WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР И Н СТИ ТУТ ЛИТЕРАТУРЫ (П УШ КИН СКИЙ Д О М ) ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДСТВО РЕДАКЦИЯ П И ЛЕБЕДЕВ -ПОЛЯНСКИЙ (ГЛАВ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Еще в 1848 г. Некрасов вкладывал в уста героя своего романа «Три страны света» Каютина такие слова о русском крестьянстве: «Я много люблю русского крестьянина, потому что хорошо его знаю. И кто, по­ добно нашим юношам, после обычной «жажды дела» ш ал в апатию и сидит сложа руки, кого тревожат скептические мысли, безотрадные и безвы­ ходные, тому советую я, подобно мне, прокатиться по раздольному нашему царству, побывать среди всяких людей, посмотреть всяких див... В стол­ кновении с народом он увидит, что много жизни, здоровых и свежих сил в нашем милом и дорогом отечестве».’ Вера в русский народ никогда не покидала Некрасова, и если в его поэзии иногда прорывались пессимистические нотки, то это вызывалось глубокой скорбью поэта при мысли о том, что освобождение народа еще не так близко, как ему хотелось бы, и что народу придется вынести еще не мало страданий, прежде чем он придет к счастливому, светлому буду­ щему.

Вера в великое будущее русского народа особенно укрепилась в Некра­ сове в годы его совместной работы с Чернышевским и Добролюбовым.

В общении с ними Некрасов окончательно уяснил себе, что для освобо­

ЪУ1 ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ

ждения России от власти царя и помещиков возможен.только один путь — п у т ь н а р о д н о й р е в о л ю ц и и. Чернышевский и Добролюбов питали твердую уверенность в неминуемости революции в России, в ее близости и конечном торжестве. Исходя ив этого, всю работу свою в «Совре­ меннике» они подчинили одной основной задаче — всемерно содейство­ вать приближению общенародного восстания. Отводя народным массам решающую роль в революции, твердо уверенные в том, что освобождение народа может быть достигнуто только самим народом, они считали задачей революционно-демократической интеллигенции — способствовать ско­ рейшему пробуждению народных масс и внести в народное движение ту сознательность и ту организованность, которых ему ранее недоставало.



Ход исторических событий убедил Некрасова в том, что вера Черны­ шевского и Добролюбова в народную революцию имеет под собою твер­ дую почву. В шестидесятых годах Некрасов увидел, что русское кре­ стьянство вовсе не так безнадежно апатично, терпеливо и покорно судьбе, как это порой представлялось ему ранее.

Известно, какими интенсивными повсеместными волнениями ответила деревня на объявление «воли», не удовлетворившей ее ожиданиям. Со всех концов России приходили сведения о волнениях крестьян и об их активных выступлениях против «обманной воли». Час, когда эти волнения перерастут во всеобщую крестьянскую революцию, казался близок.

И если и на этот раз надежды друзей народа не оправдались, если дело ограничилось только разрозненными волнениями, волна которых с 1863 г.

начала спадать, то всё же с полной очевидностью выяснилось, что народ вовсе не примирился со своей участью, что ему уже невмоготу гнет, ле­ жащий на нем, и что теперь он уже способен на активную борьбу против своих врагов.

Некрасов слишком хорошо знал русское крестьянство, чтобы поверить, будто спад волны открытых выступлений и бунтов во второй половине 60-х годов вызывался примирением крестьян со своей участью, их «успо­ коением». Он видел, что деревня от разрозненных восстаний, легко по­ давлявшихся правительством, переходит к новым формам отстаивания своих интересов.— к упорной, повседневной,. малозаметной, но весьма чувствительной для помещичьего класса борьбе на почве своих насущных нужд: к массовым потравам помещичьих лугов, поджогам их усадеб, вырубке их леса, упорному уклонению от выполнения обязанностей, возложенных на крестьян в пользу их бывших «господ». Крестьянское движение вступило в новый фазис, свидетельствующий о том, что злоба деревенского населения против его угнэтателей и эксплоататоров не только не стихает, а, наоборот, распространяется, растет и крепнет.





Все это поддерживало уверенность, что если не теперь, то в будущем на­ род, наконец, найдет в себе силу восстать на защиту своих интересов, что месть его врагам будет жестока и что, покончив с ними, он устроит жизнь по своему желанию, сообразно со своими потребностями.

Некрасов понимал, что если Чернышевский и ряд других борцов про­ тив бесправия и угнетения были сломлены в неравной борьбе, то гибель их отнюдь не была бесплодна, ибо, жертвуя собой, они подготавливали будущую победу народа. Мир устроен так, что

–  –  –

С глубоким уважением относился Некрасов к зачинателям русского революционного движения — декабристам. Им посвятил он поэмы: «Де­ душка» и «Декабристки» («Русские женщины»). Он преклонялся перед страданиями, выпавшими на их долю, за попытку с оружием в руках восстать против царского деспотизма. В нарисованных им образа? де­ кабристов и их жен, добровольно порвавших со «светом» и ушедших в Сибирь за сосланными туда мужьями, можно найти ряд черт, характер­ ных не для людей 1825 г., а для позднейших революционеров-демократов, современников поэта. Декабрист, нарисованный в поэме «Дедушка», выступает перед нами прежде всего как борец за крестьянские интересы, а изображенные Некрасовым жены декабристов наделены им таким реши­ тельным, боевым характером, который был им в действительности чужд.

Перед нами, скорее, мужественные деятельницы революционного дви­ жения 60-х и 70-х годов, нежели светские дамы, последовавшие за со­ сланными мужьями гораздо более из любви к ним, нежели из идейных побуждений.

Декабристские поэмы Некрасова свидетельствуют о том, что поэту была ясна революционная традиция и преемственность, соединяющая дворянских революционеров 1825 г. с разночинной революционной демо­ кратией второй половины прошлого века. Борьба, которую вели революционеры-разночинцы, вдохновляла поэта, когда он творил «Дедушку»

и «Декабристок».

Некрасов высоко ценил самоотверженность революционеров 60-х и 70-х годов, которые «отчизну покидая, шли умирать в пустынях снеговых».

Про них поэт писал:

Пленительные образы! Едва ли В истории какой-нибудь страны Вы что-нибудь прекраснее встречали.

Их имена забыться не должны.

Обращаясь к матери революционера, захваченного в плен врагами, Некрасов призывает ее не плакать об участи сына, а гордиться им и учить других подрастающих детей своих, что Есть времена, есть целые века, В которые нет ничего желанней, Прекраснее тернового венка.

Преклоняясь перед современными ему революционерами, Некрасов в то же время был уверен, что не им выпадет на долю нанести смертельный удар царизму и освободить народ. Они только подготавливают револю­

ВЕЛНКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ

1ЛЧИ цию, совершить же ее и добиться ее победы могут только сами народные массы, когда они повсеместно восстанут на ващиту своих интересов.

В этом отношении Некрасов расходился с народниками, признавав­ шими за революционной интеллигенцией решающую роль в борьбе 8а свободу. Некрасов трезво учитывал силы и возможности интеллигенции и не переоценивал их. Народническая теория «героев», своим вмешатель­ ством в ход исторических событий благодетельствующих «толпе», была совершенно чужда Некрасову. В этом отношении он являлся единомыш­ ленником Чернышевского и Добролюбова, ясно представлявших себе и историческую роль масс, и значение деятельности революционно на­ строенной интеллигенции.

Вслед за Чернышевским и Добролюбовым, Некрасов питал уверенность в неминуемости всенародного восстания.

В его стихотворениях 60-х и 70-х годов с исключительной силой начинает звучать призыв к народной революции:

Душно! без счастья и воли.

Ночь бесконечно длинна.

Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

(Поэт убежден, что жертвы, принесенные русскому народу его лучшими сынами, не пропадут даром, что приближается время, когда народ восста­ нет с оружием в руках против своих угнетателей:

Каждой стране наступает Рано иль поздно черёд

–  –  –

Вместо подавленных нуждой и забитых людей Некрасов рисует теперь образы народных героев, посвящающих все свои силы борьбе за счастье народа. Некрасова радует то, что народ начал, наконец, выдвигать из своей среды активных и' сознательных борцов.

–  –  –

Таков же и Савелий, «богатырь святорусский», — живое воплощение революционной силы и воли того народа, который своим могучим «над­ ьх ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ дай!» сбросит с себя власть помещиков и царя. За отстаивание крестьян­ ских интересов и за сопротивление помещикам и чиновникам Савелий был осужден на каторгу. Там он приобрел недостававшую ему ранее политическую сознательность; он вернулся в деревню с лютой ненавистью к притеснителям народа и с мечтой о народном восстании. Тайна силы и могущества Савелия — в его живой, неразрывной связи с крестьянством, с его мыслями й чувствами.

В сочинениях Некрасова мы не найдем развернутой картины социальнополитических преобразований. Он не рисовал проектов будущего обще­ ственного устройства, воплощающего его Идеалы социальной справедли­ вости. Ему, как поэту, а не теоретику, будущее представлялось в художе­ ственных образах, а не в социологических схемах. Тем не менее, его про­ изведения дают читателям ясное представление о том, в каких формах поэт мыслил «воплощение счастья народного».

Некрасов давал в своем творчестве мрачные картины современной ему социальной действительности, признаваемой им несправедливой и потому отрицаемой. Эти картины рисовали тяжелую жизнь не только деревни, но И города.

Промышленный город с его фабриками и заводами предста­ вляется поэту чудовищем, калечащим и губящим людей:

Свечерело. В предместиях дальних, Где, как черные эмеи, летят Клубы дыма из труб колоссальных, Где сплошными огнями горят Красных фабрик громадные стены, Окаймляя столицу кругом, — Начинаются мрачные сцены.

Некрасов хорошо знал, до каких чудовищных размеров доходит на фабриках эксплоатация труда рабочих — как мужчин, так и женщин, как взрослых, так и детей. На малолетних, вынужденных судьбой итти на фабрики и заводы, он смотрел как на жертвы, приносимые современным человечеством неумолимому и жестокому богу —-капиталу.

Вид фабрики наводит поэта на мрачные мысли о том, что делается за ее стенами:

Всё сливается, стонет, гудёт, Как-то глухо и грозно рокочет.

Словно цепи куют на несчастный народ, Словно город обрушиться хочет.

(«Сумерки») Бедствия фабрично-заводских рабочих, труд которых в современной Некрасову России подвергался жестокой, ничем не сдерживаемой эксплоатации, служили в глазах поэта лишним доказательством насущной не­ обходимости изменения социально-экономических условий русской жизни.

Превращение России из «страны бесправия, невежества и дичи», какой она была в его время, в страну свободы И высокой культуры поэт счи­ тал возможным только при помощи крестьянской революции. Пролета­ риата, как сложившегося революционного класса, Некрасов не видел.

Революция создаст необходимые условия для свободного приложения разносторонних талантов русского народа, для широкого использования колоссальных естественных богатств, которыми природа наделила наше отечество.

В семидесятых годах, когда Некрасов издавал «Отечественные За­ писки», ему- пришлось работать рука об руку с народниками, составляв­ шими преобладающую часть в кругу ближайших сотрудников его ж ур­

ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ ЬХ1

нала. С глубоким сочувствием поэт следил за попытками народнической интеллигенции сблизиться с народными массами, за их «хождением в на­ род», за упорной борьбой, которую они вели с царской полицией и жан­ дармами. Однако это не значит, что Некрасов был их единомышленником.

В его поэзии мы не найдем таких существенных элементов народничества, как преклонение перед русской общиной, которая якобы преграждает капитализму пути для проникновения в деревню и является зародышем, из которого разовьется социалистический строй, как вера в особые, отличны§ от Запада, пути социально-экономического развития России, как преувеличение значения интеллигенции в жизни народа. Мы уже говорили, какую роль отводил Некрасов народным массам, с одной стоВ С Т Р Е Ч А. - П Р И Е З Д Ж Е Н Ы К С С Ы Л ЬН О М У К артина маслом В. А. Серова, 1898 г.

Т р етья к овск ая галлерея, М осква роны, и революционной интеллигенции, с другой, в грядущей русской революции, и видели, насколько он в этом отношении расходился с народ­ никами. Даже в годы сотрудничества с представителями народничества Некрасов продолжал оставаться на тех же позициях, на которых он стоял во время совместной работы с Чернышевским и Добролюбовым. Вот по­ чему и в 70-е годы он являлся продолжателем их дела. Народнические иллюзии и утопии не повлияли на него и не отразились в его творчестве.

В произведениях Некрасова мы не находим картины будущего социа­ листического общества, подобной той, которую нарисовал Чернышевский в четвертом сне героини «Что делать?». Однако вся поэзия Некрасова прони­ зана отвращением и ужасом, внушаемыми ему различными формами капи­ талистической эксплоатации труда и экономическим неравенством между людьми. Его гнев направлен против самых основ не только феодальнокрепостнического, но и бурж уазного общества.

Поэт мечтал о том, чтобы довольство и свобода стали уделом всех тр у ­ дящихся, всего народа; он не мог не понимать, что эти его мечты неосу­ ьхп. ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ ществимы при делении общества на эксплоататоров и эксплоатируемых.

Поэт воспевал «бодрый труд», прекрасно зная, что труд может быть бод­ рым только при том условии, чтобы его плоды оставались в руках самого производителя, а не присваивались бы дармоедами и тунеядцами.

В течение ряда лет, из одной книжки «Современника» в другую, Черны­ шевский и другие сотрудники этого журнала вскрывали те бедственные последствия, которые влечет не только для трудящихся масс, но и для общества в целом, цивилизация, основанная на принципе индивидуаль­ ной собственности, из книжки в книжку они доказывали русскому обще­ ству преимущества коллективной организации труда. Некрасов, еще в молодые годы ознакомившийся с идеями утопического социализма и отразивший их в своей поэзии, не мог не понимать глубокого смысла пропаганды, которую под руководством Чернышевского ведет его журнал;

он не мог не сочувствовать ей. Лучшим и наиболее убедительным свиде­ тельством этому может служить все содержание его поэзии. Если в его про­ изведениях и нет картин, изображающих социалистическое общество, то социалистическая устремленность его творчества несомненна.

В 1858 г. в статье «О степени участия народности в развитии русской литературы» Н. А. Добролюбов высказал сожаление о том, что в России до сих пор «нет партии народа в литературе» 39. Однако как раз в то время начала складываться группа писателей, которую мы по праву можем признать зародышем «партии народа». Идейными руководителями ее являлись Чернышевский и Добролюбов, а поэтом — Некрасов. Добро­ любов сам, конечно, понимал это и смотрел на Некрасова именно как на замечательного поэта, отразившего в. своем творчестве мысли и чаяния народа, — поэта, устами которого говорил сам народ. Недаром в 1860 г, в рецензии на стихотворения Д. Минаева Добролюбов," имея в виду Не­ красова, указал, как на «совершившийся факт», на появление у нас поэта, который «умел осмыслить и узаконить сильные, но часто смутные и как будто безотчетные порывы Кольцова и вложить в свою поэзию положи­ тельные начала, жизненный идеал, которого недоставало Лермонтову»40.

В поэзии Некрасова высокое художественное мастерство соединялось с передовым для его времени миросозерцанием. Поэтическое творче­ ство являлось для Некрасова общественным служением. «Пока народы влачатся в нищете, покорствуя бичам», истинный поэт, по убеждению Некрасова, должен всецело включиться в борьбу за их освобождение.

Некрасов знал, что только тот поэт, который, «служа великим целям века», отдает свой талант и жизнь «на борьбу за брата-человека», пере­ живет себя и заслужит себе благодарную память потомства.

Поэзия Некрасова теснейшим образом связана с революционным дви­ жением его времени. Звуки его музы находили себе отчетливый отклик в чувствах и мыслях людей, любивших русский народ и страдавших за его печальную участь. Так было при жизни поэта, так было и после его смерти.

Не только в интеллигентских кружках, но и в рабочих каморках, в ко­ торых воспитывались и развивались будущие борцы революционной армии пролетариата, поэзия Некрасова будила мысль и пробуждала то двуединое чувство любви и ненависти, которое поддерживало в людях мужество, воспитывало в них волю к борьбе и двигало на самопожертво­ вание и подвиги.

