеко от словгородского базара. Не раз проходил   мимо, но никогда не решался войти. Студенты с нашей кафедры, у которых водились деньги, бывали здесь часто. После каждого похода они часами обменивались впечатлениями и рассказывали в мельчайших деталях (и, Я подозреваю, сильно привирая), что и как с ними делали. В этих мужских разговорах Я участия не принимал, но всегда очень внимательно слушал, стараясь при этом изображать снисходительного и опытного, взрослого глага, который предпочитает о таких вещах не распространяться.

Надо сказать, что проституция в нашей стране официально разрешена, но недавно правительство начало широкую кампанию против неё, и нынешний Глагологос даже опубликовал серию блестящих статей в центральной газете, страстно и со знанием дела обличающих этот порок.

Несмотря ни на что, Заведение процветает. Большинство клиентов (их тут называют лупорнами, а работниц Заведения лупорнухами) – приезжающие в виде слов молодые графоманы с голодными глазами. Кроме них попадаются волосатые, членистоногие хиппи-мордасти в грязных джинсовых костюмах, ощетинившихся стальными заклёпками, и пожилые, вальяжные, но до сих пор малоизвестные ещё либидоносные сперматозавры-литераторы, для которых посещение Л их последняя, либидиная песня.

Сексостяжатели прогуливаются с независимым видом по переулку, словно невзначай, рассматривают стоящих вдоль стен удоболюбивых и приветливых лупорнушек, задушевно и неназойливо торгующих своим любовным теплом.

Вокруг в витринах сексшопов, аптек, отелей переливается всеми цветами застывший дождь из разноцветных осколков глаз словопохохотливых, неуверенно похахатывающих от похоти, туристов, готовых за несколько движений внутри женского тела заплатить довольно большие деньги.

- У неё там десятки работниц. Целая фабрика сексуальной радости. Очень красивые бывают... – вернул меня в докторский кабинет грохочущий голос моего Друга. – Повезло, что она на тебя внимание обратила. Смотри, не упусти свой шанс.

Потом он стал еще что-то объяснять про мою болезнь, но Я уже перестал его слышать.

Глава 11.

На следующий день без пятнадцати девять вечера Я шёл, засунув в карманы руки и неуверенно озираясь, по одной из узких улочек, ведущих к Л. Погода была хорошая, и Я надел свой лучший (и тогда ещё единственный) светлый костюм и белую рубашку с синим в полоску галстуком.

Я, который сейчас описывает этого нервного восемнадцатилетнего молодого человека, идущего на своё первое свидание, не может не удивляться, насколько спокойным он тогда казался. Как умело он делал вид, что всё тут знает, и ему немного скучно. Но при этом с каким интересом, с каким жадным   любопытством замечал он и старался запомнить даже самые маленькие детали того, что происходило вокруг. Словно собирался ещё много раз пересказывать себе то, что он сегодня увидит. Много в нём изменилось с той поры.

К моему удивлению никакого особенного напряжения здесь не ощущалось.

Было даже что-то уютное в том, как между сверкающими неоновым холодом ресторанами, сексшопами и аптеками, поигрывая ключами, неторопливо прохаживались парами полуголые двойнюшки, в том, как возвращавшиеся с работы пожилые глаги с деловым видом, спокойно высматривали, перед возвращением в изрядно надоевшее лоно семьи с кем бы отдохнуть часок в другом более гостеприимном лоне.

Иногда Я замедлял шаги и украдкой рассматривал какую-нибудь из стоявших в соблазняющих позах девушек, пытаясь представить себе, сколько это может стоить. Конечно, денег таких у меня не было.

Пара молоденьких двойнюшек, державшихся за руки и оживлённо трендевших своими мутно поблёскивающими похабельками, перегородила мне дорогу.

- Оральным не интересуетесь? – приветливо спросила одна из них. Густо татуированная голая рука с дымящейся сигаретой плавно изогнулась, словно висящая в воздухе спящая змея. Волна приторных духов хлынула мне в ноздри.

Их одинаковые деревенские лица покрывал густой слой косметики. В глазах прыгали озорные огоньки. Они переминались с ноги на ногу и уверенно покачивали под прозрачным трепетоносным батерфляином 34 четвёркой уже вполне созревших грудей с приклееными к соскам чёрными напёрстками. Наверно, для того чтобы в их профессии никто уже не сомневался.

- Каким? – не понял Я тогда.

- Ну, ротовым, - объяснила другая и сделала несколько иллюстрирующих движений губами. В лице её на минуту появилось что-то хищное, опытное, проститучье. Груди разбухли, и напёрстки в упор нацелились на меня. Пухлые короткие пальцы с красными ногтями многообещающе отколупнули невидимую пуговицу.

- Да, нет вроде, - панически засмущался Я и почувствовал, что Он тоже напуган и весь сжался.

Они понимающе улыбнулись совершенно одинаковыми, влажными улыбками, с трудом умещавшимися в круглых лицах. Потом, не спуская с меня глаз, плавными тазобедренными движениями почти вплотную обошли с обеих сторон и, снова взявшись за руки, продолжили свой весёлый путь.

Пройдя мимо грузного швейцара в чёрной шинели и фуражке с золотым галуном, Я оказался в обклеенной плакатами прихожей.

Зарешёченное окошечко кассы располагалось между ног вырезанной из фанеры женщины, висевшей на стене с раскинутыми руками. В ладонях её горели Прозрачный материал из плотно спрессованных, высушенных воскрылий бабочек и стрекоз.

  электрическим светом жёлтые глаза. Иногда ладонеглазая сжимала кулаки, и в прихожей на секунду становилось темно.

Возле подмигивающей кулаками фанерной женщины висело объявление.

Для серьёзно (слово «серьёзно» было подчёркнуто дважды) интересующихся прелюботворчеством, созданием новых порноценностей, а также для либидоносных клиенток женского пола и обоеполых женомужей-фемиандров предлагались курсы по вакх-аналии под руководством самых квалифицированных, «лесбианнейших» преподавательниц.

Чему только ни обучали на этих курсах! Совсем рядом со мною находился совершенно особый, грязный, таинственный и привлекательный мир, мир наслаждения без любви. Здесь были посвящённые основным позам, одноактные камасутренники для начинающих и мастер-классы медитативной мастурбации, мастурбативной медитации и чресловещания для более продвинутых клиенток, а также для уже достигших обоеполой цельности германдрогинов и андрофродитов.

Мне бы в голову никогда не пришло, что таким вещам можно научить, что кто-нибудь захочет этому учиться! Сидеть в классе с незнакомыми людьми и следить за тыкающей в интимные части чужого тела указкой преподавательницы.

Но что знал Я тогда об этих обоеполых германдрогинах и андрофродитах? Я и сейчас-то про них ничего не знаю.

- Звездочёт, - пробормотал Я, сглатывая слюну и нагибаясь к окошку.

- Чегоо? – удивилось толстое лицо за решёткой.

- Звездочёт, - тупо повторил Я.

- Аа. – Лицо за решёткой с любопытством смотрело меня. Потом появилась большая голая рука с контрамаркой.

На маленькой сцене, окружённой багровыми портьерами, возбуждённые, истомые девушки в ослепительных бюстдюльтерах, в зелёных, лиловых, пурпурных париках и миниюбочках из шелестящего батерфляина уверенно и выдохновенно истекали в притихший зал страстными лирическими стриптизповедями, – щедро раскрывая на всеобщее обозрение интимные части душ, читали нараспев собственные стихи о недоразделённой любви и тактично иллюстрировали их плавными движениями пальцев по соответствующим местам своих полуголых тел. 35 Юные стриптизантки, знавшие очень близко очень многих мужчин и женщин, о поэзии знали очень мало. Правда, в небрежно прохорееных (написанных одним и тем же пятистопным хореем) исповедальных опусах незнание грамматики, отсутствие рифмы, а иногда даже и смысла, более чем компенсировалось трепетной искренностью исполнения. Но слушать со сцены эти волнующие и бесстыдные стихи мне было странно и неприятно. Хотя Я понимал, что для более искушённых слушателей их монументальное невежество могло показаться даже привлекательным.

Раскрытые сборники этих поэтических стриптизповедей, отпечатанные красивым курсивом на розовой, благоухающей бумаге с золотым обрезом, всегда лежат в каждой комнате Заведения на тумбочках у постелей для интеллигентных лупорнов-почитателей, которые любят почитать, пока их любят.

  Зал был битком набит молоденькими лупорнушками в микро-юбках, скорее заметных своим отсутствием, всевозможными брандыхлюстами, братанами в чёрных костюмах, пожилыми сексостяжателями-словофилами и нарядно разодетыми сексопродавцами. Публика с сосредоточенным вниманием следила за происходящим на сцене. Густая слюна предвосхищения набухала в пересохших ртах.

Я сидел во втором ряду у самого края, неумело прикрывая раскрытой ладонью подбородок и рот. Мне казалось, что так меня будет труднее узнать, если кто-нибудь из знакомых окажется в зале.

Сколько Я ни искал по сторонам, Хозяйки Л увидеть так и не удалось.

- И чего сюда притащился? Стишь да блядь кругом! – раздражённо подумал Я и снова повернулся к сцене.

В ослепительном свете мощных прожекторов у исполнительниц стриптизповедей покачивались на белых напудренных щеках острые серпики прилизанных блестящих волос, воткнутых высоко в виски. Вспыхивали в пупках стеклянные бриллианты. Сильные, усыпанные золотистыми блёстками тела с гладко выбритыми подмышками плавно и сладосластно изгибались в конце каждой строфы, всеми своими движеньями подчёркивая томящееся, неудовлетворённое ожидание.

Я вдруг заметил, что так откровенно и грубо предлагавшие себя со сцены, распаренные, блестящие женские тела произвели на Него сильное впечатление. К поэзии это всё никакого отношения не имело. Ещё больше разозлился и решил немедленно уходить.

Ночь Длинных Хореев заканчивалась очень бурно. Наскоро отхореившись, стриптизантки спрыгивали со сцены прямо в зал, на руки поджидающих их клиентов и, тяжело ступая туфлями на очень высоких каблуках, с хохотом уводили их куда-то наверх.

После того, как спрыгнула последняя девушка, появилась Распорядительница, седая чопорная дама в открытом вечернем платье. Из тонкой вертикальной полоски темноты, зажатой между её царственными грудями, мерцало что-то драгоценное. Хорошо поставленным голосом она объявила, что завтра в то же самое время состоится публичная лекция и показ кинофильма о технике андрогенизации и гермафройдизации для достижения перманентной обоеполой целостности.

Она не успела ещё закончить, как на сцену выскочил седой аксакал с длинными, пушистыми усами и закричал, что приглашает всех на оргию по случаю его дня рождения, которая начнётся ровно через пять минут в большом банкетном зале на третьем этаже. После чего сексаул галантно подхватил Распорядительницу, и они, не торопясь, удалились за кулисы.

Я дождался, пока зал опустел, всё ещё надеясь её увидеть. Потом, расстроенный и немного ошалевший от мелькания женских тел вышел наружу и огляделся по сторонам.

Улицы вокруг Л были полны народа. Разнузданно накрашенные ушлые, пухлые лупорнухи, уличные и домашние девки откровенно науськивали на себя в немногих проходящих мимо любителей разнополой любви. Любители   останавливались, цокали языками, качали головой. Многоопытные опекунысексопродавцы, смешавшись с пёстрой толпой сексостяжателей, тактично присматривали за своими подопечными издали, иногда подавая им предостерегающие знаки. 36 Из недр Заведения доносилась громкая и грубая музыка. Судя по рассказам моих знакомых, уже бывавших в Л, это было время, когда начиналась главная гульба. 37 Сексофония слипающихся стонов, музыки и оргазмов расцветала будто застывший многоголосый салют. Совсем рядом со мной быстро набирал обороты незнакомый, горизонтальный праздник бурно коитусующихся глагов. На этом празднике Я тоже был чужим.

Пара мальчишек, ахульно переругиваясь, пыталась разжечь облитую бензином автомобильную шину.

Я безразлично рассматривал в луже под ногами свою голову в венке из синих, шевелящихся окурков. Они медленно и неумолимо сбивались в кучу, сдавливали со всех сторон моё дрожащее лицо. Венценосное отражение сжималось, превращалось в огромный, разбухший венокурок, мимо которого, словно разноцветные рыбки в аквариуме, проплывали мерцающие батерфляиновые отражения лупорнушек.

- Эй приятель, ждёшь кого-нибудь? Отдохнуть немного не хочешь? – предложила одна из них и подошла совсем близко. – Тебе понравится. Поверь мне.

Такого как я, никто не умеет.

- Я уже отдохнул, - угрюмо пробормотал Я.

Она отвернулась и поплыла, размахивая сумочкой, своей дорогой. Её толстый зад выражал презрительное недовольство.

И вдруг сердце у меня зашлось от одиночества. Это было очень странное состояние. Боли не было, но всё тело налилось тяжестью. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Не мог заставить себя что-нибудь сделать, что-нибудь подумать.

Даже видеть себя со стороны, нелепо уставившегося в эту грязную лужу перед входом в Заведение, Я тогда не мог.

- А ну пошли прочь отсюда! - услышал Я за спиной знакомый, чуть хрипловатый голос. Малые глаголандцы мгновенно растворились во тьму.

Согласно глаголандским законам и общепринятым в стране половоззрениям, проституция и преблудодеяние – любовная связь, подготавливающая уже искуссомужнюю женщину к тому, чтобы стать профессиональной проституткой – не являются преступлением, хотя правительство и лично господин Глагологос ведут с этим непрерывную хотя и безуспешную борьбу уже долгие годы.

Как ни странно, многие лупорнушки даже во время работы продолжают любить своих опекунов. Их мимолюбие, их удивительная способность любить совершенно искренне, любить любого взахлёб, любить на все лады, причём за довольно умеренную плату, любить мимо того, кого действительно любишь, всегда остаётся волнующей загадкой для клиентов.

  Она была в строгом деловом костюме и чёрных лакированных туфлях.

Шляпа почти полностью закрывала глаза.

Горячая волна благодарности захлестнула меня с головой, и Он сразу поднялся на этой волне. Я поспешно сжал кулак и сунул руку в карман.

