WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


«Слова о соли земли, как известно по Евангелию, Христос относил к Апостолам, его ученикам и друзьям, тем немногим, кого Он считал своими соратниками, ...»

Л.П. МОИСЕЕВА

"Мы жили тогда на планете другой..."

Тема России в поэзии русского зарубежья

первой волны эмиграции

Мы волна России, вышедшей из берегов...

Владимир Набоков.

"Юбилей"

... Узнает ли когда-нибудь она,

Моя невероятная страна,

Что было солью каторжной земли?

А впрочем, соли всюду грош цена.

Просыпали - метелкой подмели.

Георгий Иванов.

"Торжественно кончается весна..."

Слова о "соли земли", как известно по Евангелию, Христос относил к Апостолам, его ученикам и друзьям, тем немногим, кого Он считал своими соратниками, способными помогать ему сеять правду и справедливость на многострадальной земле.

Называя "солью каторжной земли" поэтов, художников, композиторов, уцелевших после октябрьской катастрофы, но потерявших главное - право жить и творить на родине, - Г. Иванов, один из самых крупных русских поэтов XX века, говорит о тех сокровищах духа, которых лишилась Россия, изгнав лучших из лучших своей художественной интеллигенции. Эти люди создали на чужбине высокие духовные ценности, прежде всего ярчайшие образцы поэзии.

Тематика поэзии русского зарубежья не совпадает с тематикой поэтического наследия "серебряного века" - направления русского искусства конца XIX - начала XX века, долгое время называвшегося у нас "декадансом"; хотя большинство поэтовэмигрантов (особенно старшего поколения) именно как "декаденты" успели заслужить славу в России. В поэзии "серебряного века" преобладали мотивы изначально трагического восприятия мира, ухода в мир личных страстей и переживаний, когда человек, его душа становились началом и концом вселенной, а все оттенки переживаний, нюансы настроений, душевных движений (нежность, ревность, тоска, возникающие при понимании пошлости окружающих) были единственным источником вдохновения художника.

Подобное мироощущение стало, разумеется, невозможным в эмиграции, где проза жизни быстро разрушила прекрасный, но призрачный мир поэтических грез. Теперь борьба за хлеб насущный стала повседневностью. Но М о и с е е в а Людмила Павловна - филолог.

7 ОНС, № 3 169 именно они, русские поэты-модернисты, положили начало тому явлению, которое впоследствии стало принято называть "культурой русского зарубежья".

Я попытаюсь проанализировать лирические произведения поэтов так называемой первой волны, основной темой которых была тема покинутой родины, невозвратной дали, куда продолжали стремиться души поэтов, несмотря на обиды, горечь и предательство.

Следует заметить, что тематика русской поэзии, созданной за рубежом, поистине необъятна. Это и бесконечные поэтические воспоминания о горестном пути за границу, описания ужасов нищего эмигрантского быта: окружающая жизнь кажется пошлой, русских интеллигентов поражает бедность духовного мира новых соотечественников. Воспевается эмигрантское братство, много стихотворных посланий адресовано друзьям по несчастью. Возникают мотивы бренности человеческой жизни, размышления о вечности, о божественной сути бытия, о тонкостях человеческой души. Существенное место занимают постоянная в русской литературе тема поэта и поэзии, пути развития культуры. Сравнительно редки (и это понятно) произведения, в которых говорится о душевной ясности, светлых мечтах, надеждах, обретении мужества, воли к жизни. Размышления о странностях бытия и его смысле, проблема судьбы, раздумья о своей эпохе и будущем мира, события первой и второй мировых войн - диапазон тем с годами становится все шире. Встречаются произведения, посвященные новой родине, в которых тональность уже иная: живым теплом согреты описания городов, природы, особенностей жизни людей. И, наконец, появляются стихотворные признания в том, что у поэта две родины и новую уже нельзя назвать "мачехой".





В трагедии поэтов-эмигрантов, как бы глубока она ни была, все же можно найти некие грани, стадии отчаяния и надежды, определяющие диапазон и трактовку лирических тем их творчества, которые зависят от того, в каком возрасте каждый из поэтов покинул родину, т.е. смог или не смог если не ассимилироваться за границей, то хотя бы свыкнуться с мыслью о том, что, может быть, это навсегда, и возвращения не будет. Среди поэтов первой волны можно явственно различить три основных возрастных группы, или три поколения: большую составляют те, кто покинул Россию в зрелом возрасте, будучи уже признанным мастером, затем следует назвать поэтическую молодежь, только начинавшую свой творческий путь, и, наконец, тех, кто оставил родину в детском возрасте, вырос, возмужал и стал поэтом на чужбине.

Поэты, дата рождения которых находится между 1865 и 1893 годами, т.е. люди, уехавшие в эмиграцию, когда им было примерно от тридцати до пятидесяти лет, никогда не смогли смириться с тем, что произошло на родине. Для них революция и ее последствия навсегда остались "последним катаклизмом" в судьбе родины. Именно в их лирических произведениях зазвучала тема России, подхваченная впоследствии поэтами-эмигрантами следующих поколений. Родина, где художники испытали столько страданий, разочарований, непонимания, кажется им теперь "обетованной землей" (так называет Россию в одноименном стихотворении В. Андреев), где царило недостижимое теперь счастье.

Особенностью темы родины в поэтическом творчестве старшего поколения является то, что она так или иначе присутствует в любой другой, будь то извечная тема любви или природы. Естественно, что всякое упоминание о России окрашено здесь в трагические тона. "Убиенная Русь" - так называет покинутую родину Тэффи в стихотворении "Перед картой России". Перед читателем предстает символическая судьба России-женщины, "умершей, как нищенка, на соломе", в то время как прежде была она "богата... молода". Любящим остается лишь смотреть на нее, как на икону, и молиться за упокой ее души. Такой же, иконной, нетленной, видится Россия А.

Биску:

"Вот Русь моя: в углу, киотом, Две полки в книгах - вот и Русь. Склонясь к знакомым переплетам, Я каждый день на них молюсь" ("Русь").