Н. К. Крупская в 1921 г., в связи со столетием со дня рождения Некра­ сова, имела полное основание написать о нем следующие весьма знамена­ тельные строки: «Как ни далеко от нас некрасовское время, известные духовные узы связывают нас с Некрасовым... Это наш поэт, хотя и отде­ ъхш

ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ

ляют нас от него три революции, не оставившие камня на камне от старых порядков» 41.

Некрасов был одним из любимейших поэтов Ленина.

С собранием его стихотворений Ленин не расставался ни в ссылке, ни в эмиграции. По свидетельству Н. К. Крупской, он «чуть ли не наизусть выучил» эти стихотворения 42.

Вождь русского пролетариата ценил Некрасова как поэта, верно слу­ жившего родному народу и ненавидевшего его врагов. «...Некрасов и Салтыков, — писал Ленин в статье «Памяти графа Гейдена», — учили русское общество различать, под приглаженной и напомаженной внеш­ ностью образованности крепостника-помещика, его хищные интересы, учили ненавидеть лицемерие и бездушие подобных типов...» 4з.

Некрасов никогда не увлекался «красивыми», пустыми словами о «чи­ стом искусстве», стоящем выше будничных и мелочных житейских инте­ ресов. Он сознавал, что только связь с народом придает искусству смысл и ценность. Вслед за Чернышевским и Добролюбовым, он рассматривал литературу как оружие, которое должно быть употреблено на осуще­ ствление великого дела освобождения народа. Литература призвана учить людей правильно расценивать нужды общества, формировать обще­ ственное сознание, воспитывать волю к борьбе за лучшее будущее народ­ ных масс. Только та литература, которая стоит на высоте этих задач, является не пустой забавой, а серьезным делом, имеющим историческоезначение. «Я лиру посвятил народу моему», — писал о себе Некрасов.

И именно в этом — громадная, неувядаемая заслуга великого поэта перед русским народом, который навсегда сохранит благодарную память о своем певце, не дожившем до победы революции на его родине, но своими замечательными песнями подготавливавшем ее торжество.

ПРИМЕЧАНИЯ ‘ Ап. Г р и г о р ь е в, Стихотворения Н. А. Некрасова. — «Время» 1862, №№ 7, 17..

. 2 «Литературная летопись».— «Отечественные Записки» 1863, №№9, 4.— Подчеркну­ то автором.

3 Г. П л е х а н. о в, Похороны Н. А. Некрасова. — «Литературное наследи»

Г. В. Плеханова», М., 1938, сб. V I, 236.

* Г. П л е х а н о в, Сочинения, X, 389.

* Н. М о р о з о в, Повести моей жизни, М., 1933, 11, 184— 185.

* М. Л е м к е, Николаевские жандармы и литература. 1826— 1855 гг., изд. 2-е-, СПб., 1909, 186.

7 Н. Д о б р о л ю б о в, Полное собрание сочинений, под ред. П. И. ЛебедеваПолянского, М., 1939, VI, 487.

* В. Л е н и н, Сочинения, IV, 126.

* О роли, которую играл «Современник» в формировании революционных убежде­ ний молодых революционеров, можно судить'хотя бы по признанию, сделанному во вре­ мя следствия по каракозовскому делу одним из участников его, Шагановым. «Я благо­ говел перед государем, по освобождении крестьян,— рассказывал Шаганов, — я тогда плакал от радости этому, но скоро стали говорить и писать, что и эта реформа ничего не стоит. «Современник» прямо проводил эту мысль, что не ждите от правительства ни­ чего хорошего, ибо оно не в состоянии дать этого; хорошее можно взять только самому народу. Эти журналы, как «Современник» и «Русское Слово», стали какими-то еванге­ лиями молодежи, а в этих журналах прямо говорилось, что без экономического перево­ рота нет спасения миру и что всякий честный человек должен стараться об участи своего народа». — В. Е в г е н ь е в, Дело Каракозова и редакция «Современника».— «Заветы» 1914, № 6, 88.

10 «Виды на еп1еп1е согсИа1е с «Современником». — «Русский Вестник» 1861, № 7.

11 М. Л е м к е, Политические процессы в России 1860-х годов, М.— П., 1923, 388.

12 О. А п т е к м а н, Общество «Земля и Воля» 70-х гг., П., 1924, 34.

13 В. Л е н и н, Соч., XVI, 132— 133.— Выделено нами.

1 Т а м ж е, XV, 466, 468.

1 Г. П л е х а н о в, Соч., изд. 2-е, М.— Л., 1925, X, 392— 393.

1 И. Т у р г е н е в, Первое собрание писем, СПб., 1892, 37.

1 «Сборник Пушкинского Дома на 1923 г.», П., 1922, 148.

1 Е. К о л б а с и н, Тени старого «Современника».— «Современник» 1911, А» 8,239.

ВЕЛИКИЙ ПОЭТ РЕВОЛЮЦИИ

ЬХ 1У 1 «Сборник Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым», СПб., 1884, 487.

20 А. Д р у ж и н и н, Собрание сочинений, СПб., 1865, VII, 293— 294.

81 Характерно, что эти строки Некрасова процитировал известный народоволец A. Д. Михайлов в показаниях, данных им во время следствия. — А. П р и б ы л е н аК о р б а и В. Ф л г н е р, Народоволец А. Д. Михайлов, Л.— М., 1925, 157.

22 «Голос Минувшего» 1916, № 9, 177.

2 «Книга и Революция» 1921, № 2, 39— 40.

24 «Из Петербурга». — «Колокол» 1857, № 2.

28 Н. Н е к р а с о в, Сочинения, М.— Л., 1930, V, 291.

2 А. Ф е т, Мои воспоминания, II, 24.

27 В. Б е л и н с к и й, Письма, СПб., 1914, III, 300.

28 Н. Ч е р н ы ш е в с к и й, Полное собрание сочинений, М., 1939, XI, 311.

2 Н. Н е к р а с о в, Соч., цит. изд., V, 252.

80 «Заметки о журналах»,— «Современник» 1855, № 10, 169— 170. — Эта статья без подписи; авторство Некрасова устанавливается его собственным указанием в письме к Боткину; см.: Н. Н е к р а с о в, Соч., цит. изд., V, 228.

11 Н. Н е к р а с о в, Оэч., цит. изд., V, 273.

32 Н. Ч е р н ы ш е в с к и й, Полное собрание сочинений. СПб., 1906, I, 111—112.

и Н. Ч е р н ы ш е в с к и й, Литературное наследие,-М.—Л., 1928, II, 340—343.

84 «Материалы для биографии Н. А. Добролюбова», М., 1890, I, 354.

36 «Книга и Революция» 1921, № 2, 72.

36 Авдотья П а н а е в а, Воспоминания, Л., 1927, 385.

37 В. Л е н и н, Сочинения, XV, 143.

38 Н. Ч е р н ы ш е в с к и й, Полное собрание сочинений, М., 1939, 1,*747.

зв Н. Д о б р о л ю б о в, Полное собрание сочинений, М., 1934, I, 211..

40 Т а м ж е, М., 1935, II, 594.

4 Н. К р у п с к а я, Памяти Некрасова. — «Информационный бюллетень МОНО», 1921, № 2, 2—3.

42 Письмо Н. К. Крупской к М. И. Ульяновой от 26 (13) декабря 1913 г.— См.:

B. Ленин, Письма к родным, 1894—1919, М.—Л., 1934, 396.

48 В. Ле н и н, Сочинения, XII, 9.

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ

РУССКОЙ ПОЭЗИИ X IX ВЕКА

Статья [ в а с. Г и п п и у с а ] В истории русской поэзии нет судьбы более сложной, чем судьба Не­ красова. Выступив в литературе впервые в годы глубокой общественной реакции конца 30-х годов, он не растет органически из ученика в самостоя­ тельного поэта, как эго бывает обычно: «Мечты и звуки» — первая некра­ совская книга — п р о т и в о с т о я т его зрелому творчеству, и только ценою натяжек можно установить связь между этой романтикой и поздней­ шей некрасовской лирикой. Некрасов начинает находить свою поэтическую индивидуальность с половины 40-х годов, с развитием демократического движения в общественной жизни и литературе. Только тогда он само­ определяется в своих взаимоотношениях — уже не с Бенедиктовым или Подолиноким, которым подражал в «Мечтах и звуках», а с Пушкиным, Лермонтовым и Кольцовым. Взаимоотношения эти очень сложны и часто противоречивы. Он вступает со своими учителями и предшественниками — и прежде всего с Пушкиным — в творческую полемику. Росту революцион­ ного движения на его демократическом этапе в 50—60— 70-е годы соответ­ ствует рост творческой самостоятельности Некрасова.
Становится совер­ шенно ясно, что Некрасов не подражатель, а продолжатель и Кольцова и Лермонтова, но в еще большей мере — самобытный поэт-новатор; что Некрасов— наследник Пушкина, несмотря на глубокую и принципиальную новизну своей поэзии. Но Некрасов и еще более школа демократической поэ­ зии, им основанная, вступают в прямой идейно-художественный конфликт со школой «эстетов», опиравшихся на Пушкина, — правда, на Пушкина переосмысленного, понятого ограниченно и исторически ложно. И если Некрасов и Пушкин связаны глубокой исторической преемственностью, в конечном счете восходящей к преемственности двух этапов революцион­ ного движения в России, то Некрасов и Фет становятся знаками двух враж­ дебных поэтических и общественных направлений. При этом ходовые по­ нятия «гражданской» и «чистой» поэзии, как выясняется, не покрывают собою действительных поэтических направлений: демократическая лирика не чуждалась интимных мотивов; с другой стороны, буржуазно-дворян­ ская реакция ощущала потребность в своей политической поэзии и соз­ давала ее. Знамя Некрасова и знамя Фета означали нечто большее, чем жанрово-тематическое различие: прямое политическое содержание не всегда проступало явно, но это были энамена противоположных идеоло­ гических систем.

Историко-литературное место и роль Некрасова могут быть полностью уяснены только в свете в с е й истории русской поэзии, до сих пор во всем своем развитии не исследованной. В пределах статьи возможна лишь по­ становка проблемы, лишь первые шаги на этом неиссследованном пути.

Некрасов, как и всякая большая культурная сила, не мог получить рав­ ного и общего признания у современников. Отношение критики к Некрасову 1 Лит. наследство

2 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

очень знаменательно: сначала;— видимость общего признания (при весьма различной, конечно, степени понимания); на первых порах прямого отри­ цания не было; оно пришло позже, с разгорающейся борьбой, и исходило от тех же, кто сначала, в числе других, признавал его. В первую половину 50-х годов признание Некрасова было общим; на этом примере можно было наблюдать, как невыявленные общественно-идеологические проти­ воречия проявляются — не в скрытой, даже, а лишь прикрытой форме;

все предпосылки близкого конфликта налицо, но сохраняется видимость согласия и мира. Здесь тема оценок Некрасова современниками может быть затронута в той только мере, в какой и критикам разных направлений приходилось ставить проблему места Некрасова в истории русской поэзии.

Для Дружинина, самого активного из поборников «артистического»

направления в литературе, Некрасов был одним из «дидактиков», изме­ нивших будто бы пушкинским заветам «артистизма» во имя «односторонне»

понятого Гоголя. Но он не называл Некрасова в своих боевых статьях, только разумея его в ряду тех, кого иронически отождествляет с англий­ скими «лекистами» (читай: реалистами). А переходя к конкретной критике, к рецензиям на книги Фета и Ап. Майкова, и Дружинин вынужден ставить рядом имена Некрасова, Майкова, Полонского, Фета (в первой статье);

Фета, Тютчева и Некрасова (во второй). Для Дружинина, делавшего вид, что все противоречия легко снимаются в высшем синтезе (в данном случае пушкинском), и это было не мало, хотя уже одно неумение распо­ знать все различие удельного веса Майкова и Некрасова свидетельство­ вало об исторической близорукости критика. Дружинин же шел и дальше и в рецензиях 1858 г. на «Стихотворения» Майкова признавал «поэтиче­ ский горизонт Майкова в некотором смысле обширнее горизонта его то­ варищей и соперников»; затем Некрасов получал прекраснодушный упрек в том, что поэзия его «не дает нисколько отзыва на врожденную во всяком человеке потребность ясности и счастия», и, наконец, упрек уже вовсе юмористический — будто «для ж е н щ и н... эта поэзия или непонятна, или даже возмутительна».

Так невольное признание перебивалось плохо скрытой враждой. У союзника Дружинина — И. С. Тургенева — признание и вражда сменяли друг друга: еще в 1854 г. Некрасов хотя и лишен для него «печати великой п уш ки нской эпохи», но выше его из современников он ставит одного лишь Тютчева; Фета и Майкова Тургенев помещает в одном ряду с Не­ красовым (а не с Тютчевым). И лишь начиная с конца 60-х годов, Тургенев в полемическом ослеплении произносит все свои изумительные по жесто­ кости отрицательные отзывы о Некрасове.

Гораздо большая зоркость проявлена была Ап. Григорьевым — далеко не безусловным и не беспристрастным поклонником Некрасова, подчас недалеко уходившим и от Дружинина в порицаниях «желчных пятен»

Некрасова. Но историко-литературное чутье заставляло Ап. Григорьева заявлять решительно: «И ведь что уж хотите, ничего не поделаете: имя поэта не ставится в ряд с именами даже даровитейших из второстепенных деятелей литературы, каковы, положим, в разных родах Фет, Полонский, Гончаров; нет, оно наряду с именами Кольцова, Тургенева, Островского».

Сближение с Островским было для Григорьева пределом признания, а имя Кольцова указывало и на преемственность с недавним прошлым поэ­ зии. Ап. Григорьев этим сближением не ограничился, протянув от Не­ красова нити и к Лермонтову; вопрос о Пушкине для него решался иначе, и даже всепокрывающая, казалось бы, формула «Пушкин — наше все»

потребовала оговорок, и среди них была оговорка о Некрасове (статья о Л. Толстом). Ап. Григорьев писал о Некрасове в 1862 г., когда вопрос о месте поэта в ряду великих писателей первой половины века уже был затронут революционно-демократической критикой. Вопрос этот

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ X IX ВЕКА

Н Е К РА С О В С фотографии Т уликова, 1860-е гг.

И нститут литературы А Н СССР Ленинград требовал ясного ответа, особенно после того, как почин Дружинина в борьбе с «дидактизмом» во имя «артистизма», в борьбе с гоголевским на­ правлением и русскими «лекистами» во имя традиций Пушкина (понятого, как поэта «ясной стороны жизни») был поддержан целой группой, целым «заговором», и в составе его — такими сильными противниками, как Тургенев и Лев Толстой.

При всей сложности исторических соотношений между Пушкиным и Некрасовым, при всей сложности некрасовского восприятия и-усвоения Пушкина (о чем речь будет дальше), нужна была ясность в одном: сводима ли историческая роль Некрасова к роли одного из многих, усвоивших наследие Пушкина и ценимого с той точки зрения, удачно или неудачно он совершенствует отдельные частности этого наследия, или же это была роль новой исторической силы, призванной сказать новое слово и отметить эпоху с в о и м именем. Ап. Григорьев понимал это, когда писал о дей­ ственности стихов Некрасова: «Стало быть, есть же в них что-то такое свое, особенное, «некрасовское», и стало быть, это свое, особенное, «некрасов­ ское» коренится в самом существе русской национальности!» Но при­ знание это обязывало ставить Некрасова в ряд не с одними современниками (хотя бы и талантливейшими из них), но и с теми основоположниками рус­ ской поэзии, которые определили собою лицо всей дальнейшей русской поэзии, прежде всего с Пушкиным, а затем с Лермонтовым и Кольцовым.

Эти три имени порознь звучат во многих дружественных и враждебных оценках некрасовской поэзии, но для вождей революционно!! демокра­ тии — для Чернышевского и Добролюбова — характерно соотнесение Некрасова с этим тройственным рядом в целом. Общий смысл сопоставлеНЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА ний был всегда один и тот же: высокая оценка Некрасова, как оправдание самого сопоставления; любовь к нему, несравнимая по силе и по интим­ ности с тем чувством, какое вызывали его предшественники; сомнения и колебания в определении объективного исторического места Некрасова в ряду великих поэтов, и в то же время — надежда на его будущий, еще более полный расцвет. Отдельные отзывы отличались, однако, оттенками.

Чернышевский в известном письме к Некрасову от 5 ноября 1856 г. был наиболее решителен.