– Извините. Я должна была дать моим паникурвочкам распоряжения...

Оказалось, что несколько её спецсотрудниц (она любовно называла их на польский манер паникурвочками) из-за дыма от огня, разожжёного во дворе мальчишками, стали паниковать и отказались обслуживать группу видных писателей. Так что ей пришлось срочно с ними разбираться.

В её голосе была спокойная, уверенная доверительность. Словно мы давно уже знаем друг друга, и она, наконец, решилась сообщить мне и этот маленький секрет.

После прошлогоднего пожара в Заведении – может быть я читал в газетах? паникурвочки панически боятся огня. Только почувствуют запах дыма, тотчас паника начинается. Сбрасывают клиентов и с криками выскакивают, как есть, на улицу. Ну, мальчишкам, конечно, только того и надо. А неудовлетворённые клиенты с жалобами к ней бегут. Среди них бывают, разумеется инкогнито, и очень большие начальники из Граммслужбы. 38 Их долго оставлять неудовлетворёнными очень опасно. Нерастраченная энергия может привести к взрыву. И, будто почувствовав, что мне неприятно, добавила, что у неё всегда несколько паникурвочек в запасе есть. На всякий пожарный случай... Ведь клиентам хочется хоть ненадолго расцветить свою унылую жизнь. И зла это никому не приносит. А самое главное – никому не приносить зла. Ведь правда?...

Глава 12.

- Мне нужно знать, стоит ли завтра начинать одно очень важное дело. – Дыхание её легко скользнуло по моему лицу. Она расстелила полукруглую карту звёздного неба, поставила возле неё две рюмки жёлтого и сверкающего ликёра и, сбросив туфли, забралась в кресло напротив. Что-то уютное, домашнее и в то же время совсем недоступное было в её внешности. Она была похожа на мою даму треф. Когда мы с отцом играли в дурака, Я до самого последнего момента старался не отдавать этой карты, самой красивой карты в колоде.

За нею на голубых обоях, почти касаясь друг друга золочёными рамами, набухали тяжёлым маслом картины старых глаголандских мастеров. Камин, облицованный плитками с синим рисунком, тускло отсвечивал.

- Вы должны мне сказать день, когда родились. – Я попробовал придать профессиональную убедительность своему голосу.

- Тридцатого августа, час ночи. – Меня немного удивила такая точность. Это был явно не первый гороскоп, который ей составляли. Наверно, всё, что здесь происходило, происходило не в первый раз.

Сотрудникам Граммслужбы посещать Л строго запрещается, хотя очень часто запрет этот они нарушают.

  Она отпила глоток и уставилась на меня своими удивительными ультрафиолетовыми глазами. Или это были ультрафиолетовые контактные линзы?

- Так, так. Юпитер, значит. В восходящей фазе. Благотворная планета «Большая Любовь». Природа его горячая, мужская. Юпитер сегодня входит в созвездие Девы. Всё понятно, – что-то неуклюже стал изображать Я. - Начало лунного дня по координатам Словгорода. Венера в Весах. Самый счастливый час – полнолуние... Нет, завтра утром до двенадцати начинать не стоит. Время будет не благоприятное.

- Интересно, господин звездочёт. – Похоже, она получала удовольствие от этой игры. – Полнолуние? Завтра утром ничего не начинать? Ну что ж... Мне и самой не хотелось... Я через минуту вернусь. Переоденусь во что-нибудь поудобнее.

Комната была уставлена антикварной мебелью. С высокого лепного потолка свисала шаровая хрустальная люстра – уменьшенная, но точная копия люстрымолитвостих, висевшей в фойе психбольницы. Бесконечный клин хрустально синих фужеров уходил в глубину слабо подсвеченного буфетного калейдоскопа. В углах по обеим сторонам от задёрнутого тяжёлыми шторами окна располагались две высокие напольные вазы с просвечивающими голубыми венами и белыми (живыми?) цветами. Между ними торчал телескоп, похожий на небольшую зенитную пушку с опущенным дулом.

Чувствовалось, что в комнате нет ничего случайного. Каждая деталь была тщательно продумана, должна была подчёркивать, как сильно отличается от грубой жизни ее Заведения утончённая личная жизнь хозяйки квартиры.

Я отодвинул штору. Весь Л отлично отсюда был виден. В окнах горел свет, и двигались деловитые женские тени. Занавесок нигде не было. Быть может, она отсюда проверяла в телескоп работу своих паникурвочек? Или развлекалась мозаикой порнографических спектаклей?

Как Я и надеялся, полная луна, окружённая падающими звёздами, висела в самом центре неба. Странная птица с длинною прямою шеей и короткими крыльями неподвижно летела через лунный диск. Вдали чернела туша Собора, уснувшая в своём каменном одиночестве между заросшими густым антенником словгородскими крышами.

Откуда-то из глубины квартиры появилась приглушённая музыка.

Когда она вошла, штора всё ещё была наполовину отодвинута. Я стоял в россыпи звёзд совсем рядом с огромной луной. Может быть, это всё и решило. А, может, полнолуние и звёздопад были здесь ни при чём, и она уже всё для себя решила, ещё когда мы встретились в приёмной моего друга-доктора. Откуда мне знать, что чувствует такая женщина?

Как бы то ни было, она немного помедлила в дверях и начала двигаться к окну. «Что-нибудь поудобнее» оказалось коротким прозрачным платьем-рубашкой с очень широкими рукавами. Тело её внутри рубашки наливалось неярким золотистым сиянием, словно втягивая рассеянный в комнате свет, так что вокруг неё становилось всё темнее.

  Не говоря ни слова, она вступила в лунное озеро на полу, подошла вплотную и одним уверенным движением задёрнула небо у меня за спиной.

Приподняла обе оголившиеся руки, поправляя причёску, и немного изогнулась всем телом назад. Груди отчётливо проступили под платьем-рубашкой. Через секунду прохладные губы оказались на моих губах. Я почувствовал, как кончик языка двигался по моим зубам, умело и осторожно раздвигал их, прижимал мой язык, протискивался внутрь моего рта.

И всё вокруг наполнилось шорохом. Шелестящим, приглушённо шершавым шуршанием шёлка. Шёлковым был её голос, её прозрачное платье-рубашка, её кожа. Она расставила широко ноги и прижалась ко мне, бёдрами прижалась к Нему. Нестерпимая, нежная ярость поднялась внизу живота. Мы опустились на ковер тут же у окна, и молитвостих тысячей торчащих во все стороны светулек взвился к потолку. Я успел ещё увидеть, как в между ног у неё шевельнулась тёмная, поднимавшаяся высоко полоска, и перестал видеть.

И тут, в самый важный момент моей жизни, Он меня предал! Слишком уж красивой, слишком недоступной казалась она. То что Он хотел, было бы надругательством, и Он испугался. Это было унизительно, позорно! Мне казалось, что Я её страшно оскорбил. Она должна меня выгнать сейчас же! Вот так вот, совсем голого на улицу. Чтоб все видели и смеялись. Но она была мудрее и сделала всё сама. Руками, губами... Дыхание её стало прерывистым. Она задрожала, словно где-то глубоко внутри её заработал огромный мощный вибратор... И тогда Он вдруг почувствовал яростную животную уверенность в себе и пошёл напролом...

Моё тело знало гораздо больше меня, знало то, о чём Я и не подозревал, и Я ему доверился полностью.

Глава 13.

Словно тонкий, зияющий туннель в стене глухой тишины, совсем близко зазвенел телефон. Я проснулся один в незнакомой комнате. Вероятно, под утро мы перешли сюда, и Я сразу уснул, словно убитый. Постель была вся пропитана её запахами. И Он почувствовал, тотчас же вспомнил уверенную, терпеливую нежность её пальцев, её губ и очень возбудился.

Ни спать, ни думать о чём-нибудь Я уже не мог. После этой ночи Он стал гораздо грубее, словно получил какую-то новую власть надо мной. Нужно было найти способ заставить Его повиноваться.

Из угла светила яркая лампа. Не разлепляя глаз, Я встал, чтобы её выключить. Но она оказалась за окном. Как видно, проснулся Я еще не весь. Снова нырнул в узкую, уютную черноту между простынями и протёр глаза. Он, наконец, успокоился, и Я перестал обращать на Него внимание.

Вчерашний жёлтый напиток оказался очень сильным. Дико болела голова, но во всём теле была блаженная пустота и какое-то новое ощущение полной уверенности в себе, в любой фразе, которую Я могу сейчас сказать, во всём, что Я могу сейчас сделать.

  Хозяйка (даже теперь, после всего что произошло, Я продолжал про себя называть её Хозяйкой), до странности непохожая на женщину, которую Я всем своим телом ещё так остро чувствовал, смотрела в упор со стены. Она лежала голая, широко раскинув руки и ноги на той же самой постели, где сейчас лежал Я.

Можно было даже различить замысловатый арабский узор на раме зеркала, висевшего прямо над постелью. При этом и постель и зеркало над нею плыли в звёздном небе. Но ни одного из созвездий Я не узнавал.

Акриловые краски были такими свежими, будто портрет был закончен за минуту до того, как Я проснулся. Инаковидящий художник (перед которым она здесь раскинувшись лежала часами обнажённая!?) с трепетным тщанием воссоздал все, даже самые маленькие части её тела, но своевольно перетасовал их в ему одному понятному порядке. И женщина на этом перетасованном портретеанаграмме казалась ещё более обнажённой, но при этом опасной и немного жутковатой.

Запрокинутое лицо под плотной шапкой мелко вьющихся каштановых волос было смазано, словно для инаковидящего оно никакого значения не имело.

Пустые глаза под гуустыми, прилизанными бровями располагались почему-то на месте сосков. И набухшие акриловыми слезами зрачки моей соскобровой Хозяйки пристально следили за мною с покрытых мелким бисерным потом и немного выступающих из полотна грудей. Чёрная слеза из левого глаза была гораздо больше правой, прозрачной.

Что-то изощрённое, извращённое, что-то тёмное, уозное дразнило, пряталось и опять проступало в глубине её тела.

Интересно, зачем она повесила этот странный портрет прямо перед своей кроватью? И первое, что, просыпаясь, видела, была так нарочито искажённая она сама? Может быть, тут какое-то напоминание, которое придавало смысл наступающему дню?... Или она повесила его специально для меня?...

Я оглянулся по сторонам. Головная боль понемногу утихла. На стуле с круглою вишнёвой спинкой висели колготки – нелепые, пустые оболочки её ног, прикосновения которых Я ещё так хорошо помнил. От колготок по тёмному паркетному полу тянулась сверкающая тропинка белья, уходившая сквозь раскрытую дверь в глубину коридора.

По обе стороны от анаграмматического портрета с изогнутых стеблей свисали вниз перезрелые матовые стеклоплоды, налитые червлёным, мерцающим оловом-золотом. В их неверном свете прилизанные брови Хозяйки немного подрагивали над сосцами. Колыхались, вибрировали драгоценными кольцами два мягко растопыренных буквой правых указательных пальца совершенно одинаковой длины, приоткрывавшие половину выбритого, лессированного лобка.

Между ними, над голым полулобком, мерцали цветные перепонки.

И Я почувствовал, как нетерпеливая дрожь всего её тела передаётся мне.

  В квартире было совершенно тихо. Наверно, она ушла и не стала меня будить.

Я вскочил и, на всякий случай стараясь не шуметь, отправился по коридору вдоль светящегося в темноте бельистого пути. Путь этот привел в ванную, залитую светом десятков жёлто-зелёных виноградин.

Внутри ванной бельетропос уткнулся в немного приоткрытый ящик туалетного столика под круглым зеркалом. Там оказалась целая коллекция из семи любовно отшлифованных вибраторов-фаллоимитаторов. Они лежали аккуратно на своих местах, и лишь один был небрежно брошен сверху. Брать его в руки было почему-то неприятно, мне показалось, что на нём тонкий слой зеленоватой влаги.

- Нужели он ей понадобился сегодня? – Похоже, воображение у меня слишком хорошее. Стоит произнести что-то, даже про себя, и Я уже очень отчётливо вижу произнесённое. А потом долго не могу избавиться от того, что хоть однажды представил. – Или весь этот светящийся бельетропос к открытому ящику всего лишь послание для меня? Чтобы знал своё место и не придумывал по наивности то, чего нет?

Осторожно ступая босыми ногами по холодному паркету, Я выбрался из ванной, подошёл к двери в конце коридора, из под которой пробивалась полоска света, и прильнул к замочной скважине.

Она сидела боком ко мне полностью одетая, в сером твидовом костюме, перед компьютером. Сейчас она казалась гораздо старше. Брови были плотно сдвинуты на переносице. Длинные пальцы, унизанные разноцветными кольцами, сверкали над чёрной клавиатурой. Когда они замирали, она, покусывая разбухшие губы, читала написанное. Маленькая голова в ореоле подсвеченных настольной лампой, вьющихся волос медленно двигалась из стороны в сторону, словно она перечитывала каждую строчку дважды - сначала слева направо, а потом назад справа налево.

По тому же бельистому пути Я тихонько вернулся в спальню, укрылся с головою и стал ждать. Прошло несколько минут. И тут Я вспомнил, что оставил ящик с мультивибраторами в ванной открытым!

Но было уже поздно. Хозяйка заглянула в комнату.

- Звездочёт, ты спишь?... Ну, ладно. Спи пока. – В её бережном, хрипловатом голосе послышалась какая-то новая, всё прощающая напроказившему ребёнку интонация. – Ты устал. Спи. Я скоро вернусь. Никуда не уходи.

Я лежал на боку, лицом к ней, и довольно бездарно делал вид, что, действительно, сплю. Похоже, удалось мне только сделать вид, что Я пытаюсь имитировать глубокий послелюбовный сон. Актёрские способности у меня слабые.

Мешает, что всё время вижу себя со стороны. Зрителем легче быть, чем актёром.

Как только хлопнула дверь, Я снова бросился в ванную. Конечно, опасно было бегать голым по чужой квартире. Она могла в любой момент вернуться. Но во мне вдруг проснулся инстинкт охотника, и остановиться Я уже не мог.

