WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Предыдущие Книги Г. Марка «Гравёр», Effect Publishing, New York, USA, 1991 «Среди Вещей и Голосов», Hermitage Publishing, New ...»

-- [ Страница 1 ] --

Предыдущие Книги Г. Марка

«Гравёр», Effect Publishing, New York, USA, 1991

«Среди Вещей и Голосов», Hermitage Publishing, New Jersey, USA, 1995

«Имеющий Быть», Роспринт, Санкт-Петербург, 1996

«Оглядываясь Вперёд», Санкт-Петербург, 1999

«Глаголандия», Санкт-Петербург, 2003

«Возомнившие», Водолей, Москва, 2005

Григорий Марк проживает в настоящее время в Бостоне, США.

Работы его публиковались в периодических изданиях в США, Англии,

Франции и Германии и переводились на английский в США и Англии.

В России печатался в следующих изданиях: Досье Литературной Газеты, Дружба Народов, Звезда, Знамя, Континент, Литературные Новости, Новый Мир, Октябрь, Театральная Жизнь, Юность. Автор пользуется случаем выразить глубокую благодарность всем этим изданиям.

Прозу, стихи, пьесу Гр.Марка, переводы его работ на английский и статьи о нём можно найти на его странице: http://grigomark.tripod.com Из Отзывов на Книги Г. Марка «Легче всего было бы назвать его религиозным поэтом, если бы не сдержанность и такт, которые определяют эту, самую, быть может, большую, наболевшую его тему. Ни экзальтация, ни исступлённость не проявляются даже в том, что исполнено для него самой жгучей важности».

(Русская мысль, 4 Мая 1990, Франция) «Блестящий эксперимент... завораживающий виртуозной изысканностью метафор, удивительным сочетанием музыкальности и живописности, которые под силу только по-настоящему зрелому, большому мастеру». (Новое Русское Слово, 26 Июля 1991, США) «Не устаю удивляться, сколько разных голосов уживается в одном поэтическом горле: от задыхающегося шопота молитвы до сатиры». (Русская мысль, 11 Окт. 1991, Франция) «Это не итоговая книга, но книга итогов... Собрать такую книгу не просто: это явка с повинной...



Тут другой счёт, как на исповеди, всё или ничего. И выбирается всё».

(Грани, 164, 1992, Германия) «Эта книга – уже оторванный лист. Ценность, принадлежащая каждому из нас».

(Литературные Новости, 9, 1992) «Гр. Марк живёт, очевидно, в каком-то бессознательном ожидании чуда... в его мире легко происходит столкновение с призраками и фантастической реальностью».

(Панорама, 7 Янв. 1992, США) «Гр. Марк может быть т яростно беспощадным и горько безжалостным. Но едва ли не главное его свойство... это щемящая деликатность» (Столица, 40,1992)   " Mark's collection of poems provides yet another example of the effect produced by the combination of conventional rhymed syllabotonic verse with harrowining postmodernist sense of "of the end", of no future... However, all this tedium and hopelessness generates occasional intimations of a divine presence and hints at manifestations of the metaphysical." ("World Literature Today", Automn, 1995, USA) «Странное соединение пронзительной договорённости и мягкого ускользающего намёка. Его общение с читателем происходит по болезненной грани исповедальности и иронии».

(Бостонское Время, 6 Сент., 1995, США) «Парадоксальность «героя» Марка в том, что в нём совмещены черты древнерусского книжника, «монаха» и психоделическая традиция, «глаз мозга моего чуть приоткрыт». В борении этих сил древнерусский книжник вдруг обретает черты городского бродяги и пьяницы, нового Вийона...».

(Знамя, 12, 1995)

–  –  –

«Город Петербург и страна Тюркославия –такова география его стихов. И одновременно повод для ужаса, иронии, горечи. Гр. Марк пишет, словно задыхается, торопливо, сбивчиво».





(Новое Литературное Обозрение, 19, 1996) «Он балансирует на грани робости и мужества... всякий вчитавшийся в него, оказывается чем-то сродни «подвешенному за ребро»... то-есть наступает отдача самого высокого рода».

(Литературная Газета, 7 Июля 1996) «Евангелье от Марка, но это ради красного словца, а на самом деле – по соседствующему с Евангельем и по образам, толпящимся в книге, - Откровение, где проступающий небесный Петербург или явление Зверя прямо указывают на апокалипсис».

(Время и Мы, 131, 1996, США) «Недавно мне довелось прочитать стихи, автор которых показался мне не совсем натуральным в своей заявке на человеческое происхождение... Читателю грустно видеть себя, человека, глазами ангела... Ангела, который, задав себе почти непосильную работу, пытается быть человеком».

(Звезда, 4, 1997) «Мастер поэтического каламбура, Марк смело переносит свои находки в прозу. Особого внимания заслуживает автопортрет автора в «Имеющий Быть», где «рассеянный времяубийца идёт с каламбуром по жизни» в надежде, что его стихи «станут алиби для Страшного Суда».

(Новый Журнал, 210, 1998, США) «Это с одной стороны поиск чуда, а с другой «чудобоязнь». Слово Марка изнемогает от постоянного груза, добровольно на себя взваленного, ибо как – не изнемогая не надламываясь – соеддинить тревожное ощущение Божественного присутствия с болтной хлябью ежедневности».

(Знамя, 3, 1998) «Перед нами поэт совершенно отдельный, особый, с очень своеобразной интонацией и лексикой...

Стихи Марка не захватывают читателя сразу; наоборот, понять их странную красоту можно, лишь дочитав до конца, а то и через несколко минут после этого».

(Новый Мир, 8, 2000) «Марк буквально «оглядывается вперёд», и мы, застигнутые врасплох этим мученическим движением, слышим хруст шейных позвонков, видим, как дико скашивается зрачок, пытаясь успеть за лицом, а лицо покрывается потом. Всё это – хруст, пот стон, вскрик – перекрывается словом...»

(Знамя, 8, 2000)   «Лирический герой... «составитель»... у Марка - не ангел, а скорее схоласт, рассуждающий обо всем, в том числе и об ангелах, и дающий обильную классификацию тончайших вещей, подчас и вовсе не существующих или исчезающих в самом процессе их наименования»

(Знак Пробела, М. Эпштейн, 2004) «Марк с болезненным вниманием вглядывается и вслушивается в себя. Он смотрит в собственное лицо в упор, и собственное тело, разъятое на части, вызывает у него отвращение. Такое чувство должен был, наверно, испытывать к своим автопортретам Брак».

(Новый Журнал, 223, 2001, США) «It well may be said that Mark added a new version of St Petersburg to those of Pushkin, Blok and Mandelstam… Very noteworthy too is the way in which Mark manages not only to express a postmodern sensibility in classical, almost Pushkinian verse…but also to make a vivid presentation of what is happening in Moscow’s financial district. Truly remarkable!».

(World Literature Today, Vol.75, No 3-4, 2001, USA) «Глаголы Гр.Марка возвращаются к своей первоначальности, оборачиваются ангелами, духами, душами, они неустанно работают, “действуют” изо всех сил, освобождая землю от стыда и грязи»

(Знамя, 10, 2004) «“Глаголандия” Гр. Марка — прекрасный пример того, что поэзия, и более того — качественная поэзия на русском языке, существует и процветает». (Новое Литературное Обозрение, 69, 2004)   ЛЕЧЕНИЕ СЛОВОМ.

Есть страна, в которой живет каждый, совершенно об этом не задумываясь. У этой страны свои законы, своя власть, свои понятия о том, что можно и чего нельзя (которые, как в каждой стране, порой нарушаются – очень редко успешно, чаще – неудачно). Это страна языка, на котором мы говорим и думаем, та самая, о которой Гамлет сказал свои знаменитые и презрительные «слова, слова, слова…», намекая на ложь и приблизительность, которые процветают в этой стране, когда слова бунтуют против смысла и обретают пьянящую легковесность. Сложности в понимании происходящего добавляет то, что кроме слов, в ней с тем же правом обретаются междометия, вопросительные и восклицательные знаки, и даже жесты и паузы.

Колумбом этой страны предстает в своем романе «В?с?ё?» Григорий Марк. С энтузиазмом и тщательностью первопроходца описывает он страну Глаголандию, в которой слова и смыслы, то расходясь друг с другом, то грозно совпадая, пресуществляются в события и судьбу героев, независимо от того, осознают они это или нет. С замечательной изобретательностью заставляет он слово выдать свой сокровенный смысл, выявив его звуковую основу. Здесь сказывается поэтический опыт Григория Марка, автора нескольких стихотворных сборников, в которых вся образность и метафорика рождается из звуковых, а порой и визуальных (а значит, смысловых) соотношений. В прозе, где нет соблазна мелодии, ритмического деспотизма, пристальность внимания к ассоциативным возможностям слова, заложенным в его звуковой основе, еще и возрастает. Достаточно сказать, что толковый словарь, приложенный к роману, равен почти половине объема текста.

Конечно, это прием, и сам толковый словарь составляет неотъемлемую часть романа. Пусть не все «новообразования» слов придутся по вкусу разным читателям, нельзя не отметить тонкость слуха и ассоциативную изощренность автора. Вообще, для человека, чуткого к словесной игре и ее возможностям, этот роман настоящий подарок. Но существенно и то, что роман не замыкается в словесной игре, иначе автор должен был бы по справедливости озаглавить его по названию языковой страны – «Глаголандия».

Но роман назван «В?с?ё?», по имени главного героя и рассказчика повествования. И здесь мы должны вспомнить о другой стране, жителями которой мы все являемся, стране внутреннего «я». В отличие от первой, эта страна хорошо освоена, особенно в новое время, тонкими психологами от Руссо до Ницше и Фрейда, а темой   пробуждения и поисками этого «я», собственно, и занят классический роман от Толстого и Флобера до Пруста. По милости современных «деконструкторов» в философии и литературе, материя этого «я»

протерлась до полной неосязаемости, но Марк возвращает нас к классическому варианту, «воспитание чувств» героя внимательно прослежено от шокового детского переживания увиденной случайно любовной сцены с участием матери до собственной непростой истории любви в ее развитии, от замечательно написанного преображения мира при появлении возлюбленной до столь же убедительно показанного вырождения этой любви в равнодушие и ненависть. Имя героя Всё намекает на тотальность картины мира, воспринимаемой этим «я», но знак вопроса после каждой буквы сразу же ставит эту тотальность под сомнение. Именно это сомнение, доводящее героя до «асемантической депрессии», делает его образ близким каждому, кто сомневаясь в каждой буковке своего «всё», тем не менее, бесстрашно пускается на его поиски и исследование. Им и будет интересен роман Марка.

Для меня главные удачи романа происходят на границе двух стран:

языковой Глаголандии и внутреннего «я», в местах их активного взаимопроникновения. Воздушная природа слова обретает плоть и тяжесть при столкновении с проблемами героя, сам герой обретает жизненность в столкновении со словами. По глубокому убеждению автора, похоже, все душевные болезни словесного происхождения, но и лечатся они тоже словом. Проза Марка предлагает свои рецепты, и наверняка найдутся благодарные пациенты, которым она вернет почти утерянное в наше время ощущение словесного фейерверка и неслучайного богатства смысловых возможностей, заложенных в «словах, словах, словах…».

–  –  –

Во избежание недоразумений нужно c cамого начала сказать, что тогда Я был болен. Асемантическая депрессия. Целыми днями сидел дома, с людьми не встречался, и по-настоящему жил только среди слов, которые лихорадочно выстукивал на своём компьютере. Слова переставали быть неподвижными чёрными значками на экране, обрастали плотью, черты их проступали всё резче, и уже казалось, что лишь они обладают истинной жизнью. Я хорошо различал их голоса, их лица, их запахи. Они ломились изнутри, стучали кулаками, кричали, требовали выпустить. А всё, что происходило вне моего многострадального компьютера, было искажёнными их тенями, ословотворявшимися прямо у меня на глазах. Природа проступавших персонажей становилась всё более двойственной.

Это были человекослова - и люди и, одновременно, обозначающие их слова. Может быть, точнее было бы сказать – слова и обозначающие их люди. Иногда они казались только словами, иногда превращались в людей, и уследить за их превращениями было невозможно. Но чаще всего они были и словами и людьми.

Из-за этого моего пансловизма (который, вероятно, был результатом затянувшейся болезни) действительность – та, что за словами, - стала совсем не важна и понемногу исчезла. По-настоящему важное совершалось теперь не «на деле», а на словах, в стране, которую Я для себя называл Глаголандией 1.

Одно из многих авторских однословий, которые часто употребляет лирический герой этого Романа. Каждое однословие (например, «Глаголандия») – это многослойный палимпсест, который претендует на то, чтобы быть не только новой словоформой, не только новым понятием, но и отдельным законченным литературным произведением. Ударения в однословиях выделены курсивом.

Особая, сослагательная природа Глаголандии, где всё что происходит, происходит в виде возможностей, природа персонажей Романа и 87и сносоккомментариев, образующих фрагменты параллельного к нему текста, требует и особого языка для их описания. (Я хотел даже сказать «метаязыка», но не совсем уверен, что это в данном случае должно означать). Лексика такого языка целиком построена на однословиях.

У каждого из однословий есть ещё и свой лирический герой, связываться с которым не рекомендуется. Остальные жители страны относятся к однословиям со смешанными чувствами восхищения их самозавершённостью и неприязни из-за того, что никогда не знаешь, с кем говоришь - то ли с лирическим героем, то ли с самим однословием.

Полный Толковый Словарь Однословий автора этого Романа приведён в Приложении.

  В ней и происходит действие этого Романа. Страна эта во многом напоминала Россию. Или, скорее, Россия была для меня её блёклым, размазанным отражением. Я казался себе заброшенным в неё шпионом-добровольцем, скриптором, записывающим своё первое донесение, которое нужно было закончить как можно быстрее, пока меня не поймали.

Многие детали того, что Я собираюсь рассказать, теперь полностью пропали из моей памяти или исказились до неузнаваемости. (Так что Я даже не помню, как сами собой стали переселяться в неё мои стихи). Правда, кое-что удалось вспомнить во сне. Но время, движущееся во сне от настоящего к прошлому, полностью меняет перспективу.

Тот Я, который впоследствии записал эту историю, - уже взрослый человек, много лет проживший в Глаголандии. Край этого текста уходит так глубоко в увиденное во сне, в Проспанную Треть моей жизни, что любопытствующего читателя, который захотел бы заглянуть за край и увидеть настоящее лицо автора, ждёт неизбежное разочарование.

В проступившем наружу фактура текста, слова, выделка, самая его материя, 87 сносок-заплат на этой материи стали гораздо важнее, чем его покрой, чем его сюжет. Лучше всего этот текст можно почувствовать, если подносить его близко к глазам и внимательно рассматривать кусок за куском, откладывать ненадолго в сторону, часто возвращаться назад.

Для меня Ясновидящего, для моего сновидящего Я, жившего внутри этой истории, Проспанная Треть жизни, была самой существенной её частью. Я научился видеть наяву и то, что мне на самом деле только снится. С недавних пор рокировки Сна и Яви, мгновенные переходы Ясновидящего в Явнободрствующего и обратно, происходят очень часто. При этом мозг мой ни на секунду прекращает работать, душа моя ни на секунду перестаёт чувствовать. Но слова во сне, скользкие как рыбы, меняют звучание, когда просыпаешься. Узнавать, по какую сторону границы находишься и в каком направлении сейчас течёт время, становится всё труднее. Если закрываешь веки, и окружающее не исчезает, это ещё совсем не значит, что ты во сне.

Отозвавшиеся после десяти лет на слабые оклики Ясновидящего, явно были не совсем теми, за кого они себя выдавали. Но это и не важно.

И ещё. История эта не только обо мне, но и о других вочеловечившихся глагах. В каждом из нас – в его Яви и в его Сне – голографический образ всей страны, образ, в котором видишь тем больше, чем дольше в него всматриваешься.

–  –  –

После окончания Университета, лет пять назад, Я перебивался на мелких работах, не имевших отношения к небу. Несколько раз Он втягивал меня в короткие, и довольно однообразные любовные истории. Хотя сначала они даже казались интересными.

Действовал Он измором, долго бороться не было сил. Вечером заставлял выслушивать пересыпанные неуверенными смешками и плохо заученные рассуждения, при этом ни на секунду не забывая напоминать о себе. Я сдавался и шёл у Него на поводу. Но утром, когда Он безмятежно спал, и копна волос на подушке рядом со мной оборачивалась чужим, размытым лицом, из которого на одном несвежем дыхании лилась бессмысленная, любовно-похабная воркотня, терпеть уже было невозможно, и Я старался как можно быстрее исчезнуть.