Однако в душе многих поэтов таится иное чувство - надежда на возвращение былого. В лирике В. Горянского мы находим жесткие слова "об искупленьи и расплате". Поэт говорит о России как о "неопалимой купине, Откуда глас раздастся Божий" ("Неопалимая купина"). Подобные настроения часто встречаются и у других поэтов, например у Н. Евсеева, Н. Белоцветова, М. Форштетера. Следует, однако, оговориться: упомянутые авторы иногда все же смягчают свою непримиримость, и строки их стихов, написанных в разное время, часто диссонируют.

Произведения многих поэтов старшего поколения изначально окрашены в иные тона. В стихах И. Северянина родина - средоточие всего самого сокровенного, что сохранило сердце поэта: "В ней и убогое богато..." ("Стихи о Москве"). Произведение пронизано теплом воспоминаний о любимом старинном городе, в котором "полны значенья пустячки". Но "неподражаемой России Незаменимая земля" начала стихотворения именуется в его конце уже как: "Неповергаемой России Неизменимая земля", - что говорит не только о неиссякаемой любви поэта к родине, но и о вере его в то, что родная страна "не изменит" своей доброй сути и несмотря ни на какие беды не будет повергнута в прах, останется незыблемой твердыней хотя бы в мечтах.

Северянину вторит обычно ироничный Дон Аминадо. Он вспоминает о России все самое нежное и теплое, что сохранило сердце: "минувшую весну", "молодость былую", "радость птиц, меняющих кочевья", передавая главное - запах русской весны, который в его представлении ассоциируется с "уездной сиренью", так близкой многим русским поэтам - романтикам духа ("Уездная сирень").

Итак, отношение к оставленной России у поэтов, попавших в эмиграцию в зрелом возрасте, весьма неоднозначное. Читатель, знакомясь с той частью поэтического творчества, которая была создана за границей, начинает понимать их жизненную позицию. Большинство из них оставили в России все: дом, куда уже не суждено вернуться, налаженный, часто богатый, быт, дорогие могилы, может быть, семью, любовь, а главное - уверенность в своем праве называться гражданином родной страны, возможность любить ее открыто. Отсюда проистекают как озлобление против тех, кто поверг родину в пучину бед, непримиримость, а часто и нескрываемое желание мстить, так и пробивающиеся, несмотря на душевное озлобление, теплые, нежные чувства. Даже если родина отвергла тебя, ее не забыть, так как это противоестественно природе человека. "Нелюбимая родная сторона", - вот, пожалуй, наиболее точные слова, определяющие отношение к России многих поэтовэмигрантов (М. Форштетер. "Ты, Россия, дальная, печальная...").

И все же человек, живущий на чужбине, не может не сравнивать родину-мать и приютившую его родину-мачеху. "Европа - утра хмурый холод И хмурь содвинутых бровей", "Россия - рельсовый широкий... путь" - таков вывод Вяч. Иванова, сделанный после двадцатилетней жизни в эмиграции ("Европа - утра хмурый холод..."). В стихотворении К. Бальмонта "Здесь и там" предстает такое же печальное сравнение.

"Здесь", т.е. в Европе, царствует "расчисленный разум", когда люди "вежливо холодны к Бесу и к Богу", а "там", дома, остались "незабудки", "безбрежное поле, бездонная тишь" - все то, к чему безраздумно тянется душа, если поэт хочет быть "хоть мертвым в желаемом там". П. Потемкин, рифмуя в шуточном стихотворении "Эйфелеву башню" с "родимой пашней" ("Эйфелева башня"), говорит, в сущности, о том же самом. И Дон Аминадо лирически размышляет именно об этом, сравнивая символические запахи европейских городов: Лондон, Неаполь, Гамбург, Севилья, Париж каждый имеет свой собственный неповторимый аромат, по-своему прекрасный, "но один есть в мире запах", близкий поэту и греющий его душу, - "это русский запах снега", которого нет и не может быть на чужбине ("Города и годы").

Оригинальный, почти сюрреалистический образ возникает в стихотворении М. Струве "День какой - нарядный и блестящий!..". В конце "старой парижской дороги" поэт мечтает увидеть русский "деревенский домик" и возле него свою любимую - русскую женщину. Невольно возникают ассоциации с финалом фильма "Ностальгия" режиссера-изгнанника другого поколения А. Тарковского, который вряд ли был знаком со стихотворением Струве. Однако обоих художников объединяли, видимо, сходные чувства. Герой Тарковского, смешивая мечту и реальность, 7* 171 готов соединить в своем воображении дорогие ему черты Европы и России готический храм и русскую избу.

Вечная тема любви в поэзии эмиграции также, как правило, связана с темой России. Почти у всех авторов, перешагнувших рубеж тридцати лет еще на родине, любовь лирического героя оказывается в прошлом. "И это было лишь - вчера. Меж тем умчались в бездну лета", - вот горестный итог былого счастья (Д. Ратгауз. "Зима, и вьюга, и мороз..."). Эти слова применимы к чувствам, которыми исполнены стихи многих поэтов-изгнанников. "Все позабытое потеряно, Ушло навек из бытия", - от этих строк 3. Гиппиус ("Веер") веет безнадежностью, и перед читателем не любовьобман, неразделенная страсть, а прощание навеки, любовь-призрак: образ любимого человека так далек, что простительна мысль о том, будто его никогда и не было (С. Маковский" О, ты, которой нет и не было на свете..."). Даже в тех случаях, когда поэтическое воспоминание окрашено в светлые тона, боль об утраченном возникает между строк (И. Северянин. "По грибы - по ягоды"; Д. Кленовский. "Мы с тобою не запомнили...", "В талом небе такие мокрые...").

Любовь и Россия неразделимы:

невозможно отличить образ возлюбленной от образа родины, когда в стихах речь идет об "ароматной березке" - "задумчивой тезке" лирической героини (Г. Голохвастов. "Троицын день").

В теме России отчетливо проступает подтема памяти, незажившей раны. "Забвенья нет" дорогим могилам, "вспоминать ушедших" - значит "воскрешать их" (С. ДубноваЭрлих. "Клятва", "Наказ"). Слова В. Сумбатова: "И ничего не позабыть,- Заставить разум снова Вить из кудели дыма нить Сгоревшего былого" ("Жизнь"), - похожи на клятву. Стихи, в которых проходит тема памяти, по сути, и есть клятва - клятва в верности покинутой отчизне.

