WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Горно-Алтайский Государственный ...»

-- [ Страница 3 ] --

Ориентация входов кроуновских жилищ различна: они направлены на север (Окладников А.П., Бродянский Д.Л., 1979, с. 6-12, рис. 3, 4, 6), юг или восток (Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 21, 22). Учитывая конструкцию отопительных печей, имевших вид прямоугольных каменных ящиков, Д.Л. Бродянский связал само происхождение канов с этой археологической культурой и, следовательно, с дальневосточной традицией отопления (1975, с. 184; 1985, с. 48, 49; 2001, с. 341; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, рис. 5).

Высказывалось и другое мнение: каны были уже в готовом виде заимствованы со стороны (Шавкунов Э.В., 1990, с. 87). При этом справедливо отмечалось, что для кроуновской культуры типичны полуземлянки с очагами и каны не были распространенной системой отопления: они встречались не на каждом поселении, а на тех, где известны, – не в каждом доме. В углубленных жилищах (известны и наземные) прослежены нары, земляные полки-уступы и земляные нары (Бродянский Д.Л., 2001, с. 341). При всем том, число раскопанных кроуновских жилищ с канами постепенно растает (в Приморье из 40 раскопанных жилищ они найдены в 12), обнаружены не только одноканальные, но и двухи даже трехканальные дымоходы (Бродянский Д.Л., 1985, с. 47; 2001, с. 341; Артемьева Н.Г., 1998, с. 85)2. Датировка же культуры под влиянием радиоуглеродной хронологии Предлагалась и иная дата: I в. до н.э. – III в. н.э. (Бохай, 1994, с. 79).

Столь раннее существование двойных и тройных дымоходов на о. Петрова оспаривается на основании изданной стратиграфической документации (Шавкунов В.Э., 2001, с. 174, 175).



Доказательством же служит отсутствие на поселении поздних вещей и найденная в жилище 4 удревнилась (от конца V в. н.э. до II в. н.э.). Само поселение Кроуновка ныне относят к IVIII вв. до н.э., а жилища на сопке Булочка – к началу III – первой половине I в. до н.э.

Среди новых материалов (пос. Корсаковка 2) оказалась отапливаемая одним каналом лежанка П-образной формы (Бродянский Д.Л., 2001, с. 341), которых не встречено на известных гуннских поселениях. И хотя датировка самого раннего в Приморье П-образного кана оспаривается, раскопки множат факты существования в кроуновской культуре одноканальных П-образных канов (жилища 15б и 19б на поселении Булочка: Медведев В.Е., 2007, с. 491; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 20-22, 25, рис. 4) (Пьяный ключ: Сидоренко Е.В., 2007, с. 20, 21). К тому же выяснено, что такие каны были свойственны и последующей польцевской культуре (1-я половина I тыс. н.э.), пришедшей со Среднего Амура без канов и воспринявшей их уже на новых для себя землях (Андреева Ж.В., 1977, с. 147-153). Существенно, что в ряде мест польцевская культура сменила кроуновскую на тех же поселениях (Бродянский Д.Л., 2001, с. 340, 346;

Медведев В.Е., 2007; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008).

Выходит, появление П-образных канов в Приамурье и Северной Маньчжурии – результат влияния приморских культур, знавших такие лежанки уже в начале III – первой половине I в. до н.э. В наибольшей степени это влияние было оказано позднее, в бохайское время, что привело к широкому распространению П-образных канов на указанных землях. Видимо, наблюдаемое главенство П-образных канов у монгольских народов, первоначальных обитателей Верхнего Амура, есть следствие тех же процессов.

На то указывает и число их каналов, возрастающее со временем в связи с общей тенденцией эпохального развития отапливаемых лежанок.

Что же касается Г-образных одноканальных канов, то они редко, но применялись в культуре гуньтулин. Например, такие обогреваемые лежанки присущи жилищам городища Фэнлинь. Обнаруженные в бассейне Нижней Сунгари, они датируются раскопщиками III-IV вв. н.э. и считаются аналогичными кроуновским. У археологов возникает подозрение о заселении этих мест выходцами из Приморья (Коломиец С.А., 2005, с. 387, рис. 93;

Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 14).

Таким образом, можно заметить, что ныне археологической наукой отмечается два разных культурных региона, использовавших в гуннскую эпоху отопление жилищ этого типа: культура центральноазиатских гуннов, исследованная в Бурятии, и первоначально кроуновская, а затем и воспринявшая от нее польцевская культуры, бывшие в Приморье.

Письменные источники эпохи позволяют дополнить полученную картину лежащей между этими районами Маньчжурией.

К ее населению относится упоминание кана в «Хань шу»:

«Копают в земле ровик и пускают отопительный огонь» (Воробьев М.В., 1983, с. 26).

Форма кана здесь не оговорена, но одноканальный его характер ясен.

В предшествующей культуре раннего железного века Приморья, янковской, вдоль стен иногда прослеживаются нары, но канов, насколько известно, не встречено, как нет их и на изученных памятниках бронзовой и неолитической эпох (Сидоренко Е.В., 2007, с. 20, 25, 32, 34, 131; Батаршев С.В., Попов А.Н., 2008).

Д.Л. Бродянский (1985, с. 47, 49) связывает возникновение канов не только с кроуновской культурой побережья Японского моря, но и с одновременными культурами тхэсонри в Корее и верхних слоев сяцзядянь в Маньчжурии1. Мне думается, что при такой географии вопрос о местном изобретении или заимствовании канов в Приморье не принципиален.

Прослеживая земли ранних канов и соотнося их с теми или иными этнолингвистическими общностями, следует учитывать, что до III-II вв. до н.э. сами когурёсцы обитали вдалеке от моря, в Маньчжурии, к северу и северо-западу от современной Кореи

– в верховьях рр. Хуньхэ и Ялу (Амноккан) (современные пров. Ляонин и Гирин, КНР).

кроуновская керамика (Бродянский Д.Л., 2001, с. 341).

Допускаемая при этом возможность продвижения устройств типа канов с запада, с территории Казахстана, основана на смешении двух разных типов отопления: напольного (дальневосточного, о котором идет речь) и подпольного (западноазиатского и казахстано-сибирского, известного для шумерской и алакульской культур эпохи бронзы). Это различие специально разобрано Л.Р.

Кызласовым при выявлении влияния разных культур на архитектуру гуннского дворца, раскопанного под г. Абаканом (1992, с. 47-49; 2001, с. 84-87).

Продвижение их вглубь полуострова происходит в первой половине I тыс. н.э. (Воробьев М.В., 1994, с. 166, 167, карты 1, 3, 4).

8. Отопительные дымоходы, не относящиеся к канам Необходимо сказать, что на Нижнем Амуре отопительные дымоходы обнаруживаются в глубокой древности: деревянные обмазанные глиной конструкции, отводящие тепло очага («нечто похожее на вытянутые ящики или трубы» или «ящикообразные трубы») были открыты при раскопках жилища 84 на острове Сучу.

Округлая в плане большая землянка (13,2 х 15 м, глубиною 2 м) принадлежит к поздненеолитической вознесеновской культуре (сер. III – сер. II тыс. до н.э.) и по радиоуглероду датируется второй четвертью II тыс. до н.э. (Медведев В.Е., 2006, с. 193, 194; Деревянко А.П., Молодин В.И., Шуньков М.В., 2007, рис. 7, 8). Углубленные жилища (от 0,6 до 1,5 м) были свойственны не всем неолитическим культурам Приамурья, но уже с VI тыс. до н.э. они обычны для низовьев реки, по преимуществу круглы и, не смотря на различия в устройстве крыши, отличаются значимой для нашей темы общей устойчивой традицией интерьера – земляными уступами-лежанками вдоль стен (Медведев В.Е., 2005, с. 237, 244, 245, 250, 251, 254, 255, рис. 61, 1; 2006, с. 191, 193, рис. 1, 2)1.

Мне думается, что, ради классификационной и терминологической точности, не следует считать и называть канами такие ранние теплоотводы, как на Сучу, поскольку перед нами еще не отапливаемая лежанка и основой обогрева жилья остается очаг – он размещен в центре дома в стороне от грунтовых нар. Но идея жарового канала, повышающего теплоотдачу очага, здесь уже налицо и, судя по всему, приамурской культурой она достигнута самостоятельно.

В неолитических землянках прибрежных районов северо-востока Кореи (пров. Хамгёнпукто), культурно близких Приморью, впервые обнаруживаются не только очаги в виде простых ям, но и «впоследствии в виде примитивного кана», дымоход которого выложен из нескольких рядов каменных плиток (Сонпхён) (Воробьев М.В., 1961, с. 12, 18, 23, 29, 30).

Говорить о непрерывной истории обогревательных каналов в обоих регионах со столь раннего времени, пожалуй, преждевременно, поскольку в отношении эпохи бронзы и раннего железного века этих мест в доступной литературе не удалось отыскать даже таких общих упоминаний интересующего нас вида отопления2.





Следует заметить, что самостоятельное изобретение обогревательных каналов, отводящих тепло от очага, прослежено для древностей и других регионов Евразии (Кызласов Л.Р., 2001, с. 84-87).

Полезно рассмотреть здесь известную ныне общую картину таких изобретений ради того, чтобы в нашем поиске, вопреки довольно распространенной в литературе традиции, отчленить системы, не принадлежащие к канам, т.е. не служившие обогреву лежанок, возвышавшихся над полом.

Таковы, прежде всего, рано сложившиеся и широко распространившиеся дымоходы подпольного отопления. Возникновение дымовых каналов Л.Р. Кызласовым связывалось с опытом металлургов бронзового века, и для раннего появления подпольного отопления выделялось два самобытных центра: в северных широтах – Центральный Казахстан, в южных – Двуречье. Именно последняя, западноазиатская по происхождению форма в I в.

до н.э. на Западе достигла римских, а на Востоке гуннских владений и была применена при строительстве Ташебинского дворца на Енисее (Кызласов Л.Р., 2001, с. 78-87).

Типологически наиболее близкий казахстанскому центру древнейший принцип единственного короткого канала, идущего от очага-тандыра под полом небольшого помещения, характерен для жилищ Отрара по крайней мере от монгольского времени до этнографической современности (рис. 9), захватывая сельские жилища всего среднего Неолитические землянки в соседнем ареале палеоазиатских племен лишены земляных лежанок (например, у палеоительменов: Пономаренко А.К., 2005) (как их нет и в кондонской культуре Нижнего Амура: Медведев В.Е., 2006, с. 191, 192), но позднее они отмечены в канчаланской и древнекорякской культурах (Орехов А.А., 2005, с. 347).

Говоря о раннем железном веке Северо-Восточного Китая, М.В. Воробьев (1994, с. 94) предположительно указывает на остатки отопительного дымоходного канала, вскрытого на поселении Ляньхуабао (пров. Ляонин).

течения Сырдарьи (Ерзакович Л.Б., 1983; Акишев К.А., Байпаков К.М., Ерзакович Л.Б., 1987, рис. 19, 20, 32-35, 45, 47, 54, 56, 82).

Такой обогрев не только отличается от канов Поволжья, Хорезма (Федоров-Давыдов Г.А., 1983, с. 220; 1994, с. 75) или собственно монгольских XIII-XIV вв., но и не связан с ними, как и с канами вообще. Поэтому именовать южноказахстанский тип каном незачем1.

Его явной отличительной особенностью служит и дымоотводная труба, проходящая внутри стены помещения (часто в его углу). Эта конструкция с большой вероятностью указывает на возникновение тандырных калориферов в однокамерных жилищах (которые, с хозяйственными пристройками, сохранились до современности – Ерзакович Л.Б., 1983, рис. 4), т.е. много раньше временного рубежа, прослеженного ныне археологами. С учетом скрытого расположения трубы внутри жилища (что выявляет наследие каминов), тандырное канальное отопление южноказахстанского типа следует, пожалуй, характеризовать не как подпольное, а как подпольно-внутристенное. Характер его не меняется со временем, поскольку с углублением при входе малой части пола (несущей водослив-ташнау), лежанкой-суфою по сути становится пол, приподнятый на всей прочей площади комнаты (рис. 10). О том же говорят факты XVI-XVII вв., когда суфа отсутствует, а тандыр с коротким дымоходом находится в глинобитной вымостке.

Подпольная суть отопления ясна археологам Казахстана, нередко оговаривающим:

«суфа занимает всю поверхность помещения», «в этом случае поверхность суфы и есть уровень пола», «жилое помещение с суфой на всю площадь» и т.п. (Акишев К.А., Байпаков К.М., Ерзакович Л.Б., 1987, с. 20, 31).

По публикациям сложно понять, для какого времени исследователи считают тандырный тип канального обогрева пола («суфы») новшеством: если первоначально такие ранние конструкции в Отраре относили к VII-VIII вв. (Ахинжанов С.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 65) и X-XI в. (Акишев К.А., Байпаков К.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 69, 72, 73) (отмечая канал внутри суфы: Ахинжанов С.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 65), то в конце 80-х гг. обобщенно называли уже только XIII-XV вв., имея, очевидно, в виду широкое распространение этих устройств в жилищах IV горизонта (последняя треть XIV – вторая половина XV вв.: Акишев К.А., Байпаков К.М., Ерзакович Л.Б., 1987, с. 30, 220; ср. здесь рис. 15 и 19). До этого для них, однако, указывались только вторая половина XIII – первая половина XIV в. (Ерзакович Л.Б., 1983, с. 82-84) и сообщалось об обнаружении в слоях первой половины XII в. единичного, но подобного устройства в руинах ближайшего к Отрару городища Кайруктобе (Байпаков К.М., 1981, с. 431), а аналогии конструкции находились в присырдарьинских и семиречинских областях с VI в. (Ерзакович Л.Б., 1983, с. 90)2. Для городища Баба-Ата Е.И. Агеева и Т.Н. Сенигова описывают тандыры с подпольным дымоходом в помещениях 4 и 6 цитадели X-XII вв. и комнатах 10 и 13 в шахристане конца XII – XIII в. Исследовательницы указывают и одновременные аналогии («того же типа каны») (1962, с. 148-149, 158, 161). Однако позднее, обобщающая картину учебная литература вновь отмечает тандыры с дымоходами лишь среди новых городских черт второй половины XIII – первой половины XIV вв. Вопросы происхождения такой отопительной системы не поднимаются (Байпаков К.М., Таймагамбетов Ж.К., Жумаганбетов Т., 1993, с. 267). И все же они могут быть поставлены.

Судя по описанию жилищ предшествующего времени, интересующее нас устройство не имеет подобий не только в долинах Сырдарьи, но и в большинстве смежных районов Ср.: расширительное определение: «Каны – система отопления с очагом и дымоходными каналами, проложенными под полом или в суфе» (Ахинжанов С.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 65).