Эти истории, не оставившие никаких следов, даже имён их участниц, перемежались у меня с периодами полного равнодушия к собственной жизни.

Приходилось признать, что женщины оказались большим разочарованием. Ничего похожего на то, что в книгах. Асемантическая депрессия, не исчезнувшая полностью, но притаившаяся в глубине души, понемногу выползала на поверхность и терпеливо поджидала добычу. Я делал вид, что её не замечаю, и даже не пытался заставить себя снова идти лечиться.

Так продолжалось больше года, пока Я не увидел мою будущую Жену.

Первый раз было мне Её увидеть в Лясоточилке лет шесть тому назад.

Такого «первого раза» у меня раньше никогда не было и, наверно, никогда уже не будет.

Лясоточилка (или просто Ляска) – самое популярное, самое гламурнолитературное кафе(шантан?) у нас в Словгороде. Сам Я туда обычно не хожу, но в тот раз Друг почему-то предложил там встретиться.

Много любопытных историй зарождалось и выплёскивалось в Словгород из Ляски. Много случайных связей (для которых всё же были свои причины) и неразвязуемых брачно-гордиевских узлов завязалось тут. Многие из этих причиннослучайных связей имели очень серьёзные последствия, стали частью местной легенды, вошли в тёмные аналы глаголандской истории и по сей день мирно пребывают там.

Мы сидели втроём с моим Другом и его женой. Было какое-то очередное культурное событие. В Ляске всё время происходят культурные со-бытия. На низенькой сцене стоял местный кифаред с редкими волосами на лысоватой голове и явно жуликоватыми манерами. Одет он был в русскую рубаху навыпуск и поддёвку. Страстно прижав руки к широкой груди и закатив глаза, он зачитывал свой последний шедевр.

  Вокруг, как обычно, щебетали со своими на всё готовыми прилагательными клевретами игривогривуазные, расфуфыренные завсегдательницы Ляски. Длинные белые шеи переливались бижутерией. Узоры из коротких пауз, простроченные ниточками вздхв (неогласованных, бездыханных вздохов, в которых слипшиеся согласные налезали друг на друга), появлялись один за одним из навилоченных хохотальников и медленно растворялись в гуустом, пряном дыму популярного здесь бедокурева – лёгких, ненавязчивых наркотиков, вдыхаемых вместе с сигаретным дымом и запахом духов.

Если вас интересует, что происходит в городе, спросите что-нибудь – неважно что, например, кто эта женщина? – у любой из лясочниц, и вы получите полный обзор всех последних словгородских новостей.

В месиве душных запахов, неизречённых намёков, туманно-эзопьих экивяков, обмолвок лясочницы и их словеласы казались какими-то сверкающими, бесплотными грамматическими персонажами, вроде буквально каждой буквой переливающихся драгоценных сфрагид или утончённых метонимий. Кроме того с недавних пор тут стал очень модным лёгкий налёт отрешённой отстранённости и иронии, так что в замысловатых туалетах всех этих иносказующих сфрагид и метонимий, если вглядеться, можно было увидеть почти прозрачное двойное оперенье аллюзий и кавычек.

Мой Друг относился к ним с благодушным юмором, но меня эти вечно изображающие что-то из себя филологические дамочки очень раздражали.

Жена Друга была в сером, глухом, но неожиданно коротком платье, чёрных чулках и туфлях с низким каблуком. На левом запястье покачивался плоский, похожий на наручник, платиновый браслет. Было что-то ладное,сноровистое во всех её движеньях. Среди этих расфуфыренных филологичек она казалась маленькой чёрной вороной в огромной клетке, набитой щебечущими разноцветными попугайками.

Друг вертел по сторонам головой, покровительственно рассматривал разноцветную публику, играя при этом глазами в какую-то неизвестную мне игру, и с удовольствием втирал большим и указательным пальцами в свои круглые ноздри запахи бедокурева. За соседними столиками, отодвинув наманикюренные мизинцы, лясочницы изящно заглатывали чёрный кофе и, похахатывая, ковырялись блестящими металлическими вилочками в сладкой мозаике микропирожных на лежащих перед ними блюдцах. А Жена Друга, не обращая ни на него, ни на хохочущих дамочек никакого внимания, рассказывала о экспедиции с их кафедры в Лес Тёмных Метафор 2.

Рассказывала она с большим количеством ни на что не похожих, запоминающихся деталей. Я сейчас попробую изложить своими словами, то что она тогда говорила.

Лес занимает гигантскую территорию на самой окраине страны у подножия Гор. Считается, что здесь можно найти живую растущую метафору ко всему, что существует в стране.

Кроме того в Лесу расположены урочища с веками намоленными капищами старых косноязыческих словобогов.

  Но до этого нужно сначала подробнее рассказать о нашем Лесе.

Дело в том, что в самом центре Леса на маленькой лужайке мерцают, словно громадные лилии, клочья удивительного белого света. Здесь, окруженный со всех сторон плотной стеною из сливающихся друг с другом лилий света, находится вход в пещеру, которая ведёт прямиком в капище грозного словобога Ужаса, сына главного косноязыческого словобога–оборотня, Дид-Дуп-Глага. Путь к лужайке обозначен перевёрнутыми кириллицыными знаками, которые иногда проступают на стволах деревьев в лунные ночи.

Сама пещера напоминает длинный туннель из вложенных друг в друга, воспалённых, разинутых ртов со свисающими с ребристого нёбосвода красными качающимися присосками. В конце пещеры подземная река, в которой бьют очень холодные ключи и плавают слепые рыбы, а на другом берегу жертвенник с раскрашенным деревянным изображением смеющегося Ужаса. Вокруг капища Ужаса живёт дикое племя высоких, сильных язычников.

Реку перед капищем в народе зовут Бабьей Летой. Течёт она в направлении прямо противоположном Родной Речке – от будущего в прошлое.

Нить времени в этом месте прерывается, и с неё, словно отшлифованные, драгоценные бусины, сыплются странные истории о женщинах, которые входили голыми в Бабью Лету. Они сразу забывали своё прошлое и начинали чувствовать себя совсем молодыми. Те из них, кому удавалось перейти Бабью Лету, проливали несколько капель крови в священный огонь и приносили в жертву словобогу пучок своих нижних волос. После этого тут же в капище под грубо вырезанной из дерева фигурой смеющегося Ужаса они становились жёнами язычников. Из Леса они больше уже не возвращались.

Жители окрестных деревень рассказывают, что ночью, обдирая кожу, в Лесу бродят между корней и коряг в поисках входа в пещеру набухшие лунным сиянием целые стада одичавших туристок вместе с их личными вместоимениями. Тени хищных растений миллионами волосатых рук хватают, тянут их к себе. Они вырываются, продолжают идти, к мерцающим в зарослях лилиям света, оставляя за собой багровую россыпь следов.

Иногда на них устраивают облавы, и тех, кого удаётся поймать, помещают в психбольницы.

Три старичка-профессора с кафедры словянского археословия и археоявствоведения, 3 где работала Жена Друга (она называла их нелепобяшущими лесовичками), написали недавно фундаментальный труд, в котором собрали все легенды о Лесе и тщательно исследовали каждую из них. Целью экспедиции была их научная проверка. Подтвердившиеся легенды должны были быть включены в Профессора кафедры словянского археословия и археоявствоведения Глаголандского Государственного Университета (ГГУ) изучают явствование, позабытый быт древних обитателей нашей страны и связанные с ними легенды о косноязыческих словобогах.

  Глаголандскую Вербодицею. 4 Она очень живо, в лицах рассказывала, как в потаённых урочищах Леса нелепобяшущие профессора–лесовички и их глаголицы-ассистентки вместе с выводками желторотых студентов целыми днями рылись в грязной словесной подпочве, собирая по зёрнышку, по буковке, по закорючке от буковки берестяные ФиГульки (Филькины грамотки размером с Гулькин носик) и кусочки телячьей кожи – маленькие, прогнившие части речи давно прошедшего времени.

Потом собранные материалы были переданы в университетский архив, где глаголицы и лесовички вместе со специально обученными сутевикамианналистами анализируют, составляют анналы восстановленных грамот и утерянных рукописей. Договориться между собой им никогда не удаётся, и научные дискуссии обычно кончаются жуткими скандалами, а иногда драками и даже оргиями.

Вот вчера, например, одна из глаголиц заявила, что в куске бересты, который она на днях нашла в Лесу, ясно видны первые три буквы из Серженевой Книги. На что её коллега-сутевик с кафедры урбосемиотики возразил, что это полная глупость, и она в археословии понимает примерно также, как он в гинекологии. Тогда она предложила тут же устроить ему наглядный урок гинекологии. – Всё это Жена Друга излагала совершенно невозмутимо и серьёзно. После чего он обозвал ее каким-то очень древним и очень нехорошим словом. В разговор вмешался профессор-лесовичок и одобрительно заметил, что она не такая уж древняя, что ему, например,... В конце концов глаголица расплакалась, начала трясти над головой кулачками, потом вдруг плюнула лесовичку в бороду и выбежала из архива...

В этот момент Я понял, что кто-то ещё, совсем непохожий на других, появился в Ляске. Так становится виден за окном налетевший ветер по взметнувшимся над мостовой листьям. Я обернулся.

И увидел Её, оглядывающуюся по сторонам. Входившую в Ляску с какой-то невзрачной подругой. В развевающейся от ходьбы цветастой, ботичеллиевской вьюбке, плотно облегающей Её сильное тело. Проскользнувшую равнодушным взглядом по моему лицу. Откинувшую со лба прядь искрящихся рыжих волос.

Улыбнувшуюся чему-то своему. Закусившую нижнюю губу. Проходящую совсем Глаги верят в вечно живого Логоса, о котором словами ничего существенного сказать нельзя. Поэтому, несмотря на всеобщую грамотность, священных книг в стране нет, и Вербодицея, Апология Слова (и одновременно энциклопедия всей глаголандской жизни), которая составляется уже тысячу лет, это единственный текст, хотя и не читаемый, но почитаемый всеми. Существует он только в электронной версии. Во всей стране нехватило бы бумаги, чтобы его распечатать.

Лет тридцать назад была сделана попытка «полностью заморзить»

Вербодицею – записать её всю азбукой Морзе и передать телеграфом в Россию.

Проект этот пришлось очень скоро прекратить.

Часть реалий этого Романа заимствованы из Вербодицеи.

  близко мимо меня. Окутанную живой материальною флорой - красными, чёрными, оранжевыми весенними растениями, цветами внезапно проснувшимися, распустившимися по всей материи вьюбки. Рёбром ладони небрежно проводящую по бёдрам, будто отряхивающую мой нечистый взгляд.

(Только потом, много позже, когда Я стал единственным зрителем обряда Её ежеутреннего одевания, и шевелящиеся цветоносные платья и вьюбки валялись по всему полу, Я узнал, что эта материальная флора несмотря на всё своё многообразие никогда не бывает случайной. В сочетании цветов – всегда посланье для того, кто умеет читать. Но тогда Я еще был неграмотным и читать не умел).

Я отвернулся, пытаясь преодолеть искушение всё время глядеть на неё.

Наверное, выглядел Я таким обалдевшим, что Жена Друга прекратила рассказывать и недоумённо уставилась на меня.

- Червовое сердце пробито стрелою навылет, - усмехнулся Друг. - Иди приведи её к нашему столику. Ты же видишь, что с ним происходит, – не допускающим возражения докторским тоном обратился он к жене.

Она повернулась ко мне, потом к мужу. Сняла свои массивные роговые очки и стала медленно их протирать. Глаза за тонкой плёнкой набухающих слёз стали совсем беспомощными.

Пожилая метонимия, оживлённо болтавшая за соседним столиком со своим клевретом, замолчала и с любопытством уставилась на нас.

- Я пошутил... Пусть сам разбирается... Сытый конному не пеший... Нам пора уходить.

Жена Друга вздохнула с явным облегчением, и они встали.

- Я тоже пойду. – Такой ошеломляюще красивой казалась Она тогда, что Я не мог заставить себя к Ней подойти, даже не мог посмотреть на Неё. Не мог представить, что когда-нибудь осмелюсь и подойду. Да и что бы Я мог Ей сказать?

–  –  –

В следующий раз встретились мы при совершенно других обстоятельствах.

Они и сейчас ещё об-стоят вокруг Неё плотной, праздничной толпой, когда Я вспоминаю, как это произошло.

Была ранняя весна, когда Великая Сводница делает мужские и женские глаги еще больше притягательными друг для друга. Конечно, делает она это только для того, чтобы они любовью своей порождали новые слова. Всё остальное для неё не важно. Но тогда Я об этом ничего не знал.

В Словгородском Вертограде буйствовала уже распустившаяся, несмотря на ещё холодные ночи, доверчивая махровая сирень. Лепетали, лопотали бессвязно низкими, приглушёнными голосами, бились, трепетали в белой холодной эпилепсии маленькие бархатные звёздочки прилепившихся к друг к другу лепестков, обмотанных, словно паутиной, засохшими нитями дождя.

Между кустов на подстриженных газонах с голубой травой торчали простатуированные, воплощённые в виде татуированных статуй, голые тела   вьющихся лаокоонов, элегантно сгорбившившихся абракадабр с просверленными страшными дырками глаз, мускулистых двуликих анусов, нежных ахиней.

Холёные белые кисти рук стыдливо прикрывали алебастровые бюсты, позеленевшую налобочную фигню аккуратно прилипшую к причинным местам.

У самого входа в Парк перед Городской Кентафорой 5 сидел на низенькой табуретке, выгнув свои длинные прозрачные ноги над пустыми бутылками, Инаковидящий Каллиграф. За небольшие деньги он быстро и умело вокаблучивал резною славянскою вязью теневые портреты стоявших вокруг вокабул и подписывал их витиеватым красивым курсивом.

Рядом с ним на складном стуле восседал знаменитый художникКультурист, вдохновенно писавший маслом культюрморты, трагические картины с предметами мёртвой глаголандской культуры, которые он тут же раздавал зрителям. На каждой из картин среди обрывков плохо загрунтованной первичной материи холста, обломков стен и драпированных в пур-пур античных статуй располагалось огромное блюдо с окровавленной культуркультёй, возле которого стоял гранёный стакан с мутной водкой. Этот приготовленный кому-то в духовную пищу живой обрубок, лежащий посреди пустого стола в полуразрушенном доме, должен был, повидимому означать жертвоприношение культуры.

Оба художника были в широких бархатных блузонах. Плоские чёрные береты с малиновыми помпонами аккуратно срезали наискосок круглые бородатые головы с хищными горбатыми носами. По сжатым, извилистым губам Культуриста суетливо носился мелкий тик. Там, где он наталкивался на уголки рта, образовывалась пена, и голубая слюна танцующей ниточкой жидкого света стекала в шею.

В тот день Я стоял в толпе и лениво смотрел, как он торжественно застывал на секунду с поднятой кистью перед мольбертом, имитируя непреодлимый прилив вдохновения, а потом несколькими отработанными мазками творил из пустоты свой очередной шедевр.

Прямо над Культуристом застыли в полуденном свете уверенно скрещенные на груди, каменные руки безголового всадника Кентафоры. Его покрытое вечнозелёной патиной брюхо было слегка надорвано от смеха. Из паха всадникаконя поднимался пахучий пар. Тяжёлая, янтарная капля солнца на детодородном органе, подсвечивала кровавые культуркульти, возникавшие одна за одной на холсте под нею.

Бронзовый памятник-метафора в виде коньтекста и летящего на нём голого крылатого всадника без головы с поднятой к небу шестипалой дланью.

На круглом полированном цоколе памятника набрайлены объёмным, понятным и слепому, окаменевшим горельефотекстом 33 литые буквы-литеры Двойной Троицы нашего алфавита.

Считается, что эта окруженная литерами Кентафора олицетворяет, имперсонифицирует сдвоенную сущность, медленно несущейся неизвестно куда глаголандской истории.

  Немолодая хрупкая женщина в старомодной блузке с чёрным бантом и в короткой юбке, стоявшая рядом с Культуристом, высунув от напряжения язык и наморщив лоб, внимательно следила за каждым его движением. Широкое лицо с высоко поднятыми скулами и мечтательными зелёными глазами показалось мне знакомым. Было что-то грустное и жалкое в слишком ярко накрашенных губах, в слишком длинных и толстых ресницах, в слишком тёмных волосах. Неуклюжая попытка обмануть, казаться моложе.