«Такого поэта, как вы, у нас еще не было, — писал он, — Пушкин Лермонтов, Кольцов как лирики не могут итти в сравнение с вами. Ваши произведения, изданные теперь, имеют более положительные достоинства, нежели произведения Пушкина, Лермонтова и Кольцова» Тот же тон восторженного признания прозвучал через двадцать лет на могиле Не­ красова в ответе молодого Плеханова и его товарищей Достоевскому:

«Он выше их!» — выше Пушкина и Лермонтова. Но даже для Чернышев­ ского этим вопрос об историческом месте Некрасова не решается: «надоб­ но желать, чтобы мы принуждены были забыть для вас о Пушкине, Лермон­ тове и Кольцове, как для Кольцова забыли о Цыганове и Мерзлякове, как для Лермонтова забыли об Огареве». Этого Чернышевский ждал от б у д у щ е г о Некрасова, но за настоящим этой роли признать не мог.

Добролюбов впервые сопоставил трех поэтов в статье 1859 г. о Никитине.

Намечая новый синтетический путь для русской п о э з и и, он мечтает и о поэте, который осуществил бы этот синтез: «Нам нужен был бы теперь поэт, который бы с красотою Пушкина и силою Лермонтова умел продолжить и расширить реальную здоровую сторону стихотворений Кольцова».

Облик будущего поэта представляется здесь скорее как некоторый мысли­ мый идеал, потому и дальнейшие слова: «но пока нет такого поэта» и т. д.— при изучении отношения Добролюбова именно к Некрасову — не могут играть роли ограничительного довода.

В том же 1859 г., через четыре месяца после рецензии на Никитина, Добролюбов возвращается к вопросу о пути современной поэзии после Пушкина, Лермонтова и Кольцова, но ставит его уже иначе. Умалчивая об идеале поэта синтетического и как бы мирясь с завершенностью пушкин­ ского периода, Добролюбов ставит перед современной поэзией более реаль­ ные и определенные задачи: «осмыслить и узаконить сильные, но часто смутные и как будто безотчетные порывы Кольцова и вложить в свою по­ эзию положительное начало: жизненный идеал, которого недоставало Лер­ монтову». Такого поэта он видит не только в будущем, но и в настоящем, очевидно, разумея Некрасова и делая лишь оговорку — правда, весьма принципиальную — о том, что подлинные возможности нового поэта остаются в современных общественных условиях недоразвитыми.

Видимое противоречие между двумя близкими по времени высказыва­ ниями Добролюбова на сходную тему исследователи Некрасова пытались различным образом объяснить или устранить 2. При этом, однако, не учи­ тывалось, что сопоставление нового поэта с Пушкиным, Лермонтовым и Кольцовым имеет у Добролюбова в каждом из этих двух случаев различ­ ный смысл. В первом случае речь идет об идеальном слиянии лучших сторон творчества трех поэтов, во втором — о вполне реальных, историче­ ски обусловленных идейно-художественных фактах: о коррективах к поэ­ тическому содержанию лермонтовской и кольцовской (но не пушкинской) поэзии. Нет оснований предполагать., что добролюбовская оценка Некрасо­ ва менялась на пути от первого отзыва ко второму. Отношение Некрасова к Пушкину, Лермонтову, Кольцову намечено Добролюбовым лишь в самых общих чертах, но и то немногое, что им сказано, намекает на значительную сложность этих отношений. Гладкая и круглая формула — синтез поэзии всех трех предков Некрасова — была бы здесь, разумеется, недостаточна.

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА 5

Литературные отношения Некрасова к Пушкину в свое время послужили предметом довольно оживленной научной полемики 3. Но полемика эта не могла привести к положительным выводам уже потому, что исходила из ложного основания, которое не подвергалось сомнению никем из спорив­ ших. Таким ложным основанием было абстрактно-формальное понимание «высокого» и «низкого» в поэзии. Применение этой абстракции к живым историческим фактам — к поэзии Пушкина и Некрасова — заставляло утверждать, что Некрасов либо следует литературной инерции «высокой»

поэзии, пушкинским «штампам», либо «снижает» высокую поэзию прозаизмами, грубостью, обращением к фольклору и тогда обнаруживает само­ стоятельность. В работе К. А. Шимкевич, появившейся в 1926 г., устанав­ ливалось, как необходимый корректив, лишь раздвоение самого Пушкина на «представителя высокой поэзии» и «фламандца», чем вопрос несколько уточнялся, но все же не решался по существу.

Абстрактным понятием «борьба со штампами» объединялись иногда со­ вершенно разнородные явления. Одно дело — воспроизведение ритмики, а то и словесно-сюжетной схемы общеизвестных произведений («Казачья колыбельная песня» и т. п.) — словом, традиции перелицованной «Энеиды»

и позднейших алмазовских и минаевских «перепевов», которые могли и не иметь пародийной в подлинном смысле слова функции. И совсем другое дело — подлинная полемика по существу, подчас далеко выходящая за пределы борьбы со «штампами». Так, не раз цитированные слова «гражда­ нина»:

Еще стыдней в годину горя Красу долин, небес и моря И ласку милой воспевать...

— борются не со «штампами» высокой поэзии во имя снижения и прозаизации, а с кругом лирических тем, который должен отступить именно перед в ы с о к о й, в новом значении, поэзией. Такую борьбу за высокую граж­ данскую тему знала и пушкинская эпоха. «Поэт и гражданин», невольно для Некрасова, воспроизводит в сущности поэтическую полемику декаб­ риста Вл. Раевского с Пушкиным, которого Раевский призывал:

Оставь другим певцам любовь, Любовь ли петь, где льется кровь...

Но сам Пушкин еще раньше, чем было написано послание Раевского, начинал свой гражданский «гимн» совершенно сходным противопостав­ лением:

Беги, сокройся от очей, Цитеры слабая царица... и т. д.

Формула декабристской поэзии (Пушкина, Раевского) и формула Не­ красова, возникшие в разных исторических условиях, в существе лири­ ческой темы однородны. Эта тема — назначение поэта «в годину горя»

(ср. рылеевское «в роковое время»). Некрасовская ирония в отношении таких тем, как «краса долин, небес и моря и ласки милой» — относитель­ на, а не абсолютна, и не идет ни в какое сравнение с издевательским переч­ нем поэтических штампов — именно штампов, а не круга тем — в трактате Л. Толстого об искусстве («девы, волны, пастухи, пустынники, ангелы, дьяволы во всех видах, лунный свет, грозы, горы, море, пропасти, цветы, длинные волосы, львы, ягненок, голубь, соловей»)4.

Схема «высокая поэзия Пушкина, сниженная Некрасовым», несостоя­ тельна не только потому, что сложность пушкинской поэзии не покрывает­ ся эпитетом «высокая» (даже и с оговоркой о примеси «фламандщины»), но и потому, что сложность некрасовской поэзии не может быть понята без учета и осмысления ее высокого пафоса.

6 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Распределение поэтического материала и соответственно поэтического стиля по твердым категориям высокого и низкого предполагает в основа­ нии художественной системы незыблемые догмы мировоззрения, незыб­ лемые критерии оценки. Так и было в системах ортодоксального класси­ цизма, там, где они отражали соответственные идеологические нормы. Уже в пределах классицизма заколебались эти нормы, а с ними — идейно­ эстетическое содержание «высокой поэзии»: державинское понимание уже не равнялось сумароковскому, карамзинское и романтическое — держа­ винскому. Пушкин, поэт нового исторического периода, — декабрист­ ского и последекабристского, — органически воспринявший ту бурную переоценку идейных ценностей, какую принесла с собой французская революция, — Пушкин, преобразователь русской литературы, освобо­ дивший ее от множества условностей и указавший ей пути свободного развития, должен был исходить из иных, более свободных и широких эстетических принципов, чем даже принципы, его ближайших предше­ ственников. «Высокое» сохраняет значение для Пушкина не как норма, а как п р е д е л, которого поэзия достигает на идейных подъемах.

Понятие «низкой» действительности, как отрицательная эстетическая категория, в эстетике Пушкина было предметом полемического внимания.

Пушкинские реабилитации «низкого» демонстративны, и чем прозаичнее, тем демонстративнее («Все это низкая природа», «Тьфу! прозаические бред­ ни!»); по существу же вопрос об эстетическом равноправии всякого материа­ ла решен уже для него, как одновременно с ним — для Гоголя. Эстети­ чески низкого не существует, но высокое сохраняет все свои права наряду с нейтральным в этом отношении, а в сущности, основным поэтическим материалом; этот материал — всестороннее поэтическое отражение внеш­ него мира и внутреннего мира человека.

Пушкин широко раздвигает пределы этого поэтического мира и свое от­ ношение к нему дает с величайшим разнообразием оттенков. Непритя­ зательная запись впечатления, часто окрашенного иронией или грустью, и сентенция, обобщающая целый круг впечатлений или целый жизненный опыт, естественно, требуют разной формы выражения. Но различие сти­ левых оттенков зависит в то же время от самого поэтического предмета и от оценки его поэтом: природа и мир личных переживаний человека, мир творчества, наконец, мир истории — все может войти в «поэтический мир», но, войдя в него, занимает свое место в своеобразной «иерархии» поэти­ ческих предметов. Свободно созданный поэтом поэтический предмет может входить в поэзию и в своей непосредственной эмпирической ценности — с отрицательным знаком оценки (от иронии до сатирического негодования) и в разных степенях сублимирования (для чего используются семантиче­ ские формы прежней поэзии и создаются новые) — и, наконец, как знак высокого эстетического жизненного идеала.

Оттенки стиха создаются для каждой ступени этой «иерархии», хотя бы это было в пределах одного произведения. Жанрово-стилистические границы унаследованных поэтических систем тем самым подрываются в корне: стиль поэтического элемента определяется уже не жанром целой вещи, а местом этого именно элемента в общей системе. Это особенно ясно в «Евгении Онегине», а из лирических стихотворений — в «Осени». С этой стороны поэзия Пушкина требует еще изучения; здесь для иллюстрации приведу только несколько показательных примеров, располагая их в порядке «степеней».

–  –  –

Все эти примеры взяты из одного стихотворения — из «Осени». Послед­ ний пример — не предел «высокого» в поэзии зрелого Пушкина, но для движения по следующим «ступеням» нужно обратиться к «Воспоминаниям в Царском Селе», к «19 октября 1836 года», наконец, к «Памятнику».

Здесь сознательно приведены и названы только такие примеры, которые имеют характер личных признаний, но их можно было бы распространить и на все содержание пушкинской поэзии.

Поэзия Пушкина не покрывается ни односторонней формулой «высокой поэзии», ни двусторонней формулой сочетания высокой поэзии с «фламандщиной». «Высокое» для Пушкина — прежде всего в объективных ценностях культуры и в сфере истории, как культуры созидаемой и движущейся.

Поэт в системе Пушкина «высок», «возвышен», там, где он поднимается до созерцания больших исторических путей народа и человечества.

Для уяснения особенностей пушкинского понимания «высокого» необ­ ходимо было бы уточнить его понимание истории; но здесь это возможно, конечно, лишь в теэисах и без аргументации. Для Пушкина история — процесс «таинственный», но отнюдь не В мистическом смысле, а лишь в смысле неясности ее законов; процесс, деятелями которого являются «народы» и их представители — «герои». Народы вступают друг с другом во вражду и борьбу; таковы их исторические пути, в конце которых, как неясный идеал, мерцает мир и содружество народов. Борьба внутри еди­ ного народа осмысливается как серьезное, нередко угрожающее осложне­ ние исторической судьбы народа — осложнение, которое в ряде случаев могло быть избегнуто. Одна из первых исторических задач всего челове­ чества, каждого народа, каждого человека — усвоение опыта прошлого, наследование его культурных ценностей; это и должно в результате исто­ рической эволюции привести к «великим переменам». Поэзия Пушкина обращена и в прошлое и в будущее, но связи с прошлым в ней всегда ося ­ зательнее и четче. Все это было закономерно для великого поэта той поры, когда активность народных масс в России была минимальной, а опыт дворянского восстания обнаружил свою неизбежную несостоятельность.

Для Некрасова — поэта пробуждающегося народа — история есть прежде всего борьба. Отсюда иное, чем у Пушкина, отношение к прош­ лому: в своих ближайших явлениях оно расценивается в свете тех же задач борьбы, а в явлениях более отдаленных вовсе исчезает из поля зрения.

Отсюда — более напряженная, чем у Пушкина, устремленность в будущее, соотнесенность настоящего с будущим. Самый принцип борьбы и социаль­ ного антагонизма определяет собою в поэзии Некрасова все его оценки— и, стало быть, всю его художественную «иерархию», причем реалистическая конкретность и резкость, особенно в сатирических оценках, естественно,

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XXX ВЕКА

повышаются (что связано и с общей эволюцией реалистического метода в ли­ тературе). Всем этим и определяются основные возможности историколитературного отношения Некрасова к Пушкину. Преемственность от Пушкина к Некрасову очень значительна, и ее нельзя ни преуменьшать ни, тем более, трактовать как робкое, ученическое подчинение пушкинским «штампам». Но преемственность эта имеет свои Пределы, исторически и идеологически обусловленные.

Здесь нас интересует прежде всего т в о р ч е с к о е отношение Некра­ сова к пушкинскому наследию. О ц е н к и Пушкина, которые Некрасов произносил в своих критических статьях, решающей роли здесь не играют, но они и не безразличны: они не могут ничего изменить в наших выводах, но могут их своеобразно осветить и дополнить. В этом отношении важен от­ клик Некрасова на статьи Кс. Полевого в «Северной Пчеле» 1855 г. Кс.

Полевой воспользовался выходом анненковского издания, чтобы возоб­ новить стародавнюю травлю Пушкина булг&ринской группой, — Не­ красов выступил с самой решительной защитой Пушкина. Его итог характеристики Пушкина как человека был выражен словами: «... весь его мужественный, честный, добрый и ясный характер, в котором живость не исключала серьезности и глубины»5.

К молодежи Некрасов обращался с таким призывом: «Читайте сочинения Пушкина с той же любовью, с той же верою, как читали прежде — и поучайтесь из них. Читайте биографию Пушкина, написанную Анненко­ вым, — верьте приведенным в ней фактам (они не выдуманы и не преувели­ чены), поучайтесь примером великого поэта любить искусство, правду и родину, и если бог дал вам талант, и д и т е п о с л е д а м Пушкин а, стараясь сравняться с ним если не успехами, то бескорыстным рве­ нием по мере сил и способностей к просвещению, благу и славе отечества»

(«Заметки о журналах» — «Современник», ноябрь 1855 г.).

С этим призывом «итти по следам Пушкина» нужно сопоставить харак­ теристику всего п у ш к и н с к о г о п е р и о д а, которую дает Некра­ сов в той же статье. Некрасов называет его «прекраснейшим периодом нашей литературы». Оценки эти важны. Они помогают объяснению той несомненной преемственности, которая устанавливается между поэзией Некрасова и поэзией «пушкинского периода».

Некрасов усвоил прежде всего общую поэтическую культуру Пушкина и «пушкинского периода» в тех ее элементах, которые являлись синтезом по отношению к культуре прошлого и, тем самым, — прочным и бесспорным завоеванием. Нет ничего удивительного, что всего яснее обнаружилось это именно в тех ритмических формах, которые были наиболее разработаны Пушкиным — в четырехстопных (особенно строфических) и шестистоп­ ных ямбах. Но это лишь наиболее внешняя черта связи Некрасова с Пушкиным.

Некрасов продолжал важнейшую линию пушкинского новаторства, основанную на принципе «иерархии» в поэтическом содержании и стиле.

Само собою разумеется, что действительность в некрасовской поэзии иначе размещается по степеням «иерархии», чем у Пушкина, но принцип сохранил­ ся. «Низкого» в эстетическом смысле, запретного для поэзии для Некрасова нет, как и для Пушкина, и в его эстетике это уже не составляет проблемы и не дает повода для демонстративно-полемических заявлений. Некрасов­ ские обращения к той же теме (например, «Наша муза парит невысоко»

и т. п.) звучат иронической реминисценцией давно отшумевших полеми­ ческих бурь. Именно в той сфере лиризма, к которой категории «высокого»

и «низкого» были неприменимы, оказывалась возможной наиболее тесная связь с Пушкиным; понятно, что, например, «Осень» и «Зима, что делать нам в деревне?...», с их широтой поэтического диапазона, могли отозваться у

Некрасова даже и непосредственно:

10 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

–  –  –

(Ср. также «Мой стих уныл» с пушкинским «Мой путь уныл» в элегии 1830 г.).