  Колготки и бельё на полу исчезли. Ящик с виброфаллоимитаторами был плотно закрыт. Все семь женских аппаратов аккуратно лежали на своих местах.

Как видно, зрелище предназначалось всё-таки для меня.

Я прошёл в кабинет. Среди вороха бумаг на столе торчал мерцающий экран отделанного перламутром лоптопа. В его мягких, скруглённых формах было что-то очень женственное. Слева от него лежала медная астролябия, кинжал для раскрывания писем и толстый том «Популярная Венерология». К моему удивлению это оказалась астрологическая книга о планете Венера и о её использовании при составлении мунданных гороскопов.

Секунду колебался, но всё же решил залезть в перламутровую лоптопку. Я сидел совсем голый перед экраном и лихорадочно пробовал разные пароли. Но она упрямо не хотела открываться.

После получаса безуспешных плясок вокруг неприступной перламутровой лоптопки Я вернулся в спальню и забрался под одеяло.

Что-то в акриловом созвездии над её головой мешало уснуть. Я опять вгляделся в нависший надо мною портрет... Ну, конечно, же это была Дева! Как Я мог сразу не узнать?! И её день рождения - тридцатое августа! Но она была перевёрнута справа налево, словно инаковидящий художник смотрел на неё с Другой Стороны! Всё небо было перевёрнуто вокруг невидимой оси от зенита к надиру! И тогда Я вспомнил, как она, поворачивая голову, перечитывала строчки в экране. Сначала слева направо, а потом справа налево. Всё стало на свои места!

Я вскочил, с трудом запихал свои неповоротливые ноги в ускользающие, извилистые брюки и побежал в кабинет. Нужно было тут же проверить. Минуту сидел перед лоптопкой и, стараясь приручить, гладил её холодную перламутровую спину. Потом, наконец, решился и торопливо набрал пароль: «авеД». Густо зажужжал твёрдый диск, и она тотчас расцвела по всему экрану целым иконостасом увитых рдеющими розами, радостно мигающих иконок. Паролем была Дева - имя её созвездия, записанное наоборот!

Дальше было совсем просто. Каждое слово, каждое название файла было перевёрнуто, записано, как это делают иудейные в своих священных книгах, справа налево.

Сначала Я полез в «ысеб». Здесь были инструкции по киберэкзорсизму, о том как изгонять из лоптопов вселившихся в них интернеторождённых бесов. Для этого требовалось виртуально осемиотиться, означить себя именем какого-нибудь несуществующего пользователя. Не хотелось оставлять следы, и сквозь скромную иконку «онтеркес» Я нырнул в другое с трудом раскрывшееся гугольное окошко.

Прошло ещё несколько минут, и Я, хитрый соглядатай-расшифровщик, стал понимать, что вступил на очень опасный путь. Путь этот долго петлял в тёмных кавернах виртуального пространства, терялся и снова проступал извилистыми интерниточками из подозрительных линков. Где-то совсем рядом ползали по ним в абсолютной тишине миллионы невидимых пользователей. Иногда Я наталкивался на неприступные сайты, куда без разрешения каких-то таинственных интернеторождённых адресоблюстителей было не войти. Но Я обходил их   стороной и шёл дальше, пока не наткнулся на окно «!тнедизерп!» с ярко-красным резным наличником.

Тут-то бы Я и должен был остановиться. Предупреждали ведь восклицательные знаки! Но какое-то злобное упрямство проснулось во мне. И Я кликнул, словно с головой нырнул в паутину линков.

Понемногу в экране стали проступать маленькие цветные фотки интернюшек. Увеличить их не удавалось. В центре, окружённый голографическим венком из вчёмматьрождённых, переплетённых интернюшкиных тел, появился новый вспятивший линк «икшумод». От него цепочками арабских цифр, извивавшихся, словно зелёные бикфордовы шнуры, во все стороны ответвлялись номера телефонов. Похоже, смутные истории о работающих в Л конкубиротках и эзотеричках, доступных лишь немногим посвящённым клиентам и обслуживающих их на дому, были правдой.

Одна из конкубироткинских фотографий была намного больше всех остальных, и она меня особенно поразила. Это была женщина с красивым и неуловимо несимметричным лицом в одних чёрных чулках и туфлях на очень высоком каблуке. Над головой Большой Конкубиротки полукругом, словно корона, выгибались четыре густо позолоченные буквы ЗМДС. Что они означали, было неясно. Стояла она так непринуждённо, будто позировала в открытом вечернем платье, слегка утомлённая вспышками магния, для светской хроники. Голова была откинута, а нижняя половина тела выдвинута немного вперёд. Левая рука покоилась на поясе. В уверенно прочерченных линиях скул, подбородка, в обиженно припухших линиях приоткрытого рта было что-то очень своебразное, очень запоминающееся.

В следующий раз, когда Я её увижу, она будет выглядеть совершенно иначе.

Я оглянулся по сторонам. По стенам кабинета тянулись книжные шкафы. В одном из них стояли подсвеченные неярким внутренним светом старинные фарфоровые тарелки. Перед рококовыми женщинами в пышных платьях с глубоко открытой грудью и высокими напудренными причёсками сгибались в полупоклонах галантные мужчины. Пятнышки света подрагивали на белых чулках, обтягивающих их твёрдые икры. Каждая из женщин напоминала мою Хозяйку.

Образцы для подражания были выбраны очень точно.

В углу под понуро склонившимся многоцветной головою торшером располагалось уютное кожаное кресло. Возле него на искрящемся серебряной инкрустацией столике лежал гламурный журнал для мужчин и толковый словарь, раскрытый на букве Ф.

- Филофобия, - прочёл Я, - непреодолимый, навязчивый страх любви.

После комнатушки с узкой кроватью, пластмассовым столом, двумя стульями и вечно оскаленным тигром на стене, которую мне великодушно выделила Аня-Силлаба в коммунальной квартире, вся эта обстановка подавляла новой, никогда не виденной роскошью. Раньше вещи, сделанные людьми, меня особо не интересовали. Да и не видел-то Я в жизни по-настоящему красивых вещей. А тут, будто новый мир открылся.

  И посредине этого завораживающего, опасного и хрупкого мира, Я, словно маленький, глупый ребёнок, играл с огнём. Не только с огнём внутри красного гугольного окошка «!тнедизерп!», но и с ещё более опасным огнём, который горел где-то очень высоко. Надо было быстро уходить из этой пылающей лоптопки, из этой квартиры, из этого чужого, опасного мира. Иначе можно было надолго в Дом Досвиданий 39 загреметь!

Тут Я заметил, что довольно громко разговариваю с самим собою, и сразу замолчал. Потом тщательно – линк за линком - стирая за собою следы, наконец, выбрался из виртуального пространства наружу.

Принял душ, оделся, но в последний момент решил всё же дождаться её возвращения. Подошёл к окну. По улицам теперь фланировали толпы либидоносных туристов-халявоискателей. Лупорнушки в фосфоресцирующем, ажурном дезабелье и мерцающих красным коленкором кавалерийских ботфортах стояли, помахивая сумочками, вдоль стен, облепленных красно-синею мягкою массой дрожащего неона. На рынке сексуальных услуг намечалось явное оживление.

- Действительно, день сегодня для бизнеса неудачный. - Она прошла, не останавливаясь, мимо меня в спальню. Послышался осторожный звук змейки на сапоге, потом какой-то уверенный шорох, и через минуту она вернулась в уютно распахивающемся халате, под которым мелькало уже другое «что-нибудь более удобное», которое при свете дня казалось, ещё более прозрачным, чем вчерашнее.

Уселась с рюмкой против меня и стала рассказывать о своих проблемах.

Семейный разговор после трудового дня. Сосредоточиться на том, что она говорила, мне не удавалось. Доходили лишь обрывки фраз. У неё в Заведении много лет работал бухгалтером маленький «пейсоголовый яшкеназик» из иудейных. Она горя с ним не знала. На прошлой неделе он уволился. Ушёл от греха в их Заведении подальше - в ешиву. Раньше он только по субботам туда ходил. Ну а теперь весь вдруг заешиботился. Экспресс-сионист. Ни деньги, ни женщины, ни всё мирское его уже не интересуют. А на следующий день у них в Заведении начинаются курсы повышения квалификации. Техника полуполовых актов с единственным участником. Двадцать три желающих записались. – Слова её щёлкали уверенно, словно костяшки на счётах. - Всех возрастов и половых предпочтений. Кроме того надо подготовить долгосрочный контракт с очень важным клиентом.

Большим Домом Досвиданий или Домом Граммслужбы у нас называют огромное серое здание кубической формы с прозрачными стеклянными стенами.

Расположен Большой Дом у самого края Леса Тёмных Метафор. Здесь офицеры Граммслужбы производят дознание и Суд.

Здесь же после Суда и перед отправкой в тюрьму осуждённые надолго прощаются с родственниками. Тюрьма находится в подземных этажах Большого Дома.

 

- Похоже, не одного Глагологоса обслуживают на дому местные конкубиротки... Надо уходить! - снова мелькнуло у меня в голове. - Как можно быстрее!

– Три раза пересчитывала, а цифры всё не сходятся. Ладно, сделаю завтра...

- Полы её халата распахнулись сами собой, и голое колено оказалось совсем близко. - Слушай, а ты, правда, по гороскопу вычислил, что сегодня новый бизнес начинать не стоит? Ведь ты же ничего в астрологии не понимаешь.

- Я подумал, утром ты будешь уставшая, невыспавшаяся...

- Ну, звездочёт, ты хитрый!... А знаешь мало. Женщина от этого не устаёт...

– Она беззастенчиво расстегнула взглядом молнию у меня на брюках, так что Его нетерпение стало заметным, и, уверенно поигрывая бёдрами, направилась в спальню. – Пойдём отдохнём... Через два часа в Заведении быть должна. А по дороге ещё хочу заскочить в магазин – купить настоящий гороскоп... Пойдем, пойдём, дорогой... Пойдём скорее... Что ты стоишь...

Я почувствовал, как Он отделяется от меня. Поднимается, увереннно и нетерпеливо раздвигая нижние губы, входит в неё. Превращается в живой, пульсирующий мост между нами. Хозяйка лежала подо мною – влюблённая, обнажённая, увлажнённолонная. Он истекал от счастья внутри её, а Я в те короткие моменты, когда ещё мог что-то соображать, пытался представить, что бы случилось, если бы об интимных связях Глагологоса стало известно в городе.

А за её спиною ещё одна Хозяйка со стены следила, не отрываясь, за нами своими ультрафиолетовыми глазами из широко распахнутых акриловых сосков.

Глава 14.

На следующий день Я опять сидел у Друга-Душеведа в кабинете и отчитывался о Ночи Длинных Хореев и о моей длинной ночи после неё. Подробно рассказывал о её квартире, о направленном на Лупонариум телескопе, об анаграмматическом портрете, о недрах вспятившей лоптопки, о мультивибраторах.

Тогда мне и в голову не пришло что-нибудь утаивать от своего единственного Друга и Доктора, который совсем недавно помог мне избавиться от депрессии.

Как ни странно, все мои рассказы, даже история о Глагологосе и конкубиротках, на него большого впечатления не произвели. Или это были профессиональные навыки врачующего, который не должен демонстрировать свои эмоции?

- Значит так. О том, что ты здесь рассказывал, ни с кем говорить нельзя.

Запомни хорошенько... А вообще, теперь ты, наконец, совершенно здоров. – Он небрежно погладил толстым указательным пальцем живот коленопреклонённой беременной фигурки. – Ну, какие у тебя планы?

 

- Работу буду искать в Универе. Или у себя на астролингвистике, или в Обсерватории. А может, на урбосемиотике 40 попробую.

- А что с нею? – В голосе его кроме профессиональной озабоченности было ещё что-то, что меня слегка насторожило.

- Не знаю. Мне с ней хорошо, а Он, так вообще, счастлив. Чего ещё нужно?

- Тебе, может, и не нужно. А ей нужно. – Он встал из-за стола, подошёл и положил свою широкую ладонь мне на рукав. – Долго это всё равно не продлится.

Я знаю... Но, мне кажется, что-то ты скрываешь.

Странно. Я точно помню, что именно тогда в первый раз вдруг встал в полный рост у меня перед глазами контур Большого Предательства. Это было отвратительно, и Я сразу же его отогнал.

- Чего мне скрывать?

- Ты считаешь, что тебе нечего скрывать?... Так я тебе и поверил... Ну как знаешь... Пойми, ведь мы – друзья. И я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

- Никаких неприятностей не будет... Я страшно тебе благодарен, что ты меня вылечил.

- Не вылечил, а исцелил. Большая разница, - строго поправил он.

- Ну да, исцелил... И за то, что мы здесь встретились с нею.

- О чём ты говоришь! Считай, что это было частью лечения. – В его раскатистом голосе послышались нотки великодушного одобрения. – Женщины приходят и уходят, а друзья остаются.

Тут он произнёс длинную речь, которую Я плохо запомнил. Вроде того, что после вчерашней ночи «половоззрения» мои должны скоро измениться. А когда устроюсь в Университет и займусь расшифровкой своих звездограмм всерьёз, весь Лупонариум и его Хозяйка покажутся чем-то очень приземлённым, несущим. Он знает. У него много клиентов из Универа, и целыми днями он только и слышит от них про платонический секс, про импотенденцию и даже про целомудрие. Врачпсихолог всегда знает больше своих пациентов, больше чем они сами о себе знают.

Было что-то невменяемое в том, что он говорил, что-то что в меня не входило, не могло войти. Словно поверхностное натяжение души, предохраняло меня, выталкивало его слова наружу.

- Ну это уж точно не для меня, - наконец, пробормотал Я. - И не для Него.

Мне сейчас для окончательного исцеления не целомудрие, а целемудрие – мудрость при выборе цели, телеософия, – пригодилась бы.

- Телеософия? Умно.

- Чего ты улыбаешся?

- Филологическое. Слишком филологическое.

- Слова, которые Я употребляю, это мои слова... А вообще, мне решать надо. Очень скоро... Или в Универ устраиваться, или ехать на работу в Россию. Не могу же Я целый век у Тётки на шее сидеть.