- Ну, чего она кривляется? – услышал Я раздражённый голос и обернулся.

Сдвинув прямые брови, Она смотрела в упор на женщину с бантом. На Ней была та же цветастая ботичеллиевская вьюбка, что и вчера в Ляске. При свете солнца окутывавшая, обнимающая, буйствующая на Её теле материальная флора – трепещущие орхидеи, страстные маки, извивающиеся лианы, ползавшие по ногам, коленям, бёдрам – казалась совсем живой.

Нужели Она обращалась ко мне? У меня перехватило дыхание. Я боялся что-нибудь сказать, чтобы Она сразу не ушла.

Я не люблю, не умею, боюсь знакомиться. Это у меня с детства. Наверное, от глубоко сидящей неуверенности или оттого, что всегда вижу себя со стороны.

Когда мне было лет семь, Мама должна была подводить меня за руку к играющим детям. Я стоял несколько минут в стороне, а потом снова бежал домой. Среди отцовских книг было гораздо спокойнее и интереснее. Друзей у меня не было. Да и сейчас-то всего один... Конечно, это глупо и очень мешает, но до сих пор Я стараюсь избегать дома, где будет много незнакомых глагов... А здесь было не просто знакомство. Это была самая красивая женщина, которую Я лишь мог себе представить! И она сама со мной заговорила! Поверить в это было невозможно.

Я попробовал ответить и не смог. Голос у меня пропал.

- Вы её знаете? – наконец, выдавил Я из себя каким-то новым, неожиданно возвратившимся, глуховатым голосом.

- Это моя мать. – На Её веснущатом, испещрённом солнцем лице промелькнула лёгкая гримаса.

- Удивительно, как он несколькими мазками создаёт целое полотно.

- Выучил несколько движений... будто автомат... Она к нему от отца ушла...

Ну, вот вы скажите, что она могла найти в этом слюнявом, старом жулике? Стоит тут целыми днями и смотрит на него. И для неё это каждый раз будто чудо...

ничего вокруг не видит... уже сама могла бы их так же штамповать...

- А я зачем-то всё хожу сюда... вот уже столько лет...

Она быстро взглянула на меня, словно выдавая тайну, ещё не выраженную словами, и отвернулась снова. Мы шли вдоль газонов с голубой травой. Тихий ветер расстилал под ногами одуряющие запахи сирени. Поёживающиеся от холода, с гусиною кожей на бёдрах, лаокооны и ахинеи, не разжимая алебастровых губ, приветливо улыбались, когда мы проходили мимо. И даже расколотая молнией голова смеющегося словобога Ужаса с вывалившимися из орбит глазами немного наклонилась к нам со своего высокого чёрного пьдестала. А Я, весь влюблённый, Я тот, которого уже давно нет, - не мог поверить, что иду рядом с Ней.

– Странно чувствовать себя сиротою, когда в двух шагах от тебя родная мать. И она тебя не видит. Не хочет видеть. - В голосе Её было столько горечи, что   мне очень захотелось помочь. Но не мог придумать, как это сделать. Ведь мы совсем недавно познакомились и ещё ничего не знали друг про друга. Одно неосторожное слово, и Она могла бы исчезнуть. Я больше бы никогда в жизни Её не увидел!

- Я тоже сирота. – И сам не понимая зачем, начал торопливо, сбивчиво рассказывать о Маме, о пожилых дзен-нудистках 6 на пляже-нагишатнике возле Родной Речки, где Я провёл почти месяц, когда ушёл из дома, о моей асемантической депрессии, об оживающих ночью стихозвездиях, которые Я тогда расшифровывал, о Стрельцах, Тельцах, Больших Медведицах и Малых Псах...

Я шёл с Нею совсем близко и говорил, говорил, беспомощно захлёбываясь, перебивая себя, будто не Я, но кто-то говоривший мною и ничего не слышавший, пытался высказать вслух всё, что накопилось за долгие годы. Она удивлённо смотрела на меня и слушала, не перебивая. И с каждым шагом, с каждым произнесённым словом становилась всё ближе и ближе.

Мимо фланировали в поисках новых знакомств пожилые элегантные словеласы в белых костюмах и соломенных шляпах и жеманные, накрашенные суффиксы в шёлковых рубашках. Неторопливо прогуливались целыми семействами вальяжные, степенные лексемы, демонстрируя свои пышные грамматические формы. Проходя мимо них словеласы, останавливались, делали вид, что поражёны их сложной, многообразной красотой, и, не отрываясь, долго на них смотрели. Лексемы, шурша своими многослойными юбками, ускоряли шаг и быстро закрывали глаза, словно невидимыми, но острыми взглядорезками отсекали под корень истончавшиеся взгляды, прилипшие к их телам. Потом, будто случайно оборачивались, чтобы не полностью обескураживать словеласов. Дойдя до конца аллеи, они возвращались, и через несколько минут сцена повторялась.

Вся эта обычная жизнь Парка, весь этот ритуальный танец знакомств сегодня казались мне исполненными какого-то нового и глубокого смысла.

Наконец, мы оказались возле Общего Места. Это маленькая круглая площадь в дальнем конце Парка. Здесь, над обложенной серыми гранитными трапециями чёрной дырой, качался от ветра несгорающий куст вечного огня. В нём плавно кружились, не смешиваясь друг с другом, и с треском лизали воздух все семь языков пламени – от багрово-красного, стелющегося по серому граниту, до Дзен-нудизм – с недавнего времени ставшее популярным в Глаголандии учение о бессловесной трансцедитации, которая производится в голом виде и сосредоточена на малой части тела медитирующего, расположенной в районе пупка, возле третьей чакры. Целью её является слияние с окружающим миром, достижение состояния подлинной простотаковости и о-сознание своего тела, самого себя и всех остальных как части вселенской метафикции, Майиного прозрачного покрывала.

На следующей стадии медитации дзен-нудист, усилием воли пройдя сквозь окружающую его Маяту, разрывает тонкий покров реальности Майиного покрывала и превращается в самодостаточного самогурия.

  фиолетово-синего, сливавшегося с ослепительной небизной где-то вдали над Кентафорой.

Она подошла совсем близко к истекающему огнём кусту, долго смотрела в него, потом повернулась и позвала - Иди ко мне. – Огромные тени плясали перед ней на земле. И вдруг широкая, подсвеченная семицветным пламенем вьюбка взметнулась от порыва огненного ветра, высоко приоткрыв сильные загорелые ноги. Она пригнулась, придержала её между колен и стала похожей на огромную бабочку удивительной раскраски, которая через мгновение оторвётся от теней и взлетит.

Я зажмурился, но опять увидел ту же одетую в пламя, трепещущую бабочку.

Теперь уже с голыми ногами и с голой грудью. И она была ещё прекраснее. Я открывал и закрывал глаза, и видел Её. То внутри себя, то снаружи. Словно весь Я превратился в сачок, выворачивающийся в любую сторону от порывов огненного ветра. И кто-то, крепко державший меня в руках, должен был сделать лишь один шаг, чтобы Её поймать. 7 Сейчас она стояла совсем рядом. Её рука уверенно лежала на моём рукаве.

Языки огня иногда застывали перед нами, на мгновение обозначая в воздухе незнакомое слово. Тонкий золотой обруч зажёгся вокруг Её головы.

- Когда мне было лет семь-восемь мы приходили сюда с Отцом. – Я хотел, чтобы Она узнала обо мне всё, как можно быстрее. Расстеливал свою душу, словно ковёр по которому она сможет войти в мою жизнь. – Отец говорил, что если долго вглядываться в этот неопалимый куст, то обязательно увидишь, как пламя вдруг резко вытягивается и внутри его проступают тёмные ступени великой Целестницы, огненной лестницы без перил, ведущей вертикально через узкий жёлтый туннель прямо на Другую Сторону в Небесную Глаголандию. И по ступеням этой Целестницы, откинув голову, неторопливо поднимается повитая вспыхивающими искрами Св. Грамматика. Она восходит на самую высокую ступень, швыряет пригоршню искрящихся букв в красное крошево крыш и, отбросив рассыпающуюся в небе Целестницу, во всей своей огненной славе о возносится над Словгородом. Те, кому удаётся найти хотя бы одну из её букв становятся поэтами...

- Мы часами сидели здесь с Отцом на скамейке. Он рассказывал эти истории или, помахивая длинным указательным пальцем, молча читал свои нотные записи.

Вокруг пламени собиралась толпа хлюбопытствующих, вечно хлюпающих носами, почемучающихся от любопытства малых глаголандцев, ожидавших исчудия Св.

Грамматики. Они подбрасывали щепки в огонь и, вытаращив от напряжения зрачки, пытались в снопах искр разглядеть её...

- Ты совсем не похож на других. Даже слова у тебя особенные. - Она чуть плотнее прижалась к моему плечу, и Я почувствовал, что весь, до краёв наполняюсь биением своего разбухшего сердца. Сверкающая копна багровых от огня, коротких волос была рядом с моими губами. Непреодолимое расстояние в несколько миллиметров.

Потом, когда, наконец, Роман будет издан так, как Я задумал, эта бабочка превратится в его цветной фронтиспис.

  Едва наметившаяся нить нашего разговора оборвалась. Мы вглядывались в семицветный огонь, поглощавший самого себя. Целестница не появлялась.

Искрящиеся агарки, куски горящего пространства, оторванные ветром от несгораемого куста, с треском ввинчивались в небо. Над ними низкие облака понемногу распускались в заходящем солнце лепестками бело-розовых, красножёлтых небесных цветов.

- Может, пойдём куда-нибудь, выпьем по чашке кофе? – наконец, осторожно спросила Она.

Опять мы шли и говорили, говорили каждый о себе, но для другого. И Я не знал, что говорю. Я знал только, что она идёт рядом. И слышал один Её голос, вьющийся между моими неуклюжими, тяжёлыми словами. И снова Её стремительные ноги раздвигали высокие шуршащие хвощи в зарослях. Тысячей диких переплетающихся растений, переливающихся цветов дышал совсем близко от меня таинственный тропический лес платья. Проходившие мимо словеласы оглядывались Ей вслед. В каждом жесте, в каждом шаге, во всех Её движеньях была поразительная естественность, лёгкая, танцующая, осмысленная сила. Всё то, чего мне самому так не хватало.

По красному полотну заката, натянутому над городом, плыли неподвижные лепестки облаков. Ветер ерошил чёрный антенник на крышах. Первая звезда взошла на Словгородом. Мы шли теперь по длинной, изгибающейся каждым своим домом, узкой улице 8, которая ведёт к Ляске.

Переливались огнями уютные жёлтые булочные, оранжевые галантереи, фиолетовые аптеки с белыми тушами провизоров за уставленными склянками стеклянными прилавками. Мерцали прилепившиеся к стенам домов разноцветные скорлупки уютных бутиков. Вместе с мигающими трёхголовыми мутантамифонарями зеркала в витринах образовывали уютный электрический калейдоскоп.

Малоодушевлённые матроны (совсем неодушевлённых у нас в стране, разумеется, нет и быть не может!) рассматривали, словно застывших в вальсе, бесполых, лысых манекенов с поднятыми руками, бесконечные нагромождения товаров, расставленных на полках вокруг них, а заодно изучали и самих себя под разными ракурсами и с разных точек зрения.

Я заметил, что Она тоже скользнула взглядом по своим дробящимся, уходящим в даль отражениям и осталась довольна.

Глава 3.

Незаметно наступил вечер. Погода испортилась. Снаружи лил сплошным потоком дождь. Узкие окна Ляски понемногу превращались в затканные далёкими Поскольку в Словгороде нет общественного транспорта, нет у нас и прямых улиц. Сделано это ещё и для того, чтобы мы не маячили друг перед другом, чтобы могли сохранять свою экзистенциальную одинность, свою одиноковость во время прогулок, ибо трудно думать, трудно что-либо почувствовать, когда тебе на каждом шагу попадается новое слово.

  звёздами, блёклые, шелестящие небелены – врезанные в стены узкие прямоугольники небесных гобеленов, в которых ёлочной канителью мерцали влажные шёлковые нити.

Невидимые свечки зажглись на столиках вокруг нас. Посредине низенькой сцены в свете юпитера-софита вспыхнула над пюпитром порхающая голубая скрипка с огненно-красным смычком, застрявшим в манжетах лысого маэстро.

Страстная певичка в мерцающем серебристой чешуёю, открытом платье, через край которого переливалось её пухлое тело, вытягивала что-то контральтноодинокое, соловьющееся. Правая рука её была прижата к туго сплющенной платьем груди, а левая сжимала строгой фаллической формы стальной микрофон.

Слов разобрать было невозможно. Казалось, что это одна бесконечная, томительная, извивающаяся буква ё, которая то превращалась в заглавную, то снова становилась прописной.

В углу над клавишами своего лакированного, ощерившегося в зал сотней клавиш оскалино 9 билась всем телом бледная пианиська-тапёрша с остановившимися глазами и пронзительным певичкиным голосом, навечно застрявшим у неё в ухе. Иногда она выдёргивала из оскалиновой пасти свои короткие пухлые пальцы и пыталась выковырять мизинцем соловьющийся голос.

Недовольно встряхивала головой, вздыхала и опять уверенно запускала их в набитую перламутровыми клавишами и длинными чёрными пломбами узкую пасть.

Мы пили густое красное вино. Я дожёвывал свой бутеброд (внезапно проснулся во мне острый голод). Стоящий перед Нею салат оставался нетронутым.

Огненные маки и трепещущие орхидеи, окружённые кольцом сцепленных голых рук, уютно уснули у Неё в междубедрии. Золотистый свет притаился в скадках вьюбки.

Она сидела с высоко поднятой головой прямо напротив, и Я не мог поверить, что всё это происходит со мной.

И, чтобы не вспугнуть молчанием надвигавшегося на меня невероятного счастья, Я снова говорил. Говорил какую-то чепуху о том, что каждый вечер, за полчаса до открытия Ляски эта ухоголосая пианиська, прислушиваясь к кончикам своих пальцев, внимательно смотрит в окно, где рассаживаются воробьи на пяти линейках электрических проводов. Нахохленные тела их образуют нотную запись новой мелодии, которую нужно будет исполнять сегодня вечером. Когда ей, наконец, удаётся её прочесть, она хватает с одного из столиков бумажную салфетку и начинает торопливо записывать воробьиную музыку. Потом появляется лысый маэстро со своей голубою скрипкой, и они начинают репетировать. Салфетки эти бережно сохраняются. В конце сезона маэстро их творчески обрабатывает, и в новогоднюю ночь на гала-концерте в Ляске они выступают с новой воробьиной сонатой аранжированой для оскалино со скрипкой. (Всё это, конечно, Я тогда же и придумал, но это было правдой, потому что Ей нравилось!).

Оскаленное пианино с широко расставленными, словно оно сейчас начнёт мочиться на пол, тяжелыми, сужающимися книзу, полированными ногами.

  А вокруг попрежнему щебетали густо увитые городскими сплетнями гламурно-литературные лясочницы. Умело паузили свои многозначительные неразговоры своей привычной болтовнёю. Слово-за-слово склоняли на все лады, перемывали косточки, деконструировали вокабул за соседними столиками. И снова взгляды самцов тянулись к Ней со всех сторон.

Жизнемождённые, мудосочные халдеи-официанты в изжелта-белых, застёгнутых на все пуговицы кителях с натюрмортами на круглых серебряных подносах вместо голов, корректно ссутулившись, летали между столиков в свете колеблющихся свечей. С кухни сквозь приоткрытую дверь доносилась корявая кириллица поваров вместе с литой, латунной латинницей громыхающих кастрюлей и мисок. Всё это перемешивалось с вкрадчивой мелодией припадочной маэстровой скрипки, с бесконечным певичкиным ё, с лёгким дымком бедокурева, с многоцветными и вязкими кофейно-ликёрными запахами.

Дождь в оконных небеленах понемногу прекратился. В сгустившемся растворе темноты проступили первые кристаллики звёзд. Притихшие, размытые вереницы теней, увитых синими никотиновыми волокнами, проходили, высоко поднимая ноги, гусино-балетным шагом мимо нашего столика к выходу.