Для Некрасова, как и для Пушкина, высокое — не противовес низкому, а предел, которого достигает поэзия, носящая в себе, как потенцию, это высокое начало всегда, но раскрывающая его на больших идейных подъе­ мах. Уже современники говорили о «возвышенном» характере некрасов­ ской п о э з и и (писал об этом и такой далеко не безусловный поклонник его, как Ап. Григорьев), правильно связывая «возвышенность» Некрасова с его народностью. Высокое в поэзии Некрасова — пафос любви к народу в его осознанной социальной конкретности и пафос революционной борьбы.

На этих идейных и эмоциональных высотах Некрасов мог унаследовать поэтическую культуру Пушкина только в самом общем смысле. Важно, однако, отметить случай, когда гражданская патетика п о з д н е г о Некрасова неожиданно соприкасается с гражданской патетикой р а н н е ­ г о Пушкина. Этот случай — «Элегия» (1874) и «Деревня» (1819).

Не­ красов явно стилизует свою элегию, выдерживая ее в архаическом стиле 10—20-х годов ® возвращаясь к александрийскому стиху, не тронутому, им с 1851 г., и даже прямо — возможно, даже сознательно — воспроиз­ водя пушкинские поэтические формулы:

...Увы! пока народы В л а ч а т с я в нищете, п о к о р с т в у я бичам, Как т о щ и е стада по выжженным лугам.

Оплакивать их рок, служить им будет муза.

В «Деревне» Пушкина:

Склонясь на чуждый плуг, п о к о р с т в у я б и ч а м, Здесь рабство т о щ е е в л а ч и т с я по браздам Неумолимого владельца.

За словесным совпадением здесь, однако, нет полного совпадения об­ разов. Пушкинские словесные формулы, пушкинские эпитеты становятся допустимыми у Некрасова не в конкретной картине, а в обобщении боль­ шого масштаба. Пушкин — во власти поэтического языка своего времени^ но говорить он хочет о конкретном: о «рабстве», т. е. о рабах (обычная метонимия), которые истощены, влачатся и, действительно, «покорствуют»

ударам «бича»; другой вопрос, все ли здесь соответствует исторической реальности, а также — не придается ли образам, именно вследствие не­ которой неточности реалий, более отвлеченный и более общий смысл?

И Л Л Ю С Т Р А Ц И Я К ПОЭМ Е «К О М У Н А Р У СИ Ж И Т Ь Х О Р О Ш О »

(«С А В Е Л И И — Б О Г А Т Ы Р Ь С В Я Т О Р У С С К И Й ») Р исунок А. И. Лебедева 1882 г., перечеркнуты й цензором и не допущ енный к изданию И н сти тут ли тературы А Н СССР, Ленинград

12 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Для Некрасова поэтическая формула «влачиться, покорствуя бичам»

может быть допустима только для гораздо большего обобщения (судьба даже не народа, а народов), но в сочетании с неустаревшим эпитетом «тощие» она становится знаком связи с молодым Пушкиным и, тем самым, с декабристским этапом русской гражданской поэзии. Стилистическими средствами Некрасов осуществлял здесь ту же задачу, какую тематиче­ скими средствами осуществил в «Дедушке» и «Русских женщинах».

Наиболее тесно соприкасался Некрасов с теми элементами пушкин­ ской поэзии, которые являются у самого Пушкина пробами новых путей и симптомами дальнейшего развития поэзии, являются, так сказать, потен­ циально некрасовскими. Эти симптомы обнаруживаются несомненнее всего в «Путешествии Онегина», в стихотворениях «Румяный критик мой...», «Когда загородом задумчив я брожу», «Сват Иван, как пить мы станем...».

Связь эта была уже не раз отмечена К. А. Шимкевич и обстоятельно об­ следована. Установлено было и сходство общего стилевого колорита и прямое обращение Некрасова к мотивам этих именно пушкинских вещей («Румяный критик...» и «Гробок»; «Когда за городом...» и «О погоде»;

«Сват Иван...» и «Сват и жених»).

Можно было бы продолжить сопоставления, включив, например, в их круг отрывок «Подруга дней моих суровых», который кажется даже и непосредственно связанным с портретной живописью голландцев X V II в.:

Доу или Мириса(«И медлят поминутно спицы в твоих наморщенных руках»).

Об этом отрывке восторженно отозвался Некрасов, говоря об анненковском издании («Заметки о журналах», декабрь 1855 г. и январь 1856 г.).

Но существенны не столько чисто изобразительные средства, объединяющие обоих поэтор общим «фламандским» колоритом, сколько те более широкие идейно-художественные соответствия между Некрасовым и Пушкиным, которые с несомненностью обнаруживаются в том же самом поэтическом материале. Острота отрицательных общественных оценок в стихотворении о двух кладбищах, определяющая собою эпиграмматически-лапидарный стиль соответствующих поэтических формул; иронически-трезвый реализм «Путешествия Онегина» и «Румяного критика»; унылый колорит в обоб­ щенной картине русской действительности (в том же «Румяном критике»);

наконец, свободный доступ в поэзию народно-бытового и песенного нача­ ла, — все это было путями к Некрасову и сохранило значение для его поэзии как явление, родственное по общему своему направлению. Отмечу особое значение «Свата Ивана» для Некрасова и его круга. Стихотворение (озаглавленное тогда в печати «Монолог пьяного мужичка») было целиком приведено Чернышевским в первой статье об анненковском издании Пуш­ кина («Современник» 1855, № 2). Замечательно также, что Некрасов не только создает своеобразный вариант к пушкинскому «Монологу пьяного мужичка», но впоследствии и сам обращается к тем же «трем Матренам и Луке с Петром» в «Солдатской» («Только трех Матрен да Луку с Петром помяну добром» и т. д.). Общим источником и для Пушкина и для Некрасова могла быть народная поминально-прибауточная песня, но нет сомнения, что для Некрасова эти фольклорные имена были новыми знаками поэти­ ческой связи с Пушкиным.

Так воспринимал и развивал Некрасов наследие Пушкина. Но историколитературное отношение его к Пушкину этим не исчерпывалось: Некрасов, поэт нового исторического периода, поэт революционной демократии, должен был выйти за пределы пушкинской поэзии, как бы широки эти пределы ни были. Некрасов принимал и продолжал Пушкина, но непосред­ ственно демократическое и революционное направление некрасовской поэ­ зии разлучало ее с Пушкиным там, где в эстетическом мировоззрении Пушкина вступал в права идеал гармонии, чуждый эстетической системе Некрасова. Белинский говорил о Пушкине: «У него диссонанс и драма

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ X IX ВЕКА

всегда внутри». Это наблюдение, конечно, гораздо вернее и точнее, чем традиционный образ Пушкина — безмятежного олимпийца; возможно, что определение это нужно даже расширить, признав, что и у Пушкина «диссонанс и драма» н е в с е г д а внутри: ведь сам же Белинский нахо­ дил, например, в стихотворении «Дар напрасный...» «противоречие па­ фосу» пушкинской поэзии. Но если говорить об основных тенденциях, они очевидны: пушкинская поэзия, полная, конечно, глубочайших внут­ ренних противоречий, стремится к идеалу эстетической гармонии; в поэзии же Некрасова «диссонанс и драма» всегда «снаружи» 7. Иначе и не могло быть там, где основным содержанием поэзии становятся, как у Некрасова, «Диссонансы» общественной жизни. Самопризнания Некрасова, резкими и яркими метафорами подчеркивающие тему непримиренных противо­ речий в качестве лейтмотива своей поэзии, общеизвестны («Муза мести и печали», «Кнутом иссеченная муза» и многое другое). Отсюда и творческая полемика Некрасова с Пушкиным, полемика — глубоко принципиальная.

В 1851 г.

Некрасов пишет стихотворение «Муза», которое строит (как позже «Элегию») в классических «александринах», в стиле высокой клас­ сической патетики вообще, начиная ее характерной для пушкинской (и даже допушкинской) поэзии фигурой патетического отрицания:

Нет, музы ласково поющей и прекрасной Не помню над собой я песни сладкогласной!

Тем резче должно было звучать противопоставление с в о е й музы, с ее особенными, ей одной свойственными чертами, образу музы пушкин­ ской, в то же время переходящему в обобщение всей поэзии «волшебной гармонии» («Она гармонии волшебной не учила...»).

В этом синтетическом образе музы, отвергаемой Некрасовым, явствен­ но проступают и черты пушкинских «муз» («В младенчестве моем...» и «На­ персница волшебной старины», 1821 г.; «С младенчества две музы к нам летали...» в «19 октября 1825 г.»; наконец, превращения музы в восьмой главе «Онегина»). Прямое указание на пушкинскую музу давала строка В пеленках у меня свирели не забыла..

Однако видеть в этой строке п а р о д и ю на Пушкина («И меж пелен оставила свирель») вряд ли правильно, даже независимо от вопроса о том, знал ли Некрасов пушкинское стихотворение, когда писал свою «Музу»

(вероятнее, конечно, что знал, хотя в печати оно появилось позже)8. «Пелен­ ки» могли казаться Некрасову не менее уместными стилистически, чем «пелены»; ведь и у Пушкина свирель оставляет «меж пелен» вовсе не сле­ тевшая с высоты муза, а «веселая старушка... в больших очках и с резвою гремушкой; пушкинский образ тоже своеобразно снижен по сравнению с традиционными.

Снижение это не случайно: это был симптом романтического, в широком смысле слова, движения, переосмыслявшего классические мифологемы, вносившего в них более жизненные и более индивидуальные черты. Про­ тивопоставление с в о е й музы традиционному образу богини, волшеб­ ницы, красавицы свойственно было романтическим поэтам разных оттен­ ков, и это всегда был наиболее видный, наиболее демонстративный образ в поэзии каждого. Пушкин в своем стихотворении 1821 г. только наметил в образе «веселой старушки» возможность переосмысления традиции;

позже, в восьмой главе «Онегина», он создает уже целую череду образов — «застенчивой» музы лицейских лет (варианты), «вакханочки», «Леноры», «дикарки» и, наконец, «барышни уездной».

Восьмая глава была начата в конце декабря 1829 г.

Тогда же вышла в свет книжка «Северных Цветов на 1830 год», где было напечатано стихотворение Баратынского:

14 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

–  –  –

Образ этот не представляется, однако, ни цельным, ни законченным.

В этом образе, как и в пушкинских - музах» 1821 г., колеблюгся черты реаль но-психологические и всецело символические. Но и там, где облик музы символичен, он резко противоречив- призывы к борьбе и мщению сменяются призывами прощать врагам; тем самым образ отражает не законченный идеал искусства, а только моменты творческого брожения.

Противоречие же между символическим и психологическим обликами музы еще более резко:

Той музы плачущей, скорбящей и- болящей, Всечасно жаждущей, униженно просящей, Которой золото — единственный кумир.

Здесь полемическая направленность образа очевидна. Это отказ от идеализации, хотя бы и в психологическом уточнении, и вместо этого — перенесение на музу объективных черт той действительности, которая ста­ ла творческим предметом собственной поэзии. Так поступал и Пушкин в «Евгении Онегине», но в его системе этим не исключалась поэтическая идеализация. Реальные черты некрасовской музы противостоят не столько символическим чертам пушкинских «муз» 1821г., сколько реальным чертам той пушкинской музы, которая Явилась барышней уездной С.печальной думою в очах, С французской книжкою в руках.

Эта пушкинская муза соотносится с его героиней — Татьяной. Не­ красовская муза (в этом же облике) тоже соотносится с одновременными женскими образами его лирики — с трагическими героинями стихотво­ рений «Еду ли ночью», «Когда из мрака» и др.

В «Музе» Некрасов осознал особый, самостоятельный характер своей поэзии В 1855 г. им написано стихотворение «Праздник жизни — моло­ дости годы...», тема которого — осознание не только особенностей, но и качества и исторического места своей поэзии.

Как и в «Музе», Пушкин здесь не назван, но очевидный смысл стихотворения — в сопоставлении своей поэзии (и ж и з н и, как ее основы) с поэзией и жизнью Пушкина и родственных ему поэтов:

Праздник жизни — молодости годы — Я убил под тяжестью труда, И поэтом, баловнем свободы, Другом лени — не был никогда.

«Праздник жизни» — прямо пушкинская формула («Блажен, кто праздник жизни рано. Оставил...» и т. д.). «Баловень свободы» и «друг лени» — варианты обычных эпитетов пушкинской поэзии, особенно ран­ ней («Парнасский счастливый ленивец», 1814 г.; «Балованный дитя сво­ боды», 1819 г., мотивы «лени» и «свободы» в ранних стихах вообще; позже, в 1825 г.: «И ты пришел, сын лени вдохновенный» и др.). Некрасов пушкин­ скими формулами характеризует молодость в социально чуждом ему в о ­ площении, чтобы тем резче и контрастнее ввести в поэзию мотив собствен­ ной биографии... молодости годы Я убил под тяжестью труда.

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ X IX ВЕК А

Собственная муза выступает с чертами, отчасти уж е намеченными в «Музе» 1851 г. («торжествует мстительное чувство»), отчасти новыми, б о ­ лее точными (раскрытие «любви» не как «прощения врагам», а как дей­ ственного начала). Но историческое место своей поэзии еще не найдено, и в автохарактеристике звучат ноты самоосуждения («Мой суровый, н е у к л ю ж и й стих»); «Праздник жизни», так же как и «Муза», — памят­ ник исканий, памятник поэтического самоопределения.

Образ Пушкина, скрытый в «Музе» и «Празднике жизни», раскрыт в «Поэте и гражданине» 1856 г. Выше пришлось его цитировать, указывая, что в строках о «красе долин, небес и моря» Некрасов борется не против

–  –  –

принципа «высокого» в поэзии, а за с в о е «высокое» содержание. Тем не менее стихотворение полемично, и полемичность эта направлена именно на Пушкина. Предмет полемики — не вся поэзия Пушкина: ее оценка попрежнему высока. Гражданин обращается к Поэту со словами: «Заметен ты. Но так без солнца звезды видны...». Эти же и следующие строки Не­ красов, еще до появления «Поэта и гражданина» в печати, приводил в «Заметках о журналах» за февраль 1856 г., обращая их ко всем современ­ ным поэтам. По мысли Некрасова, Пушкин был таким солнцем, будет им и будущий великий поэт, о котором он мечтал вместе с Добролюбовым.

Поэту диалога Гражданин говорит решительно: «Нет, ты не Пушкин».

Не значение и не достоинство Пушкина оспаривается в диалоге, а та эсте­ тическая теория, которая извлекается Некрасовым из пушкинской «Чер­ ни» («Поэта и толпы»), понимаемой им как безусловная проповедь и скус­ ства для искусства. Заключительной сентенцией «Черни» восхищается некрасовский Поэт (представленный нестойким, колеблющимся); над ней иронизирует некрасовский Гражданин; в этой связи и строки о «красе долин, небес и моря» представляются тоже полемически обращенными к

16 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Пушкину — не к Пушкину в целом, а к Пушкину именно как автору опре­ деленным образом понятой «Черни».

Вслед за Белинским и вместе с Чернышевским и Добролюбовым Не­ красов видел в «Черни» основную эстетическую декларацию Пушкина (некоторую оговорку делал при этом только Добролюбов). Но в «Поэте и гражданине» это был скорее теоретический спор, чем собственно творче­ ская полемика.

Наиболее значительным фактом собственно творческой полемики Некрасова с Пушкиным был не раз в этой связи отмечавшийся эпизод «Несчастных» (1856) — обращение к Пушкину, как к певцу Петербурга:

О город, город роковой!

С певцом твоих громад красивых, Твоей ограды вековой, Твоих солдат, коней ретивых И всей потехи боевой, Плененный лирой сладкострунной, Не спорю я: прекрасен ты В безмолвьи полночи безлунной, В движеньи гордой суеты!

Это «не спорю» — не только риторический прием. Спор поэтов, развер­ нутый дальше, не имеет и здесь характера отрицания Пушкина, точно так ше, как и в «Празднике жизни», признания взыскательного к себе художника («Нет в тебе поэзии свободной» и д.) не означали о т р и ­ ц а н и я «свободной» пушкинской поэзии.