Здесь нельзя также следовать и народной речи, согласно Л.Б. Ерзаковичу, применяющей в этом случае слово кан, а место у очага зовущей кан басы «началом кана» (1983, с. 89, прим. 8). У народа своя систематика (см. натяжки в определении кана, допускаемые в угоду ей автором). Сам термин кан в казахском языке явно заимствованный и его история, принуждая искать прототипы на востоке, на деле не соответствует истории изучаемого подпольного отопления долины Сырдарьи.

Авторы (см. также: Ахинжанов С.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 65) ссылаются на статью Е.Е.

Неразик, из контекста которой, однако, ясно, что речь идет о материалах, близких к VIII в. (1968, с.

204). Связывать их с канами уйгуров Турфана (Ерзакович Л.Б., 1983, с. 90) нет оснований, поскольку в Приаралье, как и на Средней Сырдарье, отопительные каналы, «проведены не в суфах, а просто под полом».

Средней Азии – повсюду в VI – начале XIII в. господствовали открытые очаги и камины (Неразик Е.Е., 1976, с. 174, 186, рис. 107, 108). Насколько известно, сами тандыры распространяются в Южном Казахстане лишь во второй половине Х в. (Байпаков К.М., 1986, с. 83-88, 148-159), хотя их подобия отмечены в Хорезме в VII-VIII вв. (Неразик Е.Е., 1976, с.

174, 175). Только в бассейне р. Чу, в Юго-Западном Семиречье, на городище Актобе Степнинское дома уже в Х-ХI вв. отапливались «тандыровидными очагами» (Неразик Е.Е., 1976, с. 189), а то и «специальными тандырами с короткими дымоходами, проложенными в суфе и выведенными наружу при помощи вертикального колодца в стене» (Байпаков К.М., 1986, с. 154, рис. 22, 2)1. Таким образом, не приходится сомневаться в появлении здесь связанного с тандырами подпольного отопления задолго до монгольского нашествия.

Однако отыскивать его прототип на применявшем каны Востоке (Ахинжанов С.М., Ерзакович Л.Б., 1972, с. 66), исходя из конструктивных различий, нет оснований.

В монгольское время тандырное канальное отопление распространяется на Хорезм и бытует в нем в позднее средневековье. Однако каны здесь отсутствуют (Неразик Е.Е., 1976, с. 190, 192).

Третья известная самобытная традиция отопительных каналов-дымоходов, проходящих не внутри лежанок, а под полом наземных помещений, характерна для Кореи.

Она называется ондоль и имеет горизонтальные многократно ветвящиеся жаровые каналы, сходящиеся в горизонтальный дымоотвод, соединяющийся в высокую вертикальную трубу за стенами жилища2 (Джарилгасинова Р.Ш., 1979, с. 220, 224). Время появления этой системы отопления пока не установлено. Указание В.С. Старикова (1967, с. 66, 67) на прототип ондоля, встреченный в неолите Кореи, вероятно, вызвано неясностью описания в использованном им тексте М.В. Воробьева (возможно, и его корейского источника) и не соответствует мнению самого М.В. Воробьева, пишущего лишь о канах (1961, с. 12, 23). О ранних (неолит – бронзовый век) прототипах ондоля, упоминает и Р.Ш. Джарилгасинова, однако, относящая археологические свидетельства этого ко II-I тыс. до н.э. (1979, с. 217, 220, 221). По данным исследовательницы на Корейском полуострове ондоль становится преобладающей формой отопления, только начиная с XII-XIII вв. При династии Цин ондоль продвинулся в Маньчжурию и Северный Китай, где использовался в домах знати (Стариков В.С., 1967, с. 67).

Для нашей темы важно, что в северной части Кореи в раннем средневековье и в древности отмечается не ондоль, а каны3, происхождение которых, несомненно, связано с углубленными жилищами: землянками и полуземлянками (Джарилгасинова Р.Ш., 1979, с.

221).

*** Возвращаясь к собственно канам и отыскивая показательные основы связанного с ним жилого интерьера, нам, видимо, следует постоянно помнить, что его начальная основа – землянка четырехугольного плана со скругленными углами – на Нижнем Амуре и в Приморье не может служить признаком лишь тунгусо-маньчжурской культурной среды, поскольку восходит к древней палеоазиатской форме дома, сохранившейся на Сахалине до середины XIX в. у нивхов (гиляков). Для этого палеоазиатского народа характерны и Побразные нары, занимавшие три стены жилища против входа. Именно эти дома c очагами были к приходу русских вытеснены на Амуре фанзами с канами по всем четырем стенам (Народы Сибири, 1956, с. 868; Токарев С.А., 1958, с. 514 (рис.), 517, 518; Попов А.А., 1961, с. 139, 153, табл. IV, 9, 10, XXIII, 4, 5), заимствованными от маньчжуров (Стариков В.С., Указание на городище Красная речка, где такая отопительная система отмечена в помещении IXX вв., видимо, надо снять: в базовой для автора публикации П.Н. Кожемяко нет упоминания о коротких дымоходах, описаны очаги-камины (1967, с. 85, 86), тот же тип тандыра-камина, представляет, судя по всему, и приводимая фотография (Байпаков К.М., 1986. Рис. 22, 2).

Для полноты картины отмечу, что расположение выводной трубы вне дома характерно не только для жилищ с каном или ондолем, но было еще недавно известно, например, для землянок Южной Европы – Придунайской Болгарии (Гунчев Г.С., 1934, обр. 11-13, 15, 21, 35, 37). Благодарю профессора Эмиля Боева (София) приславшего мне в дар редкое издание Г.С. Гунчева.

Подобно смешению канов с иными видами подпольного отопления, объединение кана и ондоля и даже возведение ондоля к кану встречается среди археологов (Артемьева Н.Г., 2008, с. 12, 13).

1967, с. 66). Однако, как видим, и в этом случае появление кана принципиально не изменило консервативной внутренней планировки жилищ.

Столь поздний пример, по моему мнению, позволяет понять, что распространение обогреваемых лежанок происходило прежде всего в тех культурах, которые издревле имели жилища с земляными или деревянными нарами. Землянки с нарами вдоль стен были характерны не только для палеоазиатских народов и их предков, но и для уникальных по языку айнов (Арутюнов С.А., 1965, с. 944).

В целом на примере дальневосточных древностей России заметно, что устройство внутреннего пространства жилища (отмеченного здесь лежанками по периметру) – весьма консервативная и потому основная отличительная бытовая особенность, сохраняющаяся веками даже при изменении геометрической формы самого дома и его отношения к земной поверхности. Возникнув в землянках как простые грунтовые уступы, лежанки видоизменяются в нары разной конструкции с кардинальным изменением типа домостроительства – с возобладанием наземных построек. Эволюция же отопительной системы проходит уже внутри давно сложившегося интерьера1. Следуя логике развития лежанок, особенностью наземного домостроительства приходится считать только каны, снабженные дымоходными каналами сложенными из камня. Тогда появление этой разновидности в землянках будет актом обратного влияния новой формы домов на старую.

Этнографами уже высказывалась мысль, о том, что прототипом наземного жилища с каном (как и с ондолем) послужили углубленные каркасные жилища: землянки или полуземлянки. Уже 30 лет назад появление кана было отнесено к протокорейскоманьчжурской среде рубежа н.э. (Бернова А.А., Чебоксаров Н.Н., Чеснов Я.В., 1979, с. 257, 260). Произведенный выше обзор дальневосточных древностей позволяет думать, что система отопления, вслед за чжурчжэнями именуемая канами, складывается в довольно обширной, но вполне определенной культурной зоне, протянувшейся от Корейского полуострова и Восточной Маньчжурии на юге и юго-западе до нижнего течения Амура на севере. С моей точки зрения, известные ныне археологические материалы подкрепляют выделение этой зоны в родину кана, однако, понимаемую не этнически и лингвистически (в ту эпоху отнюдь не всюду занятой носителями тунгусо-маньчжурских или даже вообще алтайских языков), а культурно-географически. Создавшие кан племена обладали континентальными традициями хозяйства. И время появления отапливаемых лежанок следует удревнить – к прославившему гуннов III веку до н.э. этот тип отопления в названных землях уже должен был существовать.

Изложенное создает впечатление, что интерьер с каном не изначален для тунгусоманьчжурских жилищ. Возможно, он в виде Г-образной лежанки с одним дымоходным каналом пришел в Приморье и Приамурье в гуннскую эпоху с палеоазиатского ЮгоВостока. В материальный комплекс, характеризующий сложение и развитие тунгусоманьчжурской общности с III в. до н.э., археологи Дальнего Востока не вводят жилища с канами (Дьякова О.В., 2008а, с. 63, 64, 67, 68), дотунгусские названия частей кана сохранились, как помним, у нанайцев (Бродянский Д.Л., 2001, с. 345: мнение В.И.

Цинциус). Широкое же распространение дымоходного отопления лежанок, археологически надежно наблюдаемого на обширных пространствах Восточной и Центральной Азии начиная с последних веков до н.э., можно думать, является уже исторической заслугой тунгусо-маньчжурских народов раннего средневековья.

Сказанное, прежде всего, распространяется на Г-образные каны, но, насколько удается проследить, первоначальная историческая судьба П-образных форм также во многом зависит от той же культурно-лингвистической среды, передавшей эстафету монголоязычным народам Амура. Когда и при каких условиях это произошло, предстоит установить при будущих изысканиях.

Любой тип очага в истории человечества, разумеется, в конце концов, восходит к открытому костру, расположенному в центре однокамерной постройки. Однако этот этап культурогенеза лежит вне пределов нашей темы.

9. Новый вид алтайской проблемы Следует признать, что культура гуннов, доступная нашему изучению по своим поселенческим памятникам, в целом принадлежит не к центральноазиатскому, а к крайнему дальневосточному культурному кругу. В нашей литературе давно уже именуют эту самобытную историко-культурную общность приморско-маньчжурской или приамурско-маньчжурско-корейской археологической провинцией (А.П. Окладников) (Бродянский Д.Л., 1975). Однако привлеченные к нашей теме материалы позволяют в свою очередь разделить очерченный ареал на две разные культурные части. Верхнее Приамурье не связано с ранней историей канов. К другой части, маньчжуро-корейскоприморской, и принадлежит гуннская культура. Принадлежит как по системе домостроительства и отопления, так и по особенностям хозяйства, на Иволгинском городище среди прочих отраслей знавшего свиноводство и мясное собаководство (Давыдова А.В., 1956, с. 299; 1995, с. 47; Бродянский Д.Л., 1975, с. 184, 185; 1985; 2001, с.

344).

Если это так, к востоку и юго-востоку от гребней Большого Хинганского хребта, по-видимому, следует искать и прародину самих гуннов.

Как бы то ни было, археологические данные отторгают культурогенез центральноазиатских гуннов от тюркских народов древности, по облику и обогреву жилищ сближая его с последующим тунгусо-маньчжурским (и, быть может, с культурно близким ему в древности монголоязычным), а также и более всего – предшествующим и одновременным, вероятно, палеоазиатским миром.

Представленный археологический материал, по моему мнению, позволяет сделать и более значимый вывод, поскольку он не может быть соотнесен с основным положением алтайской гипотезы. Напротив, он выглядит серьезным антиалтаистским свидетельством в той сфере, которая касается изначального единства и родства тюркских, монгольских и тунгусо-маньчжурских языков и их носителей.

Археология встает на сторону тех языковедов, которые улавливают в близости языков процессы давнего и длительного воздействия изначально разнородных культур, в итоге приведшего к сложению «специфической тюркско-монгольской языковой общности контакционного типа», по своему содержанию не имеющей ничего общего со связями генетическими (Щербак А.М., 1994, с. 184; 2005, с. 157) 1. Уводя от поздней культурной близости тюркских и монгольских народов, этнографами и историками наших дней относимой к одному хозяйственно-культурному типу, археологические разработки показывают, как с углублением в века убывают черты современного сходства. Тем самым результат изучения древностей вторит алтаистам, отрицающим генетическое родство языков: «В настоящее время тюркский и монгольский языковые типы весьма схожи; однако, в более ранние периоды эти языки обнаруживают очень различные системы» (Дёрфер Г., 1972, с. 62).

Поскольку «влияние тюркских языков на монгольские было во много раз сильнее, чем обратное» (Щербак А.М., 1994, с. 149), такое нельзя отнести за счет окраинного контакта двух языковых ареалов. Недостаточным для сложения такой ситуации кажется и неоднократно отмеченное в раннесредневековых источниках политическое господство тюркоязычной среды над монголоязычной (скажем, зависимость шивэй или киданей от тюрок, отмеченная в «Таншу»). Правдоподобным объяснением представляется только длительное двуязычие народов монгольской группы, сложившееся в условиях ассимиляции предшествующего им тюркоязычного населения – раннесредневековых аборигенов нынешней Монголии и смежных с нею земель. Такое наслаивание языков, происходившее с расселением прежде лесных верхнеамурских монголоязычных племен в новых для них природных условиях степей Центральной Азии, в наибольшей мере проясняет социальную природу лексических параллелей, прослеженных во всех тематических разделах и, прежде всего, массовые заимствования природно-географических и хозяйственных тюркских терминов в монгольские языки (Clauson G., 1973; Кызласов Л.Р., 1975в; 1992, с. 147-162;

Щербак А.М., 1997). Сознательная политическая преемственность средневековых монголоязычных государств от каганатов тюркоязычных народов привела к восприятию Тунгусо-маньчжурские языки стоят дальше от тюркских, чем монгольские.

соответствующей лексики, включая титулатуру. Именно «такое смешение неродственных языков, когда не остается непроницаемых сфер и когда практически трудно разграничить свое и чужое» (Щербак А.М., 1994, с. 169) возникает при языковой ассимиляции населения.

Обратное воздействие – из монгольских языков в тюркские – приобрело значительные масштабы лишь вслед за событиями XIII в. (Щербак А.М., 1994, с. 165-168, 185).

Археологические данные в изученной сфере домостроительства и устроения жилого пространства указывают на значительно большее культурное родство монгольских и тунгусо-маньчжурских народов средневековья, как и на культурную преемственную их связь с корневыми особенностями, присущими памятникам центральноазиатских гуннов, начиная со II до н.э. Природа этого родства и этих связей нуждается в дальнейшей разработке.

Первоначально едино воспринимавшая урало-алтайская языковая общность была затем обоснованно расчленена на две самостоятельных языковых семьи: уральскую и алтайскую. По-видимому, ныне назревает подобное типологическое разделенияе культурно-генетических корней носителей алтайской языковой семьи на две самостоятельные части. Следовательно, гипотетического общего алтайского праязыка, видимо, никогда не существовало. Во всяком случае, первичная обособленность тюркской группы от монголо-тунгусской подтверждается не только историко-лингвистическими, но и, как мы видели, историко-культурными, археологическими данными.

Согласно такой системе взглядов, алтайская теория обогащается новым подходом к объяснению единства рассматриваемых ею языков через исторические связи народов, обладавшими этими языками, а алтайская гипотеза их генетического родства, опиравшаяся лишь на лингвистические явления, не только в глазах ряда языковедов, но уже и в глазах археолога утрачивает общенаучную познавательную ценность.