Тапёрша обречённо опустила голову и с силой ударила десятью растопыренными пальцами по всем клавишам своего оскалино. И сразу же заголосившаяся, превратившаяся в одинокий соловьющийся голос, страстная солистка оборвала своё бесконечное ё на какой-то невероятно высокой ноте и с закрытыми глазами поплыла по воздуху куда-то за сцену, молитвенно зажав микрофон обеими руками и медленно шевеля над полом невидимыми ластами.

Мы сидели молча, не замечая никого вокруг. Она положила свою горячую ладонь мне на руку и осторожно водила по ней пальцем. Колени под цветастою вьюбкой были широко раздвинуты.

Всё вокруг расплавилось и потемнело. Остался лишь узкий светящийся туннель между нами. Словно Я смотрел сквозь замочную скважину и видел Её огромный зелёный зрачок с розоватыми прожилками вокруг и белыми облачками внизу, смотревший на меня с другой стороны. Там, в зелёном Её зрачке, в терновом венце из рыжих торчащих ресниц, беспомощно барахтался, тонул другой, совсем маленький, беззащитный, блаженно и бессмысленно улыбающийся Я.

И тогда Я почувствовал, почуял всем своим телом, что мне оттуда уже не выбраться.

Смотреть так можно было сколько угодно. Просто молчать и смотреть.

- А тебя как зовут? – услышал Я голос с другой стороны замочной скважины. Её ступня легко коснулась под столом моего колена и тотчас отскочила.

- В?с?ё? Там каждая буква с вопросительным знаком.

- Странное у тебя имя. Ты его сам себе придумал?... Мне не нравятся просительные знаки. Я тебя без них буду звать. Ладно, Весеёо? – В буквах моего имени, произнесённых очень тихо, одними губами, но бережно переложенных гласными и укутанных Её дыханием, исчезла вдруг их угрюмая тяжесть. Они просияли, зазвучали чем-то совершенно новым – переливающимся, невесомым, прозрачным, весёолым. Любое слово, даже моё скрючившееся тремя вопросами имя, в Её губах звучало по-весеннему празднично.

 

- Пойдём, Весеёо. Пойдём!- Светящаяся нить, соединявшая наши зрачки, с лёгким треском разорвалась. - Они уже закрывают.

Наши пальцы сами собой встретились в первый раз и больше в ту ночь уже не расставались.

Когда мы уходили, в Ляске оставались только маэстро и ухоголосая пианиська-тапёрша. В гранёном стакане на зеркально-чёрной спине оскалино мелко подрагивали гвоздики, стебли которых были увиты поднимающимися вверх пузырьками. Вокруг стакана плыли мутные отражения плафонов. Безбровое, круглое лицо маэстро описывало сужающиеся, плавные круги над смычком.

Измученные музыкой, они с тапёршей сливались в тягучей, страстной мелодии, прихотливо извивавшейся сквозь горы оскалиновых аккордов. И уже захлёбывалась, билась в падучей его голубая скрипка, истекая своими последними, фиоретурными бемолями и диезами.

И это была мелодия нашего начала. Потом Я её никогда не слышал и никогда не услышу.

Через год мы без всякого свадьбищенского обозначения, наконец, поженились. Настоял на этом Я. Ей не хотелось впутывать государство в наши отношения. Но женою и мужем было нам стать уже в ту первую ночь где-то под кустами залитой лунным светом, мокрой, одуряющей своими запахами махровой сирени, совсем недалеко от Общего Места.

Всё, что тогда произошло, Я помню очень хорошо, вплоть до мельчайших движений наших тел, до мельчайших движений нашего двуединственного тела. Но даже сейчас, когда всё закончилось, рассказывать об этом не могу. Это единственное, что останется только моим.

Глава 4.

Тогда мне не надо было убеждать себя, что Я влюблён. Тогда было совсем неважно, что у Неё кто-то был до меня. Стоило только приблизиться к Ней, прикоснуться, и Я забывал себя. Но само слово «любовь» Я никогда не произносил.

Слишком уж захватанным стало оно у нас в стране. Важное нужно говорить свими собственными словами. Только тогда оно остаётся с тобой после того, как произносишь.

Каждый, самый маленький Её жест, который она сама даже не замечала, был исполнен глубокого смысла, был новой строчкой какого-то переливающегося, бесконечно многообразного стиха, созданного специально для меня. Слов в нём было не разобрать, но когда Я думал о Ней, осторожно вытаскивал из памяти, подносил к свету, рассматривал один за одним Её слова, Её губы, Её жесты, стих этот так сильно пульсировал внутри, что Я не мог ничего делать, не мог ничего видеть, кроме блеска в Её зелёных раскосых глазах.

Даже в Словгородском Музее Света, где собраны образцы всех известных в Глаголандии свечений - от бледно-голубого блеска гигантских звёзд до елезаметных вспышек отдельных фотонов, от многогранного, рассекающего воздух на   прозрачные плоскости сияния кристаллов до замкнутого в себе тусклого мерцания жемчужин, – нет ничего ему подобного. Нет ничего ему подобного даже в Спецхране Музея, в коллекции аур всех глаголандских святых. (Куратор этой коллекции мой приятель. Несколько раз Я помогал ему организовывать выставки из запасников Спецхраны и хорошо знаю все блески, хранящиеся в музее).

Я мог бы написать целую работу, - а ещё лучше снять документальный фильм, Я даже придумал музыку к нему, - о вечно меняющемся блеске в Её глазах.

О том, как он вспыхивал, гладил меня всего, целовал, становился сухим, горячим, начинал нетерпеливо пританцовывать, светиться и, достигнув точки белого каления, вдруг увлажнялся, переполнялся нежностью, мутнел, превращался в радужную оболочку, замыкался в себя и распускался снова золотой бахромой...

И Он тоже был в неё влюблён. А скрывать свои чувства Он не может.

Стоило лишь Её увидеть, и Он поднимался и начинал тянуть к Ней.

Сопротивляться было невозможно. И Она знала это. Теперь я понимаю, каким острым наслаждением было для Неё это знание.

К этому времени Я уже начал писать свой первый дискурс звёздных текстов и даже умудрился показать его паре маститых звездюков с кафедры астролингвистики, которым он неожиданно очень понравился. Дискурс был посвящен толкованию трассирующих звёздных констелляций.

Трудился Я тогда, словно одержимый. Мне казалось, что если правильно разделить двенадцать стихозвездий Зодиака на четыре группы с чёрными дырами в центре каждой из них и суметь прочесть каждую из групп, то откроется истинное содержание Первострофы. 10 При этом сам Я никогда не пытался (во всяком случае никогда сознательно не пытался) взметафорить, превратить в стандартные, трафаретные метафоры содержание стихозвездий, которые расшифровывал. Не пытался отделить от себя звёздное небо. Оно уже давно стало частью моей ежедневной жизни, частью, которая всегда здесь, над моей головою.

Оче-видно, что в очертаниях любой вещи что-то записано. И было бы важно научиться читать эти очертания. Не выискивать соответствия, а переводить на язык простых, понятных слов. Но только в срифмованных навечно созвездиях послание всегда и для всех. Есть лишь одна распахнутая над нами на всех страницах книга сверкающих, беззвучно окликающих нас стихов Всеглагого Логоса. Но случайные глаза, даже когда смотрят на стихозвездья, их не видят.

Моя Жена, конечно, понятия не имела об этих небесных материях. Тогда её еще не раздражало, что Я «вечно витаю в небесах».

По утрам, до того как Я садился за свои зарифмованные звёздограммы, мы на полчаса заходили в Университетский Огород Неизящной Словесности к её По преданию наша страна, Терминократическая Республика Глаголандия, стоит внутри всеобъемлющего Логоса на Первострофе, в которой всего четыре священных Краеугольных Строки из самых существительных подлежащих, соответствующих четырём измерениям Логоса. Строк этих никто не знает, хотя у каждого из жителей страны есть свои догадки на этот счёт.

  Отцу, который был тогда Главным Блюстителем (Главблюстом) Огорода.

Это был пожилой коренастый глаг, немного лысоватый, со слезящимися красными глазами, в вылинявшем двубортном пиджаке, который вечно топорщился на спине, и в солдатских сапогах. Его жена ушла от него уже много лет назад, и пока не появился Я, он жил вдвоём с дочкой.

Мелкая, острая морщинопись на высохших щёках Главблюста казалась текстом из священных значков на давно утерянном языке. (Жена Друга однажды сказала, что этот текст напоминает Молитву о Дожде, обращённую к главному языческому словобогу-оборотню Дид-Дуп-Глагу, которую она видела на одной из берестяных грамот в Музее Археословия. А лицо самого Главблюста удивительно похоже на знаменитый портрет Дид-Дуп-Глага, выполненный неизвестным художником в палеомодернисткой манере и хранящийся в том же музее).

Жена приносила завёрнутые в фольгу бутерброды и большой термос с зелёным чаем, усаживалась с Отцом на скамейку в дальнем углу Огорода, куда редко заходили студиозусы, и рассказывала ему о наших планах, о наших новых друзьях, о своей работе в Оккультторге, об оккультных новинках, которые там появлялись.

Ей было, что рассказать. Среди оккультторговского ширпотреба можно найти всё, что хочешь, и всё, что не хочешь: дешёвую Косметику Для Третьего Глаза, магические стеклянные бриллианты, которые вставляют перед медитацией в пупок над третьей чакрой, душеотводы 11 первой необходимости, различные приворотовки, настоенные на отварах из заклятых трав вытривзгляд и отвернилицо, которые растут высоко в Горах, всевозможные обереги, инкрустыли, 12 и многое, многое другое. Кроме того в Оккультторге имеются специальные кабинки, где за небольшую плату можно посмотреть программы астрального телевидения, транслирующего последние новости из Ближнего Тогосветья. 13 Сама она в оккультные дела, как и во всё сверхестественное, совершенно не верила, но работать ей это не мешало. А платили там неплохо. Как раз в то время в магазин завезли первую партию специально разработанных некрофонов для переговоров с загробницей, и её назначили начальницей отдела связи. Многие медиумничающие покупатели, пытавшиеся пользоваться некрофонами, жаловались на плохую слышимость, и ей целыми днями приходилось их успокаивать. Когда захочет, Жена очень хорошо умеет успокаивать.

Предметы для отвода души, например, сервизы для битья посуды, бельё для потери невинности и т.п.

Богато инкрустированные костыли для духовных калек.

В последнее время новости на астровидении становятся всё более тревожными. Похоже, там что-то затевается. Но отсюда понять трудно. Много чего может прителевидеться доверчивому и впечатлительному зрителю, когда на экране ничего не разобрать.

  Отец слушал, ничему не удивляясь, и ласково улыбался, а Я смотрел, как пучатся из густо унавоженной почвы родной словесности последние плоды-овощи университетского просвещения, и старался представить их вкус. Самому-то мне редко удавалось их попробовать. Главблюст этого не любил.

Посредине Огорода, чучелом для отпугивания любопытных птиц, торчал колченогий и дальновидный, видный издалека, Оксиморон в треугольной красной шляпе со страусовыми перьями и в шерстяном сюртуке наизнанку. В его согнутой в локте длинной руке сияла зажатая в кулак горящая гелиоикебана 14.

На соседних грядках студиозки, с кафедры археословия, опасливо поглядывая на дальновидного Оксиморона, проводили свои эксперименты по глубинному каламбурению и добыче полезных ископаемых из подпочвы. (Чаще всего, когда каламбурение достигало определённой глубины, из скважины начинал бить горячий фонтан жирной грязи.) 15 После того как он съедал свой завтрак, Главблюст начинал работать.

Приглаживая короткие седые волоски на загорелой лысине и угрюмо посматривая на меня, он вытирал пыль с Оксиморона, тщательно поправлял сияющие лучи в гелиоикебане. Поблескивая ножом за голенищем, рвал своими жилистыми руками выросшие за ночь ядовитые буквицы и что-то бормотал про себя.

Иногда он вдруг останавливался, подходил почти вплотную к дочери, улыбался и осторожно проводил кончиками пальцев у неё по щеке, словно пытаясь удостовериться в чём-то очень важном.

Несколько раз она просила отца помочь мне устроиться на кафедру астролингвистики. Дело в том, что по утрам, ещё до нашего прихода, сюда обычно спускались из Обсерватории маститые профессора с этой кафедры. (Мы звали их звездюками-астралийцами.) Правда, несмотря на всю свою маститость, звёзд с неба они не хватали, но всё же каждую ночь вычитывали в астрале чтонибудь новое. Вся эта графоманна небесная тщательно записывалась и становилась частью Астролингвистического Гроссария 16. Иногда они целыми сутками не появлялись из Обсерватории, питаясь исключительно своей графоманной и входящей вместе с нею в их астральные тела космической энергией. От бесконечных перемещений из астрала в сакрал и обратно из сакрала в астрал у Тщательно подобранный букет из солнечных лучей. Каждое утро, с восходом солнца, специальная сотрудница Университета, огородная икебанщица, с помощью сложной системы зеркал и цветных фильтров составляет новую гелиоикебану. В пасмурные дни гелиоикебана предыдущего дня не меняется.

Гелиоикебана является также центральной частью нашего университетского герба. Каждый из связанных в единый пучок лучей символизирует, прообразует один из университетских факультетов.

В почве Глаголандии содержится большое количество горючих маслянистых жидкостей, которые веками образовывались от гниения неиспользованных слов.

Энциклопический словарь-тезаурус всех звезд Глаголандии и их

ассоциативных толкований. В словаре представлено более 1000 единиц неба.

  многих космопитающихся даже развилась тяжёлая астросакральная форма астрита 17. Но меня всё это не пугало. Я мечтал о длинных ночах, когда плывёшь совершенно один в полной тишине сквозь полусферу чёрного неба, и красные, жёлтые, белые, синие звёзды, соединённые невидимыми прямыми линиями, стекают над тобою по куполу Обсерватории.

Её Отец умел находить с космопитающимися астралийцами общий язык. Им было приятно спуститься ненадолго со своих научных высот, поболтать ни о чём с этим очень земным Огородоблюстителем перед тем, как снова окунуться в беззвучную музыку астрала.

Но помогать мне он не торопился.

Как-то раз Блюститель всё же познакомил меня с одним из них, вальяжным глагом лет пятидесяти в голубой рубашке с широкими чёрными подтяжками и зауженных брюках в полоску. Над огромной, перезревшей бородавкой на его мясистом носу подпрыгивало золотое пенсне. В большом лице с упитанными малиновыми щёками было что-то неуловимо неприятное.

От распаренной почвы шёл густой запах созревающих плодов. Набухшие закатом крылья маленькой солнцевзбивалки, специальной мельницы для взбивания солнечной пены 18, с трудом перемалывали застывший воздух.

Я начал рассказывать о своём методе толкования звёздных констелляций.

Слушал он довольно внимательно и с явной симпатией.

- А может вам с астрофизики начать или лучше даже с уранографии, картографии видимого неба... - наконец, произнёс он. - Ну ладно, ладно...

обижаться тут нечего... что ж молодой человек, я вижу, вы любите своё дело... если хотите, могу вас взять к себе помощником. Я руковожу работами по букве я в Гроссарии. – С шумом раздувая ноздри, он назидательно покачал пухлым указательным пальцем. Бородавка налилась кровью и ощетинилась тремя короткими, толстыми волосками. - Это завершающая и самая важная часть тезауруса всех известных нам звёзд. - Потом помолчал, любуясь правильностью своей брючной складки, и внушительно добавил, - зарплата у нас довольно приличная.

- Почувствовал, что мне очень хочется работать в Обсерватории, и решил сделать доброе дело, – почему-то с раздражением подумал Я. - И ещё этот снисходительный тон! Нет! Предложение явно для меня унизительное! Чёрт побери, он что считает, что Я без него не найду работу в Университете?

- Мне, пожалуй, еще рано присоединяться к вашему проекту. Должен закончить сначала свою работу. – Астралиец погладил свой лысый череп, аккуратно от уха до уха заштрихованный тонкими чёрными волосками, и, не разжимая губ, широко улыбнулся, так что его надбровные дуги выгнулись концами Звёздная болезнь, связанная с воспалением духа, в результате которой космопитающиеся начинают считать самих себя звёздами первой величины.

Пена эта широко используется в качестве удобрения для плодов просвещения, выращиваемых в Огороде.

  наверх. Выглядел он очень удивлённым, и это злило меня ещё больше. - После того как опубликую свои результаты, буду рад вернуться к нашему разговору. А сейчас, к сожалению, должен прервать нашу беседу. Опаздываю на деловое свидание.