Однако в воспоминаниях большинства поэтов Россия предстает прежде всего в ореоле безмятежного детства, юности, ничем не нарушаемого счастья: "гамак в тени", "полдня хмель", "в разливе леностном река" или "луны лукавые лучи", "бархат печали", "узор" мечты - чудесный мир грез (Г. Голохвастов. "Гамак в тени, а вкруг повсюду....", "Погибшая песня"). "Мираж" - название стихотворения А. Черного вполне символично: воспоминания, греющие душу изгнанника, - лишь миражи, прошлое не вернется.

Стихотворение Д. Кленовского "Не забытое, не прощенное" подводит читателя к иной теме, связанной с Россией. Речь идет об участи русского народа после революции, участи друзей, оставшихся на родине. Поэт готов многое забыть и простить, отказаться от горьких воспоминаний, но его коробит тот дух, который воцарился в России, дух, оставшийся навсегда чуждым тем, кто покинул родину, принявшую большевизм. "Чужая весна" теперь в России, лучшие погибли, и о них не принято вспоминать, они не заслужили даже "холмика" "с некрашеным крестом". Именно этого презрения к памяти и не может "простить" своим бывшим согражданам поэт. В стихотворении незримо присутствует образ погибшего друга - поэта Н. Гумилева. Но толковать данное произведение следует шире: это протест против той бездуховности, безверия, которые определяют теперь жизнь на родине.

Для лирического героя В. Горянского время в России остановилось после октябрьского переворота ("остановились времена"), лишь гибель может ждать оставшихся там, в стране, где "цветут цветы без аромата И спят ручьи в недобром сне", где "нет пернатых", где лишь в "погибельных письмах" можно прочесть свою судьбу ("Завороженный край"). Д. Мережковский видит причину этого в "грубости духа, грубости материи, грубости жизни, любви", и самое страшное то, что "в них торжество" ("Доброе, злое, ничтожное, славное..."). Подобного же мнения придерживается и М. Цветаева, которая считает предательством переход к служению новой власти и новой "культуре" бывшего своего собрата по перу, а ныне "советского вельможи" В. Маяковского ("Маяковскому"). Стихотворение написано в связи с его трагической гибелью, и конечные строки: "Упокой, Господи, душу Усопшего врага Твоего", точнее всего говорят о том, что для автора произведения именно безверие, отречение от православия - корень зла, царящего на родине. Цветаева и другие поэтыэмигранты гибель национальной культуры, родного языка считали, пожалуй, самой тяжкой потерей.

Стихотворение Вяч. Иванова "Родной язык" - гимн русской речи, которую поэт называет "неразменным кладом". В другом стихотворении, не случайно начинающемся знакомыми с детства строками "У лукоморья дуб зеленый", - он утверждает, что "пока жива родная речь", пушкинский дуб, символ величия России, не увянет. С. Дубнова-Эрлих самое горькое несчастье родины видит в том, что "рядом с людьми умирали Человечьи слова", родная литература, "пласты" "страниц задушенных", "похищенных у онемевшей страны" ("Панихида"). И. Северянин с необычной для него жесткостью изображает "народный суд", где "народом народ будет грозно судим". Главный вопрос, который зададут "обвиняемым русским людям" обвиняющие их "избранники", такие же русские люди, звучит грозно: "За что умертвили они в самосуде Цвет яркой культуры отчизны своей. Зачем православные Бога забыли, Зачем шли на брата, рубя и разя...". Ответ "Обмануты были" не удовлетворяет поэта, он считает, что "виноват весь народ". Однако осудить его не может никто, так как его ошибки идут не от бедности души, а от ее богатства.

"Наивный, стремящийся вечно вперед" русский народ назван поэтом в конце стихотворения "счастливым в несчастьи, великим народом" ("Народный суд").

Та же тема оскудения духовности в стихотворении Дон Аминадо "Московские празднества". С присущим ему юмором поэт описывает бесконечный "праздник счастья мирового", который начался в столице и по всей стране с приходом к власти большевиков. Этот "праздник" громко прославлялся в искусстве нового образца.

Герой стихотворения А. Несмелова "Письмо", "поэт советский" оглушительно славословит перемены в стране, жизнь, которая стала теперь "напориста и резва". А его находящийся в эмиграции друг, которому он не побоялся написать, надеясь убедить в правоте избранной жизненной позиции, прочитав письмо, приходит в ужас от мысли о том, что "в этом гнилом конверте... подлинная весна". Ничего не может быть для него "тяжелее и горше" предательства. По разные стороны баррикад оказываются бывшие друзья и в другом стихотворении Несмелова "Встреча первая".

Они случайно встретились после многолетней разлуки в купе международного вагона.

Один из них, рассказчик, оказался в эмиграции, второй остался в России и с успехом служит новой власти. Однако, как это ни парадоксально, оба они, "дети восемнадцатого года", сейчас, в тридцатом, обречены ("Ты в чистку попадешь в Владивостоке, Меня бесптичье съест за рубежом") по одной и той же причине: это потеря идеалов молодости, "скука", "сонный быт" духовно опустошенного человека.

Следствием бездуховности, безверия, по мнению многих поэтов-эмигрантов, и стал террор, уничтожение лучшей части народа: "чистки", ссылки, тюрьмы, концлагеря. В России уносит невинных людей страшный "черный ворон". Но "страна молчит, молчит народ, Оцепенев в железах ночи", и это молчание, смирение перед грубой силой - страшнее всего (А. Браиловский. "Баллада о черном вороне"). Человек, живущий в России, может начать свой скорбный путь к безвестной гибели в "черном вороне", машине для арестованных НКВД, а закончить в бывшем Соловецком монастыре, превращенном большевиками в концлагерь. "Соловецкий безрассветный день" - символ мрака во всей стране - возникает в стихотворении знаменитой подвижницы Матери Марии. "Как же мне молчать?" - задает она риторический вопрос, ведь то, что происходит на родине, противоречит христианской морали, Божественной любви к людям ("И в этот вольный, безразличный город...").