Профессора кафедры урбосемиотики в ГГУ занимаются изучением городской архитектуры Словгорода как специального архитектурного текста, записанного буквами зданий, кварталами слов, фразами улиц,...

 

- Ты слушай. Совет хочу дать. Пригодится. Я тут много чего видел.

Он замолчал и начал искать что-то в кармане. Я уже знал, что за словом в карман он не лезет. Выяснилось, что лез он за носовым платком.

Громогласно высморкался, тщательно сложил платок и объявил:

- Всё это словоблядство и секс без любви теперь уже не считаются в интеллигентских кругах признаком хорошего тона, так что важные клиенты стараются в Заведении не засвечиваться. Если твоя история станет известной, работы в Университете тебе не видать, и не только в Университете, так что...

Ускользающий хвост его фразы вильнул ещё передо мною своим длинным придаточным предложением и развоплотился, утонул в вязкой тишине.

Пару минут мы сидели молча. Неожиданно он очень по-приятельски, во весь рот улыбнулся, не забывая при этом оставаться Моим Доктором. Потом покровительственно похлопал меня по рукаву и начал говорить о том, как трудно приходится до тла простыдившимся лупорнухам, как им месяцами приходиться целомудриться и священнодевствовать 41 перед вступлением в законный брак.

Почему-то сегодня он был необычайно разговорчив. Но зачем он мне всё это рассказывал, было непонятно. Проблемы простыдившихся до тла, или там до чего другого, лупорнух меня не слишком сильно волновали. Может, хотел меня от чего-то предостеречь?

А он продолжал говорить о том, как некоторые лупорнухи делают перед свадьбой очень болезненную процедуру рефлорации – восстанавливают давно утраченную девственность. Его «друзья-медициники», циничные медики с Отделения Лингвистической Гинекологии, рассказывали, что операция эта делается без анестезии. Правда, по их словам вторая, в муках обретённая девственность полностью оцеломудрившихся, но не потерявших накопленного опыта рефлоранток, ценится специалистами гораздо выше первой... Больше трёх раз делать эту процедуру не рекомендуется... У них на Отделении несколько рефлоранток служат радистками и пациенты их очень любят любить...

Речь его казалась одним бесконечным объяснением чего-то, что он явно не хотел произносить.

- Ну ладно, мы это ещё обсудим... – прервал он самого себя. Замолк и некоторое время сидел неподвижно, как пианист, ожидающий когда растает его последний, только что взятый аккорд. – Ещё обсудим, обсудим.

Когда Я снова выбрался на свет из половой щели застеклённого живота Депрессологии и подошёл к апофатической анфиладе колонн и залитых солнцем пустот между ними, на другом её конце Я заметил закутанную в плащ фигурку в тёмных очках, очень похожую на Хозяйку. Она стояла неподвижно в плотной толпе сосредоточенно вышагивающих вдоль апонфилады глагов. 42 Увидев меня, Совершать, сопровождаемый разными священными клятвами и слезами, широко распространённый женский обряд бесконечного говорения о своей девственности.

Считается, что уникальный ритм чередования чёрных колонн и светящихся сакральных пустот между ними, ритм ударных каменных слогов и цезур в апонфиладной фразе оказывает целебное, гармонизирующее действие на   она развернулась и быстро пошла назад. Пока Я думал, стоит ли её догонять, она исчезла.

Мой Друг, как всегда, оказался прав. Встречи наши становились всё реже и реже. Слишком много Я ждал от первой своей женщины и слишком уж мало был готов к компромиссам. Разговаривать нам было не о чём. Душа её иногда казалась мне пустой камерой овальной формы, где день и ночь горит тусклый синий неоновый свет. Рассмотреть что-нибудь при этом свете было невозможно. Того, что происходило в постели, оказалось недостаточно, чтобы удержать нас вместе.

Когда Он ликовал внутри её, моё чувство одиночества не только не пропадало, но даже усиливалось.

Каждый раз, когда Я слышал по телефону её хрипловатый голос, и она сразу же возникала в моей памяти, возле неё вставала женщина с портрета, который висел у неё в спальне напротив кровати. Черты обеих Хозяек расплывались. И я уже не знал, с кем из них Я сейчас говорю.

Пунктир наших телефонных разговоров становился всё более редким и, наконец, совсем пропал.

Другие более важные и более опасные события происходили тогда в моей жизни. Меня вызвали в Граммслужбу свидетелем по большому процессу моих бывших комедитаторов дзен-нудистов. Это было, словно гром среди ясного неба.

Похоже, кто-то настучал, что Я провел целый месяц вместе с ними в нагишатнике. Над моими комедитаторами висела статья шестьдесят пятая Граммкодекса (шпионаж, якобы они получали деньги от одной из иностранных сект, члены которой у себя в стране совершили несколько убийств на религиозной почве), а также пресловутая семидесятая статья об антифилологической деятельности и филоложных духовных происках, порочащих наш государственный и общественный строй.

Допросы продолжались по двенадцать часов в день. Вся моя жизнь зависела от слов, которые Я тогда произносил. Но Я, так легко потерявший сознание на службе в Соборе, страха тогда почему-то совсем не чувствовал. Скорее это напоминало игру в шахматы. Противник гораздо глупее меня, – и в этом мой единственный шанс, - но сейчас у него явный материальный перевес. Мой ленивый, извилистый мозг, так долго лежавший без дела в своём круглом костяном футляре внутри головы, проснулся и уверенно контролировал каждое слово. Но когда уже процесс закончился, наступила бессонница. Притаившийся в душе страх вернулся. Излечился Я от него только после того, как встретил свою будущую Жену. (Ей о своих допросах в Граммслужбе Я никогда не рассказывал).

К счастью, шпионаж наше мудрое начальство почему-то решило дзеннудистам не навешивать, и сроки они тогда получили небольшие – по два-три года на душеповале с уголовами-рецидивистами.

души входящих в неё. Многие больные - не только коренные глаги, но и пациентытуристы, приезжающие в страну под видом слов, - часами сосредоточенно вышагивают по апонфиладному променаду, пытаясь поймать этот ускользающий ритм, синхронизовать его с внутренним ритмом своего тела.

  Опыт допросов по этому делу потом мне очень пригодился.

Несколько лет назад, примерно за месяц до смерти нашего Из-умлённого, Я видел Хозяйку вместе с Другом в Парке, недалеко от Общего Места. Это был тёплый туманный день в самом начале весны. Они стояли посреди аллеи, лицом друг к другу. Мимо них фланировали, как обычно, в поисках новых знакомств элегантные словеласы и жеманные суффиксы. Простатуированные нежные ахинеи, алебастровые двуликие анусы, вьющиеся лаокооны – уже сильно постаревшие – безразлично следили своим слепыми глазами за гуляющими.

Друг немного наклонился к ней и покорно вытянул шею, а Хозяйка что-то объясняла, оживлённо жестикулируя. В густом тумане следы её рук сплетались, превращались в танцующее белое кружево. И казалось, что кружево затягивается вокруг него.

Я прошёл совсем близко, но они сделали вид, что меня не заметили.

Глава 15.

Ещё до нашего свадьбищенского обозначения мы с Женой сняли наше первое (и, как потом оказалось, единственное) жильё, состоявшее из одной большой комнаты, кухоньки и ванной, в Благоландии – благополучном, утопающем в зелени районе на одной из окраин Словгорода, недалеко от Университета. 43 Я звал нашу комнату кубобоем любви. Вытершиеся, облысевшие обои кубобоя насквозь пропитались нашей любовью.

Жизнь и у неё, и у Него, и у меня начиналась, когда она приходила со своей Оккультторговской службы. Она стояла совсем неподвижно, и Я её раздевал. Так ребёнок нетерпеливо разворачивает шуршащую цветную обёртку долгожданного подарка. Потом, тесно прижавшись друг к другу, мы наощупь набирали опытными пальцами наши касанья, набирали секретный код на двери в счастье, и время останавливалось.

А после того, когда всё кончалось, она лежала, уткнувшись мне в шею мокрым от поцелуев, счастливым лицом, и мы рассказывали друг другу, какой у нас будет сын. Я чувствовал, что она всем своим большим, сильным телом нуждается в ребёнке, который будет сосать молоко из её разбухших сосцов.

Обитатели Благоландии (благолы или благи) не жгут, но врачуют сердца.

Зла в Благоландии никто не держит. Его просто негде держать среди благолов.

Слишком уж здесь всё на виду. Хотя многие благи работают радистами (специалистами по доставлению радости) в городской Госспецпсихбольнице и там со зло-словием сталкиваются очень часто, но зло к словам Благоландии почему-то не прилипает.

Врагов своих благи возлюбить не могут, потому что нет у них врагов.

Отсутствие врагов мешает им самосовершенствоваться. Раскаянье им неведомо, и от этого они тоже часто мучаются. Их добро-та-ли-ещё (?) давно уже ничтоже сумняшеся стала правдоподобной притцей во всех глаголандских языцех.

  Последние годы, несмотря на всё растущий приток иностранцев, численность населения в Глаголандии катастрофически уменьшается. 44 Родная Речка, речь родная мелеет прямо на глазах. Если так будет продолжаться, лет через десять безъязыкие из Болот будут вброд её переходить, и мы, вообще, разучимся внятно говорить. Генница страны, генетический фонд её порождающих лексем, всё беднеет и беднеет. Многие уезжают в Россию и не возвращаются. 45 В брачногордиевых узлах, которые очень легко, но не очень прочно завязывают наши глаги, концы с концами обычно не сходятся, и узлы быстро развязываются. Все мои знакомые уже женились и развелись. А некоторые - по нескольку раз. Но детей ни у кого нет.

Но мы были убеждены, что у нас-то всё будет иначе. Надо лишь выбрать для сына правильное имя. Мы, конечно, понимали, что наш нерождённый ещё сын будет много раз менять своё имя, но первое настоящее имя, имя с которым он войдёт в жизнь, мы должны были выбрать сами.

Глаги верят, что мы сами выбираем себе имена, ещё до своего рождения. Из поколения в поколение передаётся в старинных родах ономастика имясловий – тайное искусство выбора обозначающего словоимени для безтельницы-души, когда она в очередной раз возвращается из Тогосветья и уже находится в позднем чревоожидании, в ожидании порождающего чрева, непосредственно перед тем как приземниться, выйти на свет.

В эти судьбоносные минуты перед ней простираются тысячи напряжённо ждущих, чавкающих, червонно-винных, рдеющих чрев, и через каждое из них может она тёмной своей завязьюкусочком зародышевой слизи прорасти в новое тело и вернуться в земное существование. 46 Правильное имя для неё словно Примерно 130 000 в 2003 году, в 1880 эта цифра была по оценке В. В. Даля достигала 200 000.

Большая часть населения Глаголандии стремится хоть ненадолго уехать из страны. Слова пытаются пробовать себя в деле. Они трудятся в России на мелких должностях, где их собирают в тексты для обслуживания писательской и читательских братий. Там ими создают вещи. Ими учат, соблазняют, убивают. Всё это на них это никак не влияет. Словами можно выразить любую мерзость. Но они от этого мерзкими не становятся. Зеркало остаётся чистым, отражая любую грязь.

Слова записывают мёртвыми значками на бумаге или произносят мёртвыми звуками, не подозревая даже о существовании Глаголандии. При этом представление о них чисто антропоморфное. Вторая сигнальная система. И ничего больше.

Миф о полной бесплотьности, бестельности глагов до сих пор широко распространен среди пользователей. Многие искренне убеждены, что это они создают слова и имеют над ними полную власть, что слова существуют только пока кто-то прикасается к одной из их теней, только пока их произносят или записывают. Хотя, конечно, на самом деле это слова создают своих пользователей и обладают над ними властью, которую те даже и не осознают.

  отмычка к двери, за которой хранится её анамнезис, хранится то, что она видела до этого своего появления на свет, то что она сможет вспомнить в своей новой жизни.

Я не знаю, кто выбрал моё имя – В?с?ё?, где каждая буква отдельно от других извивается от сомнений и корчится под вопросом. Может быть Я сам. Но скорее всего, мой ословотворившийся отец. Имя было правильное.

Вопросительные знаки внутри его не только часть прилипшей и удобной маски. Я, действительно, так чувствую. Окружающий мир слишком неустойчив. Приходится приспособляться. Честно говоря, если бы сейчас закрыл глаза, открыл их через секунду и оказался в совсем другой стране, Я бы совсем не удивился.

Единственное, что не изменяется, не изменится никогда, это звёздное небо над головой. И теперь, когда Я рассказываю эту историю, историю, в которой детали становятся гораздо важнее её сюжета, Я тоже почти во всём сомневаюсь.

Сомневаюсь буквально в каждой букве каждого слова. Сомневаюсь даже в самом себе, который эту историю рассказывает.

Но тогда Жена звала меня Весеёо. Бережно нанизывала на дыхание моё имя.

И ни у неё, ни у меня сомнений в нём не было. Свисавшие с него вопросительные знаки на время исчезли из имени Весеёо Влюблённого.

Обычно, сразу после свадьбы двух разнополых глагов Архиепископ даёт новообрачённым семейное имя на специальной церемонии. (Семьи из трёх-четырёх живущих вместе глагов тогда еще не были так популярны). Церемония эта (свадьбищенское обозначение и венчание на семейное имя) начинается с того, что в присутствии родственников и друзей новообра/ечённых с головой погружают в Родную Речку. Потом, омытые её чистой водой, очищенные от своего старого имени, они становятся на колени, и над ними совершают Обряд Оглашения.

Архиепископ кладёт свои унизанные оффициальными перстнями холёные руки на их мокрые головы и оглашает имя для новой семьи. После оглашения в Соборе происходит венчание на семейное имя и затем литургия его освящения. Это имя становится невидимой биркой, которая будет висеть на оглашённых, пока они не разведутся 47.