В том и состояла цель этой статьи. Следовало показать принципиальную новизну ситуации, ибо сегодня алтайская проблема вышла за пределы языкознания и распространилась на область археологии. Средствами этой науки надлежит теперь проверить и пополнить наиболее глубокую хронологическую часть изложенных мною данных. От правильно поставленной разработки древностей мы вправе получить не только хронологические, но и географические определения, а с ними обоими и наиболее ценное – поэтапно и пространственно определенное историческое развитие и взаимодействие предковых культур алтайских народов. Алтайская проблема в археологии не может найти быстрого решения, но это решение может быть найдено.

Тюркские языки и культуры, длительная история которых ныне может быть освобождена от гипотезы алтайского прародства, заслуживают самостоятельного сравнения с иными языковыми семьями, они приобретают право на сопоставление независимое от монголо-тунгусо-маньчжурских соответствий.

Напомню, что такие исследования известны старой тюркологии: «Я считаю, – писал, например, Ю. Немет, – что в отношении урало-тюркского языкового родства мы располагаем… явными доказательствами» (1963, с. 127).

Ради постижения изначальной истории и отыскания прародины тюркскую языковую семью, как мы видели, следует отчленить от алтайской и, рассматривая самостоятельно, детально заняться лингвистически и археологически той длительной и сложной историей, которая была пройдена наиболее ранними тюркскими народами и их по-настоящему древними и раннесредневековыми потомками. Не выпуская из внимания следов тех реальных процессов, которые на разных этапах сближали их с индоевропейскими, финноугорскими, древнекитайскими, древнемонгольскими и иными по языку народами.

Понятно, что такой подход меняет взгляд на начальные этапы истории тюркских народов, размещение их прародины и ее этнокультурное окружение. Однако смена ориентиров научных поисков позволяет свести воедино многие весьма существенные, но поныне разрозненные факты лексико-этимологического, археологического, руно-палеографического и историко-культурного свойства. Изложенные мною ранее некоторые аргументы такого рода указывают на западноазиатское происхождение тюркоязычных народов (Кызласов И.Л., 1994; 1996; 1998; 2000, с. 14; 2005; 2007, с. 86-88). Вряд ли случайно это вновь сближает мои позиции со сформировавшимся на иной основе мнением Ю. Немета (1963, с. 127, 128), опубликованном еще в 1934 г.

Как выясняется, проблема тюркской прародины прямо не связана не только с алтайской гипотезой, но и с алтайской теорией. И рассматривать ее в дальнейшем следует отдельно.

–  –  –

1. Агеева, Е.И. Памятники средневековья (раскопки на городище Баба-ата) // Археологические исследования на северных склонах Каратау (Труды Института истории, археологии и этнографии АН КазССР, т. 14) / Е.И. Агеева, Т.Н. Сенигова. – Алма-Ата: Изд.

АН КазССР, 1962. – С. 117-219.

2. Акишев, К.А. Древний Отрар / К.А. Акишев, К.М. Байпаков, Л.Б. Ерзакович. – АлмаАта: Наука, 1972. – 215 с.

3. Акишев, К.А. Отрар в XIII-XV веках / К.А. Акишев, К.М. Байпаков, Л.Б. Ерзакович. – Алма-Ата: Наука, 1987. – 255 с.

4. Андреева, Ж.В. Приморье в эпоху первобытнообщинного строя. Железный век (I тысячелетие до н.э. – VIII в.н.э.) Ж.В. Андреева. – М.: Наука, 1977. – 240 с.

5. Арутюнов, С.А. Айны // Народы Мира. Народы Восточной Азии / С.А. Арутюнов. – М.Л.: Наука, 1965. – С. 942-954.

6. Артемьева, Н.Г. Домостроительство чжурчжэней Приморья (XII-XIII вв.) / Н.Г.

Артемьева. – Владивосток: Дальпресс, 1998. – 302 с.

7. Артемьева, Н.Г. Происхождение чжурчжэньской отопительной системы кан и ее эволюция в Поволжье // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н.э.

Тезисы докладов IV Международной археологической конференции / Н.Г. Артемьева. – Самара: Самарский обл. историко-краеведческий музей, 2008. – С. 10-13.

8. Ахинжанов, С.М. К вопросу о происхождении канов на Сырдарье // Известия АН КазССР. Серия общественная / С.М. Ахинжанов, Л.Б. Ерзакович. – Алма-Ата, 1972. – № 2.

– С. 64-69.

9. Байпаков, К.М. Раскопки городища Куйруктобе // АО-1980 / К.М. Байпаков. – М.:

Наука, 1981. – С. 431-432.

10. Байпаков, К.М. Средневековая городская культура Южного Казахстана и Семиречья / К.М. Байпаков. – Алма-Ата: Изд. АН КазССР, 1986. – 255 с.

11. Байпаков, К.М. Археология Казахстана / К.М. Байпаков, Ж.К. Таймагамбетов, Т.

Жумаганбетов. – Алматы: Республиканский издательский кабинет, 1993. – 362 с.

12. Батаршев, С.В. Памятник Сергеевка-1 на Приханкайской равнине и проблемы культурной типологии среднего неолита Приморья // АЭАЕ / С.В. Батаршев, А.Н. Попов. – 2008, № 3. – С. 2-13.

13. Бернова, А.А. Заключение // Типы традиционного сельского жилища народов ЮгоВосточной, Восточной и Центральной Азии / А.А. Бернова, Н.Н. Чебоксаров, Я.В. Чеснов. – М.: Наука, 1979. – С. 249-266.

14. Бичурин, Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена / Н.Я. Бичурин. – М.-Л.: Изд. АН СССР, 1950а. – Т. I. – 381 с.

15. Бичурин, Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена / Н.Я. Бичурин. – М.-Л.: Изд. АН СССР, 1950б. – Т. II. – 335 с.

16. Болотин, Д.П. Народы и культуры Приамурья в позднем средневековье // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / Д.П.

Болотин. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 615-635.

17. Бохай – Государство Бохай (698-926 гг.) и племена Дальнего Востока России. – М.:

Наука, 1994. – 219 с.

18. Бродянский Д.Л. Приамурско-маньчжурская археологическая провинция в IV-I тысячелетиях до н.э. // Соотношение древних культур Сибири с культурами сопредельных территорий / Д.Л. Бродянский. – Новосибирск: Ин-т истории, филологии и философии СО АН СССР, 1975. – С. 179-185.

19. Бродянский Д.Л. Кроуновско-хуннские параллели // Древнее Забайкалье и его культурные связи / Д.Л. Бродянский. – Новосибирск: Наука, 1985. – С. 46-50.

20. Бродянский Д.Л. Палеометалл Приморья: итоги и проблемы // Древняя и средневековая история Восточной Азии. К 1300-летию образования государства Бохай / Д.Л. Бродянский. – Владивосток: Ин-т истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, 2001. – С. 332-351.

21. Васильев, Ю.М. Покровская культура Приамурья (IX-XIII вв.) // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / Ю.М. Васильев. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 592-614.

22. Васильев, Ю.М. Погребальный обряд покровской культуры (IX-XIII вв. н.э.) / Ю.М.

Васильев. – Владивосток: Дальнаука, 2006. – 371 с.

23. Викторова, Л.Л. Монголы. Происхождение народа и истоки культуры / Л.Л. Вяткина. – М.: Наука, 1980. – 224 с.

24. Воробьев, М.В. Древняя Корея. Историко-археологический очерк / М.В. Воробьев. – М.: Изд. восточной литературы, 1961. – 190 с.

25. Воробьев, М.В. Чжурчжэни и государство Цзинь (Х в. – 1234 г.). Исторический очерк / М.В. Воробьев. – М.: Наука, 1975. – 447 с.

26. Воробьев, М.В. Культура чжурчжэней и государства Цзинь (Х в. – 1234 г.) / М.В.

Воробьев. – М.: Наука, 1983. – 367 с.

27. Воробьев, М.В. Маньчжурия и Восточная Внутренняя Монголия (с древнейших времен до IX в. включительно) / М.В. Воробьев. – Владивосток: Дальнаука, 1994. – 409 с.

28. Вяткина, К.В.Жилище народов Китая. Жилища народов монголоязычной группы // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / К.В. Вяткина, В.С. Стариков, Н.Н. Чебоксаров. – М.: Наука, 1979. – С. 190-193.

29. Гирфанова, А.Х. Ареальная и хронологическая статификация тунгусо-маньчжурского языкового континуума // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) / А.Х. Гирфанова. – Владивосток: Дальнаука, 2008. – С. 317-326.

30. Гунчев, Гунчо Ст. Уземните къщи в Дунавска България / Г.С. Гунчев. – София, 1934 – 76 с. (Отд. отт. из Годишник на Софийския университет. Историко-филологически факултет. Кн. XXX. 14).

31. Давыдова, А.В. Иволгинское городище (К вопросу о гуннских поселениях в Забайкалье) // СА / А.В. Давыдова. – 1956. – Т. XXV. – С. 261-300.

32. Давыдова, А.В. Иволгинский комплекс – памятник хунну в Забайкалье / А.В.

Давыдова. – Л.: Изд. ЛГУ, 1985. – 111 с.

33. Давыдова, А.В. Иволгинский археологический комплекс. Т. 1. Иволгинское городище / А.В. Давыдова. – СПб.: Фонд «АзиатИКА», 1995. – 287 с.

34. Давыдова, А.В. Комплекс археологических памятников у села Дурёны / А.В.

Давыдова, С.С. Миняев. – СПб.: Фонд «АзиатИКА», 2003. – 164 с.

35. Деревянко, А.П. К проблеме преобразования культур поздней фазы древности на юге Приморья // АЭАЕ / А.П. Деревянко, В.Е. Медведев. – Новосибирск, 2008. – № 3. – С.

14-35.

36. Деревянко А.П. Институт археологии и этнографии СО РАН: основные результаты научной деятельности в области археологии // АЭАЕ / А.П. Деревянко, В.И. Молодин, М.В.

Шуньков. – 2007. – № 2. – С. 2-23.

37. Деревянко, Е.И. Племена Приамурья I тысячелетие нашей эры. Очерки этнической истории и культуры / Е.И. Деревянко. – Новосибирск: Наука, 1981. – 333 с.

38. Дёрфер Г. Можно ли проблему родства алтайских языков разрешить с позиций индоевропеистики? // Вопросы языкознания / Г. Дёрфер. – 1972, № 3. – С. 50-66.

39. Джарылгасинова, Р.Ш. Древние когурёсцы. К этнической истории корейцев / Р.Ш.

Джарилгасинова. – М.: Наука, 1972. – 202 с.

40. Джарылгасинова Р.Ш. Жилище корейцев // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / Р.Ш. Джарилгасинова. – М.:

Наука, 1979. – С. 216-227.

41. Добродомов, И.Г. Типы поселений. Историческая эволюция // Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Пратюркский язык-основа. Картина мира пратюркского этноса по данным языка / И.Г. Добродомов. – М.: Наука, 2006. – С. 438-454.

42. Добродомов, И.Г. Типы поселений ранних тюрок. Историческая эволюция // Природное окружение и материальная культура пратюркских народов / И.Г. Добродомов. – М.: Наука, 2008. – С. 195-218.

43. Долгих, Б.О. Народы Сибири // Очерки общей этнографии. Азиатская часть СССР / Б.О. Долгих, М.Г. Левин. – М.: Изд. АН СССР, 1960. – С. 275-358.

44. Дыбо, А.В. Материальный быт. Жилище // Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Пратюркский язык-основа. Картина мира пратюркского этноса по данным языка / А.В. Дыбо. – М.: Наука, 2006. – С. 455-476.

45. Дыбо, А.В. Материальный быт ранних тюрок. Жилище // Природное окружение и материальная культура пратюркских народов / А.В. Дыбо. – М.: Наука, 2008а. – С. 219-272.

46. Дыбо, А.В. Заимствования в словаре Махмуда Кашгарского из языков Синьцзяна // Вопросы алтайской филологии. Памяти Э.Р. Тенишева / А.В. Дыбо. – М.: Тезаурус, 2008б.

– Вып. III. – С. 69-82.

47. Дьякова, О.В. Раннесредневековая керамика Дальнего Востока СССР как исторический источник (4-10 вв.) / О.В. Дьякова. – М.: Наука, 1984. – 203 с.

48. Дьякова, О.В. Раннесредневековые жилища Дальнего Востока СССР (источники, реконструкции, интерпретации) // Вопросы археологии Дальнего Востока СССР / О.В.

Дьякова. – Владивосток: Дальневосточное отд. АН СССР, 1987. – С. 51-66.

49. Дьякова, О.В. О корреляции раннесредневековых культур Приамурья // Материальная культура Востока / О.В. Дьякова. – М., 1988. – Ч. II.

50. Дьякова, О.В. Происхождение, формирование и развитие средневековых культур Дальнего Востока (по материалам керамического производства) / О.В. Дьякова. – Владивосток, 1993. – Ч. I-III. – 290 с.

51. Дьякова, О.В. Тунгусо-маньчжуры: этническая история и этногенез в археологических и этнографических ретроспекциях // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) / О.В. Дьякова. – Владивосток: Дальнаука, 2008а. – С. 61-70.

52. Дьякова, О.В. Происхождение тунгусо-маньчжуров как результат миграционных процессов в Азии // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н.э. Тезисы докладов IV Международной археологической конференции / О.В. Дьякова. – Самара:

Самарский обл. историко-краеведческий музей, 2008б. – С. 36-38.

53. Захарова, И.В. Жилище некитайских народов Северного Китая. Жилище народов тюркоязычной группы // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / И.В. Захарова, Э.Р. Тенишев. – М.: Наука, 1979. – С. 186Егоров, В.Л. Жилища Нового Сарая (по материалам исследований 1959-1965 гг.) // Поволжье в средние века / В.Л. Егоров. – М.: Наука, 1970. – С. 172-193.

55. Егоров, В.Л. Жилища населения Монгольской Народной Республики // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / В.Л. Егоровой, Н.Л. Жуковская. – М.: Наука, 1979. – С. 198-215.

56. Е Лун-ли. История государства киданей (Цидань го чжи). Перевод с китайского, введение, комментарий и приложения В.С. Таскина / Е Лун-ли. – М.: Наука, 1979. – 607 с.

57. Ерзакович Л.Б. Жилище Отрара и некоторые этнокультурные и хозяйственные процессы на юге Казахстана в XIII-XVIII вв. // Средневековая городская культура Казахстана и Средней Азии / Л.Б. Ерзакович. – Алма-Ата: Наука, 1983. – С. 81-93.

58. История – История Железной империи. Пер. и коммент. Л.В. Тюрюминой / История Железной империи. – Новосибирск: Изд. ИАЭт СО РАН, 2007. – 355 с.

59. Казакова, Е.А. Антропологическое исследование населения мохэской культуры по материалам Троицкого могильника (одонтологический аспект) // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) / Е.А. Казакова. – Владивосток:

Дальнаука, 2008. – С. 175-181.