В тяжелые для родины минуты человеку свойственно обращаться памятью к тем страницам прошлого, которые составляют нетленную славу страны и которые невозможно зачеркнуть, предать забвению. Таким чувством согрет лирический цикл Амари "Кровь на снегу" (Стихи о декабристах). Для поэта восстание 14 декабря 1825 года, безусловно, славная веха в истории страны, а декабристы - герои, достойные поклонения. Вместе с тем они показаны живыми людьми, заслуживающими сочувствия и в силе, и в слабости, а Николай I - бездушным манекеном, исполненным лишь "холодным сладострастьем власти". Следует заметить, что и в других стихотворных произведениях сравнительно редко встречаются ностальгическое чувство по отношению к институту монархии и выражение любви к отдельным русским правителям.

Здесь ощущается, скорее, настороженность или даже ирония.

В связи со сказанным можно упомянуть два стихотворения В. Горянского. В первом, "Санкт-Петербург", поэт, обращаясь к эпохе царствования Александра III, пишет об этом времени с сочувствием и теплом, хотя и не без юмора. Царь, который "оберегал российский трон" в те счастливые годы, когда "струилась рожь волной медовой", а "Россия грелась, как ребенок, В горячей царской бороде", - этот царь сам "барыши считал на счетах и пересчитывал потом". Однако "отцы счастливые и деды" тогда задорно "с Некрасовым и Достоевским При встрече скрещивали взор". Таким образом, уже те времена, по мнению автора, таили в себе будущие "тяготы и беды", которые впоследствии обрушились на головы детей и внуков. Во втором стихотворении, "Февраль семнадцатого", тональность уже иная. Хотя последний русский правитель, Николай II, в произведении непосредственно не упоминается, но все "гадания" тогда предвещали "слезы о короле, Прекрасном, молодом, бубновом". В те дни, когда "ветер февральский... мотался в тоске бездомной", "неладное" чувствовали все жители Петербурга - от придворного до городового.

В феврале семнадцатого кончилась в России эпоха монархии, и это оказалось тем бесспорным фактом, с которым эмигрантам пришлось примириться. Скептическое отношение к монархии ощущается и в шутливом стихотворении Вс.Ник. Иванова "Царь Федор". Безусловно, речь идет об одном из самых "слабых" правителей России, но, когда, говоря о монаршей особе, поэт употребляет такие слова и выражения, как "уморился", "изволит глядеть", а восход солнца, увиденный глазами царя, сравнивает с "павлиньим хвостом", тогда возникает ощущение игрушечности, сказочности происходящего и царь кажется статистом на провинциальной сцене.

Единственный русский самодержец, перед которым готовы преклониться все поэты, - это Петр Великий. В стихотворении И. Бунина "День памяти Петра" русский царь соотносится с его святым - Апостолом Петром, сподвижником Христа, имя которого "значит Камень. Сын Господний На Камени созиждет храм". Последние слова можно толковать по-разному, но, возможно, поэт имел в виду могущество России, ее духовную силу. Недаром стихотворение начинается словами Пушкина, считавшего себя символическим потомком Петра: "Красуйся, град Петров, и стой Неколебимо, как Россия...". Славной эпохе Петра посвящено оригинальное стихотворение А. Присмановой, построенное на паронимах, где отдается дань восхищения Петруработнику, труженику. Мы сделали оговорку: редко встречается восхваление поэтами монархии. Стихотворение В. Сумбатова "Град Петра", продолжающее тему русской славы, представляет собой одно из немногих исключений. Столица России "СанктПетербург-Петрополь-Петроград" "мог родиться" лишь "при Империи", и только ее "закат" предопределил его конец. Однако "два века роста, пышного цветенья... славы, блеска" дали ему право навеки именоваться на картах мира как "Град Петров". Но общий печальный колорит эмигрантской жизни вносит свой оттенок и в трактовку поэтами темы славной истории России. Горьким сожалением веет от стихотворения А. Несмелова "В ломбарде", где говорится о том, что орден Святого Георгия Победоносца - символ храбрости русских воинов - попал в руки ростовщика, сданный в ломбард впавшим в бедность эмигрантом и ставший предметом купли и продажи.

Может быть, причина противоречий в трактовке поэтами-эмигрантами темы родины лежит в том, что называют "загадочной славянской душой"? Это явление в несколько ироническом освещении возникает в стихотворении Дон Аминадо "Аmе Slave" ("Славянская душа"). За пародийно-сентиментальными образами скрываются неподдельная боль и тоска по утраченному. "О, славянские натуры..." - поэт как бы в задумчивости обрывает фразу, предоставляя каждому посвященному завершить ее посвоему.

Итак, различны облики, в которых предстает родина в стихотворных произведениях поэтов-эмигрантов поколения "отцов". Но как бы часто ни повторялся мотив неприятия и осуждения, он не может заслонить тему привязанности к покинутой земле.

Однако лишь немногие из авторов находят в себе мужество не только сказать об этой связи, часто болезненной и мучительной, но и признать ее необходимость и оправданность, иными словами - ощутить свой долг перед брошенной Россией:

"Верни же нынче долг свой запоздалый И, хоть и трудно, улыбнись ей - ты". Эти строки Д. Кленовского из стихотворения "Долг моего детства" - обращение к тем, кто все еще был готов отвернуться от поруганной святыни. Под "долгом", очевидно, следует понимать не тяжесть вины, которой не было и не могло быть, а желание служить родине своим творчеством вплоть до последнего земного часа, остаться в памяти соотечественников любящим, а не ненавидящим. Таким образом, речь идет о долге христианина перед поруганной родиной.

Другое поколение поэтов-эмигрантов, тех, кому было примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет, когда они оставляли Россию, многое представляет себе уже иначе. Родина в воспоминаниях тех поэтов, которые покинули ее почти детьми, уже не имеет очертаний чего-то прочного и незыблемого, что было характерно для восприятия России поэтами старшего возраста. Дело в том, что у них иной отсчет времени: их отрочество, юность пришлись на время первой мировой войны и революции. Воспоминания о спокойной и счастливой жизни на родине тех, кому к 1914 году было двенадцать-пятнадцать лет, не могли быть столь яркими и четкими, как у тех, кто прожил к этому времени половину жизни. Главное - они еще не успели уместить в своем сознании родину-опору, родину-твердыню.