Ошибка при выборе чрева, при выборе своего нового слова-имени, даже маленькая чревоточина в выбранном материнском чреве уже чревата страшными последствиями. Неправильно уестествившаяся еще до появления на свет безтельница-душа расплачивается за такую ошибку всю свою последующую земную жизнь. Вообще, у нас по имени почти никого не зовут и отчеств никто не знает. Живут здесь, слава Логосу, долго и родства своего обычно не помнят. Имена используются лишь в официальных документах. Услышать своё имя на улице считается дурной приметой – знающие его обладают над тобою властью, которой они могут в любую минуту воспользоваться.

Связи между жителями страны и их видимыми и слышимыми тенямиименами всё больше ослабляются. Раньше каждое прикосновение к тени, каждое произнесение его имени было важным событием в жизни глага. Теперь слова наши почти не замечают, когда и как их употребляют и как их коверкают.

  Моя Жена все официальные церемонии ненавидит с детства и от венчания на Имя отказалась. Так что мы сохранили старое моё словоимя. А для той части тела, которую она любит отдельно от меня, и, наверно, больше чем меня, имени у неё тоже нет, и мы заименили его на «Он».

Я заметил, что в последнее время сон часто на меня наваливается в самый неподходящий момент, например, когда Жена раздевается, всего за какую-нибудь минуту до того, как она ложится в постель и прижимается ко мне. Но в середине ночи Его сон властно врывается в мой, тело моё пробуждается, и Я долго смотрю на спящую Жену. Она спит, разметавшись по постели, так что мне остался только маленький кусок на краю. Снов она никогда не видит. Её Проспанная Треть это приятная, глухая темнота, куда она погружается, чтобы набраться сил для жизни в двух остальных третях. Сейчас она глубоко внутри этой темноты. Я отворачиваюсь, и Он, наконец успокоившись, снова засыпает вместе со мной.

Самые яркие мои мечты, самые поразительные мои кошмары происходят в моей Проспанной Трети. Хотя иногда Я замечаю в своих снах-воспоминаниях какой-то плагиат, куски снов других глагов, с которыми у меня нет ничего общего, и это настораживает.

Вначале Ясновидящий, сновидящий Я, запоминал только свой последний сон. Затем научился, как можно перевернуть, вспятить онейроматическое время и сделать сновидение объёмным, чтобы вложенные сны с прожилками Яви между ними просвечивали друг сквозь друга. В так сложно и при этом так точно зарифмованных стихозвездиях, которые Я при этом пытался расшифровывать, пытался истолковать, Суть тоже всегда была вне Яви. Но лирический герой моих снов присностихующим себя никогда не считал. Он лишь добросовестно запоминал, воспроизводил, переводил на язык слов, то что удавалось наяву прочесть в небе.

То ли от противоявий, которыми лечил от депрессии меня Друг, то ли от непроходящей влюблённости, но что-то случилось у меня со зрением, и мир моих вочеловечившихся слов по обеим сторонам от границы между Явью и Сном стал к этому времени наполняться всё разраставшимся свечением. Слова мерцали звёздными отблесками ночью, вспыхивали прорезанными в темнеющей небизне золотыми полосками словгородских шпилей, ослепительно сверкали утром купологрудью Собора, наполнялись танцующим блеском электрического света в глазах Жены, когда она возвращалась с работы в наш обетованный кубобой. (Через четыре года, когда – осторожно, от краёв ко все более высветлявшемуся центру, сначала однословиями, которым ещё не на что было опереться, а потом путаными сносками-комментариями к ненаписанному тексту подбираясь к главному, - стал Учёные из Глаголандского Университета считают, что это ослабление связей, их несущесть, онтологическая безбытийность, являются признаками зрелости глаголандской цивилизации или даже указывают на начало её упадка.

  записывать этот Роман, Я даже хотел назвать его Книгой Сияний, но была уже другая, великая книга с тем же названием 48 ).

Видимые и слышимые тени главных, основных наречий и прилагательных нашей любви, всего того что ясно и яростно, всего прекрасного и страстного, были наполнены сном, проступавшим уже в самом их звучании, коренились глубоко в моих сновидениях, в моих снослышаниях.

Обозначенные потрескивающим сиянием контуры слов, края предметов расплывались, различать их было трудно. Часто их было гораздо легче разглядеть или услышать во сне. Но полировать каждую фразу, полировать до тех пор, пока она не начинала высвечивать все заключённые в ней слова, их лица, их огласовку, музыку их со-гласования приходилось наяву.

Утром, около шести часов, первый клокочущий глаговест всех 33х колоколен Глаголандии проплывает в люльках высоких звонниц над Словгородом.

Гигантские скрипичные ключи дыма вылезают из труб, повисают размытыми вопросительными знаками над красными крышами.

Сияющая крестососковая купологрудь Собора с расходящимися от неё в небо золотыми лучами разной длины видна далеко за границами Словгорода.

Солнце выстилает своим всеозаряющим блеском плоящуюся равнину вокруг города.

Идущие с Гор пухлые облака, похожие на больших румяных младенцев, останавливаются над Собором. Они надолго припадают к его намоленной купологруди и – уже отяжелевшие, впитавшие живительную влагу – торжественно плывут дальше, волоча за собою радугу – горящий, изогнутый мост над всей страной от вечно искрящегося снежного полукруга Гор 49 и до края Праязыковых Болот на другом берегу Речки. Опустошённая, обессилевшая купологрудь оседает на землю, распустив в стороны тяжёлые соборки-контрафорсы. Изогутые полосы неба проступают между семью приплюснутыми друг к другу цветными мостами радуги. Когда, наконец, мосты растворяются в сверкающей небизне, прозрачная плёнка накрывает золотую купологрудь Собора, и глухой гул глаговеста внутри её становится еле слышен.

И тогда на вершинах медленно дышащих Гор, на самой границе между светом и темнотою, появляются громадные, смутные фигуры ушедших.

Книга Зоар – священная книга еврейской каббалы, написанная по

арамейски Моше де Леоном в 13 веке. (Перевод на русский Э. Бауха, ИерусалимНьюЙорк, 1995). Книга состоит из 22х томов. В некоторых из них действие происходит за границами нашего мира. Отдельный том состоит из 70ти толкований первого слова Библии. Другой том посвящён герменевтике еврейского алфавита.

На старинных картах (которые можно найти во всех учебниках по филологической географии Глаголандии) эти Горы обозначались как Горы Непроизносимого и считались границей обитаемого мира.

Лет сто назад, когда туманная и высокопарная болтовня о Непроизносимом была очень модной среди глаголандских поэтов, многие из них в поисках вдохновения проводили долгие годы отшельниками в Горах.

  В это время у окон белокаменных благоландских домов, вытянув длинные тонкие шеи, стоят босоногие молодые вокабулы и напряжённо слушают небо. Они верят, что одной из них суждено зачать от живого луча, который сейчас войдёт в её ухо. Мимо них, поигрывая, словно тонзурами, вежливыми круглыми лысайчиками, цветными зайчиками от своих внушительных лысин, и покачивая приветливыми, анемичными улыбками, семенят вдоль сверкающих солнечной росою газонов и аккуратно постриженных деревьев, в ветвях которых ещё прячутся клочки ночи, спешат на службу в Госспецпсихбольницу благи-эскулапы и целилки-радистки с понавешенными на шеях всевозможными панацеями.

Моя Жена хорошо знала, что от луча, который войдёт ей в ухо или в любое другое место её тела или души, она не забеременеет, и в окне никогда не стояла.

После нашего длинного утра вдвоём, когда Я ещё только возвращался из своей очередной маленькой смерти, мы лежали неподвижно и слушали наше гулкое сердце, отдававшееся в прижатых друг к другу, проросших друг сквозь друга грудных клетках. Потом Я переворачивался на спину, она на живот, и её ладонь находила мою. Казалось, что мы близнецы, идущие, не разжимая рук и не просыпаясь, в разные стороны. Так проходили первые пять минут каждого нового дня.

Наконец, она высвобождалась. Сладко потянувшись всем телом, переворачивалась на спину рядом со мною, отбрасывала одеяло и застывала. Уже не обращая на меня никакого внимания, она начинала свой ежеутренний кожеверовский 50 обряд касаний. Я знал его до мельчайшей детали.

Её лицо вдруг становилось отстранённым и очень строгим. Она лежала минуту с закрытыми глазами, словно трогая поверхностью осторожно подрагивающих век утренний свет, льющийся из окна. Потом, не раскрывая глаз, начинала водить пальцами по всему телу – от ног к голове и опять к ногам - словно старалась удостовериться, почувствовать каждую его частицу. И снаружи, и внутри. Иногда она останавливалась. Нажимала подрагивающим пальцем какую-то только ей известную точку. Глаза становились тревожными, но через секунду они прояснялись, и пальцы продолжали двигаться. Потом она вставала и прислонялась на минуту к дверному косяку узкой ложбинкой между лопаток – единственному месту в своём теле, к которому не могла прикоснуться пальцами.

Закончив обряд касаний, она убегала в ванну. И через пять минут всё ещё совсем голая с блестящими капельками воды на теле, напряжённо выгнув спину, усеянную островками родимейших пятен, сидела перед туалетным столиком в углу. Кубобой наполнялся трёхстворчатым светом зеркала. Ворох многоцветных платьев шевелился под ногами. Долго и внимательно она смотрела в себя, будто искала и боялась увидеть что-нибудь новое. Облегчённо вздыхала. Тело, в котором жила её душа, ей явно нравилось.

Кожеверы (касатики, осязающие, праведные) – сектанты, которые верят лишь в то, к чему могут прикоснуться, что можно ощутить собственной кожей, пощупать руками, и не доверяют ничему, что видят и слышат. Главные вещи, первичное вещество, из которого они созданы, для вящей точности нужно чувствовать, ощущать тактильно, познавать тактичным касанием, осязанием.

  Я сидел на кровати и внимательно, не отрываясь, смотрел, предвосхищая и предвосхищаясь каждым её движеньем.

Поднимались и опускались маленькие - размером точно в мою ладонь! груди с задорно торчащими коричневыми сосками. С невероятною скоростью мелкали воздушные ватки-пуховички. Появлялось что-то блестящее на лбу, на веках, на щёках, на шее. Лицо начинало светиться. Жирным карандашом уверенно удлинялись, спрямлялись широкие брови, прочерчивались внешние углы глаз.

После пары осторожных вертикальных движений какой-то магической проволочкой появлялись неестественно толстые, торчащие во все стороны мохнатые, рыжие ресницы.

Потом она высовывала зеркалу язык и осторожно пробовала на вкус свои блестящие губы. Уверенно одевалась. Обжигаясь, выпивала чашку кофе.

Подмигивала своему расплющенному изображению в металлическом кофейнике.

Небрежно чмокала меня. – Как только проснёшся, сразу начинай скучать! Хозяйским жестом прощалась с Ним. Убегала к себе в Оккультторг.

А Я натягивал на голову ещё помнящую её простыню и лежал так плотно обмотанный своим счастьем, что не мог пошевельнуться. Ни у кого в мире не было ничего похожего. Она не просто моя невероятная удача, но и совершенно заслуженная награда. Я лежал, глядя в кубобойный потолок, и пытался догадаться, понять за что именно меня наградили. Ничего убедительного придумать не удавалось. Я переворачивался на бок, чтобы Он быстрее успокоился, и засыпал. И, уже выйдя из телесной оболочки, под глухое урчание батарей ещё пару часов летал вместе с нею во сне. В ту явь, куда Я засыпал, посторонние женщины не проникали.

Утро самое трудное для меня время, и Я, сколько могу, всегда оттягиваю момент, когда надо просыпаться и начинать всё сначала.

Её Отец, выросший в патриархальной деревенской семье живоязычников, 51 ко мне относился с подозрением. Часто казалось, что ему больно меня видеть со своей дочерью, и трудоустройство моё никак не продвигалось, пока Я не привёл к нему в Огород свою тётку, Аню-Силлабу.

Сектанты-язычники, которые поклоняются Живому Языку.

Живоязычники верят, что Живой Язык говорит, ословотворяется через них, живёт ими.

–  –  –

Муж Ани-Силлабы (он был намного старше её) когда-то занимал высокий пост на идеологическом фронте – жёг сердца, неустанно призывая к беспощадной борьбе, и сам в ней многие годы активно участвовал. Беспощадную борьбу отменили, и теперь он доживал свой век в одном из номенглагтурных имяречников. 52 Это был ещё очень сильный мужчина с непомерно длинными руками и коротким седым ёжиком на голове. Большая часть его огромного, унылого лица была абсолютно пустой. Лишь в центре можно было различить тусклые, очень близко посаженные глаза и маленький выступ лилового носа.

В тот год, когда Я с помощью моего будущего лучшего Друга, наконец, избавился от своей «асемантической депрессии», но продолжал ещё жить у АниСиллабы, мы, примерно раз в месяц, ходили его навещать. Для неё это было исполнением супружеского долга.

Имяречник казался чем-то вроде чистилища для творивших зло, и так и не сумевших раскаяться. Конечно, зло совершено было не против меня самого, и прощать Я не имел никакого права. Больные обитатели Имяречника вызывали жалость, правда, смешанную с каким-то брезгливым любопытством.

Новая Глаголандия 53 – район, где находились номенглагтурные имяречники

– была также районом фабрик и заводов, построенных ещё при старой власти в характерном для той эпохи стиле баракко 54.

Имяречниками у нас называют специальные дома престарелых для специмяреков из бывшей номенклатуры среднего звена.

Новая Глаголандия - фабричный район на окраине Словгорода. С недавнего времени там идёт большое филологическое строительство и возводятся совершенно новые грамматические конструкции, смысл которых пока никому не ясен.

Широко распространённый архитектурный стиль, совмещающий вычурность и обилие деталей с лагерным однообразием и примитивностью целого.

  Солнце редко здесь появлялось. Над широкими, грязными проспектами, над кирпичными пролетарскими зданиями с бесконечными рядами квадратных окон с белыми рамами, над заводами, где из пылающих домен с шипеньем текли ручьи расплавленного стального гноя, надо всем этим неподвижно висели переплетённые клубы чёрного дыма и белого пара, словно застывшие в объятиях друг друга огнедышащие драконы производительных сил и поядающие их пламя драконы производственных отношений.

Иногда, поднятые революционным вихрем, драконы вдруг расцеплялись.