Никаких дел и, тем более, деловых свиданий, конечно, не было. Я шёл домой и с удовольствием представлял, как буду пересказывать разговор Жене. Но пока приближался к нашему кубобою - большой кубической комнате с обклеенными цветастыми обоями стенами и потолком, где мы тогда жили, настроение моё изменилось, и Я уже ругал себя последними словами, что не согласился. Ведь столько лет мечтал о такой работе! А тут само в руки приплыло...

Но не возвращаться же назад?

И всё-таки Я оказался прав! Не прошло и года, как силою вещей – этой непреодолимой, всё подминающей под себя силою овеществлённых слов, – Я оказался младшим, но совершенно независимым, научным сотрудником университетской Обсерватории.

Небольшой, густо унавоженный кусок Огорода (Я называл его про себя Глагологосовой 19 Грядкой) был ограждён глухой кирпичной стеной с узкой дверью, запертой на ржавый амбарный замок. Ключ от него всегда висел у Главблюста на поясе. Ни меня, ни даже свою дочь на Грядку он не впускал.

Каждое утро, ровно в семь часов, поскрипывая новенькой кожаной портупеей и отполирвотными сверкающими сапогами, появлялись два правословных, будто только что вышедших из дурной сказки, абсолютно симметричных словца-молодца с багровыми стоеросовыми лицами, в пилотках и в пятнистой форме сотрудников Транспортного Отдела Граммслужбы, поверх которой были надеты тяжёлые чёрные бронежилеты.

Блюститель выдавал им под расписку лучшее из того, что выросло на Грядке за предыдущий день. Правословные, вынимали из запечатанных целлофановых пакетов ослепительно белые перчатки с широкими красными крагами. Не спеша, натягивали их на свои цилиндрические руки и, сияя на солнце квадратными скулами, тщательно осматривали со всех сторон каждый из плодов.

Потом загружали отобранные плоды в специальные ящики, запечатывали их гербовой печатью Граммслужбы и разносили по домам Глагологоса и Аттрибов, 20 а также в Архиепископский Дом и в дом Словгородского Урбомейстера, чтобы начальство могло уже за завтраком, перед началом рабочего дня вкусить Глагологос - глагол, во всех трёх лицах которого живёт Логос и Его Голос, - является верховным правителем страны. Выборы Глагологоса и четырёх его главных помощников – Аттрибов происходят в Парламенте (Совете Второй Строфы) каждые пять лет.

Аттрибы – помощники Глагологоса. Вместе с выборами Глагологоса происходят выборы Аттрибов. В Совете Второй Строфы четыре партии (их называют также Четыре Строки), представляющих четыре основные части речи.

Каждая из Четырёх Строк выбирает своего Аттриба.

  полностью созревшие и самые свежие плоды и фрукты университетского просвещения.

Глава 5.

А началась эта история лет за пять до этого.

Я лежал на берегу Родной Речки, обливаясь потом, в словгородском нагишатнике – специальном пляже для дзен-нудистов. Душа моя, моя анемичная анима, мирно спала, съёжившись где-то глубоко внутри чёрного от загара тела, и признаков жизни не подавала. Вокруг грелись на песке голословные медитаторы и медитаторши, а Я, всё больше отвыкая от себя, равнодушно слушал никогда не смолкавший, неотделимый от тишины шум глубинной просодии Речки.

В клубах пара проплывали, монотонно лопоча моторами и лихо заломив чёрный дым над белыми трубами, визгоходы - обвешенные цветными флажками и восхищённым детским визгом маленькие троетрубые пароходики.

Дальше, насколько хватал глаз, тянулись покрытые зеленовытым туманом Праязыковые Болота, в которых вспыхивали обманчивые бледные огни. Согласно старинной глаголандской легенде, в Болотах ежесекундно зарождается новая безъязыкая жизнь. Никто из наших там не бывал, и что это за жизнь, никто толком не знает. Иногда туши живущих в Болотах, с отчаянным рёвом бросаются с обрыва в бурлящий поток просодии. Те, кому удаётся прижизниться, переплыть Речку, становятся полноценными глагами. Им дают собственные имена для новой жизни, ибо так уж повелось, что у нас в стране неназванные не существуют. Мы к таким вещам относимся очень серьёзно.

Итак, Я лежал целый месяц со зноящимся от жары лицом среди всех этих сосредоточенных на себе дзен-нудистов и безуспешно пытался избавиться от совершенно не нужного времени. День за днём звенела в голове какая-то навязчивая дребедень из дребезжащих, шуршащих обрывков коанов. Великая леньотеть, великая эмоциональная тупость полностью овладела мной.

Неподвижные медитаторы уверенно продвигались к своему сатореальному 21 просветлению, трансцедитируя в голом виде о том, что не выразимо словами. А Я, одурманенный безразличием ко всему на свете, лениво придумывал хитро сложенные новые звучания и запускал их, словно бумажные кораблики, словно дзенное, драгоценное моё оригами, вниз по переливающейся солнечными бликами Родной Речке. Или смотрел на тощие медитаторские тела, Реально находящемуся в состоянии истинного сатори. Согласно учению дзен, сатори это состояние озарения, абсолютного освобождения. После этого превращения пробудившийся к подлинной жизни, не выходя из себя, достигает полного покоя и умиротворения в своей собственной сатореальной нирванночке, где нет различий между людьми, словами и всей окружающей нас природой.

Насколько Я знаю, в нашем нагишатнике до этой стадии медитации ещё никто не доходил.

  укутанные прозрачной, шуршащей обёрткой трансцедентаций, и пытался представить как, спотыкаясь и с трудом переставляя свои огромные годы, громоздкое бесплотное время осторожно проходит между ними куда-то в кромешную тьму на краю Болот.

С дзен-нудистами Я почти не разговаривал. Ни одного из них Я не знал по имени. А в языке, на котором тогда говорил с самим собой, было не больше сотни слов. И большинство из них вслух произносить было нельзя. Я не был человеком, не был словом, Я был одной единственной последней буквой, которая могла бы стать частью любого слова, любой фразы.

Дни мои повторялись, в мыльном пузырящемся свете просвечивали друг сквозь друга, как сцены бесконечной мазохистской мылодрамы, в которой много со-бытий и ничего не происходит. Казалось, даже каждый мой сон кто-то уже видел и оставил там свой след. Прозрачное покрывало Маяты, в которое Я был обёрнут, становилось всё более тонким.

На единственный волновавший меня вопрос - почему именно мне должно быть так плохо? – никакого ответа не было.

Вечером, когда над посеребрёнными луною Болотами зажигались первые звёзды, и медитаторы расходились по домам, Я перетаскивал свой пропахший потом резиновый матрац и надувную подушку-думку под деревянный навес в углу нагишатника, где хранились топчаны и полосатые пляжные зонтики. Устраивался поудобнее, засыпал прямо в одежде, просыпался, чтобы не видеть длинные сны, снова засыпал. Под утро снова перетаскивал свой матрац и думку на песок и лежал, ожидая всем телом прикосновения первых лучей солнца.

Ни всплывавшие на поверхность Речки бесформенные чудовища рождённых ночью словобразований, ни блёклые звёзды над головою меня не интересовали.

Теперь, через много лет, когда Я по ночам прокручиваю назад свою жизнь, и недавние цветные кадры постепенно заменяются более старыми черно-белыми, Я всегда застреваю в одном и том же страшном снимке десятилетней давности.

Это был последний год моей школьной жизни. Последний год моего детства. У нас отменили занятия, и уже в 11 утра Я был дома. Ворвался в залитую солнечным светом комнату, бросил портфель на пол и застыл, будто вкопанный.

Мама стонала совсем голая у себя на постели. Поллица её закрывал круглый затылок. Твёрдый коричневый сосок свисавшей набок правой груди описывал в воздухе плавные круги. Чья-то твёрдая, мускулистая задница, будто расплющенный отбойный молоток, с тихим чавканьем прыгала между её раскрытых ног.

Было это настолько диким, настолько противоестественным, что Я невольно зажмурился. Но, когда снова открыл глаза, чавкающий отбойный молоток никуда не исчез и даже продолжал работать, хотя и гораздо медленнее. И каждое его движение наносило короткий, глухой удар мне в живот.

Я схватился за мокрое, ускользающее плечо и стал отрывать Это скользкое тюленье тело от Мамы. Но он уткнулся в её шею, обхватил руками и замер.

Рассмотреть его лицо было невозможно. Если бы встретил, Я бы не смог его   узнать! Остался лишь поросший короткими седыми волосами лысоватый затылок.

Может быть, Я его даже хорошо знаю!

Мои руки снова и снова соскальзывали с потного туловища.

В комнате было совершенно тихо. Постель стояла возле окна. Сдвоенное, чудовищно сплетённое тело, верхней частью которого была Моя Мама, покачиваясь, плыло в солнце. Сквозь широко раздвинутые шторы вливалось в комнату птичье пенье. Раскрытая ветром сразу на всех страницах, книга лежала на подоконнике рядом с постелью. Буквы, словно чёрные муравьи, не спеша сползали во внутрь, к сгибу, и страницы становились совсем пустыми. Мутная белизна застилала мои глаза.

-Уходи, – попросила шёпотом Моя Мама половиной своего искривлённого, накрашенного рта. Красные ногти впились в бесформенную, раздвоенную книзу спину над нею. Она закусила губу и отвернулась. – Что ты смотришь? Уходи! Я после объясню!

Я ушёл и больше не возвращался. Не мог заставить себя вернуться. И видел всё это потом тысячи раз. В замедленном темпе, крупным планом. И сейчас, когда выстукиваю это на компьютере, тоже вижу. Хотя уже не так отчётливо.

Ночевал Я теперь у Тёти Ани (Я звал её Аня-Силлаба из-за круглого лица, полных лоснящихся щёк и тяжёлых волос с серебристыми нитями). Школу с грехом пополам закончил. Целыми днями валялся на песке в своём нагишатнике и чего-то ждал, лениво рассматривая проносившихся изподнадРечкою с глухим урчанием сиринов, алконостов и гоняющихся по песку за их тенями бездомных собак. Ненависть к женщине, из тела которой меня когда-то вытащили, ненависть ко всем женщинам, к их большим, бессмысленным жадным телам, постепенно сменилась вязкой апатией.

Пожилые дзен-нудистки, будто маленькие Будды неподвижно сидевшие в нескольких метрах друг от друга с закрытыми веками в позе лотоса, внимательно высматривали что-то невидимое сквозь покрывало Майи. Не обращая на меня внимания, они накапливали свой духовный опыт. Склонённые в глубокой трансцедитации головы, изогнутые загорелые спины над мускулистыми ягодицами делали их похожими на воткнутые в песок огромные вопросительные знаки.

У Тётки было две пропахшие запахами имбиря и корицы комнаты в коммунальной квартире серого пятиэтажного дома недалеко от базара. В той из них, что она тогда уступила мне, кроме узкой, жесткой кушетки, коврика над ней с оскалившимся чёрно-жёлтым тигром, колченогого письменного стола, двух грубо сколоченных стульев и полки с десятком книг по приготовлению вкусной и здоровой пищи ничего не было.

По вечерам, когда ядовитые цветы конфорок с шипеньем распускались на кухнях и охватывали снизу своими хищными синими лепестками кастрюли с едой, уставшие за день глаги, сгрудившись вокруг своих квадратных столиков, лениво, но страстно разглагольствовали. Квартиры в доме гудели, словно разбуженные ульи, хотя все знали, что специально уполнамученные районным начальством лингвины-бортницы собирают словесный мёд разговоров и на следующее утро   продают его на базаре наивным покупателям, а иногда даже (и по гораздо более дорогой цене) в Отделе Дознания Грамматической Службы.

Толстая бортница, уполнамученная в Тёткиной квартире, меня жалела. Пару раз, когда Я поздно вечером возвращался из нагишатника, Я наталкивался на неё в коридоре. Она курила, прислонившись пухлым голым локтем к косяку двери.

- Что ж ты всё один, да один. Девушку бы когда привёл. Пора в твоём возрасте. Вон какой уже вымахал... – Она нагибалась над стулом, где стояла пепельница, и обстоятельно тушила сигарету. Полы халата расходились.

Приоткрывалось белое, бесформенное. – День сегодня тяжёлый был. Выпить бы надо перед сном. Не люблю одна. Да не бойся, спит уже твоя тётка.

Я проходил, не отвечая, в свою комнату. Перед тем как уснуть, часами ворочался в своей жёсткой постели где-то на границе, в сумеречной зоне между Явью и Сном, натянув на голову косой квадрат лунного света на простыне, и одна за одной находили и тягуче замирали внизу живота тяжёлые, обжигающие волны злости на чужую женщину, половину лица которой закрывал круглый затылок.

Вместе с ними приподнимался Он и, тупо упираясь в трусы, угрожал неизвестно кому. Тигр молча рычал на Него с ковра. Совсем близко за тонкой стеной ворочалась, сопела во сне Тётка. Я видел искривлённые судорогой, испуганные губы, которые пытаются что-то сказать. Испугубленное слово вырывалось наружу.

– Уходи! – шёпотом кричала она, и новая волна злости накрывала меня с головой.

Всё это повторялось тысячи раз. Наконец, душа незаметно исчезала из моего тела и возвращалась уже под утро, совсем обессилевшая.

Иногда после длинного дня на солнце лень было тащиться домой, и Я оставался в нагишатнике.

Отражения облаков плыли вниз по течению Речки. Мощные, горячие потоки льющихся гласных наталкивались на ударения и рассыпались миллионами цветных брызг над водой. Между облаками и ударениями метались беспомощные фонемы и скользкие тоны. Они переплетались, переходили друга в друга, создавая неповторимую интонацию вросшей в тишину родной просодии. Вдоль другого берега виднелись плавни и заводи, заросшие острой осокой и камышом. В тёмных водоворотах кружился словесный мусор. Речка, уже освобождённая от строгих правил грамматики, здесь более густая, более вязкая, но и более близкая каждому из нас.

Я лежал неподвижно на спине, смотрел в небо, глубоко дышал полной грудью, и казалось, что каждый мой вдох втягивал из Верхней Яви новую звезду.

Перед тем, как сделать самый глубокий, самый важный свой вдох, Я выбирал одну из них, чтобы она была в эту ночь путеводной, и следил, стараясь не пропустить тот удивительный момент, когда она войдёт в меня вся.

Если мне не снилась Мама, стонущая под блестящей тюленьей тушей, Я видел другой всегда повторявшийся сон.

Мне было лет шесть-семь. Я сидел, спросонок протирая глаза рукавом, на самом краешке широкой скамьи, обвязанный крест-накрест серым шерстяным платком. Возле меня - большой тюк с вещами. К платку приколота записка с   адресом и с моим именем В?с?ё?, где каждая буква отдельно и корчится под вопросом. Я понимаю, что нахожусь в Зале Ожидания на каком-то очень большом вокзале.

Вокруг усыпанный опилками пол. Молчаливая очередь к полукруглому зарешёченному окошечку кассы. Молочные плафоны на длинных чёрных стержнях высоко под стеклянной крышей. Стены, выкрашенные зелёной масляной краской.

Спёртый, тяжёлый воздух. За стеной гудки поездов. (Cегодня у нас в Глаголандии вокзалов и железных дорог уже нет. Но ещё не так давно они использовались для перевозки зэков. Наверное, в моём сне все это происходит в России). Мимо спешат на платформу одинаковые пассажиры в чёрных плащах.

С этого вокзала только уезжают. Приезжающих здесь нет. Я пытаюсь что-то спросить, но они, не отвечая, проходят. Никто не обращает на меня никакого внимания. И Я понимаю, что они лишь тени, набухшие темнотой тени.

Я уже очень давно сижу в этом Зале Ожидания. Мама меня бросила, Я совершенно один.

Встаю и выхожу на залитую электрическим светом пустую платформу.

Лицо обжигает холодный ветер. Время начинает двигаться гораздо быстрее. Из-под платформы идёт непонятный удушливый запах. (Тогда Я ещё не умел различать запахи во сне.) Рядом рвутся с поводков у безликих солдат в стальных касках огромные немецкие овчарки. В их лае так много ненависти, что Я сжимаюсь от страха, но продолжаю идти.

В конце платформы Я вижу сильно помолодевшего Отца, который совсем недавно умер. Он стоит в своём чёрном двубортном пальто и, выжидающе смотрит на меня. Его массивная голова откинута назад. Я подхожу ближе и понимаю, что это опять не он. Ещё одна плоская тень.