Но Некрасов видит свою за­ дачу в развитии того, что было обойдено Пушкиным, — именно в раскры­ тии социальных противоречий, и заявляет о правах и значении э т о й именно темы:

Душа болит. Не в залах бальных, Где торжествует суета, (ср. «И блеск, и шум, и говор балов» у Пушкина) В приютах нищеты печальных Блуждает грустная мечта.

Город, еще в «Петербургских углах» (1845) воспринятый Некрасовым в свете социалистических идей и нарисованный средствами поэтики нату­ ральной школы, изображается им и в «Несчастных» и в целом цикле других городских стихотворений в свете тех же (но углубленных) идей и теми же (но усовершенствованными) средствами. Это иной и полемический по срав­ нению с Пушкиным колорит как в смысле общего эмоционального тона, так и в более прямом смысле — к о л о р и т а как приема социальной характеристики. Пушкинские «девичьи лица я р ч е р о 8» оттенены у

Некрасова образом «недовольной нищеты» в сопровождении таких саркасстических строк:

Как будто появляться вредно При полном водвореньи дня Всему, что з е л е н о и б л е д н о, Несчастно, голодно и бедно.

Что ходит, голову склоня1 Но различия поэтических систем обнаруживаются наиболее наглядно не в прямой полемике, а в различном воплощении сходных мотивов. Такие случаи есть и в поэзии Некрасова в ее отношениях к поэзии Пушкина.

Известна пушкинская эстетическая декларация о свободе поэта в «Езерском»:

Зачем крутится ветр в овраге?...

...Зачем от гор и мимо башен Летит орел, тяжел и страшен На чахлый пень? Спроси его...

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА 17

–  –  –

— уже у Пушкина звучала как новый мотив, не знакомый предшествен­ никам по теме. Но взгляд свой на народ Пушкин бросает с высоты такого исторического обобщения, в котором социально-конкретные черты народа неразличимы. Народ для Пушкина — русский народ вообще, или, как он уточняет дальше, — все народы России; народ — понятие, прежде всего, историческое.

Некрасов возвращается к пушкинскому образу «народной тропы», но классическая традиция «памятников», завершенная Пушкиным, в его поэзии прервана и возобновлена быть не может. «Поэт» некрасовской системы не двоится на два лика — на лик живого человека, страдающего всеми противоречиями современности и соотносимого с «детьми ничтож­ ными мира», с одной стороны, и монументальный лик гения-героя — с другой.

Некрасов знает единый, цельный образ человека-поэта. В основах ми­ ровоззрения Пушкин и Некрасов не расходились: для них обоих бытие человека кончается его могилой. Но раздвоение образа поэта, возможное 2 Л и т. н аследство

18 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

для Пушкина, все же опиралось на такие элементы его мировоззрения, которых не было у Некрасова: эстетические ценности Пушкин мог отделять от жизненной эмпирики. Такое отделение невозможно для Некрасова, невозможно и раздвоение образа человека-поэта, невозможно, тем самым, и соприкосновение с классической традицией «памятников»— здесь рубеж, отделяющий Некрасова от Пушкина. Некрасов в своей поэтической си стеме не знает—и не может знать—другого соответствия теме пушкин­ ского «Памятника», кроме темы народной памяти над реальной могилой человека-поэта; при этом будущая могила может быть и могилой одного из единомышленников, с которым поэт идейно связан:

[Вам же — не праздно, друзья благородные.

Жить и в такую могилу сойти, Чтобы широкие лапти народные [К ней протоптали пути («Друзьям»).

Связь поэта с народом (в демократическом смысле слова) воспринимается Некрасовым как еще более органическая, еще более интимная связь, чем это было в историческом обобщении Пушкина. Поэт не только «любезен»

народу, он воспринят народом во всей сложности и противоречивости своей жизни и творчества, он будет судим народом и «прощен» им; поэзия его будет принята народом и усвоена им; и это произойдет не в неопределенном будущем, а в исторически точный, хотя хронологически неизвестный м о­ мент времени, вместе с завершением борьбы за народное освобождение:

Уступит свету мрак упрямый, Услышишь песенку, свою Над Волгой, над Окой, над Камой...

(«Баюшки-баю»).

Последние стихотворения Некрасова («Друзьям», «Баюшки-баю», «Сон») дают и окончательные решёния стилистической проблемы высокого и низкого.

Романтизм в своем движении к «верности действительности» сделал возможным обновление традиционной классической символики: если можно было назвать музу веселой старушкой, барышней уездной, как у Пушкина, стал возможен и образ музы, которая «прибрела на костылях» («Баюшкибаю»), Но даже для Пушкина на этом пути были свои жанрово-тематические границы: на известных высотах «прекрасное должно быть велича­ во». Народ в лаптях находит свое место у Пушкина, и не только в порядке «фламандщины», т. е. нарочитого «снижения»; но в теме «Памятника» народ в лаптях невозможен и невозможен вовсе не по социальной природе об­ раза, не потому, чтобы он представлялся Пушкину «низменным» по су­ ществу и не включаемым в тему, — а только потому, что тема требовала сублимированных и обобщенных образов; народ в лаптях подразумевался как составная часть народа вообще, но называние его было бы нарушением общих пропорций замысла, а потому и стилистически исключалось.

Для Некрасова же «лапти» перестают быть бытовой деталью, а становятся атрибутом высокого понятия народа, так как понятие народа для него сливается именно с понятием крестьянства. Другой, не менее показатель­ ный, пример такого возведения бытовой детали на высоту большого обоб­ щения — стихотворение «Сон», где в этой функции мы находим образ «несжатой полосы», т. е. реминисценцию собственного стихотворения 1854 г. Теперь, в 1877 г., эта бытовая деталь переносится в личную лирику и поднимается до многозначительного символа, опять-таки потому, что сфера высоких символов в сознании Некрасова неотделима от образов, непосредственно связанных с народной жизнью. В этой связи следует

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА АВТОГРАФА СТИХОТВОРЕНИ Я «МУЗА», ПОДАРЕННОГО

^ НЕКРАСОВЫ М 11 АВГУ С Т А 1852 Г. Н. П. БОТКИНУ Исторический музей, Москва

ВТОРАЯ СТРАНИЦА АВТОГРАФ А СТИХОТВОРЕНИЯ «МУЗА», ПОДАРЕННОГО

НЕКРАСОВЫМ 11 АВГУСТА 1852 г. Н.'П. БОТКИНУ Исторический музей, Москва

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА АВТОГРАФА СТИХОТВОРЕНИЯ «МУЗА», ПОДАРЕННОГО

НЕКРАСОВЫ М 11 АВГУСТА 1852 г. Н. П. БОТКИНУ Исторический музей, Москва

22 НЕКРАСОВ В ИСТОРИЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

вообще указать, что, говоря о символике поэзии Некрасова, всегда необходимо помнить, что это была специфическая символика, возникшая изнутри реалистического метода и ни в чем не противоречившая реали­ стическому мировоззрению.

Обновление поэтических систем материалом живой действительности, впервые последовательно осуществленное у нае Пушкиным, получило новое звучание у Некрасова, в соответствии с демократическим существом его идеологии и с дальнейшим движением реализма в поэзии и прозе.

Некрасов — поэт обнаженных противоречий. Эти противоречия обос­ нованы в его поэзии социально-исторически, независимо от того, становится ли ее темой весь народ, его часть или единичный «сын больной больного века». Основное противоречие —сила и бессилие народа: могучая потен­ циальная сила, но бессилие на этой исторической ступени, в эту пору, в этой ситуации, когда исторически предопределенное освобождение народа еще не осуществимо («Ты и могучая, ты и бессильная...»). Силу и бессилие соединяет в себе и поэт — друг и певец народа, для которого в свете идеа­ ла — служения «великим целям века» — собственная жизнь без прямой борьбы за народ осуждена и чувство любви к народу неотделимо от со­ знания вины перед ним («Неизвестному другу», «Последние песни»).

Так возникают в поэзии Некрасова различные поэтические интонации и целые поэтические формы, противостоящие друг другу, в зависимости от объекта, на который направлена поэтическая энергия. Направленная на отрицательную общественную среду, на господствующие классы, как на народных врагов, она становится обличительной в своем единстве высо­ кого проповеднического пафоса и сатиры. Лиризм, направленный внутрь, на свое поэтическое «я», раскрывается как трагическая тема; но общест­ венное и личное содержание ее сливаются; обличение, обращенное не на врагов, а на близких, на людей своего круга и своего поколения, перехо­ дит в самообличение, которое тоже не абсолютно, а включено в сложные комплексы исповеди, призыва, прорицания, плача, гимна («Неизвестному другу», «Рыцарь на час», «Что ни год уменьшаются силы», «Русь»).

На тех же противоречиях основаны и сюжетные произведения Некра­ сова о друзьях народа («Несчастные»), о самом народе (крестьянские поэмы) и народные характеры (Дарья, Матрена Тимофеевна) и обобщенные образы народа и родины — от «Тишины» до «Кому на Руси жить хорошо».

Как поэт обнаженных противоречий, социально обоснованных в самых остро личных темах, Некрасов был наследником Лермонтова с его «про­ роческой речью», «горечью и злостью» и «холодом тайным». Лермонтов — поэт пробуждающегося общественного сознания в порабощенной стране — выражал это сознание в общей, идейно еще смутной романтической форме и преимущественно в негативных формах отрицания, неприятия социаль­ ной действительности. Но именно эта черта уже современниками Лер­ монтова была оценена как скрытая сила большого мятежа. «Все наши вос­ поминания исполнены горечи и злобы», — писал Герцен в 1851 г., почти цитируя Лермонтова («горечью и злостью»). — «Грусть, скептицизм, ирония — вот три главные струны русской лиры» («Русский народ и со­ циализм»). Тем самым Герцен делал представителем в с е й русской поэзии переходной поры именно Лермонтова, который, по другому его же выраже­ нию, «влачил тяжесть скептицизма во всех своих фантазиях, во всех своих наслаждениях»9. Классическим остается определение Белинского, данное в письме 16 апреля 1840 г. к Боткину, личности Лермонтова, но всецело вер­ ное и для его поэзии: «В рассудочном, охлажденном и озлобленном взгля­ де на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого».

Не к р а с о в в Х1х йстории русской поэзи и века В этом — главная мысль и статей Белинского о Лермонтове. Существо и направление этой веры «в жизнь и людей» было неясным, неоформленным, но логика социального отрицания вела Лермонтова к некрасовскому пути.

Инстинктом художника он приближался к нему каждый раз, когда поло­ жительные ценности раскрывались ему в народной стихии.

Однако преемственность Некрасова от Лермонтова не была непосредствен­ ной и прямолинейной. Такие наиболее очевидные случаи, как стихотворе­ ние, самим Некрасовым названное «подражанием Лермонтову», или, с другой стороны, как шуточные перепевы лермонтовских стихов («И скучно, и грустно, и некого в карты надуть...», «В один трактир они оба ходили прилежно», наконец, «Колыбельная песня»),— как раз наименее показа­ тельны и свидетельствуют только о внутренней свободе в отношении к лер­ монтовским темам, но не о существе приближений Некрасова к Лермон­ тову и отталкиваний от него.

Обличительный пафос Лермонтова в самом существе своем романтичен;

от каких бы конкретных событий поэт ни отправлялся, он переносит их в некую общую, если не сверхисторическую, то обобщенно историческую сферу, и это особенно ясно не в таких нарочитых обобщениях, как «Про­ рок», а именно в стихах, где историческая перспектива входит в поэти­ ческий замысел, как в «Поэте». Совершенно условна здесь не только типизация образа «утратившего назначение» поэта, но и типизация истори­ ческих явлений: «изнеженный век», «ветхий», нарумяненный мир и даже соблазн золота — все эти эмоционально очень острые оценки лишь наме­ кают на черты именно данного «века» и «мира».

Иначе строится обобщение в «Смерти поэта» — в ее обличительном фи­ нале. Гневная характеристика царедворцев звучит убийственно с самого начала вовсе не в силу исторической конкретности: обличение под­ лости отцов и происков сыновей в борьбе новой и старой знати не могло иметь смысла раскрытия подлинных причин гибели поэта; это лишь по­ путные удары, подготовляющие основной и наиболее обобщенный: «Сво­ боды, гения и славы палачи!», а угроза «божьим судом» поистине звучала тем более мощно, чем менее конкретно она могла восприниматься; здесь брошен только намек на то, что «черная кровь» палачей прольется при этом «божьем суде». Доносчики поспешили расшифровать это, как «воз­ звание к революции», дав невольно для себя любопытную иллюстрацию к вопросу о многозначности романтических символов. Там же, где Лер­ монтов стремится к исторической конкретности, например, в «Последнем новоселье», — там неизбежно романтизируется самая история; перипе­ тии полувековой исторической борьбы изображаются как романтический конфликт между велщшм героем и заблуждающейся толпой.

Поэзия Некрасова в целом не знает того жанра патетической инвективы, для которой в лермонтовской поэзии был и свой, не сливавшийся с другими круг ритмико-строфических форм, тяготеющих к классическому стилю (строфы шестистопного или смешанного ямба). Став направлённее и кон­ кретнее, обличения Некрасова растворились в разнообразных жанровых и ритмических формах, в соответствии с усвоенной Некрасовым от Пушки­ на свободой в чередовании поэтических элементов. Так, в «Рыцаре на час» оказалось достаточным сосредоточить обличение в попутном словосо­ четании — даже не в целой фразе («От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови»), в «Песне Еремушке» — в двух строфах перехода от пародии к гимну,— все это на фоне бытовой картины; и в «Раз­ мышлениях у парадного подъезда» срединное обличительное звено соеди­ няет бытовое повествовательное начало с песенно-элегическим концом.Но в этом среднем звене обличительный пафос почти растворен в колоритной реалистической сатире. Лермонтов знал подобные перебои авторского тона разве только в «Сашке» и в «Сказке для детей», но там они подчинялись

24 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

общему ироническому колориту, за которым скрывалась некоторая неопре­ деленность авторских отношений к действительности.

Некрасовское отношение к враждебной ему социальной действитель­ ности именно в силу своей четкости и определенности не нуждалось в об­ личениях, как особом жанре. Разнообразные формы сатиры, сатиры реа­ листической, для которой поэзия могла использовать все достижения русской прозы от Гоголя и натуральной школы до ближайших современников-реалистов,—все это ближе соответствовало общему направлению некра­ совской поэзии. И стихотворение 1852 г. «Блажен незлобивый поэт», которое должно было быть программным, написанное на смерть Гоголя и на его мотив, создавало в сущности иной образ поэта, чем обычный для Некрасова образ лирического героя. Поэт, «чей благородный гений стал обличителем толпы. Ее страстей и заблуждений»,— этот поэт ближе к обличителю-Лермонтову, чем к обличителю-Некрасову. Не случайны поэтому и близкие (отмеченные в свое время Ю. Н.

Тыняновым) аналогии между этим стихотворением и лермонтовским «Пророком»:

Его преследуют хулы, Он ловит звуки одобренья Не в сладком ропоте хвалы, А в диких криках озлобленья.

Не случайно и лейтмотив стихотворения — «любовь-ненависть» — совпадает с герценовской характеристикой Лермонтова, как не случайно и все антитетическое строение стихотворения в целом и в деталях, восхо­ дящее не только к Гоголю (виновнику темы), но и к Лермонтову.

Однако в лермонтовских образах «цоэта» нет единства. Два стихотворения-^-«Пророк» и «Поэт»—таким единством связаны: это лирический герой, уверенный в своейправде и гордо противопоставляющий себя окружающему миру с его ложью. Но пафос утверждения своей правды соединяется с разо­ чарованием в реальности такого утверждения: высокая мечта не выдер­ живает столкновения с тем, что на языке истории называется реакцион­ ным застоем, а на поэтическом языке Лермонтова — холодностью, равно­ душием или озлоблением «толпы». Такова трагедия не одного Лермонтова, а всего его «поколения»— передовых людей 30—40-х годов, погибавших в условиях, «где величайшие напряжения, величайшие таланты, величай­ шие способности поглощаются бездонной пропастью раньше, чем до­ стигнут в чем-нибудь успеха» (Герцен). Вот почему и лермонтовский «поэт» раздваивался на поэта-трибуна и поэта-скептика. Раздвоенность эта могла сказываться в пределах одной лирической темы как внутреннее противоречие, но могла и олицетворяться в двух разных героях, как это и случилось в «Журналисте, читателе и писателе». В этом лермонтовском диалоге трибуну-«читателю» противостоит скептик-«писатель». Но скеп­ тик этот знает и всю силу высоких вдохновений, как в мечтах о «бу­ дущности», так и в обличениях современности; он только не верит в их действенность. Это противоречие прозвучало с полной уже резкостью у Некрасова и было им воплощено в очевидном отклике на лермонтовский диалог — в собственном диалоге «Поэт и гражданин». То, что отчасти намечено было уже у Лермонтова, — мотив общественной ответственности поэта, — стало основным в некрасовской патетике. Из смутного очерка лермонтовского благородного духом «читателя» развился образ стойкого и последовательного борца — некрасовского «гражданина», и здесь за некрасовским текстом явно виден круг идей, уже со всей четкостью выра­ женных его единомышленниками. Некрасовский «гражданин» противо­ поставлен «поэту» не как отрицание, а как выражение его лучшего «я».