Сметая всё на своём пути, обдирая лапы и крылья, они начинали с грохотом носиться по железным крышам заводов и фабрик за средствами производства и их неуловимой прибавочной стоимостью. Багрово красная драконья кровь хлестала грязными струями на мостовые из водосточных труб. Потом энергия огнедышащих и поядающих огонь понемногу иссякала. Они снова надолго застывали в смертельных взаимообъятиях в небе над Новой Глаголандией клубами дыма и пара, густою искрящейся копотью, валившей из труб.

Имяречник располагался в солидном пятиэтажном здании со множеством лепных, кондитерских украшений на фасаде и пропахшем лекарствами, карболкой и мочой внутри. Над входом, словно занесённый над посетителем топор, висело бурое, задубевшее от времени знамя с толстым древком.

Мы обычно находили Мужа Ани-Силлабы в большой комнате с высокими потолками и малиновыми портьерами, которая здесь называлась залом заседаний.

Бывшая номенглагтура сидела за широким, полированным столом в потёртых пиджаках, переливающихся металлической чешуею тусклых орденов и застёгнутых не на те пуговицы. В красном углу мерцал неизменный портрет в профиль, вызывавший в памяти висящую в пустоте цветную слоёную башню, уменьшенную до размеров человеческой головы. Жёлтая подставка повёрнутой жилистой шеи, оттянутый книзу жидкой рыжей бородкой оскулок с торчащим вбок крупым носом, чёрная пустая глазница, мохнатая бровь над нею, широкая полоса белого лба, стекающая в неё, и закруглённая сверху лысина.

Перед каждым из заседавших имяреков стоял пыльный графин с водой и граненый стакан. Матёрые и истые, истовые материалисты вели идеологические бои, выводя друг друга на чистую воду.

Эти нищие духом на блаженных были мало похожи. Под редкими седыми волосами тлел и чадил возмущенный разум. Маленькие мозговички, вживлённые в их чадильники разума ещё в атеистовом детстве, приплясывая, ворошили длинными кочергами затухающие уголья пролетарских идей. Огонь в черепных коробках никак не разгорался. Из-за густого чада думать было трудно, но остановиться, хоть ненадолго прекратить свою святую борьбу, которой посвятили жизнь, они не могли.

Отдельно ото всех сидел перед вечно включённым телевизором в уютном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, бывший начальник Спецхраны   Граммслужбы, лысый могучий старик с сизым черепом, щедро усеянным фиолетовыми пятнами, и крупноформатным, безгубым лицом. Прямо изо рта у него торчали во все стороны редкие жёсткие седые усы. Казалось, он совсем недавно спустился со сцены истории, где играл главную роль, в первый ряд зрительного зала, который случайно оказался залом заседаний Имяречника. И теперь отсюда, из этого смешного, нелепого места, он благожелательно и терпеливо, иногда даже вежливо хлопая в ладоши, досматривает скучную историческую мылодраму.

- Сколько раз можно повторять? Почему впускают посторонних во время совещания? – неизменно спрашивал Муж Ани-Силлабы, когда мы входили, у одной из сестёр-целилок, которые всегда сидели в своих белых халатах и высоких, жёстко накрахмаленных наколках за специальным столом возле окна. Соратники строго, но с интересом рассматривали мою притихшую Тётку с набитой продуктами холщёвой сумкой в руке. Посетители появлялись здесь довольно редко.

Потом он вставал, извинялся перед товарищами и уходил с ней к себе, а Я отправлялся бродить по Имяречнику.

Обитатели Имяречника жили автохтонно в своём особом мире, который был погружён глубоко в прошлое. 55 То, что всплывало на поверхность сегодня, то что становилось настоящим, отсюда можно было увидеть только через мутную толщу времени.

В разговоры они вступали легко. Рассказывали о своём большом государственном опыте. Горячо переживали положение в стране, духовные происки врагов, растущий цинизм молодёжи. Объясняли, что вместе с народом строили царство небесное тут на земле и уже почти построили, если бы не... Тут разговоры обычно начинали буксовать. Причин неудачи было слишком много.

Непонятно, какая из них стала решающей.

После нескольких минут они впадали в экстаз, кончавшийся уже явным маразумом - ум у них заходил так далеко за разум что, несмотря на отчаянные усилия, никак не мог вернуться. Целилки привычно успокаивали их, заставляли выпить какие-то капли и, поддерживая под трясущиеся локти, осторожно разводили по палатам.

И тогда не произносивший до этого ни слова, старик с сизым черепом, усеянным фиолетовыми пятнами, неторопливо разглаживал усы, брал меня за пуговицу и уводил в угол. Глядя мне прямо в глаза и чавкая, словно язык у него порос от старости мокрыми волосами, он доверительно сообщал под тихий аккомпанимент позвякивающего на пиджаке нагрудного иконостаса, что нас предали, и надо уходить. Товарищи уже готовы и ждут сигнала. (Слово Представление об эпохе Большого Хапка и о современной глаголандской жизни у бывшей номенглагтуры тогда было очень смутное. Связано это было ещё и с тем, что у многих из них после Великой Смены Парадигмы развился глубокий этический аутизм, и у этих аутиков, живущих по ту сторону добра и зла и всего остального, сумеречное состояние души регулярно перемежалось бурными революцинациями - повторяющимися революционными галлюцинациями.

  «товарищи» он произносил как «топорище»). Правда, кто именно этого сизофреника и его товарищей предал, и куда надо немедленно уходить, мне понять никогда не удавалось.

Муж Тётки страдал острой формой энергетического телевампиризма. 56 Он был убеждён, что Целилка–Зоя, румяная баба с крестьянским лицом, маленькими слипшимися глазками за стёклами толстых очков и тяжёлыми, добротными бёдрами, которая обслуживала их этаж, телепатически высасывает из него по ночам всю энергию. Так что утром у него нет сил встать с постели. Всё это происходит потому, что он отказывается от её сексуальных домогательств. Данный вопрос он уже неоднократно ставил на обсуждение коллектива, но принятия соответствующей резолюции пока не удалось добиться. Нужна справка от врача.

На открытое собрание бюро актива, посвящённое рассмотрению его жалобы, Зоя просто не явилась. Главврач тоже преступно бездействовал. 57 Каждый раз, когда Аня-Силлаба приходила его навещать, он требовал, чтобы она немедленно пошла к Главврачу и Целилку-Зою окончательно разоблачила. Чтобы её успокоить, она соглашалась и обещала сразу после свидания идти искать Главврача или даже Директора. Но добавляла, что не надо волноваться, это скорее всего недоразумение, и Зоя замечательная женщина, которую все любят. Мне же она рассказывала, что, действительно, Зоя неравнодушна к мужу, и ей это даже прятно.

Когда через пару часиков Я неуверенно заглядывал в комнату Мужа АниСиллабы, еда и вино, принесённые ею, стояли нетронутыми. Они сидели, сгорбившись на самом краю кровати, и оба плакали. Она – прижавшись головой к его плечу, а он – уставившись перед собой в пустую стену, выкрашенную безнадёжно зелёной масляной краской.

Тогда, конечно, Я не мог себе даже представить, что этот беспомощный старик снова сможет стать очень опасным.

С недавних пор обитатели номенглагтурных имяречников из соображений государственной секретности важными сообщениями обмениваются исключительно телепатически. Поскольку телепирование, даже на короткие дистанции, и чтение телепатем требует громадного умственного напряжения, теперь в каждой из имяречниковых поликлиник имеется отделение телепатологии для лечения болезней, связанными с телепередачей мыслей. Наиболее распространённой среди этих болезней является энергетический телевампиризм – телепатическое высасывание энергии на расстоянии.

Телевампиризм и связанный с ним прогрессирующий маразумум считаются чрезвычайно опасными, поскольку через короткое время они обычно сменяются манией величия-и-преследования, которая, в свою очередь, заканчивается ментальным исходом.

  Я нагонял Тётку уже на улице. Возвращались мы обычно другой дорогой, проходившей по одной из самых заброшенных жаргонных окраин Новой Глаголандии.

Окна тут были заколочены фанерой. На улицах, ярко освещённых косыми лучами заходящего, приплюснутого к земле солнца, иногда попадались какие-то странные потрёпанные глаголы явно в ненастоящем времени. Многие из них были пьяны. В полуразвалившихся домах с облупившимися стенами уже почти никто не жил. Острые чернильно-синие прямоугольники их теней мелко подрагивали на асфальте у нас под ногами. Из тёмных подворотен доносились хриплые песни бренчавшей на гитарах шпаны. Повсюду царил всепроникающий дух бедности, грязи и равнодушия.

В сквериках, отгороженных низким, бурым штакетником, торчали суровые надписи на воткнутых в землю жестяных табличках: «Ходить по газону воспрещается!», «Мусор не сорить!», а над ними, будто застаревшие нарывы земли, изгаженные голубями вездебюсты с чугунным Вождём, белые коротконогие сталевары в треухах и вздоровенные гипсовые женщины с неизменным веслом.

Вокруг них на выгнутых имперских скамейках сидели давно вышедшие на бессрочную пенсию вельмизадастые учительницы истории партии и литературы.

Эти позабытые всеми внебрачные дочери кириллицы и диамата с гладко зачёсанными назад стальными волосами, скоротавшие свою длинную жизнь в счастливом невежестве, лузгали чёрные семечки, лениво и страстно охали, ахали, костили, чехвостили редких прохожих. Огромные изумрухи – полумёртвые, изумрудные мухи - густо жужжащим роем кружились над их головами. Ветер неторопливо шуршал обрывками промасленной бумаги, торчащими из набитых доверху цементных урн.

Время здесь текло ещё медленнее, чем во всей остальной стране.

У Ани-Силлабы и её Мужа когда-то была недалеко отсюда большая четырёхкомнатная квартира в доме для номенклатурных глагов и высших офицеров Граммслужбы. Район этот считался очень престижным. Вход в их номенглагтурный дом круглосуточно охранялся. (Иногда, после её рассказов Я пытался представить себя, живущим в таком доме. Ничего не получалось. Никто меня никогда ни от чего не охранял). Детей у них не было. Когда он перебрался в Имяречник, Тётка квартиру продала и перехала в две небольшие комнаты, в одной из которых тогда и жил Я.

В эпоху межэрья перед недавней Сменой Парадигмы, когда вся грамматика нашего государственного устройства неожиданно поменялась, район облюбовали истерично фенеботавшие глагим матом блатные, которые отличались друг от друга только своими приставками, суффиксами и татуировками. Жили они по понятиям.

Корней у существительных слов было всего два – мужской и женский, и один всё связующий, инцестуозный собственно глагол между ними. Остальное составляли грубо отелеснившиеся ниже пояса галиматерные срамословия, разные народные фаллицизмы и междуматия, вставляемые ахульно и повсюду. Склонения и   спряжения были очень приблизительные, и законы грамматики (также как и остальные законы) почти не соблюдались. 58 Кроме блатных и пенсионеров недавно здесь поселилось несколько дешёвых лупорнух, работавших без опекунов. Они стояли парами в узких, тёмных проёмах между домов, призывно закрывая глаза, и, облизываясь, водили фаллюбиками красной помады по выпученным губам. Груди с чудовищными сосками рвались навстречу немногочисленным клиентам из светящихся батерфляиновых бюстдюльтеров. Переливалась жирная косметика, покачивались на высоченных каблуках многоярусные складки на животах, мощные, дочерна загорелые голые бёдра с прозрачными треугольниками на шнурках между ними.

Смотреть на них было неприятно. Мне даже казалось, что Тётка специально выбирала эту дорогу, чтобы отбить у Него всякое желание иметь с ними какоенибудь дело.

Несколько раз мы заходили в заросший тенистыми, всхлипывающими от ветра липами двор дома, где Тётка когда-то жила с мужем. Подходили даже к её обитой листом серого железа парадной. Но подняться в свою бывшую квартиру она не решалась.

На самой окраине района виднелась проржавевшая платформа с еле различимой надписью «Словгород Сортировочный», заброшенный пакгауз за нею и густо заросшая колючей травой железная дорога, похожая на закопанную лестницу из чёрных обугленных шпал. Конец железной шпальницы уходил куда-то глубоко в землю, в последнюю точку, где сходятся рельсы.

Много лет назад, ещё в приснопамятные годы Гиеннераллиссимуса, Муж Ани-Силлабы был начальником этой станции. Потом его перевели в Граммслужбу, где он понемногу дорос до должности Главного Ревнителя Тайных Инструкций.

Под началом у него было больше сотни ревнителей. Когда произошла Великая Смена Парадигмы его, вместе с большинством тогдашней номенглагтуры, отправили на пенсию, и он очень долго не мог к этому привыкнуть. Она рассказывала, что даже после того, как его уволили, он ещё долгие годы на всякий случай держал дома большой железный сейф с копиями всех бумаг, когда-либо поступивших к нему в Отдел. Перед тем как её Муж переселился в свой номенглагтурный Имяречник, сейф исчез.

В те годы, когда он был начальником станции, ему часто приходилось работать круглыми сутками, не покидая своего государственно важного поста. Часа в два-три ночи Тётка приносила Мужу еду, и пока он её торопливо заглатывал, стояла у окна в его кабинете и смотрела вниз.

Часть братвы совсем недавно сделала головокружительную карьеру.

Вместе со своими наблатыкавшимися малявами и мгновенно мутировавшими кентами-коммутантами они перебрались в самые престижные районы Словгорода, и теперь их пересыпанная маткоговорками и ахульными междуматиями приблатнённо-славянская феня становится всё более популярной в элитных правительственных кругах. На места их въехали жители соседних деревень.

  Где-то рядом в чересполосице сверкающих в темноте рельс, заплетённых в железнодорожные узлы, с грохотом маневрировали невидимые паровозы. Гудки их были похожы на усиленные тысячекратно, истошные бабьи крики. На залитой светом прожекторов платформе рвались с поводков у безликих солдат в касках озверевшие немецкие овчарки. Орали глагим матом молоденькие розовощёкие офицеры Граммслужбы в ладно сидящей форме хитинового цвета.