Платформа сужается, понемногу превращается в закопанную в землю лестницу из обугленных шпал. Сверкающие, словно бритвы, линии рельс отделяют меня от мёртвой темноты по обеим сторонам моего шпального пути. Где-то очень близко за рельсами должна быть нейтральная полоса и сразу за нею граница между этим светом и тем. В чернильно-черном небе теперь всего одна, но очень яркая, Моя Звезда. Не отрывая от неё глаз, Я иду всё быстрее. Шарахаются в стороны пугливые деревья.

Мой шпальный путь внезапно обрывается. Я падаю в мягкую землю, барахтаюсь в ней, стараюсь кричать, ничего не получается, и вдруг понимаю, что у меня нет рта! Провожу рукой по лицу. На месте, где должен быть рот - гладкая кожа! Я начинаю задыхаться и, наконец, весь мокрый от пота снова оказываюсь в Яви.

Через секунду, так и не успев проснуться полностью, снова засыпаю и снова попадаю в тот же Зал Ожидания. На тюке, среди проходящих теней, с приклотой к груди запиской, на которой написано: В?с?ё?.

Мой Друг-Доктор, который потом лечил меня от асемантической депрессии методами глубинной юнгофрейдительской психотерапии, несколько раз занимался анализом этого сна. Он считает, что Сон о Зале Ожидания означает неосознанное желание уехать, спрятаться от самого себя. Желание это возникло оттого, что глубоко в моём подсознании живёт сильное чувство вины перед Отцом. Вины за   то, что Я не рассказал ему о Маме. Из-за этого появилась навязчивая идея Большого Предательства. Мне кажется, что раз Я предал своего Отца, мои близкие имеют полное право в любой момент предать меня.

Сам Я этой навязчивой идеи не осознаю, но она в любую минуту может вырваться из подсознания наружу и разрушить всю мою жизнь. Его попытки объяснить, что то, что Я увидел тогда в её спальне, произошло, когда мне было уже семнадцать лет – через четыре года после смерти Отца! – никакого влияния не оказали. Я убедил себя что, она изменяла и раньше, когда он был жив. Обрывки размытых (а, может, и придуманных мною самим?) воспоминаний о незнакомых глагах, неуверенно, боком выходивших за нею из её комнаты и сразу после этого исчезавших, намертво наложились на память того солнечного утра, когда она, бесстыдно раздвинув ноги под блестящим тюленьим телом, прогоняла меня половиной своего икривлённого, накрашенного рта.

Не знаю, сколько времени провёл бы Я среди этих неподвижно сидящих в своих лотосах вчемматьрождённых медитаторш, впадая и выпадая из своей бесконечной спячки, если бы однажды, перевернувшись на спину, не увидел над собой круглое, насмешливое лицо Ани-Силлабы. Она тактично отвернулась, заставила меня одеться и, намертво вцепившись в мою руку своей маленькой, но сильной ладошкой, потащила в Госспецпсихбольницу.

Не было сил сопротивляться, и Я, опустив голову, поплёлся за нею через весь заросший бурозелёным мхом дзен-нудистский Сад Камней, потом вдоль серебрившегося плесенью каменного парапета Речки, где, беззаботно свесив ноги, сидели долговязые присностихующие кайфоловы, выуживая в мутном потоке просодии на свои нехитрые рифмы-наживки новые созвучия. Заметив нас, они начали подбадривать пожилую силлабу со сверкавшими на солнце гладко зачёсанными волосами, которая тащила вяло упиравшегося, полуодетого молодого глага.

- Эй, тётка, куда мальчишку-то тащишь? Его ведь бабы и не интересуют ещё! –выкрикнул один из них, и они все весело заржали.

Тётка, не обращая на них никакого внимания, продолжала с силой тянуть меня за собою.

Мы долго шли от набережной к Словгороду вдоль пунктирной линии, обозначенной бронзовыми скульптурами 33х крылатых детей кириллицы, чёрными кнехтами и морщинистыми зеркалами луж между ними. Внезапно возникавшие из пустоты собаки лениво лакали тёплое солнце в лужах. Навстречу нам бесплотные, облепленные снами силлабы с полузакрытыми глазами везли коляски с угрюмо сопевшими младенцами к Речке, чтобы они с детства приучались впитывать её целительные запахи и звуки.

Всю дорогу Аня-Силлаба без умолку трещала о том, что нельзя слишком многого требовать от других, что нельзя судить, не зная самому, что по ночам лужи между кириличными буквами на набережной прячутся в асфальт, но, как только восходит солнце, снова проступают на тех же местах, чтобы обозначать пунктирную линию для паломников, идущих в Словгород.

  Для ничего не слышавшего, Я слушал всё это довольно внимательно и продолжал механически переставлять по нагретому асфальту свои непослушные, негнущиеся ноги.

Потом Тётка «со знанием дела» начала рассказывать про какую-то новую процедуру для лечения депрессии, о которой она недавно услышала на базаре от одного из своих покупателей, работавшего в местной спецпсихбольнице.

Насколько Я понял, процедура начиналась с глубинного психорентгена для выявления сокровенных темных пятен и каверн в преисподсознании пациента – плотно затянутой многослойной рефлексией преисподней его подсознания. Потом шло эгопальпирование этого преисподсознания наводящими вопросами, затем стихотерапия, заучивание бессмысленных стихов для высветления соответствующих участков души, и, наконец, осемиочивание, придавание дополнительной значимости для психической личности пациента.

Наверное, вся эта псевдонаучная болтовня, которую каким-то непонятным способом ей удалось заучить наизусть, должна была означать, что болезнь моя легко лечится, что помощь уже очень близко, и нужно лишь немного потерпеть и дойти до больницы.

Я даже и не пытался что-нибудь понять из того, что она говорила. Но моя доброкозненная Тётка никак не унималась. Теперь она рассказывала, ни на секунду не забывая при этом с силой тащить меня за руку, о болемерах – недавно разработанных специальных приборах для измерения душевной боли. Когда после завершения первичного эгопальпирования включают болемер, и он начинает зашкаливать, стихотерапия прекращается.

Наконец, мы подошли к апофатической анфиладе кудрявых, заросших коринфской зеленью гранитных колонн, ведущей ко входу в Госспецпсихбольницу.

До того Я никогда здесь не был, и ничего похожего на эту апонфиладу не видел. Несмотря на всю мою апатию, она тогда произвела неожиданно сильное и успокаивающее впечатление. Наверно, всё дело было в странном ритме прозрачных, упругих перепонок между колоннами, сквозь которые било яркое солнце. Острые ромбы теней подрагивали у нас под ногами. Казалось, что с каждым затянутым солнечной плёнкой пролётом приближаешься к другому миру, сбрасываешь шелуху прежней жизни, и уже одна только твоя незащищённая, открытая душа вплывает в лечебницу.

В конце апонфилады виднелся фонтан, подсвечнный разноцветными прожекторми, а за ним в треугольном фронтоне над мерцающими гранитными буклями-капителями свернувшийся в круг серебристый уроборос - каменная змея, поедающая собственный хвост, внутри которой, ощетинившись короткими железными перьями, застыл двухголовый Руссофеникс 22. Его громадные когти Недавно воскресшая, но всё еще полностью не исцелённая от имперской болезни госптица-карнизница с четырьмя золочёными крыльями и двумя неотличимыми головами, вечно высматривающими, кого бы клюнуть. Потом, когда Я уже стал своим человеком в больнице, многие пациенты рассказывали, что каждую ночь головы Руссофеникса меняются местами, и Я часто думал о том, как бы это проверить. Но ничего придумать так и не удалось.

  сжимали покрытое чёрными шевелящимися ромбами, чешуйчатое туловище. Под Руссофениксом в змее навечно выкурсено красивым наклонным курсивом Госспецпсихбольница. В могучую плавность поющей славянской вязи вплетена неизбежность скорого исцеления.

Пройдя сквозь ритмичное чередование апонфиладных пустот, мы оказались в небольшом здании, пологий купол которого был закрашен густо-синим и усыпан белыми звёздами. Торчащие вверх рога перевёрнутого полумесяца сияли тусклым, медово-зеленоватым светом, но между ними всё было укутано тьмой, напоминающей голову какого-то животного. Изо рта его спускался опутанный паутиной удивительный молитвостих, шар молитвы, словно хрустальная люстра искресавший мириарды дробящихся друг в друге старинных светулек-заклинаний против всех возможных и невозможных болезней.

Недалеко от входной двери в деревянной будке вязала стеклянными спицами электрический свет подслеповатая охранница с круглым деревенским лицом и широким носом, похожим на расплющенный и немного подгнивший плод.

Аня-Силлаба пошла что-то выяснять у плодоносной бдительницы. Пока они переговаривались, Я стоял, совершенно обалдевший, посредине неба под светящимся шаром молитвостиха и, закинув голову, рассматривал навечно срифмованные созвездья.

Может быть, именно это маленькое небо на куполе больничного фойе стало для меня окном в Большое Небо, окном на Другую Сторону. Даже теперь, через много лет после моего первого посещения психбольницы, когда Я подхожу к телескопу и погружаюсь в сверкающую тишину над нашей Обсерваторей, Я снова всем телом чувствую этот обрушивающийся на меня прохладный звёздный поток, который смывает накопившуюся за день житейскую грязь.

Тётка, накрнец, закончила разговаривать с бдительницей, и мы вышли на территорию больницы. Между стеклянных корпусов тянулись длинные аллеи, посыпанные жёлтым песком. Тщательно подстриженные кусты можжевельника, напоминавшие сверху толстых, корявых буквиц Ж, Ш, Х, Щ, отделяли аллеи от газонов с голубой травою, которые заполняли всё пространство между корпусами.

На облепленном квадратными блёстками окон выгнутом здании, куда потащила меня Аня-Силлаба, было выкурсено всё тем же красивым, больничным шрифтом, оттенённым правым нажимом, - «Отделение Депрессологии и Первичной Десемиотизации».

Глава 6.

- Ты должен быть абсолютно честным с самим собою. Абсолютно честным.

Иначе ничего не получится. – Разговор происходил много лет назад. До того как Я вылечился от своей асемантической депрессии. До того как я встретил свою Жену.

Но Я слышу сейчас эту фразу так чётко, словно он только что произнёс её внутри моей головы.

  Доктор, который очень скоро станет моим ближайшим Другом, смотрел на меня в упор своими водянистыми глазами. Через пять минут после того, как он вытянул историю о чужой женщине, половину лица, которой закрывал круглый затылок, он стал говорить мне «ты». Знакомства со своими пациентами заводил он с поразительной лёгкостью. Наверно, это было частью лечебного процесса. Чтобы пациенты чувствовали себя свободнее.

– Обычная сексуальная травма, – объявил он, уверенно протыкая свою огромную улыбку незажжённой сигаретой. - Большинство из нас проходит через такое в раннем детстве. Просто с тобой это произошло во взрослом возрасте, и ты был не подготовлен. Слишком сильно развито воображение, поэтому удар оказался тяжёлым. Всё это спровоцировало заложенную в твоей личности патологию. Ты понимаешь?

Конечно, Я понимал, но мне было всё равно. Моя душа, вместе с прочно поселившейся в ней патологией, до этого месяц мирно проспавшая на солнце под шум просодии Родной Речки среди вчёмматьрождённых лениво медитирующих дзенок, ещё не проснулась.

Я сидел в его кабинете, уставившись на пол (Аня-Силлаба дожидалась в приёмной), но большая часть меня всё ещё оставалась в нагишатнике. С ленивым безразличием снова и снова Я смотрел, как кто-нибудь из голословных медитаторов с трудом вылезает из своего вязкого сатори и, размахивая длинными руками, начинает вдохновенно верещать об отказе от плоти. Только до конца оглаголившиеся, только прореинкарнировавшиеся на всю Катушку Великого Колеса Превращений души могут достичь просветления. Только те, для кого вся их глаголандская жизнь уже стала всеобъемлющей метафикцией 23 смогут проснуться в истинную жизнь. Я видел, как с испугом и любопытством рассматривают вещателей детишки, свисающие с бортов проплывающих мимо визгоходов. Видел своё голое тело, уходящее в сторону, блаженно растягивающееся на песке и снова погружающееся в великую спячку, куда-то в привычное, тёплое пространство между Явью и Сном.

Всё это медленно проплывало мимо, скользило по глазам, не задевая меня, словно в немом черно-белом фильме с титрами на незнакомом языке, который Я смотрел здесь, на зеркально начищенном полу докторского кабинета, и видел до этого уже тысячу раз.

- То, что с тобой случилось, у нас в психиатрии называется асемантической депрессией. У тебя она сопровождается неврозом, вызванным подавленной сексуальностью, - снова пробился ко мне, будто сквозь толщу воды, голос целителя-исповедника. Душа моя, незаметно проделав где-то в воздухе над головой мёртвую петлю, понемногу возвращалась в прежнюю телесную оболочку. Потом съёжилась внутри её и перестала подавать признаки жизни. – Грубо говоря, - голос его, действительно, стал вдруг довольно грубым, - могут быть только две – тут он Несущая, безбытийная коллюзия вселенской Маяты, прозрачного покрывала Майи, и плёнки реальности, которая отделяет полностью прореинкарнировавшихся от Великого Колеса.

  поднял перед моим лицом два растопыренных пальца, чтобы Я лучше его понял, причины для этой депрессии: или чрезмерно развитое эго или чрезмерно развитое сексуальное воображение. И в твоём случае присутствуют они обе. Ты живёшь в своём собственном выдуманном тобою мире, мире собственных слов, за которыми ничего не стоит. Куда бы ты ни смотрел, ты смотришь в зеркало. И это очень опасно.

Дальше он стал объяснять, что такого рода болезни часто сопровождаются ощущением «тотальной одинности». Болезнь эта очень распространённая.

Появилась даже специальная монистическая философия «изменяемого мнемонизма», согласно которой «всё для меня существенное исходит из меня и принадлежит мне». Эта философия отъединённой самодостаточности, готовности на всё ради себя, часто приводит к психическим расстройствам.

В моём случае материя памяти за время, проведённое в нагишатнике, сильно прохудилась, в ней появились глубокие, тёмные пролежни. Куда ни ткнёшь - сразу прореха образуется, в которую уходит самое главное, а высвечиваются одни мелкие, ненужные, из-быточные детали по краям. Бессмысленная медитация заменила для меня подлинную духовность, превратилась в непрерывное переживание собственной отъединённости. Оно доставляет болезненное удовольствие, от которого Я не могу отказаться.

- Что? Ну да, конечно... Ничего про это не знаю.

Душа моя искала удобного случая ускользнуть из тела. Но Я, которого здесь уже почти не было, попытался сосредоточиться на том, что говорил Доктор.

Это было нелегко. Слишком уж много специальных терминов из психиатрии и глубинной спиритуалистики он употреблял. Может быть, чтобы внушить новому пациенту доверие к глубоким знаниям врача, который уже многих вылечивал от этой болезни.

– А по-моему совершенно неважно, как называть, - с трудом выдавил из себя Я. - Даже если голословная медитация или там, как вы говорите, «изменяемый мнемонизм», и есть для меня весь ответ на мою болезнь, то чтобы вылечиться всё равно же нужно вы-яснить, какой на него был вопрос. Правда? Просто так, не зная на что, отвечать – ничего не даст. Даже если каждым своим поступком отвечаешь.

- Умно. Очень умно... Так ты считаешь, что кто-то ставит тебе вопросы, и ты отвечаешь своими поступками?

- Я серьёзно! В том то и дело, что всё время отвечаю на вопросы, которых не понимаю.

- И тот, кто ставит эти вопросы, за тобой наблюдает? – Быстро подхватил Доктор.

- Мне кажется, что да... Хотя Я не уверен.

- Это хорошо, что ты не уверен... Сомненье свыше нам дано... Но лучше бы тебе не изображать из себя психолога, а прислушаться к мнению специалиста.

Целитель моей души встал, задумчиво вытянул губы и прошёлся несколько раз по кабинету. Потом уселся левой ягодицей на край стола. Одна нога в высоком зашнурованном ботинке, казавшаяся сейчас гораздо короче другой, покачивалась в воздухе прямо передо мною. Ещё немного и он заехал бы мне в лицо.

  Он огляделся по сторонам, затем снова уставился в меня. Привычным движением отбросил со лба длинную прядь прямых волос и продолжал «плотнодушевно» объяснять.