«Поэт» Некрасова прямо восходит к лермонтовскому «писателю»; как и у Лермонтова, он показан в движении, в борьбе, также далекой от разре­

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ X IX ВЕКА

–  –  –

Он показывает сбывшимся и дальнейший путь поэта, извилистый, трудный, неразлучный с неудовлетворенностью самим собой.

Отношение Некрасова к Лермонтову может быть охарактеризовано теми словами, какими Огарев определил отношение людей своего круга к Пушкину: «...с е г о б о л ь н о ю с т о р о н о ю мы, может, дружны». Если современник Некрасова чутко улавливал эту «больную ^сторону» даже в Пушкине, то тем большее значение должна была иметь для современников «больная сторона» Лермонтова, так отчетливо в его поэзии выраженная. Лермонтов, по словам Анненкова, навел Белинского на сознание, что «единственная поэзия, свойственная нашему веку, есть та, которая отражает его разорванность, его духовные немощи, плачевное состояние его совести и духа». Лермонтовское «я» в стихотворении «Гляжу

У ЗЕМ СК ОЙ БО Л Ь Н И Ц Ы

Картина маслом Н. П. З а гор ск ого, 1886 г.

Т р етья к овск ая галлерея, М осква

26 НЕКРАСОВ в ИСТОРИЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

на будущность с боязнью», или «ты» в «Не верь себе...», или «мы» в «Думе»— это, при всех отличительных оттенках* лирический герой с поколеб­ ленным, мятущимся сознанием, причем в двух последних и особенно в «Думе» это поэтическое смятение включено в перспективу общественно­ исторического. Здесь открывались широчайшие возможности для лирики Некрасова, в которой личное и общественное «я» поэта сливалось оконча­ тельно, и поэт ясно сознавал общность своих «недугов» с недугами века.

Некрасов создавал свою лирику личных и общественных диссонансов в 50-е, 60-е, 70-е годы, в условиях, изменившихся по сравнению с условиями времени Лермонтова, но и продолжавших их: основное — по­ рабощение страны, скованность ее жизненных сил, видимое бессилие сво­ бодолюбивых порывов — все это в измененных формах продолжало суще­ ствовать в русской исторической действительности. Эта общность основы делала возможными и более близкие соответствия между мотивами поэзии Лермонтова и Некрасова: жажда свободы и сопротивления всякому, также и духовному рабству; борьба с враждебным прошлым («ошибками отцов»);

жажда деятельности и трагедия бессилия — все это, усиленное и обострен­ ное в новых исторических условиях, отозвалось у Некрасова даже и непосредственно; достаточно привести одну его строчку — Постыдное бессилие раба, — в которой сгущен и сосредоточен целый комплекс лермонтовских моти­ вов; сравним строфу из «Думы»:

К добру и злу п о с т ы д н о равнодушны, В начале поприща мы вянем б е з б о р ь б ы, Перед опасностью п о з о р н о - м а л о д у ш н ы И перед властию презренные р а б ы.

Да и тема «ошибки отцов», обращенная к тому же в сущности поко­ лению, прозвучала у Некрасова в «Недавнем времени» (1871):

Таковы ли бывают отцы, От которых герои родятся?

Но, в то время как тема бессилия (хотя и с существенно иными чертами) становится одним из лейтмотивов Некрасова (мотив «Рыцаря на час»), другие лермонтовские темы — такие, как тема преждевременной зрелости и пресыщения, — для Некрасова не могли быть актуальными и соответ­ ствий не имели; они остались специфическими для рефлектирующей поэзии 40-х годов, преемственно связанной еще со всей полосой эпикурейской поэзии и со всей ее проблематикой. Преодоление эпикурейского мироотношения различно переживалось Пушкиным, Баратынским, Лермон­ товым, но в разных идеологических и поэтических формах оставалось проблемой для них всех.

Некрасов—уже по ту сторону этой проблематики, что сжато выражено им в строфе:

Праздник жизни — молодости годы — Я убил, под тяжестью труда, И поэтом, баловнем свободы, Другом лени — не был никогда.

— строфе, полемически обращенной, как это было показано выше, к поэтам пушкинского периода и круга. Вот почему и лермонтовская «Дума»

отзывается в поэзии Некрасова не всем своим содержанием, а толвко теми мотивами, которые сохранили силу в новых исторических условиях.

Социально-психологическая тема бессилия у Лермонтова и Некрасова, при всех исторически неизбежных оттенках, имеет общий характер. Это бессилие не от отсутствия сил, а от их несоразмерности с желаниями и стремлениями человека. «В начале поприща мы вянем б е з б о р ь б ы»—

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

не простая констатация психологического состояния, а скрытая.мечта о борьбе; то, на что намекал Лермонтов и что для его сознания рисовалось еще в неясных очертаниях, раскрывал Некрасов, для которого поня­ тие «борьбы»,— а значит, и бессилия в борьбе,— звучало уже-конкретно.

Поэтому и мотивы бессилия утрачивают в поэзии Некрасова тот отте­ нок фатальности, какой они имеют в поэзии Лермонтова, и, напротив, прио­ бретают иные, у Лермонтова не развитые, черты — строгой с р а в н и ­ т е л ь н о й оценки своего общественного поведения в сопоставлении не только с отвлеченным идеалом, но и р живыми образами — и образцами — борцов. Такая оценка отчетливее всего выражена в предсмертной лирике Некрасова («...на меня их портреты / Укоризненно смотрят со стен»).

Самое бессилие в условиях сравнения становится не столько абсолютной самооценкой, сколько показателем требований к себе и своему обще­ ственному долгу.

Противоречие между фактическим бессилием и потенциальными силами выразилось в поэзии Лермонтова с наибольшей силой в его знаменитом самоопределении: «железный стих, облитый горечью и злостью». Это была как бы формула лермонтовского отношения к действительности, им отрицаемой: эстетическому выражению потенциальных сил («желез­ ный стих») соответствуют эмоции неудовлетворенности и непримиримости;

при этом метафорическое определение субъективного тона — «горечь» — закономерно выдвинуто здесь на передний план. Столь же закономерно для некрасовской поэзии решающей оказывается вторая часть лермонтов­ ской поэтической формулы: «злость»— это определение не столько личного переживания впечатлений действительности, сколько о т н о ш е н и я к ней поэта. Как Лермонтов наделил «злостью» свой стих, так и Некрасов, уже не однажды, а в ряде самоопределений, говорит о злобе, озлоблении, как об отличительном свойстве собственной поэзии; подобно Лермонтову, у него это — формула общественной поэзии поэта, но еще более определен­ ная. Лермонтов в стихотворении «Как часто пестрою толпою окружен...»

исходил из романтической ситуации — мечтающий поэт и равнодушная толпа, «свет» (хотя объективная энергия стихотворения, конечно, пере­ растала эту исходную ситуацию); Некрасов своей формулой злобы и озлоб­ ления говорит прямо о поэте-борце в кругу обобщенно понятой враждеб­ ной действительности. Своеобразие каждого поэта и преемственность между ними исторически вполне объяснимы.

В стихотворении 1848 г. «Поражена потерей невозвратной» строка «Погасла и спасительная з л о б а » имеет несомненный общественный под­ текст. В дальнейшем это еще очевиднее, так как черты «злобы», «озлобле­ ния» придаются своей поэзии, своей музе:] В душе о з л о б л е н н о й,но любящей и нежной...

(«Муза», 1851).

Друзья мои по тяжкому труду, По музе гордой и несчастной, Кипящей з л о б о ю безгласной 1 («Чуть-чуть не говоря...», 1856).

Угрюм и полон о з л о б л е н ь я У двери гроба я стою («Поэт и гражданин», 1856).

...Те честные мысли...

В которых так много и з л о-б ы и боли, В которых так много любви!

(«Крестьянские дети», 1861).

Сочетание «злоба и любовь» словесно у Лермонтова не выражено, но за Лермонтова его выразил Герцен, определяя историческую роль Лермон­ това словами: «Нужно было уметь ненавидеть из любви». Но еще раньше

28 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗЙИ XIX ВЕКА

–  –  –

В провозглашении этого единства Некрасов опирался на общий смысл лермонтовской поэзии, так именно и раскрытый Герценом, а в формулах отрицания — злоба, ненависть и мстительное- чувство — прямо продол­ жал Лермонтова: ведь и мотив мести, дважды включенный Некрасовым в свое поэтическое самоопределение, тоже восходит к лермонтовской теме поэта:

Иль никогда на голос м щ е н ь я Из золотых ножон не вырвешь свой клинок...

Независимо от всех возможных текстуальных параллелей важно то, что Лермонтов проложил пути для лирики противоречивого личного и общест­ венного сознания. Такие некрасовские стихотворения, как «Замолкни, муза мести и печали», «Неизвестному другу», «Рыцарь на час», «Разбиты все привязанности» и ряд «Последних песен», являются развитием поэти­ ческого метода, разработанного Лермонтовым в его «рефлектирующих»

стихотворениях. Общностью основного поэтического содержания и на­ правления Нредопределялись и более конкретные стилистические соответ­ ствия. Некрасов смыкается с той системой образов, которая была закреп­ лена в лирике этого типа Лермонтовым.

Поэтическая символика борьбы и поражения — образы рабства, цепей, тюрьмы, пытки, казни, терний — были Некрасовым унаследованы с тем же общим смысловым и эмоциональным содержанием.

Некрасов еще шире их применяет; Лермонтов в своем тюремном цикле связан сюжетными ситуациями; Некрасов пользуется теми же образами для сравнений и метафор, окрашенных общественно-эмоциональным тоном:

...Мне самому, как скрип тюремной двери, Противны стоны сердца моего.

...Тюремщиком больного не зови...

...Ты умерла: тюрьма освободилась... и т. д.

Образ тюрьмы всецело включается в реалистическую систему Некрасова и стилистическими деталями даже подчеркивает связь с этой системой («скрип тюремной двери»). Более неожиданными, на первый взгляд, оказываются в системе Некрасова образы терний, тернистого пути и особенно тернового венца, где романтическое происхождение несомненно и реалистическая мотивировка совершенно исключена. Между тем для Некрасова эти именно образы особенно значительны, так как с ними свя­ заны его основные общественно-эстетические формулы.

Терновый венец у Некрасова—символ исторических народных страда-ний:

Народ-герой! в борьбе суровой Ты не шатнулся до конца, Светлее твой венец терновый Победоносного венца!

’ («Тишина1, 1857).

)

30 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

Тернии — также и символ будущей борьбы за народ:

Выводи на дорогу тернистую!..

(«Рыцарь на час», 1860 и др.) В то же время терновый венец становится знаком единства страдаю­ щего народа и поэта, призванного «воспеть его страданья». Образом этим заканчивается программное стихотворение 1855 г. «Праздник жизни...»

(«И венцом терновым наделяет/Беззащитного певца...»), какидругое, почти одновременное и еще более программное стихотворение «Поэт и гражда­ нин»:

Но шел один венок терновый К твоей угрюмой красоте.

Этот образ прямо восходит к лермонтовской символике:

И прежний сняв венок — они венец терновый, "Увитый лаврами, надели на него...

Пускай толпа растопчет мой венец, Венец певца, венец терновый!..

Зачем тебе венцы его вниманья И тернии пустых его клевет?

Не привожу примеров других общих образов (цепи, пытки, казни), так же широко использованных Некрасовым вслед за Лермонтовым, а в конечном счете — вслед за всей традицией гражданской поэзии: между Рылеевым, Полежаевым, Лермонтовым и Некрасовым устанавливается, таким образом, прямая преемственность. Место этих образов в разных поэ­ тических системах было, однако, различным. У Лермонтова образы эти рождались в процессе обобщения романтических тем — борьбы «героя»

и «толпы», хотя в то же время в них отражался и гораздо более широкий ис­ торический трагизм поэта, как подлинного исторического героя, и «толпы», как враждебной ему среды; энергия и эмоциональная насыщенность этих образов уже создавали предпосылки для некрасовского пафоса, но в романтической системе Лермонтова все подобные образы и мотивы были вполне органическими, дополняя и оттеняя другие, того же происхожде­ ния и характера. Так, в отрывке «Не смейся над моей пророческой тоскою»

образ казни на плахе соотнесен с образом «удара судьбы», а образ терно­ вого венца—притом «растоптанного» толпой — с образом «недоцветшего гения», причем сочетаются все эти образы не логикой темы, а лишь общим эмоциональным колоритом. В стихах «Памяти Одоевского» «венцы внима­ ния», «тернии клевет» и «коварные цепи» — комплекс нарочито условных образов, противостоящих простым и свободным впечатлениям природы и близкого природе простодушного сердца человека. Значение образов к о­ леблется, но остается неизменным общий трагический эмоциональный тон.

В некрасовскую систему те же образы входили как неорганические, инородные и потому подчеркнуто выделенные на общем реалистическом фоне системы, как знак большого художественного обобщения. Колеблю­ щееся у Лермонтова значение образов у Некрасова делается устойчивым;

историческое обоснование образа не только подразумевается, но иногда на него указывается в самом тексте:

' Есть времена, есть целые века, В которые нет ничего желанней, Прекраснее тернового венка.

(«Мать», 1868).

Романтический по своему происхождению образ 10 играет уже роль не одного из многих подобных, а роль особого, необычного, выделенного и противопоставленного своему образному окружению. Тем самым, ему

НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

придается функция вершинного и обобщающего в композиции стихотво­ рения.

Наибольший историко-литературный интерес представляют те случаи в поэзии Некрасова, когда образы, восходящие к романтическим систе­ мам, вступают в соприкосновение с образами иного, реалистического про­ исхождения. Так, образ «музы в терновом венке» чередовался и сочетался у Некрасова с образом «кнутом иссеченной музы», невозможным у Лер­ монтова. Некрасов же в своем восьмистишии 1848 г. «Вчерашний день часу в шестом» наглядно показал, как, исходя из метода натуральной школы, почти что буквально из «Физиологии Петербурга» («...зашел я на Сенную»), можно притти к высокому поэтическому символу, а в стихотворении 1855 г.

«Безвестен я...» посредством тех же образов показал возможность синтеза реалистической и романтической символики:

Нет! свой венец терновый приняла, Не дрогнув, обесславленная муза. И под кнутом без эвука умерла.| Как уже сказано, прямо по лермонтовским путям Некрасов не шел, но такие пробы, однако, бывали, и самая их возможность показывает, что Лермонтов был для Некрасова не только «наследством», но и живым со­ временным явлением (так было и фактически: ведь Некрасов дебютировал еще при жизни Лермонтова). Одна такая проба уже отмечена: это «Блажен незлобивый позт», задуманный по следам «Пророка»; другой пример — «На Волге», явно восходящее к «Мцыри».

Некрасов воспринял «Мцыри» не только как ритмико-синтакси­ ческий образец, но применил этот образец к сходной теме исканий и разочарований юноши или подростка в поисках жизненного пути. Некрасов воспринял здесь всю ритмическую систему «Мцыри»: не только бесстрофный четырехстопный ямб сплошной мужской рифмовки с узаконенными переносами, но и периодическое строение стиха с полновесными существи­ тельными в мужских рифмующих окончаниях.

В поэме Некрасова есть строки, звучащие по-лермонтовски до полной иллюзии:

Зато, добытая с тех пор, Привычка не искать опор Меня вела своим путем, Пока рожденного рабом Самолюбивая судьба ] Не обратила вновь в раба!