60. Канторович, А.Р. Ранний железный век // Археология. Учебное издание. Под ред. акад.

В.Л. Янина / А.Р. Канторович. – М.: Изд. Московского университета, 2006. – С. 271-397.

61. Киселев, С.В. Город на реке Хирхира // Древнемонгольские города / С.В. Киселев. – М.: Наука, 1965. – С. 23-58.

62. Киселев, С.В. Ремесленно-торговые кварталы Кара-Корума // Древнемонгольские города / С.В. Киселев, Н.Я. Мерперт. – М.: Наука, 1965. – С. 173-182.

63. Кляшторный, С.Г. Степные империи древней Евразии / С..Г. Кляшторный, Д.Г.

Савинов. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. – 346 с.

64. Кожемяко, П.Н. Раскопки жилищ горожан X-XII вв. на Краснореченском городище // Древняя и раннесредневековая культура Киргизстана / П.Н. Кожемяко. – Фрунзе: Илим, 1967. – С. 53-90.

65. Коломиец, С.А. Памятники польцевской культурной общности юга Дальнего Востока России // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / С.А. Коломиец. – Владивосток: Дальнаука, 2005. С. 381-393.

66. Константинова, О.А. Тунгусо-маньчжурская лексика, связанная с жилищем // Очерки сравнительной лексикологии алтайских языков / О.А. Константинова. – Л.: Наука, 1972. – С. 224-256.

67. Кормушин, И.В. Предисловие // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / И.В. Кормушин, Г.Ц. Пюрбеев. – М.:

Изд. Индрик, 1997. – С. 5-9.

68. Крюков, М.В. Древнее жилище народов Китая // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / М.В. Крюков. – М.:

Наука, 1979. – С. 123-136.

69. Крюков, М.В. Древние китайцы в эпоху централизованных империй / М.В. Крюков, Л.С. Переломов, М.В. Софронов, Н.Н. Чебоксаров. – М.: Наука, 1983. – 415 с.

70. Кузьменков, Е.А. Киданьский язык // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / Е.А. Кузьменков. – М.: Изд. Индрик, 1997. – С. 87-90.

71. Кызласов, И.Л. Аскизская культура (средневековые хакасы X-XIV вв.) // Археология СССР. Степи Евразии в эпоху средневековья / И.Л. Кызласов. – М.: Наука, 1981.

72. Кызласов, И.Л. Аскизская культура Южной Сибири. X-XIV вв. (САИ, вып. Е3-18) / И.Л.

Кызласов. – М.: Наука, 1983. – 128 с.

73. Кызласов, И.Л. Рунические письменности евразийских степей / И.Л. Кызласов. – М.:

Наука, 1994. – 327 с.

74. Кызласов, И.Л. Материалы к ранней истории тюрков. I. Древнейшие свидетельства об армии // РА / И.Л. Кызласов. – М.: Наука, 1996. – № 3. – С. 73-88.

75. Кызласов, И.Л. Материалы к ранней истории тюрков. II и III. Древнейшие свидетельства о письменности // РА / И.Л. Кызласов. – 1998. – № 1, 2. – С. 71-83, 68-84.

76. Кызласов, И.Л. Руническая эпиграфика древних болгар. I. Кубанские надписи на двух сосудах // Татарская археология / И.Л. Кызласов. – Казань, 2000. – № 1-2. – С. 5-18.

77. Кызласов, И.Л. Пратюркские жилища. Обследование саяно-алтайских древностей / И.Л. Кызласов. – М. – Самара: Изд. Института археологии РАН, 2005. – 94 с.

78. Кызласов, И.Л. Тюркские каганаты // Историко-культурный энциклопедический атлас Республики Башкортостан / И.Л. Кызласов. – М. – Уфа, 2007. – С. 86-93.

79. Кызласов, И.Л. Материалы к ранней истории тюрков. Древнетюркские обиталища // Природное окружение и материальная культура пратюркских народов / И.Л. Кызласов. – М.: Восточная литература РАН, 2008а. – С. 273-341.

80. Кызласов, И.Л. К уяснению самобытности гуннского общества: исторические и археологические особенности // Азиатско-Тихоокеанский регион: археология, этнография, история / И.Л. Кызласов. – Владивосток: Дальнаука, 2008б. – С. 39-71.

81. Кызласов, Л.Р. Таштыкская эпоха (I в. до н. э. — V в. н. э.) в истории ХакасскоМинусинской котловины: Автореф. дис. … канд. ист. наук / Л.Р. Кызласов. – М.: Изд.

Московского университета, 1953 – 16 с.

82. Кызласов, Л.Р. Этапы древней истории Тувы (в кратком изложении) // ВМУ, историкофилологическая серия. – 1958. – № 4. – С. 71-99.

83. Кызласов, Л.Р. Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины / Л.Р.

Кызласов. – М.: Изд. Московского университета, 1960а. – 197 с.

84. Кызласов, Л.Р. Новая датировка памятников енисейской письменности // СА / Л.Р.

Кызласов. – 1960б. – № 3. – С. 93-120.

85. Кызласов, Л.Р. Городище Дён-Терек // Древнемонгольские города / Л.Р. Кызласов. – М.: Наука, 1965. – С. 59-122.

86. Кызласов, Л.Р. История Тувы в средние века / Л.Р. Кызласов. – М.: Изд. Московского университета,1969. – 211 с.

87. Кызласов, Л.Р. Курганы средневековых хакасов (аскизская культура) // Первобытная археология Сибири / Л.Р. Кызласов. – Л.: Наука, 1975а. – С. 193-211.

88. Кызласов, Л.Р. Городище Оймак на Улуг-Хеме // Археология Северной и Центральной Азии / Л.Р. Кызласов. – Новосибирск: Наука, 1975б. – С. 178-191.

89. Кызласов, Л.Р. Ранние монголы (К проблеме истоков средневековой культуры) // История и культура востока Азии / Л.Р. Кызласов. – Новосибирск, 1975в. – Т. III. – С. 170-177.

90. Кызласов, Л.Р. Древняя Тува. От палеолита до IX в. / Л.Р. Кызласов. – М.: Изд.

Московского университета, 1979. – 207 с.

91. Кызласов, Л.Р. Древнехакасская культура чаатас VI-IX вв. // Археология СССР. Степи Евразии в эпоху средневековья / Л.Р. Кызласов. – М.: Наука, 1981а. – С. 46-52, 136-139.

92. Кызласов, Л.Р. Тюхтятская культура древних хакасов (IX-Х вв.) // Археология СССР. Степи Евразии в эпоху средневековья / Л.Р. Кызласов. – М.: Наука, 1981б. – С. 54-59, 143-146.

93. Кызласов, Л.Р. История Южной Сибири в средние века / Л.Р. Кызласов. – М.: Высшая школа, 1984. – 167 с.

94. Кызласов, Л.Р. Очерки по истории Южной Сибири и Центральной Азии / Л.Р.

Кызласов. – Красноярск: Изд. Красноярского госуниверситета, 1992. – 224 с.

95. Кызласов, Л.Р. Города гуннов // Татарская археология / Л.Р. Кызласов. – Казань: Изд.

АН РТ, 1998. – № 2 (3). – С. 47-64.

96. Кызласов, Л.Р. Города гуннов // Евразийские древности. 100 лет Б.Н. Гракову:

архивные материалы, публикации, статьи / Л.Р. Кызласов. – М.: Изд. ИА РАН, 1999. – С.

195-205.

97. Кызласов Л.Р. Гуннский дворец на Енисее. Проблема ранней государственности Южной Сибири / Л.Р. Кызласов. – М.: РАН, Восточная литература, 2001. – 176 с.

98. Кызласов, Л.Р. Городская цивилизация Срединной и Северной Азии. Исторические и археологические исследования / Л.Р. Кызласов. – М.: Восточная литература РАН, 2006. – 360 с.

99. Кычанов Е.И. Чжурчжэни в XI в. (Материалы для этнографического исследования) // Сибирский археологический сборник / Е.И. Кычанов. – Новосибирск: Наука, 1966. – С. 269Кычанов, Е.И. Монголы в VI – первой половине XII в. // Дальний Восток и соседние территории в средние века (История и культура востока Азии, [т. 7]) / Е.И. Кычанов. – Новосибирск: Наука, 1980. – С. 136-148.

101. Кычанов, Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров / Е.И. Кычанов. – М.:

Наука, 1997. – 320 с.

102. Левицкая, Л.С. Жилище, дом, поселение // Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков. Лексика / Л.С. Левицкая. – М.: Наука, 1997. – С. 485-500.

103. Лопатин, И.А. Гольды амурские, уссурийские и сунгарийские. Опыт этнографического исследования / Лопатин И.А. – Владивосток, 1922. – 370 с.

104. Лувсандэндэв, А. Сяньбийский язык // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / А. Лувсандэндэв. – М.: Изд.

Индрик, 1997. – С. 144-147.

105. Медведев, В.Е. Неолитические культуры Нижнего Приамурья // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / В.Е.

Медведев. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 234-268.

106. Медведев, В.Е. О трансформации жилищ позднего неолита и их причинах (Нижнее Приамурье) // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / В.Е. Медведев. – Новосибирск: Ин-т археологии и этнографии СО РАН, 2006. – Т. XII. – Ч. I. – С. 191-196.

107. Медведев, В.Е. Третий год исследований на поселении Булочка // Археологические исследования 2005 года / В.Е. Медведев. – М.: Наука, 2007. – С. 491-492.

108. Миняев, С.С. Культуры скифского времени Центральной Азии и сложение племенного союза сюнну // Проблемы скифо-сибирского культурно-исторического единства / С.С. Миняев. – Кемерово, 1979. – С. 74-76.

109. Миняев, С.С. Исчезнувшие народы. Сюнну // Природа / С.С. Миняев. – 1986. – № 4. – С. 42-53.

110. Миняев, С.С. Сюннуский культурный комплекс: время и пространство // Древняя и средневековая история Восточной Азии. К 1300-летию образования государства Бохай / С.С. Миняев. – Владивосток: Изд. ИИАЭНДВ ДВО РАН, 2001. – С. 295-303.

111. Могильников, В.А. Хунну Забайкалья // Археология СССР. Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время / В.А. Могильников. – М.: Наука, 1992. – С.

254-273, 455-464.

112. Мыльникова, Л.Н. Талаканская культура раннего железного века в Западном Приамурье // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / Л.Н. Мыльникова, С.П. Нестеров. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 356-380.

113. Народы КНР // Народы Мира. Этнографические очерки. Народы Восточной Азии / Народы КНР. – М.-Л.: Наука, 1965. – С. 131-696.

114. Народы Сибири – Народы Мира. Этнографические очерки. Народы Сибири. – М.-Л., 1956.

115. Немет, Ю. Специальные проблемы тюркского языкознания в Венгрии // Вопросы языкознания / Ю. Немет. – 1963. – № 6. – С. 126-136.

116. Неразик, Е.Е. О некоторых направлениях этнических связей населения Южного и Юго-Восточного Приаралья в IV-VIII вв. // История, археология и этнография Средней Азии / Е.Е. Неразик. – М.: Наука, 1968. – С. 197-207.

117. Неразик, Е.Е. Сельское жилище в Хорезме (I-XIV вв.). Из истории жилища и семьи.

Археолого-этнографические очерки (Труды Хорезмской археолого-этнографической экспедиции. Т. IX) / Е.Е. Неразик. – М.: Наука, 1976. – 256 с.

118. Окладников, А.П. Древние поселения на острове Петрова // Археология Южной Сибири / А.П. Окладников, А.П. Деревянко. – Кемерово: Кемеровский госуниверситет, 1979. – С. 3-13.

119. Орехов, А.А. Модели приморской адаптации Беринговоморья и Охотоморья (канчаланская и древнекорякская культуры) // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / А.А. Орехов. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 319-356.

120. Пан, Т.А. Похоронный обряд у сибинцев // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) / Т.А. Пан. – Владивосток: Дальнаука, 2008. – С. 216-226.

121. Певнов, А.М. Чжурчжэньский язык // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / А.М. Певнов. – М.: Изд.

Индрик, 1997. – С. 260-267.

122. Пономаренко, А.К. Неолит Камчатки: периодизация и основные особенности эволюции древних культур // Российский Дальний Восток в древности и средневековье. Открытия, проблемы, гипотезы / А.К. Пономаренко. – Владивосток:

Дальнаука, 2005. – С. 268-291.

123. Попов, А.А. Жилище // Историко-этнографический атлас Сибири / А.А. Попов. – М.-Л.:

Изд. АН СССР, 1961. – С. 131-226.

124. Руденко, С.И. Культура хуннов и ноинулинские курганы / С.И. Руденко. – М.-Л.: Наука, 1962. – 205 с.

125. Рудникова, Е.В. «Дотунгусская проблема» в этнолингвистических исследованиях // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) Е.В.

Рудникова. – Владивосток: Дальнаука, 2008. – С. 283-296.

126. Рудов, Л.Н. Кидани // Дальний Восток / Л.Н. Рудов. – М.: Изд. восточной литературы, 1961. – С. 158-172.

127. Сидоренко, Е.В. Северо-Восточное Приморье в эпоху палеометалла / Е.В.

Сидоронко. – Владивосток: Дальнаука, 2007. – 270 с.

128. Сидоренко, Е.В. К вопросу о культурогенезе палеоазиатов (по материалам лидовской культуры) // Тунгусо-маньчжурская проблема сегодня (Первые Шавкуновские чтения) / Е.В. Сидоренко. – Владивосток: Дальнаука, 2008. – С. 165-174

129. Стариков, В.С. Тунгусо-маньчжурские народы // Народы Мира. Народы Восточной Азии / В.С. Стариков. – М.-Л.: Наука, 1965. – С. 672-690.

130. Стариков, В.С. Материальная культура китайцев северо-восточных провинций КНР / В.С. Стариков. – М.: Наука, 1967. – 255 с.

131. Стариков, В.С. Жилище народов Китая. Жилища народов тунгусо-маньчжурской группы // Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии / В.С. Стариков. – М.: Наука, 1979. – С. 193-197.

132. Суник, О.П. Маньчжурский язык // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / О.П. Суник. – М.: Изд. Индрик, 1997. – С. 162-173.

133. Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. VIII. Перевод с китайского Р.В.

Вяткина и А.М. Карапетьянца, комментарий Р.В. Вяткина, А.Р. Вяткина и А.М.

Карапетьянца / Сыма Цянь. – М.: Восточная литература РАН, 2002. – 510 с.

134. Таскин, В.С. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / В.С. Таскин. – М.: Наука, 1968. – 177 с.

Рис.1 Основные классы жилищ коренных народов Саяно-Алтайского нагорья.

1, 2 – тура (общий вид срубной и план столбовой постройки); 3 – алачик;

4-8 – иб (4, 5, 8 – срубные, 6, 7 - столбовые). 1-2, 4, 6-8 – хакасы, 3, 5 – алтайцы.