Накануне нового 1913 года девятнадцатилетние счастливые студенты, кадеты, курсистки, "шампанского бокалы подымая", были вполне беззаботны, не зная о том, сколько тягот их ждет впереди (Г. Иванов. "В тринадцатом году, еще не понимая...").

Память об этой новогодней ночи - лучшее, что они унесли в эмиграцию. Именно такие мягкие, светлые тона окрашивают большинство лирических произведений поэтов этого поколения, посвященных теме России. Из них уходят горечь, озлобленность, идея мести. Россия перестает ассоциироваться лишь с властью большевиков, воцарившихся там, и остается синонимом всего самого светлого и теплого, что еще осталось в душе.

"Детство и счастье", "любовь", "надежда" - все это резко оборвалось, закончилось в жизни поэта. "Мы жили тогда на планете другой..." - с горечью констатирует поэтизгнанник, вспоминая о невозвратном прошлом (Г. Иванов. "Над розовым морем вставала луна..."). Но хотя "жизнь никогда не простит" потери всего этого, "музыка" символ света - "прощает", она осветит путь, "где погибшее счастье летит". Г. Иванов в этом стихотворении ("Это месяц плывет по эфиру...") слово "погибшее" впервые, может быть, в поэзии эмиграции употребляет без озлобления, с мягкой грустью. В следующих произведениях этого поэта даже слова о потере веры в прошлое, о том, что ничего нельзя уже вернуть, звучат хотя и отчетливо ностальгически, но уже с нотой примирения с настоящим. "Никому ни о чем не расскажем, Никогда не вернемся домой", - эти слова из стихотворения "Потеряв даже в прошлое веру..."

призывают обрести себя в новых обстоятельствах.

Основное место занимают стихи, в которых преобладают сожаления о потерянном, сладкая грусть, затаенная боль. Это - "синь лилового тумана" и "дыхание полыни" (Н. Келин. "Люблю простор полей и волю..."), "золотой горизонт" Крыма (В. Лебедев.

"Крым"), "утро", которое весной "пахнет криком петушиным" даже в городе, "тихий, вечерний, родной Петроград" (В. Лурье. "В воскресенье", "Петроград"), "цветок от весенней Купавы" (А. Ачаир. "Цветок Купавы"), кружение листьев в "сентябрьском воздухе" "царскосельского парка" (Г. Раевский. "Ты помнишь ли, как в царскосельском парке..."), "погибший дом" с "белыми колоннами", где "за балконом вся Россия" (В Смоленский. "Стансы"), и многое другое, милое и близкое русскому сердцу, потерянное навек, но по-прежнему драгоценное, и заветное желание поэта - "нести" в "сумрачный мир" эмиграции "осколок золотоглавой" русской "зари" (Г. Кузнецова.

"Русь"). Особенно щемящим кажется стихотворение Б. Божнева "Как утомленный почтальон...", построенное на анафоре (единоначатии), в котором каждая строфа начинается со слова "как". Оно открывает не вопрос, а сравнение, где есть первый компонент - то, что сравнивается, - и нет второго, того, с чем сравнивается образ, возникающий в каждом новом четверостишии: "Как солнечный пушистый снег, Ногами загрязненный очень... Как женщина... не захотевшая ребенка... Как холодеющий тюфяк Под неокоченевшим телом... Как юноша, что невысок, И девушка, что некрасива...". Так разворачивается бесконечное и неоконченное сравнение, сравнение с опустошенной душой эмигранта, оторванного от родных корней.

Особое место в поэзии эмиграции второго поколения занимают произведения авторов, так никогда и не смирившихся с октябрьской катастрофой, многие годы живших лишь идеей отмщения, лелеявших боль утрат. Для них призыв к расплате основная мысль, которая пронизывает все их лирическое творчество. Следует назвать в первую очередь таких поэтов, как И. Савин, И. Туроверов, бывших одними из самых ярких фигур белогвардейского движения. Во многом, но не до конца, примыкает к ним В. Набоков. В стихах этих поэтов по-прежнему звучат призыв к расплате, славословие "крестному походу" за освобождение России, нетерпеливое ожидание "часа возмездья черного", желание собрать "под знамена" боевых друзей. Их греет воспоминание о том, "как молился Сергий в Радонеже О победе княжеских дружин" (В. Обухов. "Древний стяг"), и даже мечта увидеть вновь то, от чего пророчески предостерегал еще Пушкин, - "русский бунт, Бессмысленный и беспощадный" (И. Савин. "Оттого высоки наши плечи...", "Возмездие", "Огневыми цветами осыпали...", "Все это было. Путь один...").

Чувства автора, который в одном из следующих стихотворений ("Ты кровь их соберешь по капле, мама...") повествует о страшной гибели братьев на гражданской войне и о горе матери, психологически понятны и оправданны, но даже он, осеняя крестом улетающую в Россию чайку, намечает в своей душе возможность прощения ("У последней черты"). В. Набоков, поэт большой философской мысли и лирически обобщенных размышлений о природе человека, тоже отдал дань теме отмщения; он видит в своем воображении "благословенные волны знамен", символизирующих новый поход на "голую Русь" ("Русскому ветру"). В стихотворении "Расстрел" тяжкие сны лирического героя можно было бы уже воспринять как ностальгию, любовь к утраченной родине, желание вернуть и вернуться, если бы не обжигающие строки гораздо более позднего лирического произведения ("К России". 1939), обращенные к родине, которую поэт покинул двадцать лет назад: "Отвяжись, я тебя умоляю!., дорогими слепыми глазами не смотри на меня, пожалей...". "Поздно" искать связь с родной землей, ибо "душа никому не простит".