–  –  –

Очевидно, этот ритм применим — по крайней мере, в русских стихах— для нагнетания однородных эмоций, подчеркнуто резких и не находящих разрешения, — таков именно эмоциональный мир лермонтовского героя.

И у Некрасова ритм этот представляется оправданным там, где он дает ва­ риант, — пусть исторически своеобразный, — того же эмоционального мира. Но Некрасов, соприкоснулся с Лермонтовым лишь в исходной пси­ хологической теме, а не в ее развитии; уже в данной поэме внутренняя убедительность лермонтовского ритма для некрасовской темы ослабе­ вала (в дальнейшем он смог быть использован Некрасовым лишь в пародийно-сатиркческом «Суде» 1868 г.). Лермонтовская тема при всей подлин­ ности психологического рисунка и при всей точности местного колорита ос­ тается в пределах романтического конфликта «естественного состояния человека» с искусственным и ложным миром насилия ( символически представленным в образе монастыря). В некрасовскую тему — пробу­ ждения сознания под влиянием социального зла — органически включены мотивы данного исторического времени и данной социальной среды.

Движение в этом направлении испытывала уже поэзия Лермонтова.

Это не был завершенный и последовательный демократизм, но это было предрасположение к нему, которое обнаруживалось, прежде всего, объек­ тивно, в творческой практике. Лермонтов шел в значительной мере по пуш­ кинскому следу, к народности как к творческой основе и к реалистически конкретному методу творчества. В его эволюции не было перелома, а было преобразование романтизма изнутри, притом очень органическое и глубокое. Лермонтов не искал внешних, декоративных признаков народ­ ности и не отказывался от прежнего лирического содержания, но разраба­ тывал это содержание новыми средствами. Показательный пример — «Завещание», стихотворение, в котором та же тема, что и в прежней роман­ тической лирике Лермонтова, — тема одиночества и обреченности; но недавнее «Я в мире не оставлю брата» теперь раскрыто в жизненных ситу­ ациях, притом с полным отказом от поэтических эффектов: основным вы­ разительным средством является теперь глубоко экспрессивная лирическая интонация и. Та «нагая простота», к которой стремился Пушкин, возоб­ ладала здесь в пределах, вряд ли не превышающих пушкинские требо­ вания. И естественным следствием отказа от «условных украшений стихо­ творства» (Пушкин), всегда ориентированных на исторически конкретный стиль определенной культуры, было приближение к свободной стихии де­ мократической народности. Лирический герой «Завещания*'~дан вне соци­ альной окраски, он нейтрален. Эту же нейтральность, которая объективно вела к демократизму, находим мы и в «Бородине», и в «Казачьей колы­ бельной песне», и — в особенно любопытной по связи с Некрасовым — «Соседке»: простота поэтической речи в сочетании с легкими ритмиче­ скими параллелизмами создала здесь ту близость к народной песне, ко­ торая и на деле превратила стихотворение в песню. В лермонтовском творчестве это стихотворение 1840 г. было одним из многих несбывшихся обещаний, но оно оказалось и одним из зерен некрасовской лирики.

Лермонтов показал здесь, что в песенной форме и в границах несложного сюжета может быть отражено индивидуальное чувство жизни: здесь — то­ ска по воле и готовность к борьбе, с чем связан и образ женщины-товарища.

Стихотворение «Соседка» имело и непосредственные последствия для Не­ красова. В 1850 г. он написал довольно близкое подражание ему. Это была первая (очень неудачная) редакция стихотворения «Буря». На основе ритма «Соседки» Некрасов построил бытовой и психологический эпизод,~ где самая ситуация — герой и «соседка» — лишь отдаленно восходит к Лермонтову, где опасному предприятию лермонтовского сюжета соответ­ ствует, без всякого налета пародии, всего только свидание в грозу и бурю;

но где несомненно общее с Лермонтовым эмоциональное содержание: на

34 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

разделялись Некрасовым всецело. Вместе с тем Некрасов напитал лермонтовское обобщение живой и действенной исторической идеей, тем историзмом, обращенным в будущее, который был подготовлен лермон­ товским отрицанием. Все частности лермонтовской «Родины» получили дальнейшее развитие, начиная с пейзажа, который особенно близок к лермонтовскому в «Тишине» Некрасова.

...Суровость рек, всегда готовых С гроэою выдержать войну, И ровный шум лесов сосновых, И деревенек тишину, И нив широкие размеры...

Этот обобщенный внешний образ Р о с с и и м н о г о раз видоизменялся и у г­ лублялся в творчестве Некрасова. Но и другие лермонтовские намеки были им раскрыты с большой полнотой. За «дрожащими огнями печальных де­ ревень» он показал и быт, и события, и характеры, и чувства.

«Отрада м н о г и м н е з н а к о м а я » (этими словами Лермонтов подчеркивает необычность своего восприятия русской деревни)— стала одним из органи­ ческих мотивов поэзии Некрасова:

Запаслася скирдами, родная, Окруяшлася ими она, И стоит словно полная чаша...

(«Рыцарь на час») А две заключительные строки «Родины» (восходящие к Пушкину, но став­ шие в композиции лермонтовского стихотворения особенно многозначи­ тельными) широко развернулись во многих образах и эпизодах «Кому на Руси жить хорошо».

Так обобщенный лермонтовский образ родины дробился на элементы, которые развивались в поэзии Некрасова. В то же время Некрасов созда­ вал с в о и обобщения родины. Но у Некрасова народ уже не только угады­ вается за природой, как в «Родине» Лермонтова, — для Некрасова поня­ тия родины и народа совпадают, а природа воспринимается либо как фон, как обстановка народной жизни, либо как ее символ. Такой символ — Волга в ее разливе в «Размышлениях у парадного подъезда», где основное и глубочайшее обобщение — народный с т о н, — обобщение, подготов­ ленное мотивом бурлацкого «воя» («На Волге»). Образ родины сливается с образом народа, а народ олицетворяется в «сеятеле и хранителе» родины— мужике.

Так в «Размышлениях», так и в стихотворении 1861 г., заме­ чательном по органическому единству личного и социально-исторического пафоса:

Что ни год — уменьшаются силы, Ум ленивее, кровь холодней...

Мать-отчиэна! дойду до могилы, Не дождавшись свободы твоей!..

Но желал бы я анать, умирая, Что стоишь ты на верном пути, Что твой пахарь, поля эасевая, Видит ведреный день впереди...

Такое обобщение могло быть создано только зрелой демократией в у с ­ ловиях реально обострившейся борьбы. Но симптомом возможности та­ кого обобщения была «Родина» Лермонтова, в которой отвергнутому па­ фосу дворянской государственности противопоставлена непосредственная любовь к родине, обобщенная в ее недворянских, народных чертах, с де­ ревнями, избами и мужиками. Некрасов смыкается не только с лермон­ товской лирикой душевных противоречий, но и с теми предпосылками демократической реалистической поэзии, которые были заложены в лермон­ товской романтике. Некрасов развивает их в своей реалистической системе,

В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА 35

НЕКРАСОВ в которую своеобразно включенными оказались и многие достижения ро­ мантической символики — там, где они помогали поднимать реальное и частное до обобщений большого масштаба.

Литературная преемственность между Кольцовым и Некрасовым пря­ мее и яснее, чем в случаях, рассмотренных выше. Задачи, возникавшие при усвоении наследия Кольцова, были довольно точно формулированы Добролюбовым. Он указывал будущему поэту «реальную, здоровую ос­ нову» кольцовской поэзии, считая только, что ее нужно «расширить», или, как выразился он в другом месте, «осмыслить и узаконить сильные, но ча­ сто смутные и как будто безотчетные порывы Кольцова».

К этому надо при­ бавить еще одно, более конкретное высказывание Добролюбова о Кольцове:

«Кольцов жил народной жизнью, понимал ее горе и радости, умел выра­ жать их. Но его поэзии недостает всесторонности взгляда; простой класс народа является у него в уединении от общих интересов...» («О степени участия народности в развитии русской литературы»), — вот почему До­ бролюбов считает Некрасова стоящим на более высокой ступени поэзии.

Добролюбов вынужден был говорить намеками, но намеки эти нетрудно раскрыть. «Реальная, здоровая основа» кольцовской поэзии — ее демо­ кратизм. Однако это демократизм в его начальной стадии — он исторически ограничен, его изображение крестьянской жизни лишено социально-исторической перспективы. Правда, Кольцов не только эмпиричен и этнографичен, — поэзия его эмоциональна, она полна «порывов», но порывы эти романтичны («смутны» и «безотчетны»); они не ведут к цельному и последова­ тельному пониманию народной жизни. Новый, революционный демокра­ тизм, отправляясь от кольцовской основы, должен его «расширить» и «ос­ мыслить». Таков смысл оценок Добролюбова, ближайшего соратника и единомышленника Некрасова. Добролюбов убедительно доказал, что Некрасов не только продолжает Кольцова, но и расширяет и углубляет его, что поэзия Некрасова — новый и более значительный этап демократи­ ческого искусства.

Поэзия Некрасова могла быть таким этапом, так как выросла не только из Кольцова, но и из Пушкина, и не только из Пушкина, но и из Гоголя, натуральной школы и русской реалистической прозы. Поэзия Некрасова реалистична, тогда как Кольцов, при всей «реальной и здоровой» основе своей поэзии, при всей подлинности в его ощущении природы крестьян­ ского быта и земледельческого труда, во многом остался русским романти­ ком 30-х годов. Поэтический мир Кольцова насыщен подлинными жизнен­ ными впечатлениями, но он и не притязает на соблюдение всех реальных пропорций: в этом поэтическом мире показаны и социальные отношения, но скорее, как фатальная неизбежность; в этом поэтическом мире вид­ ное место принадлежит труду, но скорее как радостному идеалу, чем как отражению реальности. Это одно бывало не раз поводом для нападок на Кольцова, поводом для отрицания в нем истинной народности. На самом деле, именно романтически обобщенный колорит поэзии Кольцова и, пре­ жде всего, в теме труда делает поэзию его особенно глубокой, исторически особенно жизнеспособной. Т о же можно отнести к лирическому герою Кольцова вообще, к его психологическому облику. Облик этот и не имеет в виду полного воспроизведения типических черт народной социальной пси­ хологии; он не столько точен и конкретен, сколько символичен. Удаль, ду­ шевный размах, энергия, с другой стороны — уныние и чувство бессилия в лирическом герое Кольцова вовсе и не задуманы как социальная и нацио­ нальная характеристика современного поэту русского крестьянина.

Взяв от народной песни ее эстетическую и психологическую основу, ее з*

36 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

чистосердёчие в раскрытий душевного мира, Кольцов на этой основе рас­ крыл переживания современного человека, романтика 30-х годов, — пере­ живания общечеловеческие и народные одновременно, поскольку именно народность позволяла раскрыть подлинную человечность.

Для Некрасова — народного поэта нового исторического периода — значение Кольцова трудно преувеличить. Легко угадать, что близость к Кольцову скажется в поэзии Некрасова не столько в конкретных образах и мотивах, сколько в общем направлении поэзии.

В истории творчества Некрасова можно довольно точно установить мо­ мент первоначального воздействия Кольцова. В «Мечтах и звуках», напи­ санных еще при жизни Кольцова, нет ни малейшего его отголоска. Инте­ рес к Кольцову был, вероятнее всего, внушен Некрасову Белинским и во всяком случае относится к годам сближения с ним, т. е. не раньше 1842 г. Некрасов был гласным издателем посмертного собрания стихотворе­ ний Кольцова (совместно с Н. Я. Прокоповичем; негласным и основным был Белинский). Книга разрешена была цензурой 5 февраля 1846 г.;

замысел издания и работа над ним относятся, очевидно, к 1845 г. В том же 1845 г. Некрасов гостит у Герцена и там, под влиянием споров между запад­ никами, пишет стихотворение, которое самого его поражает «странностью содержания» и которое он именно поэтому и через десять лет решается на­ печатать, только выдав за перевод из Ларры: «Я за то глубоко презираю себя...» На самом деле, это был первый у Некрасова отзвук Кольцова, и не только потому, что в оенове четырехстопных анапестов, зарифмован­ ных, как двустишия, здесь угадываются двустопные анапесты Кольцова, но и потому, что, начавшись лермонтовскими самообличительными нотами, стихотворение, начиная с четвертого двустишия, все больше сби­ вается на кольцовские мотивы и на кольцовские же, близкие к народным, интонации.

Что, доживши кой-как до тридцатой весны, Не скопил я себе хоть богатой казны...

Это и тематически и стилистически неожиданное (после трех первых) дву­ стишие воспринимается, как отзвук и «Косаря» и «Русской песни» («Как свою казну трудом нажить?..»).

Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног, Да и умник подчас позавидовать мог...

— это вариация на тему кольцовской песни «Товарищу» («И те ж люди враги, /Что чуждались тебя,/ Бог уж ведает как,/ Назовутся в друзья»...).

И что злоба во мне и сильна и дика, А до дела дойдет — замирает рука...

— это опять вариация кольцовских мотивов слабоволия («Да на путь по душе Крепкой воли мне нет» и др.). «Странное содержание» стихотво­ рения имело большую судьбу в дальнейшей лирике Некрасова, но важно, что первый эскиз к будущему «Рыцарю на час» был дан по следам и по об­ разцу Кольцова. Это говорит и о том, что Кольцов для Некрасова имел зна­ чение не только своей «реальной, здоровой стороной», но и всем существом своего лиризма, вовсе не чуждого противоречивых эмоций. Кольцов пока­ зал Некрасову, что и это «странное содержание» может быть выражено во всей простоте народно-песенного языка и стиха. Знаменательно и то, что мотивы, наиболее родственные Кольцову тематически, выражены стихом, очень близким к соответственному кольцовскому; здесь открывались возможности для всей дальнейшей анапестической ритмики Некрасова.

В 1846 г. им написан «Огородник», — стихотворение, оставшееся по своему общему стилю в его поэзии единственным, но важное как промежу­

38 НЕКРАСОВ В ИСТОРИЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

точное звено. Написанное на мотив, близкий кольцовскому «Бегству», но с более резким и вызывающим демократизмом в основе, оно стилизовано под ту условную народность, которая у самого Кольцова была пережитком традиции русских «романсов» и «баллад». Эффектные внешние образы красавца-героя и красавицы-героини нарисованы приемами, которые и у Кольцова восходят не столько непосредственно к народной песне, сколько к стилизациям Дельвига или Цыганова.

Кольцов был первым в русской поэзии поэтом, выразившим эмоцию ра­ достного труда. Он выразил эту эмоцию, как романтик, не в том смысле, что искусственно придал ее герою, но в том смысле, что здесь, в ущерб т о ч н о с т и отражения типических переживаний труженика, были под­ няты до художественного идеала психологические явления менее типиче­ ские, но зато наиболее жизнеспособные и многообещающие. Перефрази­ руя слова Гоголя о Пушкине, можно сказать, что Кольцов дал русского земледельца «в его развитии»; он мог это сделать, конечно, лишь потому, что зародыш этого развития уже существовал. Эта черта была глубоко прин­ ципиальной и обещала совершенно новое восприятие всей социальной дей­ ствительности. «Придет ли ему в голову, — писал Гл. Успенский, имея в виду Пушкина, — что этот кое-как в отрепье одетый раб, влачащийся по браздам, босиком бредущий за своей клячонкой, чтобы он мог чувствовать в минуту этого тяжелого труда что-либо, кроме сознания его тяжести»12.

В этих словах Успенского, как и во всем, что им сказано о Кольцове, сквозь высокую оценку просвечивает и переосмысление кольцовской поэ­ зии: пахарь, нарисованный здесь Успенским, — это уже не вполне кольцовский пахарь; в системе кольцовских образов нет ни босого раба, ни клячонки, ни тяжести труда. Противоречие, замеченное Успенским, было лишь заложено в поэзии Кольцова, но не было в ней раскрыто. Раскрыто оно было Некрасовым.

Поэтический мир Некрасова ближе к кольцовскому, чем к чьему-нибудь другому, уже потому, что труд является основным двигателем этого мира (в прямом или скрытом виде), а труженик (и в первую очередь крестьянин)— основным его деятелем. Но поэтический мир Кольцова при всем том был условно-романтическим миром; и тема труда, входит в него в идеальном, сублимированном, радостном аспекте (более дифференцирован в этой си­ стеме о б р а з лирического героя). Некрасов знает подлинную диалектику в поэтическом осмыслении темы труда.