По Ю.А. Шибаевой (1, 2), Л.П. Потапову (3) и А.А. Попову (4-8).

Рис.2 Предполагаемое развитие основных форм наземных жилищ прототюркских и древнетюркских народов. Перекрытие шатрово-купольное (дарбазное). В центре открытый очаг. Раннее направление входа неизвестно. 1 – круглый глиняный дом;

2 – плетневой дом-мазанка, 3 – засыпной двухплетневой дом, 4 – срубный дом, 5 – бревенчатый столбовой дом, 6 – переносной дом (юрта).

1 – умозрительная реконструкция, 2-6 – этнографическая реальность.

Рис.3 Культура гуннов. Иволгинское городище.

Планы и разрез жилищ 21 и 22 с Г-образными канами. По А.В. Давыдовой.

–  –  –

Рис.5 Монгольское городище Эртине-Булак (Тува).

План жилого дома с П-образной лежанкой-каном. XIII-XIV в.

1 – плиты, 2 – глина, 3 – кирпичи, 4 – деревянный столб, 5 –место жаровни, № 1-7 – индивидуальные находки. По Л.Р. Кызласову.

Рис.6 Золотая Орда. Селитренное городища.

Часть здания с канами на раскопе V 1965 г. По В.Л. Егорову.

Рис.7 Чжурчжэни. Ананьевское городище.

Типы жилищ с канами. По В.А. Хореву.

Рис.8 Кроуновская культура. Остров Петрова.

Жилище № 2 с Г-образным каном.

По А.П. Окладникову и В.Д. Бродянскому.

–  –  –

135. Таскин, В.С. Материалы по истории кочевых народов в Китае III-V вв. Вып. 2. Цзе / В.С. Таскин. – М.: Наука, 1990. – 255 с.

136. Тодаева, Б.Х. Дагурский язык // Языки мира. Монгольские языки. Тунгусоманьчжурские языки. Японский язык. Корейский язык / Б.Х. Тодаева. – М.: Изд.

«Индрик», 1997. – С. 51-60.

137. Токарев, С.А. Этнография народов СССР. Исторические основы быта и культуры / С.А. Токарев. – М.: Изд. Московского университета, 1958. – 615 с.

138. Федоров-Давыдов, Г.А. Исторические особенности городов в монгольских государствах Азии в XIII-XIV // Средневековая городская культура Казахстана и Средней Азии / Г.А. Федоров-Давыдов. – Алма-Ата: Наука, 1983. – С. 215-220.

139. Федоров-Давыдов, Г.А. Золотоордынские города Поволжья / Г.А. Федоров-Давыдов.

– М.: Изд. Московского университета, 1994. – 228 с.

140. Хореев, В.А. О некоторых конструктивных особенностях жилищ Ананьевского городища // Материалы по древней и средневековой археологии юга Дальнего Востока СССР и смежных территорий / В.А. Хореев. – Владивосток: ДВНЦ АН СССР, 1983. – С.

87-91.

141. Цинциус, В.И. Задачи сравнительной лексикологии алтайских языков // Очерки сравнительной лексикологии алтайских языков / В.И. Цинциус. – Л.: Наука, 1972. – С. 3Шавкунов, В.Э. Раскопки Ауровского городища // Древняя и средневековая история Восточной Азии. К 1300-летию образования государства Бохай / В.Э. Шавкунов. – Владивосток: Ин-т истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, 2001. – С. 173-183.

143. Шавкунов, В.Э. Многослойный памятник Ауровское городище // Актуальные проблемы дальневосточной археологии (Труды Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока. Т. XI) / В.Э. Шавкунов, Е.И. Гельман. – Владивосток: Дальнаука, 2002. – С. 75-108.

144. Шавкунов, Э.В. Культура чжурчжэней-удигэ XII-XIII ввю и проблема происхождения тунгусских народов Дальнего Востока / Э.В. Шавкунов. – М.: Наука, 1990. – 282 с.

145. Шавкунов, Э.В. О слогаемых этноса и культуры Бохая // Древняя и средневековая история Восточной Азии. К 1300-летию образования государства Бохай / Э.В.

Шавкунов. – Владивосток: Ин-т истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, 2001. – С. 11-16.

146. Щербак, А.М. Введение в сравнительное изучение тюркских языков / А.М. Щербак. – СПб.: Наука, 1994. – 192 с.

147. Щербак, А.М. Ранние тюркско-монгольские языковые связи (VIII-XIV вв.) / А.М.

Щербак. – СПб.: Наука, 1997. – 291 с.

148. Щербак, А.М. Тюркско-монгольские языковые контакты в истории монгольских языков / А.М. Щербак. – СПб.: Наука, 2005. – 195 с.

149. Clauson, G. Philology and archaeology // Antiquity / G. Clauson. – 1973. – V. 47. – P. 37-42.

150. Salminen, T. Suomen tieteelliset voittomaat. Venj ja Siperia suomalaisessa arkeologiassa 1870-1935 / T. Salminen. – Helsinki, 2003. – 278 s.

–  –  –

ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ В КУЛЬТОВЫХ КОМПЛЕКСАХ

ТЮРКСКОЙ ЭПОХИ ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКИХ СТЕПЕЙ

В 1992 году в Донецке была проведена совместно с Национальным Комитетом ЮНЕСКО «Великий Шелковый Путь» международная конференция «Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье» (Степи, 1992). История и развитие в VI-ХII веках на просторах евразийской степи государств тюркоязычных этнических групп, несомненно, была одной из главных тем конференции. И не удивительно. Более столетия данная тема неоднократно рассматривалась медиевистами:

Бартольд В.В, 1968; Берштам А.Н., 1952; Артамонов, 1962; Плетнева С.А., 1967, 1981, 1999; Кызласов Л.Р., 1984; Cавинов Д.Г., 1984; Федоров Я.А., Федоров Г.С., 1978; Масон В.М., 1989; Ермоленко Л.Н., 1990; Гумилев Л.Н., 1993; Пріцак О.Й., 1997; Кляшторный С.Г., 2000, Приходнюк О.М., 2001, Комар А.В., 2005, и др. И все же, несмотря на большую проделанную работу, многие вопросы данной тематики еще остаются дискуссионными.

Полученные за эти годы новые археологические, лингвистические и антропологические материалы указывают, что решение проблем далеко до завершения. Сложность и неясность вопросов связана не только с нестабильной исторической ситуацией рассматриваемого периода, фиксируемой письменными источниками, но и порой с их интерпретацией. Одним из таких проблемных вопросов является территория распространения населения и памятников, связываемых с древностями эпохи Тюркских каганатов в Восточноевропейской степи. Если присутствие самих тюрок почти не у кого из исследователей не вызывает сомнений, то территория их распространения и наличие памятников, отражающих тюркскую культурную традицию, часто вызывает дискуссии.

Характеризуя историческую ситуацию в Восточноевропейской степи в третьей четверти VIII ст., М.И. Артамонов, ссылаясь на Менандра, пишет: «…очевидно, к этому времени тюркюты перешли Волгу и подчинили народы Северного Кавказа и степей АзовоКаспийского междуморья. Турксанф двинул свои многочисленные войска под начальством Бохана на завоевание Боспора (Артамонов М.И., 1962, с. 137-138). И тут же (с. 160): «…но вместе с тем не известно, чтобы тюркюты распространили свою власть западнее Дона, на Поднепровье». Есть полностью противоположные мнения, ограничивающие распространение культуры до Северного Кавказа и Крыма.

Мы считаем, что распространение тюркской культурной традиции в Восточной Европе, а возможно, и представителями самого этноса хорошо иллюстрируется в памятниках археологии Восточноевропейской степи. Важно то, что древности представлены не только погребальными комплексами (оградки или захоронения по обряду трупосожжения)1, но и культовыми комплексами, вызывающими многолетние дискуссии (Гринченко В.А., 1950, с. 61-63; Артамонов М.И., 1962; Амброз А.К., 1981, с. 10Он же, 1982, с. 217; Плетнева С.А., 1967, 1981, с. 72; Она же, 1999; Ольховский В.С., 1993, с. 210-222; Приходнюк О.М., 2001, с. 7,13-18; Швецов М.Л., 1992, с. 96; Он же, 2000, с. 39-40). Подробно и обстоятельно широко известные памятники рассматривал О.М.

Приходнюк, назвавший также «тюркскими погребениями» захоронения так называемого «сивашевского типа» (Приходнюк О.М., 2001, с. 25-32, 34-41).

Интересно, что почти все исследователи, рассматривая эти древности, приводя свои аргументы к интерпретационной характеристике инвентаря, оружия или украшений, не только используют термин «тюркский»2, но и указывают на основные параллели в памятниках Алтая, Южной Сибири и даже Средней Азии. Особенно с так называемыми определениями погребальных каменных конструкций («оградок тюркского типа») или культовых строений – святилищ. Несомненно, такие святилища и являються воплощением элементов тюркского мировоззрения, выраженного материально. К сожалению, материалы исследованных древностей в степной зоне Восточной Европы далеко не всегда опубликованы. Примером могут быть: курган II с каменными конструкциями, исследованный в Провальской степи на Луганщине, урочище Майка; оградка в ур.

«Грушевая балка», с. Провалье (Гладких М.И., 1975, с. 268). Частично опубликованы:

оградка со стелой у с. Нагольная Тарасовка (Гераськова Л.С., 1980, с.261). Это памятники Не ставя целью в данном случае разбор всех аспектов столь интересной и сложной проблемы, считаем необходимым обратить внимание на полные параллели и аналогии в составе и типологии погребального инвентаря тюркских трупосожжений в памятниках Южной Сибири, Алтая с аналогичным набором инвентаря в погребениях и могильниках, относимых к «памятникам то салтово-маяцкой культуры, то к славянским или древностям угров».

К сожалению, не всегда авторы конкретизируют, что они видят при упоминании данного термина: этнос, элементы культурной или мировоззренческой традиции или древности тюркоязычного населения.

с изваяниями и захоронениями в Приазовье, Грузское и Петровское (Привалов А.И., Привалова О.Я., 1988, с. 42, 94, 96, рис. 21–1,20). К изваяниям этой же эпохи, повидимому, необходимо отнести и изваяние лошади (пос. Железный) и льва (пос.

Луганское). Возможно к этой группе памятников относится и комплекс с изваянием и трупосожжением в кургане 8 у с. Большая Белозерка, исследованный В.В. Отрощенко в 1975 г.?

В.С. Ольховский одним из первых поставил столь важный вопрос, опубликовав некоторые материалы из степной части Крыма и Нижнего Поднепровья (Ольховский В.С., 1993, с. 210-222) и определив публикуемые изваяния как тюркские. В последние годы было выявлено и исследовано еще несколько уникальных новых комплексов и отдельных изваяний, расширяющих территорию местонахождения и данные, приведенные В.С.

Ольховским. Поэтому основной целью нашей статьи является публикация одного из приведенных В.С. Ольховским комплексов.1 В качестве одного из таких ярких памятников можно назвать уже упоминавшийся в литературе (Отрощенко В.В., 1987, с. 106; Ольховский В.С., 1993, с. 212-213; Швецов М.Л., 2000, с. 39-40; Швецов М.Л., 2005, с. 166), но не опубликованный культовый комплекс в кургане 1, у с. Черноземное в Приазовье. Рассмотрим его подробно.

Одиночный курган (h – 0,95 м, d – 36 м), расположенный на водоразделе небольшого плато, в 1 км к востоку от с. Черноземное Запорожской области, насыпанный в эпоху бронзы (7 погребений срубной культуры) и использовавшийся в эпоху Средневековья (рис.

I). Создание первичной насыпи, досыпки и сооружение прерывистого ровика связано со строительной деятельностью носителей срубной культуры. В эпоху Средневековья ровик был, вероятно, углублен и расширен. Он имел кольцеобразную форму (внешний диаметр – 19,5 м, ширина в материке – 0,6 м) в плане и усеченно-коническую – в разрезе. Глубина от погребенного чернозема – 0,9 м. Четыре перемычки различной ширины разделяли ровик на неравные отрезки. Две перемычки находились в северо-восточном секторе, третья – в юговосточном и четвертая – в юго-западном. В заполнении северо-восточного и восточного отрезков ровика находились 9 каменных изваяний (рис. I – а, в). На дне ровика, в южном и северном отрезках, были найдены фрагменты средневековой амфоры, черепа и кости лошадей. Фрагмент срубной керамики в северо-восточном отрезке ровика у перемычки (рис. I – а-2). Так как поверженные изваяния покоились в заполнении ровика цепочкой, то можно предположить, что примерно в таком же порядке они были первоначально установлены у края ровика, образуя своеобразный алтарь (рис. I – в; VI – 2).

Расположение изваяний с севера на юг представляется нам следующим: медведь с раскрытой пастью, волк (?), всадник на верблюде (?), всадник, антропоморфная стела, еще два всадника, хвост к хвосту, медведь в спокойной позе, дикий кабан с полураскрытой пастью (рис. I – а-10). Рядом с диким кабаном обнаружены две половинки нижней челюсти лошади. Приведем описание изваяний в той последовательности, как они находились во рву по отношению к центральной фигуре комплекса – антропоморфному изваянию (рис. IV – 1) и зафиксированы in situ, начиная с севера к центру, а затем с юга.

1. Верблюд со всадником вырезан из плиты ракушечника (рис. II – 1). Одна сторона изваяния вертикально обтесана, другая немного подправлена. Следы резца прослеживаются слабо. Фигура имеет асимметричные очертания: кособокая фигура животного с массивной шеей, укороченным туловищем и неотесанным широким крупом.

Часть головы животного утрачена в результате продольного скола. У всадника отбита голова и правая сторона туловища, а левая стесана ножом бульдозера. Морда животного поднята вверх, на темени имеется выступ. Детали головы не проработаны, грива отсутствует, но выделен хвост с отбитым концом. Основание статуи имеет вид слабоизогнутой дуги и, вероятно, вкапывалось в землю. Длина фигуры от носа до хвоста

– 71 см, длина основания – 35 см, ширина: впереди – 15 см, сзади – 22 см; длина головы

– 22 см, высота – 14,5 см, ширина затылка – 14 см, длина от затылочной части головы до хвоста – 43 см, высота в холке – 23 см, высота крупа – 29 см, ширина – 22 см, длина хвоста – 6 см, а ширина – 7 см. От фигуры всадника сохранилось погрудье. Согнутая в Объем предложенной статьи из-за количества рисунков не позволяет нам дать не только полную интерпретацию комплекса, но и включить в публикацию еще несколько аналогичных памятников.

локте правая рука держит у живота ритуальный сосуд. Сохранившаяся высота всадника

– 15 см, ширина – ок. 13,5 см, ширина правой руки у плеча – 6 см.