Поиск правильных вопросов под кем-то давно найденные ответы – стал моим любимым занятием. (Мои любимые занятия он уже знал лучше меня. Было немного неприятно, что он так уверенно и бесцеремонно шарит в моей душе).

Именно этот разъедающий скептицизм, эта установка на «подответное вопросоискательство» и является лейтмотивацией, настоящей причиной моей посттравматической депрессии. А не потрясение, испытанное при виде голой матери, стонущей от наслаждения в постели под незнакомым мужиком. Проблема в том, что мне кажется, что есть другая, настоящая реальность, в которую Я хочу проникнуть своими вопросами. Где-то позади того, что Я вижу. А тут всё несущее, безбытийное. Поэтому очевидное меня не задевает. И Его тоже... Но это дело поправимое… И чтобы поправить, надо прежде всего понять, что все мои сомнения, всё моё бесконечное вопросоискательство лишь подпорка, лишь красивый инкрустированный костыль, который нужен пока я сам стою на ногах нетвёрдо. Я должен поверить, что моя жизнь происходит со мной на самом деле...

Должен научиться получать от неё как можно больше...

Я не видел, не понимал, что происходит. То-есть попрежнему видел и понимал, но как-то неглубоко, словно ничего тут меня не касалось. Осмотрелся по сторонам и с удивлением заметил, что снова узнаю предметы вокруг. Кабинет был уставлен до потолка шкафами с ровными рядами книг, которые, как видно, никогда не вынимали. Металлические жалюзи неплотно прикрывали высокое окно с полукругом наверху.

- Доктор, вы знали кого-нибудь, кто вас искренне ненавидел?

Он в первый раз посмотрел на меня с интересом.

- Никогда об этом не думал... А за что меня ненавидеть?

- Ну вот. А меня, когда был маленьким, дети ненавидели и часто били.

Ненавидели все. Не знаю, за что. За то, что неитересно было с ними играть. За то, что другой. За то, что волосы чёрного цвета. За то, что отец из инородцев.

- Я понимаю, о чём ты говоришь... Очень хорошо, что ты это смог сказать...

Но ведь теперь-то ты уже взрослый...

Как видно, его метод лечения сводился к тому, чтобы помочь пациенту самому бороться с болезнью, подсказать слова, дать ему выговориться, объяснить себе, насколько ничтожной, насколько смешной является причина болезни.

Он снова уселся за свой массивный стол и начал что-то невозмутимо выстукивать на компьютере.

Пыльный солнечный луч прорезал воздух над его головой. Небольшая фигурка, высотой сантиметров в десять, сделанная из чего-то похожего на жёлтую полированную слюду, вспыхнула на заваленном бумагами столе. Слепо улыбающаяся беременная женщина с венозными грудями, покоящимися на чудовищном животе, стояла на коленях. Руки были отломаны, и лицо смазано.

Какая-то животная покорность была в её позе, в тяжёлых, опущенных веках, в полуоткрытом рте, в согнувшемся опузоренном теле, в котором росла новая жизнь.

 

- Когда ты был последний раз в храме? – неожиданно подняв голову, спросил он после долгой паузы. Взял карандаш и отчеркнул что-то в лежащем перед ним листе бумаги.

- В каком храме?

- Там, где молятся. Ведь отец у тебя был верующим?

Это было правдой. Мой Отец был секретарём нашего Архиепископа, Лингвуса Второго, и официальным литургом Глаголианской Автокефальной Церкви. Это одна из самых высоких, самых уважаемых церковных должностей. В последние годы жизни он работал над новой литургией 24 для обряда освящения новорождённых. На полу Собора Св. Грамматики есть даже плита с его именем.

Похоже, Тётка многое успела рассказать Доктору ещё до того, как привела меня к нему.

- А мне-то чего делать там, где молятся?

- Увидеть их, почувствовать то, что они чувствуют. Так сказать, промыть шрамы на душе потоком новых ощущений. Проснуться. Стать тем, кто ты есть.

Свободным. Жизнь должна снова приобрести краски. И кроме того поучиться смирению. Тебя, похоже, никогда этому не учили.

Странно. Всего несколько минут назад Я стоял под небесным куполом в фойе больницы, звёздный ливень смывал с меня запёкшуюся коросту, и внутри становилось светло и прохладно. Я начал внимательнее прислушиваться к своему Доктору. Как видно, он знал своё дело.

- Значит так. Завтра в Соборе праздник освящения. – Сейчас он сидел, приподняв указательным пальцем бровь и большим пальцем уткнувшись в подбородок, и в упор, не отрываясь, смотрел на меня. - Я хочу, чтобы ты там был, чтобы молился со всеми, чтобы запомнил каждое слово, каждую минуту службы и пересказал мне всё, что будешь чувствовать. Это необходимо для твоего исцеления. Молитва неверующего первый шаг к спасению. Душа твоя начнёт обрастать новой и здоровой плотью... Даже если сам ты не станешь верующим...

Если хочешь, можешь взять с собой свою замечательную тётку. – Он небрежно скомкал лежащий перед ним лист и баскетбольным движением метко бросил его в корзину. И, словно принимая меня под свою дружескую докторскую опеку, уверенно добавил, – через месяц будешь как новый. Я тебе обещаю.

Он снова уселся за стол, сцепив руки за головой, уставился мне в переносицу и начал говорить какие-то медицинские фразы о препаратах из группы активных противоявий, которыми он намеревался меня лечить. Названий их Я не запомнил. Кажется, гиперболин и метаморфий (или гиперморфий и метаболин?), которые он собирался вводить мне внутривенно. Это должно было сделать меня более восприимчивым к тому, что происходит вокруг, и подавить на время мои сексуальные фантазии.

- Прежде всего, не волнуйся. - Он расстегнул рубашку у меня на груди и широким жестом прилепил прямо на сердце присоску, от которой тянулся провод к прибору с очень большим циферблатом. – Это болемер, чтобы следить за твоим состоянием.

Из всех искусств важнейшим в Глаголандии тогда считалась литургия.

  Потом вытащил из стола шприц и бутылочку, засосал из неё зелёную жидкость и на секунду остановился, думая о чём-то своём. Кончик иглы направленной в потолок рассыпался бенгальским огнём перед его наморщенным лбом.

Через воткнутый в вену кусочек металла вошла сразу за короткою болью удивительная лёгкость. Он пробормотал что-то неразборчивое (или Я не расслышал?) и вернулся в своё кресло. Теперь он сидел за столом нога на ногу и задумчиво смотрел сквозь меня. Палец его скользил по слюдяному животу беременной фигурки.

- Всего на несколько дней. А потом, когда у тебя появится интерес не только к звёздному небу, но и к тому, что вокруг на земле, фантазии тоже вернутся.

Подойди сюда, поближе. – Он опять посмотрел на стрелку болемера.

Удовлетворённо кивнул и, не вставая, рывком оторвал присоску вместе с прилипшими к ней моими волосками.

Глава 7.

Собор Св. Грамматики с куполом, напоминающим разбухшую женскую грудь с торчащим из неё чёрным крестом на соске, и прижавшимися к ней золотыми затылками четырёх одинаковых куполят – праматерь всех соборов Глаголианской Автокефальной Церкви. 25 Вокруг каждого из куполят плывёт застывший многотонный хоровод полированных колонн. Украшенные барельефами бронзовые двери Собора всегда открыты.

С давних времён Собор был центром нашей страны. Здесь освящают новорождённых и отпевают ушедших. Все расстояния в стране отсчитываются от Собора. Изголовья постелей в большинстве домов направлены к нему. 26 Глаголианство, вера во вселенский Разум-Логос, единосущий со Словом, является у нас государственной религией. Всего в стране 33 глаголианских правословных собора или, как их называют, 33 видимые тени Слова-Логоса (22 из них находятся в Словгороде).

Число 33 (Двойная Троица) считается священным, ибо из 33х первичных элементов, из 33х кириличных букв состоят все имена, все видимые тени обитателей нашей страны. Всё в мире можно записать последовательностями букв Двойной Троицы кириличного алфавита. Нужно лишь каждый раз расставлять их в правильном порядке.

Современное здание Собора построено в начале 19 века, но скрипта относится ещё к церковно-славянскому периоду. Там хранится «Вечная Память» – Универсальный Орфоэпический Тезаурус с именами и толкованиями всех когда либо живших в Глаголандии слов. Кроме того там же, в прохладной полутьме, находятся стеклянные гробницы-усыпальницы с источающими тихий свет, нетленными мощами невинно-убиенных детей кириллицы – Ижицы, Яти, Фиты и Рцы.

  Пространство внутри Собора сильно искривлено. Стены, доверху расписанные бледно-розовыми фресками, превращаются в мощные, раздвигающие вверху пространство арки. Двенадцать длинных, узких окон-витражей висят, словно застывший фейерверк, внутри разбухшей от многовековых молений купологруди. Лучи заходящего солнца, проходя сквозь витражи, изгибаются в воздухе и сливаются в широкое цветное пятно на полу перед алтарём.

Посредине пятна, в центре двенадцатикратного случия на помосте стоит ограждённая невысокой бронзовой решёткой Столпоспираль Вознесения Святой Грамматики – столп вьющихся спиралью, переходящих друг в друга и возносящихся к небу мраморных торсов Святой Грамматики в развевающихся ризах. (Буйная, барочная красивость Столпоспирали всегда меня раздражала, казалась здесь совершенно неуместной. Но теперь Я понимаю, что именно эта взволнованная женская плоть, преодолевающая земное притяжение, эта трёхмерная застывшая во мраморе немая молитва и есть живой, пульсирующий центр всего Собора).

Когда мы с Аней-Силлабой вошли, Архиепископ Глаголианский, Лингвус Второй, в усыпанной кириллицей белой епитрахили с красной подоплёкой и с перламутровой панагией на груди, размахивая на помосте дымящимся кадилом, совершал обряд освящения новых глагов, родившихся в тот месяц. Обряд является центральной частью глаголианского типикона. Литургию этого Обряда Словорождённых написал когда-то мой Отец, и Я с детства её хорошо помнил.

Казалось, что от большого, округлого лица Архиепископа исходит какой-то ровный, мягкий свет. Не живой свет лампады, теплящейся в ночной темноте перед иконой, а скорее мёртвый, безблагостный свет нечувствия, свет электрической лампы, не освящающий, а день и ночь равнодушно и благосклонно освещающий, любую темноту, любую грязь. У верящего в переселение душ не было бы никаких сомнений, что во всех своих предыдущих земных воплощениях Лингвус тоже был Архиепископом Глаголианским.

Вокруг Лингвуса на каменном, в чёрно-белую шахматную клетку полу, расставив толстые ноги, расположились гордые матери. На руках у них, будто огромные личинки новых глагов, лежали плотно спелёнутые ватными одеялами сопящие, щекастые младенцы с закрытыми глазами. За ними, торжественно опустив бороды на грудь, синклит старых глаголандцев из со-словия лингвистических универсалий и немного поодаль пёстрая толпа паломников со всего света.

Аня-Силлаба сразу затерялась в толпе, и Я остался один на один со всей околоколенной лепотой старинного Обряда. И эта забытая лепота снова, как в раннем детстве, когда мы с Отцом ходили сюда на службу, оглушила меня.

  Венчание на Имя уже подходило к концу. 27 Я стал озираться по сторонам.

Бесформенные, смиренные фигуры умолчания молились в боковых приделах.

Одинаковые, одинокие, стояли они на коленях перед тёмной иконой Одигитрии Глаголандской, перед образами ауроголовых святых в красных ризах. Одиноковые стучали они в свои сухие гулкие груди костлявыми кулачками с намертво зажатыми, утлыми крупицами своей веры, разглаживали умилёнными взглядами тёмные лики Одигитрии и святых. Без слов, одним только, дыханием молились они.

Крутолобые любвеобвильные святые иноческого чина, обнимающие, обвивающие их своею любовью, строго смотрели сверху. Тихо потрескивала аура в перекосившихся голубоватых нимбах, выбивавшихся из под высоких клобуков.

Фигуры бережно, исподволь раскладывали на полу перед образами свои истоведи - выстраданные, застывшие, (не)истовые исповеди. Влажные скорлупки слёз искрились на морщинистых щеках. Словно в невидимых сообщающихся сосудах, свет двенадцатикратного витражного случия сливался с мягким свеченьем в их душах. И где-то высоко над наухоёмкими, любвеобвильными потаковниками бессловесной, умной молитвы билось, металось внутри купола намоленное эхо.

Весь Собор понемногу наполнялся гудением органа, внутри которого проступал переливающийся, расширяющийся глаговест. Я попробовал подойти поближе к Архиепископу. Уже почти удалось протиснуться к помосту.

И в этот момент высоко над Столпоспиралью, в самом центре купола раздался оглушающий треск. Будто лопнула изнутри соборная плeзвонка – прозрачная плёнка, натянутая на колокольный звон. Купологрудь разорвалась, чтото невнятно вскрикнуло напоследок эхо, и звёздная небизна хлынула внутрь Собора.

Пот стекал у меня со лба. Было трудно стоять. Не хватало воздуха. Тело моё горело и вытягивалось. Я попытался крикнуть, но не смог, словно чья-то рука уверенно и нежно обхватила меня за горло. Расстояние между головой и ногами быстро росло. Земное притяжение всё больше уравновешивалось, заменялось притяженьем небесным, и эти два притяжения разрывали утончавшееся тело.

Тяжёлые пальцы бессильно висевших рук начали плавиться, капать на каменные плиты. Голова сморщилась и медленно кружилась. Кружились вокруг тёмные, одиноковые фигуры умолчания. Кружились строгие святые, аура над их головами Женщины в Глаголандии имеют нравы очень свободные, но при этом беременеют редко. Узел жизни, в котором сплетаются плотская любовь и рождение детей, теперь уже не затянут так туго, как в старые недобрые времена.

Очень редко семя мужского глагола прорастает в женственном слове, и рождение нового слова, слова-ребёнка всегда большой праздник. Отмечается он в Соборе Св. Грамматики специальною службой, когда венчаются на Имя малые глаголандцы. Праздник обычно заканчивается большим народным гулянием.

Захмелевшие глаги всю ночь шатаются по улицам Словгорода и оглашают, обкатывают на разные лады только что уимянившееся звучание нового слова.

  расплющилась и стала совсем белой. Высоко, в куполе, кружились цветные витражи... прилив небесного притяжения становился всё сильнее...

С огромным трудом Я вытащил себя из толпы и, уже ничего не соображая, улёгся спиною на пол.

Облепленный обрывками плезвонки и шелестом расстеленных крыльев, кораблик с сотнями дотла вымолитвившихся душ на борту, распуская свои прозрачные паруса, поднимался в небо, к центру Небесной Глаголандии. Высоко на мачте его зажёгся мерцающий огонёк.

Я лежал на спине особорованный, окружённый незнакомыми своими сомолитвенниками на полу. Подо мною была каменная плита, где было высечено имя моего Отца. Мутный гул нарастал в затылке. Замирая от счастья, Я возносился в сияющем кораблике сквозь потоки прохладного многоцветного звёздного дождя... Кораблик проходил через высокое небо на Другую Сторону. Накал в звёздах, которые были уже далеко позади, стал уменьшаться, словно кто-то контролировавший там освещение подготавливал меня к наступающей темноте.

Я успел ещё увидеть чёрно-белое шевелящееся кольцо из брюк и чулок, сомкнувшееся вокруг, сотни глаз, висевшие надо мной, и среди них круглое лицо Ани-Силлабы.

Пол Собора резко накренился, тело моё в потоке светящихся каменных плит заскользило куда-то вниз. Затем судорога прошла по душе, и Я отключился.

Глава 8.

Потрясение, испытанное тогда в Соборе, оказалось целительным.

Оно одним ударом вытолкнуло меня из дзен-нудистской прострации, в которой Я так долго барахтался. Как выяснилось, сознание у меня не слишком сильно связано с телом, и Я легко могу его на время потерять, а потом снова без всяких усилий найти. И эта временная потеря оказалась мне на пользу.

На следующий день, когда Я сидел в кабинете Доктора, память о вчерашнем вознесении еще была очень яркой, и мне не терпелось рассказать.

- Тебе нужно снова пойти на службу. Может, даже к сектантам... Только помни, что для того чтобы исцелиться от асемантической депрессии, необязательно становиться верующим.

- А сколько займет всё лечение?

- От тебя зависит. Я, конечно, специалист по фрейдистской психотерапии, нас здесь в дурдоме фрейдителями называют, и меня твоя душа интересует. Но не надо забывать, что тела у нас тоже есть.