Самые щемящие, пожалуй, лирические воспоминания о гражданской войне мы находим у Н. Туроверова. "Крым", "Азов", "Треббия" - по названиям стихотворений мы отмечаем путь донского казака, нашедшего последний приют в Париже. Поэта сжигают воспоминания о "слезах у дрогнувших век" при отплытии из Крыма ("Отплытие"), когда "покраснела чуть вода" ("Крым"). Свою неистовую ярость он оправдывает благословением Бога: "Как молитва звучат слова: За Христа, за святого

Ивана, За казачий престол Покрова" ("Азов"). Но ведь перед Богом все люди равны:

в рождественский сочельник в самый разгар гражданской войны "не было ни красных и ни белых" ("Мороз крепчал. Стоял такой мороз..."), и в конце жизни боевое казацкое братство представляется поэту лишь поэтической стихией, оставшейся в прошлом ("1917 год", "Баллада").

Тема судьбы русского народа этими поэтами решается так же или почти так же, как их старшими собратьями по перу. Неприятие нового, советского, строя и связанного с ним террора, уничтожение лучших людей земли русской однозначно звучат практически во всех произведениях, затрагивающих эту тему. Г. Иванов говорит о русской славе, которую называет "бывшей, павшей, обманувшей, сгнившей...". "Цвету" нации, лучшим ее представителям "широка на Соловки дорога, Где народ, свободе изменивший, Ищет, в муках, Родину и Бога" ("Несколько поэтов. Достоевский...").

Словно бы продолжением стихотворения Матери Марии "И в этот вольный, безразличный город..." служат "Стихи о Соловках" В. Смоленского. Смерть царит в страшном лагере, "кружит над сердцами" заключенных. Стихотворение интересно тем, что в нем возникает извечная в русской литературе тема назначения поэта и поэзии, вопрос о том, "чему достойнее служить могла бы лира". Впервые на этот вопрос четко ответил Пушкин в своем "Пророке" и позже в стихотворении "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...". Поэт, утверждал он, получает свой дар от Бога, который награждает его необычайными зрением, слухом, умением глубоко чувствовать и страстно говорить, "глаголом жечь сердца людей" и "милость к падшим призывать". Именно его мысль подхватывает поэт-эмигрант в XX веке: Господь "избрал" поэта и "научил... смотреть и слушать", чтобы он говорил "за молчащих" жестокую правду "безжалостному миру".

Гибнет "цвет" русской культуры - эта трагическая нота звучит в стихах Ю. Трубецкого: "Блок в постели умирает... Гумилева расстреляли, Остальных свезли в тюрьму. Не в тюрьму, так в Колыму" ("Мир нелеп. Еще, по Блоку..."). Соловки, Колыма, Волго-Балтийский канал - вот те места, где, всмотревшись, через много лет можно увидеть "лицо... сестры, Иль без вести исчезнувшего сына, Отца, быть может, - брата" (В. Ачаир. "Волго-Балтийский канал"). "Российской оппозицией" метко называет Странник всех тех, кому не нравится "анатомии черный театр", - такой представляется ему Россия ("Песнь российской оппозиции").

И все же в эту непримиримость иногда врываются другие ноты. Сложное отношение к Советской России у Е. Бакуниной. Образ родины в ее стихах не однозначен.

"Россия под молотом, Серпом" хотя и утратила, как былинная героиня, многие из былых чар и вынуждена скрывать "грехи-позоры", но не погибла безвозвратно. Ее беда в том, что она не может сделать выбор между "врагами и любимыми" ("Россия").

Готов примириться с тем, что происходит в России, лирический герой Ю. Софиева:

устав от бесплодной борьбы, он рад, как "библейский сын", склониться "у отчего порога" ("Чем сердце жило? Было чем согрето..."). Оригинальным представляется стихотворение Н. Берберовой "Кассандра". Пророчицей в нем предстает блоковская "незнакомка". Она появляется в необычном облике: "молодящаяся особа", которая "много и громко говорила" и носила "фальшивые жемчуга". Но именно она, гадая "на кофейной гуще", предсказала разрушение того уютного мирка, где в былые времена так хорошо чувствовали себя "хозяйские дети", будущие эмигранты, и ту бездуховность, которая заменит прежнюю, казавшуюся такой пошлой жизнь.

Воспоминания о доме все чаще бывают теперь согреты мягким лиризмом. "Все те же бредни - ночь на Каме, Костер, собака и ружье" (Ю. Софиев. "Географическая карта...") - вот то единственно милое и дорогое, что нужно поэту после безрадостных странствий по свету. Очень близко по лирическому настроению к упомянутому произведению стихотворение Д. Кнута "Кишиневские похороны", хотя действие его развертывается далеко от камских берегов, в захолустном южном городе, "где жил когда-то Пушкин... курчавый низенький чиновник - Прославленный кутила и повеса...". Но речь идет не о ссыльных годах великого поэта: перед читателем возникает описание еврейских похорон, проходящих по всем ритуальным правилам и со всеми национальными особенностями. Это событие стало самым ярким юношеским впечатлением кишиневского гимназиста-еврея, влюбленного в юную русскую девушку. И через много лет он сумел поэтически передать особую атмосферу провинциального города, где было когда-то место людям разных национальностей, - "особенный еврейско-русский воздух".

Притяжение к "обетованной земле" с годами становится все сильней. Но в трактовке темы родины возникает со временем новый явственный мотив: "Мы ни в чем пред тобой не виновны", - пишет В. Лебедев, однако строчка, заканчивающая строфу и все стихотворение, знаменательна: "Но ни в чем у нас нет и заслуг!". Таков горький вывод офицера-белогвардейца, защищавшего, но не защитившего родину. Его заслуги "забыты" теми, кто остался дома и постарался приспособиться к новой власти, сумел стать "хозяином" в России, и возведены в степень "вины". Единственное, что остается изгнаннику, продолжающему любить отказавшую ему в любви и заслугах перед ней родину, - обрести смирение, попытаться найти себя в новых жизненных условиях. В стихотворении того же Лебедева "На дальнем пути" звучит совершенно новая нота.

Хотя душе поэта еще "может быть, сродни Ветряк, соломенные крыши, Поля..." и многое другое, оставшееся на родине, но спорить "с неизбежностью" он уже отказывается, его "сердце учится послушно Словам чужого языка".