2. Волк (рис. II – 2). Поджарая фигура животного, вытянутого, с изогнутой линией спины, была вырезана из куска светлого ракушечника. Передняя часть головы отколота в древности, четко выражены уши треугольной формы и нос, заметен поворот головы вправо. Спина животного от головы плавно понижается к хвосту, вырезанному в виде шишечки (длина – 4,5 см). Длина изваяния – 60,5 см, высота от основания до конца уха – 30,5 см, до хвоста – 14,5 см, в плечах – 18 см, длина основания – 43,5 см.

3. Медведь с запрокинутой мордой, присевший на задние лапы (рис. III – 1), был вырезан из толстой плиты ракушечника. Туловище хищника оконтурено, выпуклым рельефом переданы морда, скулы, нос, язык и овальные уши. Глаза и ноздри выделены двумя углублениями. Пасть приоткрыта, язык высунут, подбородок округлен. За массивной головой намечен выпуклый загривок. В подпрямоугольном основании фигуры имеется широкая выемка. Длина изваяния – 80 см, высота – 51 см, длина головы – 30 см, высота ее

– 21 см, ширина носа – 9 см, ширина груди – 20 см, длина ушей – 9 см, а ширина – 7 см.

4. Всадник восседает на животном (рис. III – 2). Вырезан из плоской плиты ракушечника. У животного проработана голова, шея, спина и хвост. Голова небольшая, округлой в сечении формы, с короткой шеей. Уши переданы продолговатыми продольными выступами. От них к носу проходит невысокий валик, надбровные дуги едва намечены, нос отбит. Широкая и короткая голова завершается спереди горизонтально прорезанной пастью. Сзади от ушей опускается по крутой, почти вертикальной шее грива в виде треугольного в сечении валика, заканчивающаяся при переходе шеи в туловище. Спина немного вогнута, а возле хвоста плоская. Хвост сделан в виде выступа, но почти полностью отбит. На спине, с заходом на шею, выступом подчеркнуто седло. На нем восседает всадник, Фигура человека, непропорционально маленькая по сравнению с телом животного, вследствие этого голова всадника оказывается ниже головы животного. Она маленькая, продолговатая, отделена от шеи желобком. Макушка головы отбита. Лицо человека широкоскулое, глаза намечены двумя углублениями неправильной формы, как и рот. Углубления глаз и рта как бы образуют нос. Грудь человека выдается вперед, она плоская, уже головы. Плечи прямые, руки в виде валиков согнуты в локтях и держат перед животом сосуд прямоугольной формы.

Изображение человека поясное. По обе стороны от слегка прогнутого седла свисают короткие плоские валики, обрубленные горизонтально внизу, имитирующие подпружные ремни. Длина изваяния от носа до хвоста – 60 см при высоте – 55 см. Голова от носа до ушей – 15 см, ширина возле ушей – 12,5 см, высота от подбородка до лба – 12 см, а до ушей – 13,5 см, ширина – 2,5 см. Длина шеи – 12 см, высота в спине – 30 см, ширина груди – 14 см. Высота всадника – 14 см, ширина в плечах – 13 см при диаметре головы – 8 см, высота лица – 5 см. Ширина сосуда – 4 см. Размеры седла:18 х15 см, высота – 4 см.

5. Антропоморфная стела (рис. IV – 1) сделана из тонкой (9 см) плиты ракушечника подпрямоугольной формы. В верхнем торце выделена голова и прилегающие к ней прямые плечи. Отделенная от туловища глубокой канавкой, голова наклонена к левому плечу, намечена овальная личина, увенчанная треугольным головным убором с шишечкой (?) на макушке. Слабо намечены раскосые глаза, подчеркнут небольшой плоский нос. Туловище слегка расширяется к основанию, углы закруглены. На левой половине груди есть валик, отходящий от предполагаемого локтя левой руки к валику нагрудному и заканчивающийся небольшим выпуклым расширением. На спине, между лопаток, углубленной замкнутой линией намечен предмет овальной формы. Нижняя часть изваяния, по-видимому, вкапывалась в землю на 15 см, так как верхняя часть выделялась более светлым тоном. Высота изваяния – 58 см, ширина в плечах – 33 см, в основании – 37 см. Высота головы – 18 см, ширина – 19 см. Высота личины с шапкой – 16,5 см, шапки – 5,5 см, а ширина лица – 10 см.

6. Всадник (рис. IV – 2) на животном также вырезан из плиты ракушечника, но с помощью долота с узким рабочим краем. Обработанная поверхность впоследствии заглажена. Четко выделены голова, шея, уши и надбровные дуги морды животного.

Передняя часть морды животного обломана. Фигура всадника смоделирована в виде гладкого столба. У основания фигуры выдолблено углубление. Длина изваяния от морды до хвоста – 49 см, высота от основания до края уха животного – 40,5 см, высота в холке – 30,5 см, ширина изваяния – 15,5 см.

Фигура всадника имеет круглую в сечении форму:

высота – 9 cм от крупа, диаметр – 12 см. Сохранившаяся часть всадника – 37,5 см, высота до крупа животного – 29,5 см. Глубина выемки в основании фигуры всадника – 5 см.

7. Медведь умиротворенный (рис. V – 1), по контрасту с фигурой 3 (рис. ІІІ – 1), вытесан из глыбы ракушечника. У животного четко выделена голова с широкими скулами, приоткрытая пасть, ноздри в виде углублений, уши в виде круглых выпуклостей. С темени на спину идет загривок в виде валика, спина дугообразно изогнута. Левый бок медведя закруглен, а на правом имеется небольшой скол. Длина изваяния от носа до задней части

– 79 см, высота от основания до загривка – 35,5 см, длина морды – 28 см при ширине – 19 см. Ширина в холке – 20 см. Размеры плоского основания: 65 х 19 см.

8. Всадник на лошади (рис. V – 2) вытесан из плиты ракушечника с помощью долотовидного инструмента с узким лезвием. Следы орудия в верхней части фигуры тщательно заглажены. Четко выделены голова, рот, ноздри, глаза, уши, грива и хвост лошади, выдержаны общие пропорции животного. Бока лошади подтесаны до уровня закапывания фигуры. Погрудное изображение всадника на спине лошади непропорционально мало. Фигура всадника с отбитой головой, представляет собой вертикальный столбик, на котором справа и слева высечены руки, согнутые в локтях и поддерживающие перед животом прямоугольный сосуд. Седло под всадником выделено широким овалом со спускающимися по обе стороны подпружными (?) ремнями. Длина изваяния от носа до кончика хвоста – 75 см, высота от основания до кончика ушей – 42,5 см, высота в холке – 30 см, по крупу – 32 см, длина головы лошади – 19 см, расстояние между головой и крупом – 40 см, длина крупа – 12 см, хвоста – 5 см, ширина хвоста – 6,5 см, кончик хвоста отбит. Не исключено, что хвост изображался подвязанным. Размеры основания лошади: 43 х 23 см, ширина морды – 12,5 см, крупа – 18 см. Сохранившаяся высота всадника – 7,5 см, ширина – 10,5 см, ширина руки – 1,8 см. Размеры седла: 16 х 14,5 см, толщина – 2 см. Длина подпружного ремня – 9 см, ширина – 4 см.

9. Кабан (рис. VI –1), присевший на задние ноги, вытесан из плоской плиты ракушечника. Наиболее четко проработана голова: в технике плоского рельефа проработаны нос и уши животного. Уши переданы в виде полукруглых выступов, а ноздри – углубленными выемками, так же как и два близко посаженные один от другого глаза на плоском лбу. Основание фигуры внизу имеет широкую выемку.

Запрокинутая вверх голова кабана придает фигуре агрессивность, что сближает ее с фигурой 3 (медведь с оскаленной пастью). Высота изваяния кабана – 49 см, длина – 62 см. Толщина изваяния – 11 см. Длина головы – 30 см, высота носовой части – 10 см, диаметр «пятачка» – 10 см.

В центральной части курганной насыпи, кроме погребений эпохи бронзы, было выявлено и исследовано одно полностью уничтоженное поздним перекопом захоронение, относящееся к эпохе Средневековья. Были обнаружены лишь разрозненные кости скелета человека, осколки железа и обломки гробовища. Данная ситуация, к сожалению, не позволяет рассмотреть вопрос о стратиграфической и хронологической связи этих двух объектов. Возможно, они и не взаимосвязаны. Однако выше мы отмечали пример (Елизаветовка, к. 1, п. 2), где в погребении есть изваяние животного, установленное в изголовье умершего.

Приведенные нами материалы дают представление о существовании в Восточноевропейской степи культовых сооружений, относящихся к периоду раннего Средневековья. Композиционно и семантически данное сооружение воспроизводит в миниатюре божественный пантеон тюркского населения степи раннего Средневековья, возможно, оно связано с богиней Умай. Полной аналогии комплексу изваяний из кургана у с. Черноземное нам неизвестно. Мы уже отмечали, что есть святилища и захоронения с двумя, тремя изваяниями, и границы локализации были впервые очерчены (Ольховский В.С., 1993, с. 210-222). Представленные нами материалы дают возможность на сегодня продлить их восточнее по северному Приазовью к Подонью.

Каменные и деревянные изваяния животных и всадников хорошо известны в памятниках тюркской эпохи: Монголии (Потанин Г.Н., 1981, с. 73-74; Кисилев С.В., 1949;

Войтов В.Е., 1987), Центральной Азии, Южной Сибири ( Могильников В.А., 1981, с.29-43), Тувы (Евтюхова Л.А., 1952, с 89, рис. 29; Кызласов Л.Р., 1975, с.129-130), Алтая (Кызласов Л.Р.1981) и распространение их в Восточноевропейской степи, несомненно, связано с тюркским этносом и древностями тюрок.

Не решенным до конца остается вопрос хронологии существования этого интересного обычая. Существует ли связь рассмотренных нами изваяний животных с подобными (близкими стилистически) изваяниями более поздней, половецкой эпохи?

(Швецов М.Л., 1979, с. 205, рис. 3). Вариант ли это трансформации существующего на протяжении нескольких сотен лет мировоззренческого представления или заимствование в культуре других народов?

Библиографический список

1. Амброз, А.К. Восточноевропейские и среднеазиатские степи в V – первой половине VIII в. // Археология СССР. Степи Евразии в эпоху Средневековья / А.К. Амброз. – М.: Наука, 1981. – С. 10-23.

2. Амброз, А.К. О вознесенском комплексе VIII в. на Днепре – вопрос интерпретации // Древности эпохи великого переселения народов V–VIII вв. / А.К. Амброз. – М.: Наука, 1982.

– С. 204-222.

3. Артамонов, М.И. История Хазар / М.И. Артамонов – Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1962. – 523 с.

4. Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций / Под ред. В.М. Массона, Р.Б.

Сулейменова и др. – Алма-Ата: Наука, 1989. – 463 с.

5. Гладких, М.И. Исследования на Луганщине // АО 1974 года / М.И. Гладких, И.А.

Писларий, А.А. Кротова, и др. – М., 1975. – С. 266-268.

6. Грінченко, В.А. Пам’ятка VIII ст. коло с. Вознесенка на Запоріжжі // Археологія / В.А.

Грінченко. – К.: Видавництво АН УРСР, 1950. – Т. III. – С. 37-63.

7. Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли / Л.Н. Гумилев — М.: Гидрометеоиздат, 1993. – 526 с.

8. Евтюхова, Л.А. Каменные изваяния Южной Сибири и Монголии // МИА / Л.А. Евтюхова.

– М.: Изд. Академии наук, 1952. – № 24. – С. 72-121.

9. Кляшторный, С.Г. Государства и народы евразийских степей / С.Г. Кляшторный, Т.И.

Султанов. – СПб., 2000.

10. Кызласов, Л.Р. Древняя Тува / Л.Р. Кызласов.– М.: МГУ, 1979. – 205 с.

11. Кызласов, Л.Р. История Южной Сибири в средние века / Л.Р. Кызласов.– М.: Высшая школа, 1984. – 165 с.

12. Могильников, В.А. Сибирские Древности VI – X вв, Тюрки // Археология СССР. Степи Еразии в эпоху Средневековья / В.А. Могильников. – М.: Наука,1981. – С.29-43.

13. Ольховский, В.С. Зооморфные изваяния из западного Крыма (о раннетюркских святилищах Причерноморья) // Вестник Шелкового пути. Археологические источники / В.С.

Ольховский. – М., 1993. – Вып. І. – С. 210-222.

14. Отрощенко, В.В. Отчет Запорожской экспедиции за 1980 г. // НА ИА НАН Украины / В.В.

Отрощенко, Н.В. Ковалев, С.Ж. Пустовалов, и др. – 1980/5. – С. 49-57.

15. Отрощенко, В.В. Охранные раскопки в басейне р. Молочной (особенности топографии курганов) // Проблемы охраны и исследования памятников археологии в Донбассе: Тезисы докладов обласного научно-практического семинара / В.В. Отрощенко. – Донецк, 1987. – С. 104-106.

16. Плетнева, С.А. От кочевий к городам // МИА / C.А. Плетнева. – М.: Наука, 1967. – № 142. – 195 с.

17. Плетнева, С.А. Салтово-маяцкая культура // Археология СССР. Степи Евразии в эпоху Средневековья / С.А. Плетнева. – М.: Наука, 1981. – С. 62-75.

18. Плетнева, С.А. Очерки Хазарской археологии / C.А. Плетнева. – Москва – Иерусалим:

Мосты культуры, 1999. – 380 с.

19. Привалов, А.И. Список памятников археологии Украины. Донецкая область / А.И.

Привалов, О.Я. Привалова. – К.: Изд. УООП, 1988. – 109 с.

–  –  –

Рис.VI 1 – изваяние кабана; 2 – реконструкция святилища (по В.В. Отрощенко).

20. Пріцак, О.Й. Походження Русі / О.Й. Пріцак. – К., 1971. – Т. 1.

21. Приходнюк, О.М. Степове населення України та східні слов’яни (друга половина I тис.

н.е) / О.М. Приходнюк. – Київ – Чернівці: Прут, 2001. – 284 с.

22. Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в средневековье: Тезисы докладов международной конференции. – Донецк: Ашина, 1992. – 101 с.

23. Савинов, Д.Г. Народы южной Сибири в древнетюркскую эпоху / Д.Г. Савинов. – Л.: Изд.

ЛГУ, 1984. – 175 с.

24. Сміленко, А.Т. Слов’яни та іх сусіди в степовому Подніпров’ї (II-XIII cт.) / А.Т. Сміленко.

– К.: Наукова думка, 1975. – 210 с.

25. Федоров, Я.А. Ранние тюрки на Северном Кавказе / Я.А. Федоров, Г.С. Федоров. – М.:

Изд. МГУ, 1978. – 295 с.

26. Ходжайов, Т.К. Археолого-антропологические исследования Маяк ХIII-XIV вв. // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье: Тезисы докладов международной конференции / Т.К. Ходжайов, М.Л. Швецов. – Донецк:

Ашина, 1992. – С. 74-78.