Он благодушно, одними ноздрями, ухмыльнулся, словно напоминая, что он специалист не только по душе, но из понятной скромности говорить о таких вещах не хочет. После чего довольно торжественно сообщил, что Я должен показаться плотьнику, специалисту по плоти, и в первую очередь специалисту по крайней плоти. По его словам у этих крайнеплотьников своя система лечения. Частью этой системы яляется обрезание для подавления избыточного либидо. (Депрессия моя стала проходить уже через пару дней после этого разговора, так что к крайнеплотьникам Я так и не пошёл). А вообще, ничего серьёзного у меня нет. Все   мои проблемы позади. Я ни от кого не завишу, и теперь уже полностью сам себе господин.

- Сам себе господин, сам себе господин, - задумчиво повторил он и забарабанил – папапа... пам! - пальцами по столу, выстукивая что-то похожее на начало первого концерта Чайковского.

Странно. После этих нескольких ничего не значащих слов, правда произнесённых таким уверенным, грохочущим голосом, мне, действительно, стало намного лучше. Видели бы вы, как перепрыгивая ступенки, мчался вниз по лестнице из докторского кабинета вдруг совершенно выздоровевший сам себе Господин Я.

Выскочив из здания Депрессологии, Господин Я оглянулся по сторонам.

Солнечный свет лился ему на голову, стекал по шее на плечи, струился под одеждой вниз по всему телу. Мимо проплывали лучащиеся добропыхательством, ласковые лексемы-радистки 28 и по горло опанацеянные, весело балагурящие благолы-душезнайки в накрахмаленных белых халатах.

Всё кругом было совершенно новым, блестящим, совсем недавно появившимся на свет. В шарообразных кронах, плывущих над травою, кружились солнечные зайчики, переливалось пересыпанное треском сучьев птичье пенье, которого Я никогда раньше не слышал. Царственные птицы с маленькими головами и пышными разноцветными хвостами неторопливо клевали чёрные ветви. И с них – капля за каплей - бесшумно стекала густая, прозрачная тяжесть.

Красные, жёлтые, зелёные цветы распускались на газонах с голубой травою, разделившейся вдруг на миллионы отдельных травинок. Густо жужжали шмели, стрекозы, пчёлы, пригретые солнцем. Сияющее облако невидимой мошкары кружилось над головой. Бабочка-капустница выписывала в воздухе бесконечную, трепещущую фразу, пытаясь что-то мне сказать. Душа Господина Я, который только что начал жить снова - и для этого ему не пришлось умирать! ныряя и кувыркаясь, весело носилась за ней.

Стены Депрессологии выгнулись застеклённым животом беременной женщины. Странно, что Я раньше не замечал! Это была та же слюдяная фигурка с отбитыми руками, которую Я видел только что на столе у моего Доктора, но увеличенная до гигантских размеров. В квадратиках окон, аккуратно прилепленных к вздувшемуся, тяжело дышащему животу, плескалось жёлтое солнце, которое вот-вот должно было пролиться наружу. Тело опузоренной терялось в высоте, а узкая, изогнутая дверь, через которую новорожденный Господин Я всего минуту назад появился на свет, оказалась ее половой щелью.

Где-то в глубине её, в тёмном лоне Депрессологии сидел в своём стеклянном кабинете Доктор моей души.

В тот год Я часто посещал службу в Соборе. Даже теперь, когда уже выздоровел (?) и давно в Собор не хожу, стоит только закрыть глаза, и Я опять Специалистки по доставлению плотской радости. Лечение плотской радостью, «радостная терапия», широко используется при асемантической депрессии.

  вижу, как в густых запахах парафина и ладана плывёт на каменном полу пёстрая толпа молящихся соборян. Вижу велеречивых, скользких духом, но при этом очень вежливых, очень набожных словеласов в элегантных чёрных костюмах со сверкающей белой подкладкой и жеманных, костлявых вокабул в длинных платьях с кружевными манжетами и со свисающими набок окончаньями. Они стоят, внимательно развесив свои чуткие органы слуха и вытянув шеи, плотным полукругом перед потным, толстым Диаконом с выпученными глазами, уверенно ведущим службу, и шевелят вслед за ним губами.

Кого только Я не видел здесь в Соборе! Раз даже заметил в одном из приделов бывшего Мужа Ани-Силлабы. Он сделал вид, что меня не узнал, и продолжал сосредоточенно молиться перед иконой Одигитрии Глаголандской.

Стоявший рядом с ним старый человек с сизым черепом, усеянным фиолетовыми пятнами, с любопытством взглянул на меня, отвернулся и стал снова внимательно рассматривать свое отражение в подсвеченном свечкой тёмном стекле, закрывающем икону. Осквернённое его невидящим взглядом детское лицо Одигитрии казалось совсем отрешённым.

Мой дальний родственник, «ух!мылистый калека Полусло» с отрезанным последним слогом, выпятив грудь, уверенно чертит в воздухе своим обмотанным маслянистыми тряпками обрубком мелодию грустной, исполненной надежды молитвы и громко подсказывает Диакону. Его зелёная фетровая шляпа лихо сдвинута на затылок. Увидев меня, он радостно ухмыляется. Возле него бормочет, раскачивается его друг, городской юродивый, которого все в городе зовут наш Изумлённый. Через несколько лет его убьют, и это убийство полностью изменит мою жизнь.

...Гудящее диаконское бассо-профундо взмывает вверх и распахивает настежь все двенадцать узких окон купологруди. Врывающийся вместе с ветром в Собор ливень небизны оседает, кристаллизуется во мне сияющей пылью рассыпанных стихозвездий...

Ночью Я часами изучал в окне их строгие, словно прорезанные алмазом в небесной тверди, геометрические линии, уже не сознавая, вижу ли их наяву, или они мне только снятся. Линии становились ещё более яркими, ещё более отчётливыми. Странно, почему их никто не видит? Ведь ими буквально изрезано всё небо!

Однажды, вернувшись со службы в Соборе, Я уснул перед орущим за стеной телевизором Тётки и увидел созвездие Стрельца, где, как известно, находится центр нашей Галактики. Увидел Я его с Другой Стороны и сразу же, не просыпаясь, расшифровал в нём первые два слова. Слова эти были – Хранитель Глаголандии. Смысла их Я тогда не понял.

Конечно, эта моя способность решать наиболее трудные задачи во сне и не замечать происходящее въяве, не является чем-то уникальным. Наша страна славится неповторимыми снами своих обитателей.

  Сонмы сомнамбул каждую ночь бродят по снам в Глаголандии. Но самыми важными являются цветные сны Глагологоса и его Аттрибов. 29 Особенно сны во время заседания правительства, которым у нас придаётся пророческий смысл.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«Правила подключения к сети Интернет Подключение к сети АКТВ отображается в операционной системе как "Подключение по локальной сети". Соответственно, для функционирования компьютера в сети "АКТВ", необходимо правильно настроить параметры сетевого подключения и параметры приложений д...»

«ПРАВИЛА ПО СОЛЬФЕДЖИО ЗА 3 КЛАСС ГАММА – это звуки лада, расположенные поступенно вверх или вниз от тоники до е октавного повторения. Звуки называются ступенями: I II III IV V VI VII I. Каждая ступень имеет сво название: I ступень тоника II ступень – нисходящий вводный звук III ступень – медианта IV ступень – субдоминант...»

«Отчет о работе правления ЖСК "Лайнер" в 2015 году Отчет председателя правления ЖСК "Лайнер" А.И. Ишунькина о работе правления в 2015 году. В соответствии с решением общего собрания членов ЖСК "Лайнер" от 6 марта 2015 года новое правление ЖСК избрано в составе: Громушкина Татьяна Викторовна Ишунькин Александр Иванович Ка...»

«ПРОТОКОЛ № 5 Заседания Рабочей группы ОСР-2012 (5-е заседание) 18.02.2010 г.Присутствовали: От ИФЗ РАН: Уломов В.И., Акатова К.Н., Данилова Т.И. От ГИН РАН: Кожурин А.И., Бачманов Д.М. От ИГЭ РАН: Макаров В.И.,...»

«Иркутская традиционная регата крейсерских яхт Кубок Иркутского моря– 2013 ПОЛОЖЕНИЕ и ГОНОЧНАЯ ИНСТРУКЦИЯ Иркутск 2013 Положение о соревновании 1. Общие положения 1.1. Наименование соревнований: "Иркутская традиционная регата крейсерских яхт "Кубок Иркутского моря – 2013", (далее Регата).1.2. Цели и задачи Регаты:...»

«International Scientific Conference PIT 2014 “Advanced Information Technologies and Scientific Computing” А.В. Линьков, М.Е. Гордеева АНОНИМНОСТЬ И ИНТЕРНЕТ (Самарский государственный университет) Современная жизнь не...»

«Переработка какао-бобов Автор Б.У.Минифай Из книги "Шоколад, конфеты, карамель и другие кондитерские изделия". Перевод с английского под общей научной редакцией Т.В.Савенковой, СПб., Профессия, 2008. 816с.Содержание: 1....»

«СТЕНОГРАМА засідання Комітету у справах ветеранів, учасників бойових дій, учасників антитерористичної операції та людей з інвалідністю 13 липня 2016 року Веде засідання Голова Комітету ТРЕТЬЯКОВ О.Ю. ГОЛОВУЮЧИЙ. Всім добрий день! Сегодня у нас мало вопросов, всего три, поэтому...»

«.1 ‚ ДОНЕLЩАЯ НАРОДНАЯ РЕСHУБЛИКА СОВЕТ МИНИСТРОВ ПОСТАНОВЛЕНИЕ отЗl мая 2016 г. XQ 7-2 Об утверждении Временного Порядка о проведении закупок товаров, работ и услуг за бюджетные средства и собственные средства предприятий в донецкой Народной Республике В целях регулирования отношений, возникающих в сфере закупо...»

«Е.Трутнева СНЕЖНЫЙ ГОРОД Стихи для детей о г из МОЛОТОВСКОЕ OPБACTHOE ИЗДАТЕЛЬСТВО Л Е. ТРУТНЕВА СНЕЖНЫЙ ГОРОД Стихи для детей ОГИ3 МОЛОТОВСКОЕ ОБЛАСТНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО СНЕ ЖНЫЙ ГОРОД Что за отранны! город, — Кто-то в нашем доме Снега да снега! Готовит обед? Под о...»

«документы Публикация В. С. Измозика письма во власть и реакция власти. 1945–1947 гг.1 Могу предположить, что одним из последствий появления письменности стало обращение людей к верховной власти. Среди жалоб, просьб, предложений, несомненно, были и доносы. Слов...»

«Прокопьева Александра Егоровна ГЛАГОЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ИМЕНИ ДЕЙСТВИЯ В ЮКАГИРСКОМ ЯЗЫКЕ В данной статье впервые описываются глагольные признаки имени действия юкагирского языка. Грамматические признаки вида и залог...»

«СОДЕРЖАНИЕ Предисловие Слова благодарности ГЛАВА ТЕННИСИСТ В ДВИЖЕНИИ ГЛАВА МЫШЦЫ ПЛЕЧЕВОГО ПОЯСА ГЛАВА МЫШЦЫ РУК И ЗАПЯСТИЙ ГЛАВА ГРУДНЫЕ МЫШЦЫ ГЛАВА МЫШЦЫ СПИНЫ ГЛАВА МЫШЦЫ ЖИВОТА И ПОЯСНИЦЫ.115 ГЛАВА МЫШЦЫ НОГ ГЛАВА МЫШЦЫ, ВРАЩАЮЩИЕ ТУЛОВИЩЕ.161 ГЛАВА ПЕРЕМЕЩЕНИЯ ПО КОРТУ ГЛАВА МЕРЫ ПО ПРЕДОТВРА...»

«СОГЛАСОВАНО Приказа !СКОГО на заседании Совета МОУ СОШ № 30 "Об протокол № 4 от 10.12.2014 г. закупках т§в; Председатель Совета МОУ /Федотова Т.В./ П О Л О Ж ЕН И Е о закупке товаров, работ, услуг муниципального образовательного учреж дения с...»

«Spectrum Флаги RUS Эта игра увлекательный способ выучить названия стран и их столицы. Государственный флаг является исключительным признаком той или иной страны, это лаконичный и яркий символ страны. Игровые карточки можно использовать по-разному,...»

«ОТЧЕТ о результатах проверки соблюдения установленного порядка управления и распоряжения имуществом, находящимся в муниципальной собственности МБУДОД ДЮСШ "Батыр" Буинского муниципального района РТ. Основание для проведения контрольного мероприятия: План работы МКУ "Контрольно-счётная палата Буинского муници...»

«ПАСПОРТ МАШИНА Наименование оборудования ПОСУДОМОЕЧНАЯ Фирма-изготовитель ARISTARCO AE, AP Серия GL, AL 2 Машина посудомоечная ВВЕДЕНИЕ УВАЖАЕМЫЕ ГОСПОДА! Вы приобрели профессиональное оборудование. Прежде чем Вы приступите...»

«Карл Поппер. ГЛАВА 3. ТРИ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ1 1. Наука Галилея и новая попытка отказа от нее Жил когда-то знаменитый ученый, имя которого было Галилее Галилей. Его преследовала инквизиция и заставила отречься от своего учения. Это событие вызвало настоящую бурю, и более двухсот пятидесят...»

«Должностная инструкция худ руководителя 25-03-2016 1 Орлик является приобщившимся осаждением. Обезвреживание будет подавать. Понизившийся это переутомленное врубание. Длинноухее единообразие не износилось. Преданная является не изменившей бездельницей. Мет...»

«ФИЗИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ДВИЖЕНИЯ СПУТНИКА ЮПИТЕРА КАРМЕ Островский Н.В. Вятский государственный университет, г. Киров В Солнечной системе существует ряд явлений, которые не могут быть описаны с использованием уравнения всемирного тяготения Ньютона, кот...»

«ГЛАВА II В Черкесии Нам поставили задачу атаковать Анапу по суше, а флот под руководством маркиза де Траверсе должен был покинуть Севастополь и бомбардировать город с моря. Великий Черноморский флот России, а т...»

«Николай Герасимович Кузнецов Адмирал Советского Союза Серия "Маршалы Сталина" Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8941088 Николай Кузнецов. Адмирал Советского Союза: "ТД Алгоритм"; Москва; 2015 ISBN 978-5-4438-0982-...»

«О страхах и переживаниях. Мне опять захотелось заглянуть в себя и поискать там очередную порцию умственных уплотнений для своих размышлений. Сегодня мне хочется пойти в себя туда, где живут страхи и переживания. Но начну я, пожалуй, не сразу, а через некоторое постепенное приближение к тому, что позволит мне...»

«Справка на заседание Собрания депутатов Пролетарского района "Об итогах оперативно-служебной деятельности Отдела МВД России по Пролетарскому району за первое полугодие 2015 год" (30 июля 2015 года) По итогам первого полугодия 2015 года оперативно...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК УЧРЕЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ИНСТИТУТ ЦИТОЛОГИИ И ГЕНЕТИКИ СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РАН ИЦиГ СО РАН УДК 577.21 № госрегистрации 01201058864 УТВЕРЖДАЮ Директор академик РАН Н. А. Колчанов _ (подпись) “31” мая 2011 г....»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение Дополнительного образования детей города Москвы "Детская музыкальная школа им. Дж. Гершвина"Утверждено: Приказ №_от "_"20_г. Директор И.П. Яник Дополнительная предпрофессиональная общеобразовательная программа в области музыкального искусств...»

«PROGRESSIVE® ELECTRONICS Профессиональный набор для тестирования, модель 711K Модель 711K включает в себя: • Генератор тоновых сигналов, модель 77GX • Индуктивный усилитель (щуп), модель 200GX • Прочный футляр из плетеного полиэс...»

«Нина Дроздецкая Н. А. Львов: музыкальные впечатления, контакты и адреса Н. А. Львов был либреттистом опер, составителем первого сборника русских народных песен, автором стихотворений, созданных по музыкальным впечатлениям. Тем не менее, творческое наследие Львова еще недостаточно изучено с музыкальной с...»

«W83CE172 август, 2001 INVERTEC® V160 Безопасность зависит от Вас. Оборудование для сварки и резки компании Линкольн Электрик спроектировано и изготовлено с учетом требований безопасной работы на нем. Однако уровень безопасности может быть повышен при с...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.