Может быть, поэтому уже меньше встречается поэтических воспоминаний о любви, оставшейся в прошлом, в России. Возможно, это объясняется тем, что эти девушки и юноши еще не успели полюбить, осознать глубину чувства. Свое "безлюбовное счастье" (3. Шаховская. "Безлюбовное счастье. Синеют цветы...") они нашли уже здесь, в эмиграции, и спутниками жизни избрали в основном соотечественников, тех, кого не встретили на родине.

Все чаще звучат мотивы возвращения домой, в Россию, готовности принять ее такой, какая она есть, разделить судьбу народа, ощутить счастье от соприкосновения с родной почвой. Разумеется, это "счастье" следует понимать как желание нести мученический крест, принять гибель в единении со своим народом, что является лучшим даром и тягчайшей ношей поэта. Родина представляется "раем" (В. Злобин), "обетованной землей" (В. Андреев). Даже те из поэтов, которые хорошо сознавали, какая судьба ждет их в СССР, готовы были идти "по следам революций... по следам лагерей"- ведомые "одною лишь мыслью - домой" (В. Андреев. "Обетованная земля").

И, наконец, младшее поколение поэтов-эмигрантов первой волны. Диапазон возpacтa, в котором они покинули родину, колеблется от десяти до семнадцати лет.

Следует учесть при этом, что значительная часть их юной жизни пришлась на годы империалистической войны. То светлое, что они могли запомнить дома, приобрело с годами расплывчатые очертания, часто причудливые и приукрашенные. Лирические произведения все чаще принимают форму воспоминаний, снов, ушедших в прошлое видений. Такие произведения, как окрашенное в щемяще-ностальгические тона стихотворение Б.

Поплавского "Уход из Ялты", посвященное трагическому концу гражданской войны, становятся в их творчестве почти исключением. Начинают преобладать тона светлой грусти, нежность, мягкий лиризм. "Хлопья снежные, закат - Все осталось там, за нами", - эти строки стихотворения Е. Таубер "Так же падал снег в России..." четко намечают водораздел: "там, за нами", в России, остались детство, юность, прекрасная сказка; здесь, в эмиграции, "времени оборван бег... Над нерусскими словами Кружится случайный снег". Очень близки к этому лирическому признанию другие, произнесенные другими поэтами: Ю. Одарченко возвращается в воспоминаниях "в зеленую даль дачного приволья" ("Я на старых заезженных клячах..."), С. Прегель- в "легких улиц живительный мрак" ("Одесса"), а лирическому герою И. Голенищева-Кутузова "певучий снится сон О языке родном и богоданном" ("Не говори о страшном, о родном...").

В отличие от сходных настроений, встречавшихся ранее, здесь спектр привязанностей русского человека к покинутой родине укладывается в слова, слышащиеся под "гитар перебор": "ширь-псалтырь-нетопырь-монастырь" (Б. Филиппов. "Ты цыганская, до отчаю..."). Но русско-цыганская ностальгия поэта, как прежняя Москва, "потонула, исчезла глубоко", и "звон бубенцов", символизирующих прежнюю счастливую жизнь, слышен теперь "издалека" ("Цыганская ностальгическая"). "Память отошедших лет" тускнеет, парижские злые мыши "съели письма из России, Письма тех, кого уж больше нет" (И. Кнорринг. "Мыши"), и "голос зовущий...", зовущий из прошлого, призрачен (3. Шаховская. "Просто. И будет все проще..."). Затерялся "след проселочной дороги", уходит из сердца "аромат отчизны", "город приморский родной" возникает теперь только в снах (К. Пестрово. "Ты помнишь?.. След проселочной дороги...", "Сон вдруг приснился, так живо, так ярко...").

В стихотворении А. Шиманской "Мать" тема тоски по родине соединяется с образом самого дорого человека - матери. В произведениях других авторов этот образ возникает обычно как второстепенный, расплывающийся на фоне жестоких или мирных картин родной страны., С годами чаще звучат мотивы примирения с судьбой: "все равно ничто не переменится Здесь, на чужбине, и в моей стране", - с горечью констатирует Ю. Мандельштам ("Ну что мне в том, что ветряная мельница..."). "Забудь" - это слово постоянно встречается в стихах поэтов младшего поколения.

Отношение к судьбе русского народа сходно с общей позицией эмигрантов. Иногда в стихах слышатся неподдельная ненависть ("... в ненависти не одна я..." - М. Колосова. "Неотрывная"), скорбь о том, что "отдает моя Родина Своих героев на расстрел" (там же). Иногда речь опять идет о "часе расплаты - расплаты сполна", ведь на родине народ уже давно "околхозили, обезличили, Раскулачили, расказачили". "За слезу, за безвинных вину И за поднятую целину" требует "расплаты" поэт (Н. Воробьев. "Пусть узнают"). Он же расшифровывает дорогую ему прежде аббревиатуру "СПб" - Санкт-Петербург (когда этот город "За ночь сделался... Ленинградом") как "специальная психобольница", ставя таким образом диагноз безумие - всем, кто теперь обитает в любимом прежде городе ("СПб"). Бездуховность, царящая на родине, возникает оттого, что народ забыл Бога: "Нигде не горит ни одной свечи, И колокола молчат..." (М. Визи. "Ветер, ветер, печаль развей..."). Это - один из важнейших выводов, сделанных поэтами-эмигрантами.

Россия ассоциируется с ветром из Сибири, это страна, где даже внуки эмигрантов "давно расстреляны", где "свобода, братство, неравенство Уже провозглашены" (Ю. Иваск. "Бесприданница", "Болдино").

И все же с течением времени (особенно после окончания второй мировой войны) чувства поэтов-эмигрантов всех трех поколений (доживших до этого времени и перешедших тот возрастной рубеж, когда начинают преобладать мысли о душе, жизни и смерти, о примирении с ближними, о необходимости обретения Бога) становятся иными. Возникают ноты примирения, прощения. Поэт готов "отверженности смыть печать... Чтобы сердцем снова ощущать Круговую верную поруку..." (И. Голенищев-Кутузов. "Двадцать лет по лестницам чужим"); готов отказаться от былого осуждения, стать "объективным": "... скажет седой историк Достойней эпохи нет!" (Б. Новосадов. "В пятом году - рабочих..."). Он ощущает смятение: быть может, Россия - "Китеж! Воскресающий без нас!" (Ю. Крузенштерн-Петерец. "Россия"), видит, как "огромное солнце восходит над... легендарной страной!" (К. Померанцев.