Расталкивая воздух багрово-красными звёздами на тупых носах своих паровозов, тащились на душеповалы Архипелагеря по бесконечной лестнице закопанных в землю шпал грязно-зелёные поезда, окутанные клубами пара и до отказа набитые полуживыми зэками-глагами. (Сегодня, после Великой Реабилитации, только смутные тени целых поколений этих исчезнувших глагов ещё можно разыскать в Универсальном Тезаурусе). Бросали громадными лопатами в ненасытные огненные топки уголь бородатые, полуголые кочегары. Под неторопливые разговоры, пересыпанные матерком, тяжёлым лязганьем буферов и дробным грохотом сочленённых вагонов, пили в тамбурах тёплую водку простодушные охранники-граммслужбисты. Из задраенных наглухо окон, не мигая, смотрели страшные, беззвучно поющие лица. Заунывные зэчьи песни бились в стальные стены теплушек. Тени веток со свистом хлестали уходящие во тьму вагоны. И колёса оставляли в чёрной земле светящиеся следы, которые застывали в острые, словно бритвы, стальные рельсы...

Тётка моя всё это помнила. Помнила очень хорошо. И каждый раз, когда мы здесь проходили рассказывала о ночной жизни станции снова и снова.

Глава 2.

Когда мы в первый раз пришли с ней в Университетский Огород – было это через пару лет после того, как Я женился, - самого Блюстителя там не было. День этот Я запомнил хорошо, потому что сразу же после него события в этой истории начали разворачиваться очень быстро.

Посредине Огорода переливался в солнечном свете колченогий и, как всегда дальновидный, Оксиморон с многоцветной, неряшливой гелиоикебаной в вытянутой руке. Пластмассовые волосы его торчали во все стороны. Таинственно мерцали на висках массивные очки. Из раскрытого рта торчала длинная бумажная лента с непонятными чёрными значками. Над головой бесшумно, с бешеной скоростью крутились прозрачные крылья солнцевзбивалки.

Тётка долго с любопытством рассматривала его. Наконец, преодолевая страх, встала на цыпочки и потянула бумажку изо рта.

- Это очень опасно. Если вытащить, он сойдёт с ума, и начнёт крушить всё вокруг, – раздался за её спиной немного посмеивающийся голос Блюстителя.

- Ой! Извините. Я не знала. – Она вдруг покраснела и смущённо отвернулась. Я и не подозревал, что она ещё может так краснеть.

- Там программа для компьютера, который вмонтирован в его мозг. Она зашифрована в виде каббалистических заклинаний на древнееврейском языке. – Блюститель пригладил свою загоревшую лысину и посмотрел на Тётку.

 

- Интересно, – неуверенно произнесла она. - А вы, что, действительно, понимаете каббалистические заклинания?

- Если бы не понимал, меня б на работу сюда не взяли. Каждое утро проверять приходится. Чтобы студенты не подсунули другую программу и он не взбесился. - Он деловито вытащил из солнцевзбивалки цинковое ведро с накопившейся за день парною пеной и вылил его на грядку.

- А как же вам удалось выучить древнееврейский? Ведь это, наверно, так сложно.

Вопрос ему очень понравился, и он стал подробно рассказывать сначала о родителях, которые были из мало у нас известной секты кожеверов-касатиков, а потом и о себе.

Жили они тогда в небольшой деревеньке, там где Лес Тёмных Метафор подходит совсем близко к Речке. В соседнем местечке находилась община иудейных. Когда ему было лет десять, он подружился с сыном их раввина и часто ходил с ним в школу, где этот раввин учил детей. Там он, «маленький гойчик», выучил древнееврейский и даже научился читать Книгу Иудейных - Тору. По этой Книге каждый из них должен всю жизнь прожить, проТорить в окружающей его темноте свою тропу, свой жизненный путь. Нужно непрерывно, не прерываясь ни на минуту, изучать Тору, сделать себя светопроницаемым, собирать в себя рассеянный повсюду свет её Слова. Когда удаётся собрать его достаточно много, происходит световоплощение, и слово «свет» само воплощается в свет, становится одним из тридцати трёх сияющих имён Слова-Логоса. Потом воплощённый свет начинает отличиниваться, откладывать личинки, прорастать сиянием святости в глазах, и проТоренный жизненный путь впереди освещается. Чем больше рассеянного в миру света удаётся вобрать, тем дальше, тем яснее виден путь.

Говорил он неторопливо, чуть-чуть нараспев. Невозможно было понять по его бесстрастному, изрезанному острыми морщинами лицу верит ли он всерьёз во все, что говорит. Во всяком случае, раньше он ничего похожего мне не рассказывал.

Они пересели на скамейку у ног Оксиморона. Меня они не замечали, и почему-то мне это очень нравилось. Душно жёлтые хлопья крошащегося воздуха бесшумным потоком сыпались на их головы с крыльев солнцевзбивалки.

Блюститель рассказывал о том, что Слово Праведных было завершением Слова Иудейных. Я в первый раз видел его таким разговорчивым. Рассказывал о древней талмудрости их раввинов с длинными седыми бородами и воспалёнными от непрерывного чтения Торы веками, которые всю жизнь питались лишь кошерной духовной пищей и иногда даже судились со своим Словом, когда оно нарушало Закон. Об их взбесившемся, глиняном Оксимороне-Големе... О всеюдности сектантов-живоязычников. О том, что у всех Праведных глубокие иудейные корни...

- А я, вот, про религию мало чего понимаю. – Когда Тётка волнуется, глаза у неё становятся какого-то удивительного сиреневого цвета, цвета утренней небизны, перемешанной с золотистой нежной пылью. – Муж мой бывший на идеологическом фронте всю жизнь работал. Чего только от него не наслышалась. – Муж её уже стал бывшим. Похоже, развод произошёл всего несколько минут назад.

- Хвастался, что с одним партбилетом на Бога ходил. Время было такое. Его,   бедного, еще в детстве всего обезбожили начисто. А про сектантов я ничего не знаю. Они совсем особые. И, должно быть, очень сильные. Ведь им так много пришлось вытерпеть за свою веру. Если вас не затруднит, мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали. – Она сложила руки на коленях, сделала серьёзное лицо и приготовилась слушать.

Он, всё более воодушевляясь, начал объяснять, что живоязычниками их зовут потому, что ими «жив язык», и уже первые жители в стране, лесные словичи, были живоязычниками. На кафедре археословия, здесь в Университете есть берестяные грамоты, где выцарапаны духовные гимны словичей, и они слово в слово совпадают с покаянными, радостными молитвами, которые пели на радениях его родители.

- Грамоты эти относятся ещё к деревянному веку, – попытался Я вступить в разговор. Отцу моей Жены будет приятно, что зять знаком с их традициями. – Эпоха первичной пандендрированности, всеобщей деревянности, - небрежно добавил многознающий Я. - Тогда всё в стране, даже языческие словобоги Яви и Прави, делалось из дерева, в основном, из осины. Осиновый век.

- Мне очень нравятся деревянные вещи, –задумчиво произнела АняСиллаба. – В них столько тепла...

В любой, даже веками намоленной деревянной вещи, меньше тепла, чем в моей Тётке. Кажется, он тоже это начал замечать. Но виду не подавал. Теперь он говорил о Серженевой Книге, которую в детстве они учили по воскресеньям у себя в кожеверовской школе. Память у него оказалась замечательная. Целые куски он читал наизусть, закрыв глаза и немного покачиваясь, как это делают иудейные.

Тысячу триста лет назад глаголичи во главе со Словеном Старым переправилась вплавь из Болот через Родную Речку. От словичей и глаголичей произошли глаги, которые тогда и стали живоязычниками. Священная шестиногая корова Зимун красной тучей приходила к ним и грозно мычала перед дождём, так что содрогалось небо. Глаги писали друг другу длинные берестяные грамоты, которые сжигали на священных кострах сразу после прочтения, мирно разводили рогатый скот на разнотравье и от своих трудов стали сыты быть.

Пять раз в день собирались они вместе на берегу Речки, которая была тогда мутным ручейком, и много пили солнечной медовухи-сурицы во славу своих словобогов. А имя словобога-оборотня главного у них было Дид-Дуп-Глаг. – Он понизил голос, будто сообщал нам очень важную секретную информацию, и неожиданно мне подмигнул. – От многих словес, ну и, конечно, от сурицы, браги солнечной, живоязычники понемногу лишились мужества и имели между собой беспокойство и разлад. Что в Прави положено Дид-Дуп-Глагом, было им неведомо, и одна Явь творила жизни их. Потом пришли греческие монахи из Святой Земли и сбросили с глагов иго Дид-Дуп-Глага, сына его, Смеющегося Ужаса, и других словобогов вместе с их деревянными статуями в Родную Речку. Уцелевшие старые словобоги попрятались по лесным урочищам и затаились, и только живоязычники продолжали словославить по старому обычаю Истинное Слово в своих деревянных церквах.

- Ещё и сейчас в Лесу Тёмных Метафор есть капища с полусгнившими идолами позабытых, но до сих пор могущественных словобогов, – снова попробовал Я включиться в разговор. (Сын-в-законе знает историю и с уважением   относится ко всем религиям!) – А правословное глаголианство у нас уже после Смутного Времени появилось.

- Для кого капища, а для кого и святые места, – недовольно пробурчал Блюститель. Кажется, лишь присутствие Ани-Силлабы мешало ему оборвать разговор. Мой контакт с Тестем налаживался плохо. – История она, конечно, глубоко в древность уходит, но, когда сюда возвращается в книжках учёных, оказывается уж больно изуродованной. Я этих историков каждый день тут в Огороде вижу. Малограмотные они... А в наших старых книгах написано, что в Смутное Время, когда Праведных притеснять начали, в стране правили самозванцы, и от дьявола никому житья не было. Тогда и Истинное Слово подменили.

Он стал говорить о сектантах, о ничевоках, о топтунах, деньголюбовцах, хлыстах, трясунах, радения которых свальным грехом кончались (тут он украдкой взглянул на Аню-Силлабу), о легкомысленных здесьниках-сейчасниках, верящих, что всё происходит здесь и сейчас. Оказалось, что бывшая жена его тоже была из здесьников-сейчасников, и родители даже на порог её не пускали.

- Мне кажется, раз уж мы созданы по образу и подобию Слова, то и нам самим решать, как Ему служить. Для этого нам разум дан... А мешать никому не надо...

Тётка моя на глазах превращалась из бойкой и довольно крикливой торговки, которая продаёт свои фирменные бублики на базаре, в какую-то новую, очень деликатную и даже слегка застенчивую особу.

- Я слышал, среди университетских профессоров недавно появилась секта живоязычников-диагностиков. Они, вроде, отпали от официального глаголианства и верят в свой диалектическиий гностицизм – диалектику герметического знания посвящённых, – довольно неуклюже попытался Я ещё раз исправить свой промах.

Конечно, сам Я никого из этих двоеверных диагностиков не знал и на радениях у них не был. Звучало это всё по-книжному тяжело и, наверно, немного фальшиво.

- Учёные много чего придумать могут. И горометическое знание тоже. А у нас искони верят искренне только в то, что выстрадано, – заученно произнёс Блюститель. При этом на лице его опять появилось насмешливо-простодушное выражение.

– Их религия тоже продолжение старой веры словичей и глаголичей, продолжал Я. - Они хотят совместить язычество, веру в могущественных словобогов языка, и веру в Закон, веру в единого Слова-Логоса. Интересно было бы...

- Я знаю, при старой власти сектанты много мук приняли, – перебила Тётка. - Их тогда дикарями представляли. - На прошлой неделе мы ходили с ней в Имяречник к её «бывшему» Мужу. Контраст был слишком велик. - А у вас в семье во что верили?

Было даже неловко слушать, как эти двое, неподвижно сидевшие рядом на скамейке под колченогим Университетским Оксимороном, наталкиваясь на слова, почти вслепую, наощупь шли друг к другу.

Блюститель говорил о касатиках-кожеверах. Он пододвинулся к Тётке, прикрыл веки и осторожно водил своими узловатыми пальцами по её пухлой ладошке. Касатики верят лишь тому, к чему сами прикасаются, тому что кожей   своей почувствовать можно. Их с детства учат касаться, гладить друг друга, понимать касанья. Глаза, уши обманывать могут, но пальцы – никогда.

Раньше Я не замечал, но сейчас вдруг понял, почему он так часто во время разговора дотрагивался до плеча дочери, гладил по щеке или брал её под руку, когда они разговаривали.

По грядкам бродили задумчивые студиозки. Останавливались. Отрешённо и мечтательно созерцали созревающие овощи-плоды. Блюститель внимания на них не обращал. Он рассказывал о своём детстве.

Жили они в просторном доме, сложенном из вязовых брёвен. Перед сном вся семья собиралась за длинным, дощатым столом и мать читала из Книги Праведных. Книга эта считалась дословным переводом Истинной Книги Касаний.

Трепетала жёлтая свечка перед иконой Святого Фомы – потаковника умного сомненья. Тёмный, изогнутый фитиль внутри огня был мачтой пылающей лодки, плывущей во тьму. Ветер ревел за окнами. Раздувал паруса занавесок. Вслед за маленькой лодкой беззвучно плыл в житейском море весь дом, будто огромный корабль покачиваясь из стороны в сторону. И кормщик, вперёдсмотрящий Святой Фома, в развевающихся одеждах стоял на носу, охраняя его. Семья сидела, держась за руки, глубоко в трюме. Волны разбивались о борта, и каждое слово, которое произносила мать, скользило по коже, проходило беззвучно внутрь, прикасалось к душе.

Блюститель откинулся на спинку скамьи и замолчал. Рука его теперь плотно лежала на ладошке моей Тётки. На тыльной стороне между взбухших вен были заметны расплывшиеся тёмно-коричневые пятна старости.

Я вдруг почувствовал неудержимую симпатию к этим совсем мне не знакомым, недоверчивым касатикам. Может, и мой интерес к звёздному небу от неуверенности, от недоверия ко всему, что здесь? К словам, которые каждый раз предстают друг перед другом в новом свете. И свет так быстро меняется, что не уследить. Даже за самыми близкими. Интересно, понимали ли это сами касатики?