Он знает нагую реальность тяжелого труда и отражает его с той прямотой и верностью, какие стали обязатель­ ными после достижений натуральной школы:

Бедная баба из сил выбивается, Столб насекомых над ней колыхается, Шалит, щекочет, жужжит!

Слезы ли, пот ли у ней под ресницею, Право, скавать мудрено... и т. д.

Это один аспект на труд. Величайшее напряжение подобной го рькой ли­ рики труда, всегда прямо или скрыто обличительной в своем существе,— «Железная дорога», где труд, уже не земледельческий, изображается как прямое бедствие. Но знает Некрасов и другой аспект на труд — восходя­ щий прямо к кольцовским «Песне пахаря», «Косарю» и «Урожаю», к таким лирическим мотивам, как «Весело я лажу/ Борону и соху» и т.

п.:

–  –  –

Здесь (в «Саше», 1855) этот «веселый» колорит мотивирован наивным восприятием подростка.

Что этот подросток — помещичье дитя, для Не­ красова несущественно, как это видно из «Крестьянских детей», где то же восприятие передано крестьянскому ребенку и где в круг впечатлений включен уже весь круг земледельческих работ:

Но даже и труд обернется сначала

К Ванюше нарядной своей стороной:

Он видит, как поле отец удобряет, Как в рыхлую землю бросает зерно... и т. д.

Однако и для Некрасова дело не только в разных восприятиях ребенка и взрослого, но и в том, что детское восприятие открывает какие-то суще­ ственные «стороны» в самом труде. В самой тяжелой «страде деревенской»

заложены те возможности, которые обещают не только веселую работу кольцовского пахаря, но и тот труд будущего человечества, о котором меч­ тал Чернышевский, когда писал свой четвертый сон Веры Павловны.

Что для Некрасова это именно так, показывает другая его картина страды— в поэме «Мороз, красный нос» (X X I —X X II), в которой и радость и тя­ жесть труда соединяются в одно почти неразложимое целое:

Стала скотинушка в лес убираться, Стала рожь-матушка в колос метаться.

Бог нам послал урожай!

–  –  –

Ни язык— довольно колоритный, ни стремление к эмпирической точ­ ности не могут устранить впечатления фальши, отличающего эту картину и от Кольцова и от Некрасова. Стремление к точности создает даже комиче­ ский эффект: « Л е в о й рукой забирая колосья,/ Каждая п р а в о й их режет серпом» — наблюдение безукоризненно. Вся страда хоть и названа «томящей», но представлена каким-то легким роздыхом меж­ ду прежними «прохладами» (?) и ожидающим после работы купаньем (ко­ торое изображено куда подробнее, чем самая работа).

От Кольцова к Некрасову идет и вся вообще традиция р о л е в ы х стихотворений, герой которых наделен социально-психологической харак­ теристикой именно как герой из народа. Но Некрасов пошел на этом

40 НЕКРАСОВ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА

пути гораздо дальше Кольцова. Кольцов и в р о л е в ы х своих стихотво­ рениях оставался прежде воего лириком. Основным поэтическим заданием его было не создание образа-характера, а то лирическое содержание, к о­ торое с этим образом соединялось. Лиризм содержания лишь мирился с известной условностью образов, воспринимавшихся на фоне народно-пе­ сенных образов «молодца» и «девицы». Но уже у Кольцова эти образы рас­ цвечивались и более конкретными красками: в «молодце» проступали чер­ ты «селянина», «пахаря», «косаря», «бедняка»; в круг поэтических тем входили социальные отношения и противоречия. Правда, очертания соци­ альных тем в поэзии Кольцова неопределенны. Бедность в его поэзии — почти всегда роковая неизбежность, которая может изменить облик чело­ века, но которую сам человек изменить не властен; иногда это расплата за свою же вину; труд в его поэзии показан скорее в свете внутреннего мира человека, чем в связи с условиями мира внешнего. Неопределенность эта имела идеологические основания и в романтической системе законо­ мерна. Важно, что в пределах этой системы Кольцов дал неизмеримо боль­ ше, чем кто бы то ни было из его предшественников, внес в поэзию новые оттенки социальной психологии в форме, им разработанной, — в форме пе­ сенно-лирического монолога с характерной речевой окраской. Язык ге­ роя Кольцов строил на основе живой речи, слегка и, может быть, бессоз­ нательно (а потому и не навязчиво) окрашивая его просторечиями и диалек­ тизмами. Но уже явно сознательно Кольцов вносил в язык героя песенные формулы и этим придавал ему общепоэтический, приподнятый над живой речью характер.

Некрасовские монологи типа «Застенчивости» (1852), «Думы» (1860), «Калистрата» (1863) и многие другие восходят к Кольцову, но поэтиче­ ские проблемы, стоявшие перед Кольцовым, решены в них во многом иначе.

Часть этих монологов — как «Застенчивость» — непосредственно смы­ кается с субъективной лирикой Некрасова, как это бывало и у Кольцова.

Другая и наибольшая часть стоит на рубеже эпоса или прямо разверты­ вается в большие лиро-эпические полотна — такие, как «Коробейники» или «Мороз, красный нос». Большая, чем у Кольцова, широта и свобода в изо­ бражении и в оценках действительности сказывается, прежде всего, в юморе Некрасова, который идет от Гоголя и Пушкина, почти минуя Коль­ цова. Само собою разумеется, что и весь идеологический и литературный путь, пройденный Некрасовым, предопределил гораздо большую четкость социальной тематики, социально-психологического портрета, наконец — языка героя. И если в «Думе» 1860 г. Некрасов еще варьирует кольцов­ ские монологи, то все последующие переклички с кольцовскими темами, напротив, ясно свидетельствовали о разнице поэтических систем.

В «Коробейниках» Некрасов близко подошел к сфере кольцовских поэ­ тических мотивов: в основе, как нередко у Кольцова, природа, труд и лю­ бовь являются как нераздельное поэтическое содержание. Но на такой о с­ нове Некрасовым не только создано большое сюжетное целое, но и речи ге­ роев и автора даны в таком многообразии оттенков лиризма и юмора, с та­ ким богатством бытового и психологического рисунка, какие не могли п о ­ явиться в поэтической системе Кольцова. Наглядно обнаруживается это в том эпизоде, который всего ближе к Кольцову по теме. Это тема двух кольцовских стихотворений — «Молодая жница» и «Грусть девушки», она же — тема пятой главы «Коробейников» (и уже приводившихся выше X X I —X X II глав «Мороза, красного носа»).

–  –  –

мый размер «Кому на Руси...», впервые использованный Некрасовым в «Зеленом шуме», — размер, не чуждый Кольцову, хотя и не специфичный для него.

Все это показывает, что в усвоении ритмов, которые вводились в поэзии со знаком «народности», Некрасов проявлял большую свободу и самостоя­ тельность. Он не торопился ими пользоваться, но вспоминал, когда тема этого требовала, и о сравнительно редких образцах.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |



Похожие работы:

«Условия Использования IBM Sterling Supply Chain Visibility Положения настоящих Условий использования дополняют положения Международного Соглашения IBM Passport Advantage, Международного Соглашения IBM Passport Advantage Express или Международного Соглашения IBM для Избранных Предложений IBM SaaS, в зависимости от того, что приме...»

«Выдержки из долгосрочной целевой программы Омской области Оказание содействия добровольному переселению в Омскую область соотечественников, проживающих за рубежом (2013 – 2017 годы) 1. Информация об Ом...»

«117 MOTROL, 2011, 13A, 117-130 Mykolayiv State Agrarian University, Ukraine Vitaliy5555555555@rambler.ru Исследования распределения микротвёрдости по глубине показали, что после обкатывания вала роликом с помощью устройства со стабилизацией усилия обкатыван...»

«Ольга Апенченко Сергей Королев Ольга Апенченко Сергей Королев т Издательство политической литературы М о с к в а • 1969 6Т5.2(09) А76 Апенченко Ольга. А76 Сергей Королев. М., Политиздат, 1969. 143 с. с илл. (Когда им было двадцать). Огромен интерес и в нашей стране, и за рубежом к подробностям жизни основопол...»

«Письма протоіерея Арсенія ЛеОединцева, б. благочиннаго церквей берега Крыма, к ъ преосвященному Иннокенті", архіепископу Херсон Таврическому, съ донесеніями о ю д военныіъ дйствШ и состояніи и духовенства во время 11-тиісячно...»

«Таврический научный обозреватель № 4 (21) — апрель 2017 www.tavr.science УДК: 111.1 Сидоров А. М. к.ф.н., доцент Санкт-Петербургский государственный университет ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКАЯ ОНТОЛОГИЯ ДЖ. ВАТТИМО Статья посвящена герменевтической онтологии итальянског...»

«4. Открыть крышку фильтра и заменить фильтрующий элемент на заглушку (фольгированной стороной вовнутрь шкафа).5. Закрыть крышку фильтра.6. Установить защитную решетку (вентиляционными отверстиями ВНИЗ), закрепить ее гайками-барашками.7. Закрыть переднюю дверцу термошкафа. Замена фильтрующих элементов вентилятора PTF 60....»

«Системы счисления Ну что же, раз мы будем изучать счётчик, так давайте уж вспомним, как вообще происходит счёт. Начнём с привычной нам десятичной системы счисления. Там всё просто (для нас). Есть 10 циф...»

«1 Міжнародний журнал Механізм регулювання економіки, 2005, № 4.Суми: Вид-во Сумського державного університету. – С. 158-163 О.В. Шипунова, к.е.н, доцент Украинской академии банковского дела НБУ Особенности отображения затрат предприятия на создание веб-са...»

«с Л'т -й іААЛЛЛ * А • ГОДЪ ХІ-Й. ~й БЛАГОВЩЕНСКІЯ ЕПАРХІАЛЬНЫЯ ЕЪДО/ПОСТИ ВЫХОДЯТЪ ДВА РАЗА ВЪ МСЯЦЪ. ч" П4ДИ№№ принимается Объявленія принимаются только позади текста по 10 к. въ Комитет по устройстпу зв строку петита. церквей въ зданіи Духовной № 5. За разсылку при Епархіаль­ Консисторіи. ныхъ Вдомостяхъ...»

«в гостях САНКТ ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ у студентов УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ АЛЕКСАНДР СОКУРОВ ИСТИННЫЕ ЦЕННОСТИ ВЫПУСК 8 Санкт-Петербург ББК 85.37 С59 Рекомендовано к публикации редакционно-издательским советом СПбГУП Сокуров А. Н. Истинные ценности. — СПб. : СПбГУП,...»

«Products Solutions Services Tank Gauging Система оперативного и коммерческого учета массы продукта в резервуарных парках 2 Tank Gauging. Система оперативного и коммерческого учета массы продукта в резервуарных парках Резервуарные парки Содержание сегодня Показатели производ...»

«МИХАЙ ЧИКСЕНТМИХАЙИ ЭВОЛЮЦИЯ ЛИЧНОСТИ Перевод с английского Москва Купить книгу на сайте kniga.biz.ua УДК 159.923.2 ББК 88.352 Ч-60 Переводчики Евгений Алексеев, Анна Шварц Редактор Наталья Нарциссова Чиксентмихайи М. Эволюция личности / Михай Чиксентмихайи; Пер. Ч-60 с англ. — М.: Альпина нон...»

«ВОСЕМНАДЦАТЫЙ АРБИТРАЖНЫЙ АПЕЛЛЯЦИОННЫЙ СУД ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 18 июня 2010 г. N 18АП-5036/2010, 18АП-5185/2010 Дело N А07-491/2010 Резолютивная часть постановления объявлена 16 июня 2010 г. Полный текст постановлен...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНООБЩЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ Главный редактор Р. С. Гринберг Международный совет: А. А. Акаев (Киргизия), С. Д. Бодрунов (Россия), В. М. Геец (Украина), М. С. Горбачев (Россия), Дж. К. Гэлбрейт (США), М. Земан (Чехия), И. Илиеску (Румыния), Гж. В. Колодко (Польша), А. Е. Лебедев (Россия), А. Михник (Польша),...»

«"Утверждаю" Академик-секретарь ОФН РАН Академик В.А. Матвеев 2011 г. " " Отчет за 2010г. Программа фундаментальных исследований Отделения физических наук РАН "Плазменные процессы в солнечной системе" (название программы) Координатор программы академик РАН _ Л.М. Зеленый ВВЕДЕНИЕ Програ...»

«"Международная жизнь".-2010.-№7.-С.1-20. НОВЫЙ ДОГОВОР О СНВ В МАТРИЦЕ ГЛОБАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ Сергей Лавров, Министр иностранных дел России Для полновесного и объ...»

«Соціальні технології: актуальні проблеми теорії та практики, 2016, вип. 71 УДК 316.48 В. А. БОЛОТВА, Н. А. ЛЯШЕНКО ИДЕНТИЧНОСТЬ С НАЦИЕЙ И ЭТНОСОМ КАК ИСТОЧНИК СОЦИАЛЬНОГО КОНФЛИКТА В статье выделяются типы идентичности личности с этносом и нацией, потенциально способствующие возникновению социальных конфликтов. Основными типами идентич...»

«Джон МАКСВЕЛЛ Как превратить неудачи в ступени к успеху (Побеждать, преодолевая неудачи) FAILING FORWARD (Turning Mistakes into Stepping-Stones for Success) by John С Maxwell....»

«и 3. аж 5 е прод ы Ак тивн Николай Рысёв МАНИПУЛЯЦИИ И ВЛИЯНИЕ В ПРОДАЖАХ Санкт-Петербург Издательство RECONT УДК 339.187:316.6 ББК 88.4 Р95 Рысёв Николай Юрьевич. Манипуляции и влияние в продажах / Николай Рысев. СанктПетербург : RECONT, 2014. Все права защищены. Ни од...»

«ТАИНСТВО ПОКАЯНИЯ Архимандрит Александр Милеант Содержание: · Причина внутреннего разлада. · Заглянем в себя. · Значение и сила таинства покаяния. · Пособие к исповеди. · Молитвы таинства исповеди в русском пере...»

«МБОУ "Холоднянская средняя общеобразовательная школа" Согласовано Согласовано Утверждено Руководитель МО Заместитель директора школы по УВР Директор МБОУ МБОУ " Холоднянская СОШ" "Холоднянская СОШ" Протокол№ от Приказ№_от"_"2015г "_"2015г ""_2015г. Рабочая программа по предмету "Биология" на ступень основного общего об...»

«Руководство пользователя Принтер для печати этикеток Ред. 1.00 SLP-TX220 / TX220E SLP-TX223 / TX223E http://www.bixolon.com SLP-TX220x/TX223x Содержание Сведения о руководствах и правила техники безопасности 1. Комплектность поставки 2. Общий вид устройства 3....»

«ИНСТРУКЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Следите за исправным состоянием вашего каПожалуйста, внимательно прочитайтамарана и используйте его в разрешенных те инструкцию перед сборкой и исзаводом изготовителем условиях. Несмотря пользованием катамарана. на свою прочность, катамаран может быть серьёзно повреждён, если нарушать пр...»

«Содержание Введение 3 Цель и задачи преподавания учебной дисциплины 3 Место дисциплины в структуре ООП ВПО 5 Требования к знаниям, умениям и навыкам 8 Объем дисциплины и виды учебной работы 9 Тематич...»

«Инструкция по Функциональный модуль эксплуатации FM443 Уровень пользователя Модуль солнечного Внимательно коллектора прочитайте перед обслуживанием 6 720 615 862 2012/11 RU/KZ/AM/TM Содержание 1 Безопасность. 1.1 Об этой инструкции..........»

«1. Цели и задачи дисциплины, ее место в учебном процессе Цель дисциплины дать студентам на уровне мировых стандартов знания по методологическим основам политической науки, ввести их в круг этих проблем и ознакомить с трудами крупнейших зарубежных и отечественных политологов, представляющих разные школы и направления. Задачи...»

«ОАО Мобильные Телесистемы филиал в Костроме WWW.KOSTROMA.MTS.RU Тариф Супер Ноль Нетарифицируемые вызовы абонентам МТС Костромской области со 2-й по 9-ю минуты разговора. Звонки и SMS внутри группы Вместе лучше 0,07 руб. Федеральный номер / Авансовый метод расчетов Плата за подключение / Абонентская плата 0...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.