27. Швецов, М.Л. Бедин Л.В. и исследование культовых сооружений восточных народов эпохи средневекоья в Донбассе // Матеріали наукової конференції археологів і краєзнавців, присвяченої 75-річчю від дня народження Л.В. Бедіна / М.Л. Швецов. – Луганск, 2005. – C. 161-168.

28. Швецов, М.Л. Святилища степного населения восточно-европейских степей эпохи средневековья // Проблемы древней архитектуры. Сб. статей / М.Л. Швецов. – Донецк:

Донеччина, 2000. – С. 39-40.

29. Швецов, М.Л. Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в Средневековье: Тезисы докладов международной конференции / М.Л. Швецов. – Донецк: Ашина, 1992. – С. 93-98.

30. Швецов, М.Л. Половецкие святилища // СА / М.Л. Швецов. – 1979. – № 2. – С. 202-207.

Список сокращений

АО – Археологические открытия МГУ – Московский государственный университет МИА – Материалы и исследования по археологии НА ИА НАН – Научный архив Института археологии Национальной академии наук Украины CА – Советская археология УООП – Украинское общество охраны памятников истории и культуры

–  –  –

Революция 1917 года коренным образом изменила общественное устройство России, в том числе открыла новую эпоху в истории отечественной науки.

Советская власть понимала громадное значение роли науки в строительстве государства нового типа, поэтому сразу же после революции возник важный вопрос развития науки, создания единой государственной сети исследовательских учреждений.

Основные принципы новой государственной организации научной деятельности были разработаны в трудах В.И. Ленина, где особое внимание уделялось роли Академии наук.

Весной 1918 г. В.И. Ленин в «Наброске плана научно-технических работ» (Ленин В.И., с. 228-231) выдвинул ряд важнейших народно-хозяйственных проблем, для решения которых требовалось привлечение научных сил Академии наук. В частности от Высшего совета народного хозяйства требовалось дать поручение АН создать ряд комиссий из специалистов для составления плана реорганизации промышленности и экономического подъема России. План должен был предусмотреть рациональное размещение промышленности так, чтобы перерабатывающие предприятия были максимально приближены к сырьевой базе с целью минимальной потери труда. Этот принцип был блестяще осуществлен в широко известном плане ГОЭЛРО, созданном к 1920 году. Его разрабатывали видные ученые того времени: И.Г. Александров, Г.О. Графтио, А.Г. Коган, К.А. Круг, Б.И. Угримов, М.А. Шателен и др.

В Сибири инициатива по новой организации науки исходила от самой научной общественности. Свержение царизма сделало возможным осуществление прогрессивных начинаний ученых. В течение всего 1917 г. шла подготовка общесибирского научного съезда, который открылся в Иркутске 29 октября 1917 г. Основной целью форума было объединение всех исследователей Сибири (Газета «Иркутская жизнь»,1917 г., 29 октября).

Для этого предполагалось создать «Ведомство исследования Сибири». Председатель съезда, физик Б.П. Вейнберг, внес реальное для того времени предложение – учредить Институт исследования Сибири (ИИС), который должен был иметь «широкую общественную подкладку»: финансироваться органами земского управления и городскими думами, управляться Советом, составленном из представителей различных научных учреждений. Задача ИИС состояла в учете проведенных исследований и в организации и координации собственных изысканий. Съезд одобрил идею создания ИИС.

Это были первые шаги по новой организации науки. Но на практике преобразования шли не так быстро. Гражданская война и интервенция, разруха экономики не позволяли Советской власти выделить необходимых науке материальных и финансовых ресурсов, слабая организация не позволяла широко развернуть исследования по изучению природных ресурсов, производительных сил, человеческих ресурсов и пр. в стране в целом и в Сибири в частности. Сюда же следует добавить трудности, связанные со становлением и формированием новой идеологии в научной среде. Поэтому науке понадобилось 7-8 лет (1917-1926 гг.) для кардинальной перестройки своей деятельности. Показателен пример, когда в 1918 г. на запрос народного комиссара просвещения А.В. Луначарского Академия наук ответила согласием работать «как прежде», т.е. автономно, вне политики, со старым укладом. В целом научная работа не прерывалась, но шла по инерции. Во многих случаях продолжалась реализация ряда научных начинаний прежних лет.

Таким образом, в первое послереволюционное десятилетие в развитии Российской науки наблюдаются две тенденции: первая – коренная перестройка деятельности, связанная с революционными преобразованиями жизни всего общества, и вторая – инерционное движение, основанное на дореволюционной базе. Это было характерно для всей Российской науки в целом.

Большое внимание научные учреждения Росси в первые десятилетия после революции уделяли изучению природных ресурсов и населения Сибири, в частности Горного Алтая.

Естественно-научное изучение Горного Алтая с 1917 по 1940 гг.

научно-исследовательскими организациями Сибири и центра После революционных событий 1917 г. начался период глубокого всестороннего изучения природы и производительных сил Горного Алтая. В это время на Алтае создаются стационарные научно-исследовательские станции и организации. В его пределах ежегодно работают экспедиции сибирских и центральных научных учреждений. Здесь ведут работы многочисленные геологические партии. Для наблюдений за климатом организована сеть гидрометеорологических и гидрометрических постов и станций. Изучение Горного Алтая в Советское время ведется в плановом порядке, исследовательские работы получили комплексный характер и четкую народнохозяйственную направленность.

Большую роль в изучении территории и населения Горного Алтая и Сибири в целом сыграли две научно-исследовательских организации: Комиссия по изучению естественных производительных сил России (КЕПС) и Комиссия по изучению племенного состава населения (КИПС). КЕПС была учреждена Академией наук еще в 1915 г. по инициативе академика В.И. Вернадского. В 1918 г. при поддержке Наркомпроса и ВСНХ РСФСР работа и задачи комиссии были расширены, и она превратилась в крупное исследовательское учреждение.

В круг исследований КЕПС включались вопросы, имевшие важное значение в использовании потенциальных возможностей страны для развития народного хозяйства и по тем или иным причинам не затронутые другими научными учреждениями. К 1924 г. КЕПС выполнила большую программу работ по изучению природных ресурсов страны. Ею осуществлено обобщение сведений и описание природных ресурсов по отдельным видам и экономическим районам. Особо следует выделить составление почвенных карт Западной и Восточной Сибири, в том числе и карт степной и горной части Алтая. Они сыграли важную роль в землеустроительных преобразованиях и явились существенным материалом для экономического и географического районирования. В начале 30-х гг. КЕПС была реорганизована.

Комиссия по изучению племенного состава населения России и сопредельных стран была организована в самом начале 1917 г. и носила ярко выраженный этнографический характер. Работа комиссии началась только после Октябрьской революции. Главной своей задачей Комиссия считала издание этнографических карт. В составе КИПС работал Сибирский отдел, главной задачей которого было составление племенной карты народов Сибири.

В 1919 г. КИПС преобразуется в постоянную комиссию Академии. Поставленные перед ней задачи имели огромное значение для изучения трудовых ресурсов страны и возможностей их вовлечения в хозяйственную деятельность. За 10 лет Комиссия проделала огромную работу. В частности она составила этнографическую карту Сибири, имевшую большое значение для учета трудовых ресурсов региона, определения ареалов расселения народов и этнографических групп, выявления возможностей и перспектив их вовлечения в хозяйственную деятельность.

КЕПС, КИПС и другие учреждения Академии наук проводили широкие экспедиционные исследования. Особое внимание уделялось малообследованным районам. Одним из таких районов был Горный Алтай. Здесь в 20-30-е гг. прошлого столетия работали ученые Томска, Москвы, Ленинграда, изучавшие природу, население, историю, культуру.

Большая исследовательская работа общегеографического характера была проведена на востоке Алтая при организации Алтайского государственного заповедника, а также в период его существования. Он был образован в восточной части Горного Алтая на стыке с Западным Саяном в горно-таежной местности с разными типами тайги высокогорной тундрой и своеобразными степями по долине р. Чулышмана. В изучении фауны и растительности заповедника принимал участие большой коллектив исследователей.

Общим географическим изучением территории заповедника занималась Л.И. Семихатова.

В 1934 г. она опубликовала подробное физико-географическое описание района заповедника.

Современные представления о геологии Горного Алтая заложил еще в дореволюционный период известный геолог В.А. Обручев. После Октябрьской революции геологические исследования приняли на Алтае громадный размах. В течение 20 – 30-х гг.

прошлого века усилиями советских геологов в пределах Горного Алтая было открыто много новых месторождений россыпного золота и продолжена разработка ранее известных россыпей. Кроме того, в пределах Горного Алтая в 1934 г. геолог В.А. Кузнецов открывает Акташское коренное месторождение ртути, в это же время, на р. Кумир, левого притока Чарыша, находят рудное золото. Начались геолого-съемочные работы с целью составления геологических карт. В деле изучения стратиграфии, петрографии, тектоники, полезных ископаемых и металлогении Горного Алтая принимали участие очень многие геологи. Значительный вклад в изучение геологии и полезных ископаемых Алтая внес крупнейший его знаток В.П. Нехорошев, который начал свои работы с 1919 г. Ему принадлежат несколько десятков работ по геологии Алтая. Обширные сведения по истории геологической изученности Алтая даны в многотомном сочинении В.А. Обручева «История геологического изучения Сибири», выходившей в свет в течение ряда лет.

В рассматриваемый период в регионе широко развернулись геоморфологические и гидрогеологические исследования. Большое внимание ученых было уделено изучению древнего и современного оледенения Алтая, проблемам формирования современного рельефа, неотектонике, происхождению подземных вод, термальных источников и пр.

Значительный вклад в исследовании этих вопросов в то время внесли такие ученые как В.П. Нехорошев, В.А. Обручев, М.В. Тронов, Р.С. Ильин и др.

До революции сеть гидрометеорологических станций на Алтае была ничтожно мала, только в конце 20-х, в 30-е гг. она начинает расширяться. Началось планомерное изучение климата горной страны. В 30-е гг. вышло несколько климатических очерков, посвященных Горному Алтаю, составленные Е.П. Березовским, А.В. Молочниковым, Н.Г. Николаевым и другими. Изучением гидроресурсов Горного Алтая занимались экспедиции Комиссии по изучению производительных сил Сибири. В 1929 г. П.П. Пиварелис опубликовал обзор водомерной сети Алтая. В 1930 г. подсчет водной энергии р. Катуни и ее притоков дали Б.В.

и М.В. Троновы. В 1937 г. результаты экспедиционных исследований того времени в сводке материалов по гидроресурсам Горного Алтая обобщил Н.А. Задубин. В ней дается схема использования рек Горного Алтая и приводятся основные технико-экономические показатели намечаемых гидростанций на р. Бии, р. Катуни и ее притоках.

Большое значение в изучении почв Горного Алтая имели исследования В.П.

Смирнова, проведенные им до 1926 г. Он установил большое разнообразие почв и вертикальную зональность почвенного покрова, которая нарушается в Центральном Алтае. В период с 1924 по 1928 гг. почвы Алтая изучали Б. Борнеман, К.П. Горшенин, В.А.

Шелудякова. Они дали описание почв восточной части Алтая, вдоль Чуйского тракта, Уймонской степи и Катанды. В 1931 г. в составе Ойротской комплексной экспедиции Академии наук почвенный покров ряда речных долин бассейна р. Бии и некоторых правых притоков р. Катуни изучал Н.А. Колосов. К напечатанной им в 1936 г. работе приложено 15 почвенных карт района долины р. Бии от Тулоя до Кебезени, долины реки Лебедь, ниже устья реки Атлы, ряда долин притоков р. Лебеди, долины р. Пыжи и р. Саракокша с притоками, а также долин рек Маймы, Б. и М. Иши и др.

Продолжались исследования алтайской флоры. В 20-е гг. развернулись работы по изучению растительности высокогорной зоны Алтая. Здесь значительный вклад в изучение вопроса внесли В.В. Ревердатто, Б.С. Семенов, Е.В. Никитина. В 1937 г. Б.К.

Шишкин на основании своих многолетних наблюдений, а также исследований других ботаников, дает общий обзор растительности Алтая и описание растительного покрова по отдельным ботанико-географическим округам, выделенным на основании геоморфологических, флористических и отчасти почвенных и климатических признаков.

Растительность Чуйской степи изучала в 1936-1937 гг. А.В. Калинина, которая дала подробное геоботаническое описание этой части Алтая. Она доказала единство степной растительности Чуйской депрессии с редкотравными степями Монголии. Леса Алтая в 20е гг. изучали Н.А. Аврорин, Н.Е. Гнедко, А.И. Тверской и др. Проблему комплексного использования кедрачей изучал М.В. Хржевский. Целый ряд научных исследований был посвящен вопросам практического использования алтайской флоры. Так в 1927 г.

экспедиция под руководством Б.К. Шишкина занималась изучением зарослей бадана и его распространения на Алтае. В 30-е гг. ботанические экспедиции изучали душистые растения, исследовали витаминозность культурной и дикой флоры Алтая. Изучением естественных лугов и кормовых ресурсов Алтая занимались многие ботаники.

Значительное внимание в 20-30-е гг. прошлого столетия было уделено изучению фауны Горного Алтая. В 1938 г. была издана работа А.М. Колосова, в которой подведены итоги изучения фауны позвоночных Алтая, начиная с 1771 по 1935 гг. большое значение в деле изучения фауны Алтая имела организация Алтайского государственного заповедника.

В изучении фауны заповедника и прилегающих районов значительную роль сыграла Алтайская экспедиция Зоологического музея Московского университета, работавшая в 1934

– 1935 гг. под руководством профессоров С.С. Турова и В.Г. Гептнера.

Гуманитарные исследования в Горном Алтае силами ученых сибирских и центральных научных учреждений в период с 1917 по 1940 гг.

С середины 20-х гг. началось изучение археологии, этнографии, языка и фольклора населения Горного Алтая силами центральных научных учреждений Москвы и Ленинграда.

Алтайцев начинает изучать ряд институтов и учреждений Академии наук СССР, Государственный университет (этнографическое отделение), Академия истории материальной культуры, крупнейший музей этнографии – бывший Этнографический отдел Русского музея в Ленинграде. Музей народов СССР, Государственный исторический музей, Московское отделение Академии истории материальной культуры и пр. научные организации Москвы.

Больших успехов в 20-30-е гг. добились археологи. В 1924-1925 гг. известный антрополог, профессор Ленинградского университета С.И. Руденко произвел археологические разведки в степной и горной части Алтая. В Горном Алтае его заинтересовали большие «царские» курганы в районе с. Туэкта и в долине р. Каракол, были осмотрены курганы в урочище Пазырык. В составе его отряда работал научный сотрудник Института археологической технологии М.П. Грязнов – будущий исследователь Первого пазырыкского кургана. В 1927 г. М.П. Грязнов исследует большой Шибинский курган в долине р, Урсул. В 1929 году начались исследования курганов в урочище Пазырык долины реки Большой Улаган Улаганского аймака. После раскопок В.В. Радловым больших Берельского и Катандинского курганов, полевые исследования дали значительные результаты. Была обнаружена подкурганная мерзлота, благодаря которой великолепно сохранились предметы из органики: бальзамированные погребенные, трупы лошадей, предметы из войлока, украшенные богатой аппликацией, предметы из дерева и пр.