"Флоренция"). Цитированное выше стихотворение Ю. Иваска "Болдино", написанное в 1966 году, заканчивается символическими словами: "Прощенному жить пора".

О желании принять любые страдания, лишь бы не испытывать мук одиночества на чужбине, говорит И. Кнорринг: "... Зачем меня девочкой глупой От страшной, родимой земли, От голода, тюрем и трупов В двадцатом году увезли!" ("Россия! Печальное слово..."). Возвращение воспринимается как счастье (К. Померанцев. "Возвращение"), возникает чувство вины, желание заслужить прощение. Поистине "без вины виноватыми" можно назвать тех поэтов-эмигрантов, в произведениях которых звучат подобные ноты. Некоторые из цитированных произведений написаны в годы террора, поэтому чувства людей, готовых принять и оправдать то, что происходило тогда в России, кажутся искаженными, возникает сложное ощущение: трудно решить, следует ли осудить поэта за слепоту или испытать радость за его христианские чувства. Когда возникают такие понятия, как "вина", "прощение", "оправдание", "счастье" возвращения домой, то это, разумеется, не следует понимать буквально. Их кажущаяся "слепота" оборачивается провидением. Речь идет о христианском примирении с ближними, с родиной, о прощении ненавидящих нас, о принятии Евангельских истин, особенно если ощущается близость конца земного пути. Слова эти произносятся словно на исповеди перед Причастием, когда надо примириться прежде с братом своим, а лишь затем вкусить Святых Даров. В конце жизни многие поэты-эмигранты ощутили потребность передать "привет-прощанье и привет-поклон Родной стране, где больше нет родных" (М. Чехонин. "Привет").

И последнее, о чем хочется сказать, завершая анализ темы России в поэзии русского зарубежья первой волны, - это чувство гордости за тех, кто, по сути, был изгнан с родины. Эти люди сумели сохранить самое ценное - нетленную душу, они готовы были Молчать! Принять и срам, и муку, А сердце кроткое сберечь, Чтоб сыну передать иль внуку Меч Духа - праведную речь.

–  –  –






Похожие работы:

«СОПРОТИВЛЕНИЕ М830В, M830, М832, М838 ТОЧНОСТЬ ДИАПАЗОН РАЗРЕШАЮЩАЯ СПОСОБНОСТЬ 18С 28С 200 0.1 2 К 1 ± 0.8% ± 2D 10 20 К Этот инструмент один из серии карманных 3,5 -разрядных 100 200 К цифровых мультиметров для измерения постоянного, переК 1 К ± 1.0% ± 2D менного напряжения, постоянн...»

«Вариант 1 Часть1 Прочитайте текст и выполните задания 1-3 (1)Благополучно переплыв Атлантику и высадившись со своей командой на берег Америки, Колумб был убеждён, что добрался до Индии, и (. )нарёк местных жителей "индейцами". (2)Несмотря на очевидную ошибку, это название так и закрепилось з...»

«ООД ФЦКМ. Тема: "Дикие животные зимой. Необычный Ежик". Форма: Комплексное занятие Цель: обогатить знание детей о диких животных (еж). Учить рассматривать картинки, иллюстрации; отвечать на вопросы в ходе рассматривания; развивать внимание, речь, мышление, желание высказаться...»

«Захария Ситчин Двенадцатая планета Серия "Хроники Земли", книга 1 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=156542 Двенадцатая планета: Эксмо; Москва; 2007 ISBN 978-5-699-15155-4 Аннотация Древние шумерские, аккадские, хеттские, вавилонские тексты скрывают в себе поразительные знания, которые вполне могут быть расшифро...»

«ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИМПЕРАТОРСКОГО ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВОГО ОБЩЕСТВА. 1802 – 1917 гг. Второй после Ведомства учреждений Императрицы Марии, как по старшинству, так и по масштабам деятельности, общероссийской многопрофильной благотворительной институцией Российский Империи являлось И...»

«Учёные записки Крымского федерального университета имени В. И. Вернадского. География. Геология. Том 2 (68). №1. 2016 г. С. 24–38. УДК 338.48+338.49-043.86 ТУРИСТСКАЯ ИНФРАСТРУКТУРА КРЫМА И ЕЕ РАЗВИТИЕ Логвина Е. В. Таврическая академия ФГАОУ ВО "Крымский федеральный университет имени В. И. Вернадского", Симферополь, Российская Федерация. E-mail:...»

«Юлия Михайловна Спасская Наталья Алексеевна Сарафанова Травы с омолаживающим эффектом Текст предоставлен литагентом http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=181261 Самые эффективные рецепты красоты и здоровья: Эк...»

«Т. В. ВАЩАЛОВА СОЦИАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ ТЕХНОСФЕРНОЙ АВАРИЙНОСТИ; ОПЫТ АНАЛИЗА СТАТИСТИКИ ВАЩАЛОВА Татьяна Владимировна кандидат географических наук, сотрудник географического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова. Социологическое изучение влияния социальных процессов и явлений на динамику техносферных аварий стан...»

«Приложение _ к письму № от г. Схема теплоснабжения г.Нижнекамск на период до 2028 г. Обосновывающие материалы Том 10. Глава 4. Перспективные балансы тепловой мощности источников тепловой энергии и тепловой нагрузк...»

«Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк На реке Чусовой I По западному склону Уральских гор сбегает много горных рек и речонок, которые составляют главные питательные ветки бассейна многоводной реки Камы. Между ними, без сомнения, по оригинальности и красоте первое место принадлежит реке Чусовой, которая прорыла свое каменистое ложе сквозь с...»

«Приложение _ к письму № от г. Схема теплоснабжения г.Нижнекамск на период до 2028 г. Обосновывающие материалы Том 10. Глава 4. Перспективные балансы тепловой мощности источников тепловой энергии и тепловой нагрузки 00.111-ОМ.04.001 ООО "...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.