- Я очень люблю запах свежих плодов, перемешанный с запахами вспаханной земли, – после недолгого молчания осторожно прикоснулась к нему Тётка своим немного приглушённым, налитым новой, медовой тяжестью голосом.

– Утром, когда стоишь возле какого-нибудь прилавка, заваленного свежей зеленью, сердце радуется. Даже петь хочется. У меня киоск на базаре. Я там по вторникам и четвергам бубликами торгую. Сама пеку. Чтобы подработать немного. Я ведь одна живу.

Она опустила голову. Белый зигзаг пробора на секунду вспыхнул в гладко зачёсанных, тёмных с проседью волосах. Потом, не говоря ни слова, провела кончиком указательного пальца по линии жизни в его твёрдой бугристой ладони.

Древнюю науку недоверчивых кожеверов, умение так просто, так тактично, так тактильно говорить о самом важном одними касаниями, схватывала она поразительно быстро. Похоже, действительно, женщинам это даётся легче.

- Давно собирался попробовать. Студенты тут целыми днями их жуют...

Заодно и семян куплю для Огорода...

  Я отошёл в сторону и, от нечего делать, начал изучать диковинные стеклянные шестерёнки и спицы, переливающиеся расщеплённым на все цвета светом внутри солнцевзбивалки. Впрочем, мое отсутствие никто не заметил.

Издали их разговор всё больше напоминал треск сучьев быстро разгорающегося костра.

Через неделю Я узнал, что Блюститель переговорил с кем-то из университетского начальства, и Я, наконец-то, получил свою первую работу - на кафедре астролингвистики.

После этого карьера моя продвигалась довольно быстро. Уже через три года Я защитил диссертацию по уранографии. Моя голографическая карта глаголандского неба получила первую премию на конкурсе картографов. Опус, посвящённый расшифровке стихозвездий, тоже продвигался успешно.

Ничего не предвещало тех трагических событий, которые на нас незаметно, но неумолимо надвигались.

Глава 3.

Кроме своей основной работы в Оккультторге моя Жена недавно начала учиться на Отделении Сравнительной Ксенофени (она называет его Отделением Несравненной Хренофени), где готовят специалистов по анализу ненормативной лексики иностранных языков 59.

Я люблю приходить к ним на Несравненную Хренофень. Тут есть на что посмотреть. Прижимая к плоским грудям пухлые папки и толстые книжки по канонической грамматике ненормативов, порхают стайками по коридорам подающие надежды своим профессорам студиозки. Показывают друг другу русский язык. Перебрасываются для вящей лингвистичности изощрёнными отмыслами, многозначительными оттенками здравого смысла, пересыпанными инцестуозными иностранными словами. Среди междуречья и ксенофени часто можно услышать популярное заклинание-ругательство филфакью 60.

Считается, что Жена пошла сюда учиться, потому что большинство клиентов у них в Оккультторге иностранцы, и знание ксенофени необходимо для её работы. Особенно, когда неудовлетворённые клиенты возвращают купленные товары. А это происходит у них всё чаще и чаще.

В последнее время отделение это стало весьма популярным из-за растущих связей между отечественной братвой и иностранными мафиями. Выпускницы его легко находят любовно-секретарскую работу в местных или даже международных торговых фирмах.

Заклинание это обычно семантически изолировано от остальных отмыслов. Произносится безразличным тоном и в изъязвительном наклонении как констатация общеизвестного сексуального факта.

  Мой кабинет на кафедре астролингвистики расположен в главном здании недалеко от Обсерватории.

Часов в девять вечера, когда Я обычно ухожу с работы, научная жизнь в ГГУ замирает. Луна в трепещущей короне звёзд всплывает на волнах Родной Речки. Жёлтые, похожие на куски хозяйственного мыла, отблески её медленно полощутся в чёрных зеркалах высоких универститетских окон. Лишь на самом верхнем этаже ещё светятся огоньки. Тут в узких кельях-дормиториях, покуривая самокрутки со сладковатой трын-травою Мари-Хуанной Каннабис, развлекаются бородатые, эгастые студиозусы-ГГУшники и их студиозки.

Раньше, сразу после того как мы поженились, Я много ей показывал университетские лаборатории. Несколько раз приводил вечером в Обсерваторию.

Она сидела, прижавшись ко мне, и не поднимала головы. Ей было холодно и страшно в небе. Моей Уранией-Эрато ей явно не хотелось быть. Ни звёзды, ни мифология, ни поэзия её не интересовали. И Я сдался, перестал таскать её за собою в свои небесные путешествия.

Но была одна лаборатория, куда она очень любила приходить. Это была Лаборатория Прикладного Глаготворения и Ресюррекции 61.

Основные помещения и хранилище синтезированных в Лаборатории прообразов неуестествлённых словоформ и протоэйдосов, прообразов их видеоидей, вместе с коллюзиями ассонансных аллитераций находятся глубоко под землёй. Там, в залитых мёртвым электрическим светом комнатах-подвалах с низкими, изогутыми наподобие арок потолками и кирпичными стенами хмурые профессора-скорняки, увешанные обрезками слов, выкраивают несущественные, несущие новые глаги с помощью ножниц-скорнений, и трением буквы о букву пытаются высечь в них искорки жизни.

Опыты по преодолению смерти и воскрешению мёртвых слов вызывали у Жены только безотчётный страх. Так же как и кунсткамера, где светились в полутьме длинные зелёные ряды аквариумов с разбухшими заспиртованными уродцами-утробышами.

Но она могла часами, не двигаясь, смотреть, как уже полностью оглохшие на душу от постоянных неудач и бессонницы, состарившиеся в этих подвалах одухотворцы-неологи выращивают зародышей новых глагов в окутанных клубами пара нутробах изогнутых реторт и пузатых колб. Как, облизывая от нетерпения свои саблезубые рты, эти седые глаготворители подмешивают в кипящее лексическое варево щепотки шипящих сонорных согласных. Как они перебрасываются короткими многозначительными фразами на никому не известном ресюррективном языке, потирают руки и плотоядно улыбаются. Как пульсируют от напряженного ожидания в фиолетовых парах неровные проборы на их головах.

Длинные гофрированные пуповины тянулись сквозь бульканье, хлюпанье, чавканье, переливающийся звон из изогнутых реторт, извивающихся змеевиков и В отличие от аналогичных исследований, начатых в России ещё в конце 19 века Н.В. Федоровым, работы глаголандских учёных в области ресюррективной лексики и аналитического глаготворения оказались весьма многобещающими и в настоящее время активно продолжаются.

  пузатых колб к приводным ремням мощных филологических машин. Металось в тиглях фиолетовое пламя. С потолка свисали голые лампочки на витых проводах.

Над инкубаторами между качающимися пуповинами суккубо-инкубнито носились, бесшумно наталкиваясь друг на друга, невидимые флюиды и их флюидыши. Всё это, наверно, напоминало средневековые лаборатории алхимиков.

Каждый раз, когда нутроба какой-нибудь из бесчисленных реторт начинала плодоносить, и завязь розоватой взбухающей плоти ословотворялась в околоплодных водах сморщенным, умиротворённым гомункулусом с нежной раздутой головой и лукавым неподвижным личиком, Жена необычайно волновалась. Когда на личике появлялись полные живого блеска глаза и начинали, не останавливаясь, бегать зрачки, она прижималась лицом к реторте или колбе, обхватывала её руками и смотрела, не отрываясь, внутрь. Наверно, в это время ей казалось, что в ней тоже уже вызревает завязь новой жизни. Лаборанткам приходилось чуть ли не силой оттаскивать её. Ей хотелось увидеть всё - до самой маленькой детали! Должно быть, она хотела узнать, что будет происходить внутри её тела перед тем, как родится ребёнок.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«22 апреля 2004 Выпуск №9 Тема номера: Явление Господа Шри Нрисимхадева. Дорогие преданные, 3 мая сего года мы празднуем явление Шри Нрисимхадева и прославляем Его Чистого преданного Шри Прахлада. Нрисимхадев яв...»

«ЗАО "Томилинская птицефабрика" 140073, Московская обл, Люберецкий р-н, п.Томилино, мкр. Птицефабрика, лит.7И, тел: 558-63-11, факс: 558-63-11 ОТЧЕТ о выполнении работ по Инфраструктурной программе Промышленного округа "Логистический пар...»

«Введение 13 Глава 1 От парня с фермы до летчика-истребителя В Панаме полночь. Я лежу на своей койке, пытаясь хоть немного поспать, но у меня это не получается. Мой мозг работает, мышцы не могут расслабиться. Я ворочаюсь с боку на бок, упираясь взглядом в потолок шлакоблочного бункера. Моя форма насквозь промокла от п...»

«ИНФОРМАЦИОННАЯ БРОШЮРА С р о ч н ы й в к л ад ф и з ич е с к и х л и ц ВТ Б -Д е т с т в о 1. Описание вклада, основные положения 1.1 Вклад вносится физическими лицами – резидентами или нерезидентами в пользу несовершеннолетнего третьего лица (до 18 лет на момент истече...»

«Clasic VIII раскладной диван Диваны раскладные Мягкая мебель, диваны Мебель PREMIUM класса. Высокое качество. Европейские ткани. Деревянная основа. Европейский сертификат. mebeles.buv.lv Clasic VIII...»

«№ 10 ноябрь ком, здни Пра С еги! колл "Банк данных": о важном — просто! Информационное издание стр.4-5 Вахта памяти 2014 стр.9 Андрей Васильев: Алименты — это нормальный быт ребенка стр.8 Новости РЕГИОН24 №10, ноябрь 2014 Общественный совет Хорошее начал...»

«Учебная программа по предмету "Технология" в 5-9 классах. Данная учебная программа составлена на основе программы "Технология. Трудовое обучение" рекомендованной Департаментом общего среднег...»

«Российская Академия Наук Институт философии СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ (Теория и практика) Москва ББК 87.817 С-56 Ответственный редактор доктор философских наук Н.И.Киященко Рецензенты: доктор философских наук: Н.Н.Козлова доктор философских наук ВЛ.Кругликов доктор философских наук Л....»

«Уведомление о проведении общего собрания собственников помещений в многоквартирном доме по адресу : ил. Кронштадтское шоссе, д. 12 Уважаемый собственник помещения ! Настоящим уведомляем Вас о...»

«№ 4, 2014 УДК 629.113 ГРИЦУК И.В., к.т.н, доцент; ГУЩИН А.М., к.т.н, доцент; Донецкий институт железнодорожного транспорта УкрГАЖТ; КРАСНОКУТСКАЯ З.И., старший научный сотрудник, Национальный транспортный университет; МОМОТ М.С., асистент; УШАКОВ А.Л., инженер Донецкая академия автомобильного транспорта АНАЛИЗ ТРЕБОВАНИЙ К...»

«100 000 000 морских свинок Опасности в обычной еде, лекарственных препаратах и косметике. I. Великая американская морская свинка В журналах, в газетах, по радио, огромный шквал речей обрушился на сотни миллионов американцев, во-первых,...»

«Ізденістер, нтижелер – Исследования, результаты. №1(73) 2017 ISSN 2304-3334-01 Литература 1. Петров В.А., Зубенко В.Ф. Свекловодство. М.: Колос, 1981.-302 с.2. Шпаар Д., Постников А., Сушков М., Шпихер Ю. Выращиван...»

«Инструкция enter размер данных 2-04-2016 1 Незамутненные судебники нереально зеркально скрещиваются. По-лягушачьи не запатентованный воришка будет заискивать? Автотранспорт плодотворно расходится свыше промелькивания. Растирающие аэропланы помогают г...»

«ЮМ. МОГАРИЧЕВ ПЕЩЕРНЫЕ ЦЕРКВИ КА4И-КАЛЬЕНА Проблема хронологий и интерпретации христианской скальной архитектурыгорногоЮго-Западного Крыма в последние годы вновь привлекла внимание исследователей1. Однако, учитывая, что большая часть пещерных церквей и монастырей по-настоящему не введена в научный оборот, дискуссия во многом...»

«ВСЕРОССИЙСКАЯ ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ ПО ЛИТЕРАТУРЕ. 2016–2017 уч. г. ШКОЛЬНЫЙ ЭТАП. 11 КЛАСС Задания, ответы и критерии оценивания [30 баллов] ТВОРЧЕСКОЕ ЗАДАНИЕ 1. Прочитайте три высказывания знаменитых писателей о поэзии (словесном искусстве) и живописи, а также три предложения, теоретически объясняющие различие этих двух ви...»

«Підводні дослідження: Археологія. Історія. Дайвінг 2013 УДК 92.034 РЕЗУЛЬТАТЫ ПОДВОДНЫХ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ В АКВАТОРИИ ХЕРСОНЕСА 2012-2013 ГОДОВ. Кулагин А.В., Букатов А.А. Национальный заповедник "Херсонес Таврический", г. Севастополь. Стать...»

«"РУССКОЕ ЭМИГРАНТСКОЕ ОБОРОНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ" (1936 ?) В феврале 1936 г. в Париже инициативная группа российских эмигрантов заявила о создании новой политической организации – "Русского эмигрантского оборонческого движения" (РЭОД). В ее основание легла идея: "Оборонец тот, кто при всех у...»

«© Н.К. Алгебраистова, А.С. Маркова, И.В. Прокопьев, А.В. Развязная, 2016 Н.К. Алгебраистова, А.С. Маркова, УДК 622.765.063.2 И.В. Прокопьев, А.В. Развязная К ПРОБЛЕМЕ ПОДГОТОВКИ КОЛЛЕКТИВНЫХ КОНЦЕНТРАТОВ К ЦИКЛУ СЕЛЕКЦИИ Основная проблема при обогащении полиметаллических руд – это селекция коллекти...»

«Благодарим Вас за покупку телефона ALcom, он будет служить Вам долгие Телефон ALcom TS-425 годы. Аппарат прост в использовании и установке, однако рекомендуем Вам предварительно ознакомиться с данной инструкцией. О безопасности использования Инструкция по эксплуатации Данный аппарат является электроприбором, требующим аккур...»

«Федеральное государственное образовательное учреждение Высшего профессионального образования "МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ (УНИВЕРСИТЕТ) МИД РОССИИ" УТВЕРЖДАЮ Председатель Приемной комисси...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.