Работами руководили М.П. Грязнов и С.И. Руденко, сотрудники Института материальной культуры г. Ленинграда. Кроме этого в 30-е годы прошлого века археологи под руководством Г.И. Сосновского производили исследования стоянок каменного века в районе села Сростки и г. Бийска. Результаты их исследований были опубликованы перед войной. Они дали основания сравнить палеолит Алтая с уже известными стоянками Афонтовой горы под г. Красноярском.

В 1935 и 1937 гг. в Горном Алтае работала Саяно-Алтайская археологическая экспедиция, возглавляемой известными археологами С.В. Киселевым и Л.А. Евтюховой.

Экспедиция работала в зоне строительства Чуйского тракта, в Курайской степи КошАгачского аймака. Исследовались памятники раннего бронзового века и раннетюркского времени. Были раскопаны археологические памятники у сёл Курота, Каракол, Туэкта Онгудайского аймака, села Курай Кош-Агачского аймака. Результаты этих исследований обобщены в фундаментальном труде «Древняя история Южной Сибири», вышедшем в 1949 г. За эту работу С.В. Киселёв в 1950 г. был удостоен Государственной премией СССР.

В целом, за период 20-30-х гг. археологами были открыты новые и изучены памятники эпохи раннего железного века, тюркского времени, афанасьевской культуры раннего бронзового века, эпохи позднего палеолита. Древняя история Горного Алтая обогатилась новыми материалами.

В области этнографического изучения алтайцев также были достигнуты значительные успехи. Совместными усилиями ученые изучили этнографию всех тюркоязычных племен Алтая в ее главных разделах, собрав при этом большое количество нового материала.

Появились отдельные и обобщающие работы по материальной культуре алтайцев. Здесь следует упомянуть работу Л.П. Потапова «Разложение родового строя у племён северного Алтая. Материальное производство», которая вышла в свет в 1935 г. Большое внимание в 20-30-е гг. прошлого века этнографы центральных научных учреждений уделили изучению духовной культуры алтайцев. Связано это было с политическими и идеологическими моментами, существовавшими в то время в стране, когда утверждалась новая, социалистическая идеология, шла борьба с религией во всех её проявлениях. В этот период были изучены неизвестные ранее науке религиозные культы, обряды и поверья алтайцев: культ медведя, культ гор. Обряд оживления бубна шамана, охотничьи поверья и пр. Тщательному изучению подверглась новая религиозная форма – бурханизм.

Наибольший вклад в изучение бурханизма внёс А.Г. Данилин.

В целом, большой вклад в изучение материальной и духовной культуры алтайцев в то время внесли такие ученые как Л.П. Потапов, С.А. Токарев, Н.П. Дыренкова, А.Г. Данилин, Л.Е Каруновская и др.

После образования Ойротской автономной области появились широкие возможности развития национальной культуры и языка алтайского народа: были открыты национальные школы с обучением на родном языке, стали издаваться газеты, учебники, переводы общественно-политической литературы, появились также произведения поэтов и писателей-алтайцев. Данные явления потребовали дальнейшего изучения алтайского языка, пересмотра диалектной основы литературного языка и старой письменности. Эта работа длилась на протяжении 20-х – 30-х гг. прошлого века. В ней участвовали учёные научных учреждений Москвы, Ленинграда (Данилин А.Г., Дыренкова Н.П., Баскаков Н.А. и др.) и местные лингвисты-алтайцы (Тощакова Т.М., Тырмак В.М., Чевалков П.И., Куранаков Н.Г., Шабураков А.Г. и др.).

Письменный язык, созданный миссионерами в XIX в. на основе телеутского наречия не отвечал потребностям коренного населения автономной области в её новых границах, т.к. на нём говорило абсолютное меньшинство алтайцев. В 1922 г. был выбран собственно-алтайский диалект, на котором говорили жители Онгудайского, Усть-Канского, Эликманарского и Шебалинского аймаков – центральных, экономически наиболее развитых районов, где было сосредоточено большинство населения области (Баскаков Н.А., 1958, с. 13-14). В связи с этим возникла необходимость пересмотра алфавита, создания норм орфографии и терминологии. Старый алфавит изменяется, в него вводится ряд дополнительных знаков. В 1928-1931 гг., под влиянием перехода письменности некоторых тюркских народов на латинизированный алфавит, разрабатывается таковой и для алтайского языка. В этой работе участвовали учёные центральных научных учреждений (Данилин А.Г. Дыренкова Н.П., Н.А. Баскаков и др.), но основная тяжесть легла на местных лингвистов (Тощакова Т.М., Чевалков П.И., Шабураков А.Г., и пр.). Но латинизированный алфавит не прижился и в 1938 г. вновь был совершён переход на русскую основу алфавита. Параллельно ведётся работа по новой алтайской орфографии. В 1938 г. был утверждён свод правил алтайской орфографии, составленный по проекту Т.М. Тощаковой, который действует и в настоящее время. В том же году создается Областная комиссия языка и литературы в целях объединения всех специалистов-филологов и писателей Горного Алтая. В 1941 г. выходит в свет первый орфографический словарь алтайского литературного языка, составленный В.М.

Тырмаком.

Одновременно с изучением алтайского языка, ведётся работа по созданию словарей и учебных пособий. В 20-е гг. вышли в свет первые словари, составленные А.С. Кумандиным и П.П. Тыдыковым. В 1928 г. вышла в свет алтайская грамматика. Составленная М.С.

Канаевым. В 1929 г.издаются два учебника для средней школы «Морфология алтайского языка» А.Г. Шабуракова и «Синтаксис алтайского языка» Т.М. Тощаковой. Ею же в 1939 г.

выпущена «Краткая грамматика алтайского языка». Полная и подробная научная «Грамматика ойротского языка» была составлена в 1940 г. Н.П. Дыренковой. В 1940 г.

выходит работа Н.А. Баскакова «Методика преподавания родного языка».

Одновременно с изучением алтайского языка ведутся исследования и накопление материала в области алтайского фольклора. Здесь большую роль сыграли алтайские писатели и сказители П.В. Кучияк, Ч.И. Енчинов, Ч. Чунижеков, Мундус-Эдоков, А.

Шабураков и др., сказитель Н.У. Улагашев, сибирский писатель А.Л. Коптелов.

Ценные работы, содержащие интересные фольклорные тексты, опубликовали учёные Л.П. Потапов, Л.Э. Каруновская, Н.П. Дыренкова.

В начале 30-х гг. появились исследования по истории Горного Алтая. Здесь следует упомянуть работы Л.П. Мамета «Ойротия» и П.Я. Гордиенко «Ойротия», в которых в виде очерков дается история алтайского народа, включая недавние события гражданской войны.

Таким образом, в течение 20-30-х гг. прошлого века совместными усилиями ученых центральных научных учреждений, научных учреждений Сибири и краеведов, был собран, проанализирован и обобщен огромный материал по природе, археологии, этнографии, языку и истории народов Горного Алтая. Собранные научные данные легли в основу для экономического развития Ойротской автономной области.

Библиографический список

1. Баскаков, Н.А. Алтайский язык / Н.А. Баскаков. – Москва, 1958.

2. Газета «Иркутская жизнь». – 1917. – 29 октября.

3. Исследователи Горного Алтая (XVII – середина XX в.). Биобиблиографический справочник. – Горно-Алтайск. 2003.

4. Кунгуров, А.Л. Сергей Михайлович Сергеев // Алтайский сборник / А.Л. Кунгуров. – Барнаул, 1992. – Вып. XV.

5. Ленин, В.И. Наброски плана научно-технических работ // ПСС, изд. 5 / В.И. Ленин. – М., 1962. – Т. 36.

6. Потапов, Л.П. Очерки по истории алтайцев / Л.П. Потапов. – М.-Л., 1953.

7. Розен, М.Ф. История исследования природы Горного Алтая / М.Ф. Розен. – ГорноАлтайск, 1961.

–  –  –

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА ГОРНОГО АЛТАЯ

В КОНЦЕ 1929 – ПЕРВОЙ ТРЕТИ 1930 ГГ.

Коллективизация сельского хозяйства в Горном Алтае достаточно широко изучены в публикациях советского периода Л.П. Потапова, В.А. Демидова, И.П. Эдокова и т.д. Но особенно проблемные вопросы по ряду причин были недостаточно глубоко проработаны (Потапов Л.П., 1953; Демидов В.А., 1963; 1970; Эдоков И.П., 1974; 1987).

В постсоветский период в изданиях «История Горного Алтая. В трех томах» и «Горный Алтай: история социального развития первой половины XX века» были освещены некоторые негативные факторы, связанные с коллективизацией, которые умалчивались авторами в советский период (История Горного Алтая, 2000; Горный Алтай: история социального развития первой половины XX века, 2007).

Социалистическая перестройка аграрного сектора Ойротии (Горного Алтая) начатая в 1928 г. требовала своеобразного подхода определенными многими особенностями региона. В данной работе будет сделана попытка глубже рассмотреть процессы переустройства сельского хозяйства Ойротии периода конца 1929 и первой трети 1930 гг. События, связанные с коллективизацией в это время, автор считает одни из самых динамичных и трагичных в первом этапе социализации сельского хозяйства региона (первый этап связан с первой пятилеткой 1928-1932 гг.), которые в будущем будут иметь большой резонанс. В качестве источников будут использованы архивные материалы Комитета по делам архива Республики Алтай (КПДА РА): Фонд № 1.

Ойротского областного комитета РКП(б).

В 20-е годы XX в. политическое руководство Советского Союза принимает курс индустриализации страны. Быстрый рост центров индустрии увеличил численность городского населения, вызвал огромную потребность в продовольствии, а промышленность в техническом сельскохозяйственном сырье. И правительством была взята установка на коллективизацию сельского хозяйства. Партийное руководство считало, что старая мелкотоварная экономика, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве является преградой в построении социализма в стране. С другой стороны, индустриализация, которая также должна была начаться и в сельском хозяйстве (внедрение машин и механизмов) могла быть эффективна лишь в масштабах крупных хозяйств.

В Ойротии политика коллективизации в 1928 г. начинается с всесторонней поддержки коллективных и бедняцких хозяйств (Демидов В.А., 1970, с.142; КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 448.

Л. 1,2,3; Эдоков И.П., 1987, с.71, 75). В результате усиления организаторской и массовополитической работы произошли заметные сдвиги в развитии социализации сельскохозяйственного сектора в регионе (Демидов В.А., 1970, с.142; КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1.

Д. 448. Л. 1,2,3; Эдоков И.П., 1987, с.73). Если от общего числа крестьянских хозяйств колхозы в 1927 г. объединяли 1,8% хозяйств Горного Алтая, то к октябрю 1928 г. уже было 2,54 % (Екеев Н.В., 1988, с.126; Демидов В.А., 1970, с.145).

Для проведения дальнейшей своей политики коллективизации сельского хозяйства в Ойротии партийное руководство с помощью жестко контролируемых выборов 1929 г. вводит в сельские Советы ту часть крестьянства, которая всегда будет поддерживать все начинания советской власти. Предварительно до выборов были выявлены кулаки и баи, которых затем лишили избирательного права. Данное способствовало тому, что традиционно влиятельная в экономической, политической и общественной сферах жизни у населения аграрного сектора области, особенно у коренного и казахского этноса, зажиточная часть, утрачивает свои позиции и оказалась в изоляции (Политика раскулачивания в Сибири, 2000, с.11; КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 481. Л. 89-98; Очерки по истории Горно-Алтайской автономной области, 1973, с.181, 196; Эдоков И.П., 1987, с.76).

Поспешность колхозного строительства в области стала допускаться с осени 1929 г.

Хотя колхозы в основном создавались на добровольной основе, но их организационнохозяйственному укреплению не уделялось должного внимания. Не хватало специалистов агрономов и зоотехников, счетоводство находилось в запущенном состоянии. Некоторые руководители аймаков начинали форсировать коллективизацию, создавая карликовые колхозы (Демидов В.А., 1970, с.152).

В начале декабря 1929 г. на бюро обкома ВКП(б) рассматривался вопрос о темпе коллективизации в Горном Алтае. В постановлении отмечалось, что колхозное движение набирает высокие обороты даже в кочевых районах области. Переоценка действительного положения на местах создавала у руководящих партийных и советских работников области настроение в пользу ускорения темпов коллективизации. В результате было принято решение вовлечь в колхозы к весне 1930 г. не менее 25% крестьянских хозяйств. Решением бюро обкома партии от 25 октября 1929 г. совершено необоснованно Усть-Канский, Онгудайский и Уймонский аймаки были объявлены районами сплошной коллективизации.

Хотя к этому времени было коллективизировано в Усть-Канском аймаке 35,8%, в Онгудайском – 17,6%, Уймонском – 9%. Не были учтены социально-экономическое развитие различных районов и степень подготовленности крестьян-скотоводов к вступлению в колхозы (Эдоков И.П., 1987, с.83).

В январе 1930 г. количество колхозов достигло 171 и объединяли 18% крестьянских хозяйств. На первых порах советским и партийным органам только администрирование давала видимый успех в социализации сельского хозяйства, так как при отсутствии необходимых предпосылок коллективизацию иным путем не возможно было выполнить. За январь и февраль 1930 г. Западно-Сибирский краевой комитет взял курс на создание преимущественно коммун. Соответственно в Горном Алтае число коммун увеличилось с 3 в 1928 г. до 23 в 1930 году. Начали создавать крупные коммуны, объединяющие несколько колхозов. Руководящим работникам казалось, что обобществление всего продуктивного скота поможет сохранить его от уничтожения. При этом забывался ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1929 г., который указывал, что национальные районы, где «сильны были пережитки патриархально-феодальных отношений» не были готовы к таким переменам. Поэтому в этих районах основными формами колхозного строительства на первых парах должны быть простейшие производственные товарищества по совместной обработке земли или совместному содержанию скота (Эдоков И.П., 1987, с.87-88).

В коллективных хозяйствах обобществлялась вся находившаяся в наличии крестьян продуктовая живность, в чем не было нужды. Так к 25 февраля 1930 г. за время «сплошной коллективизации», кроме лошадей, КРС (крупнорогатый скот), МЛС (мелкорогатый скот), свиней и маралов в колхозах области было обобществлено птиц – 28997, кроликов – 4135 (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 578. Л. 98).

Ошибкой в коллективизации было и то, что в некоторых местах начали создаваться колхозы-гиганты, без учета того, что объективных для этого условий не было. В некоторых районах создавались хозяйства с пастбищами и сенокосами в 70 тыс. га. Созданные при отсутствии кадров и материально-технической базы колхозы-гиганты вызывали только недовольство крестьян (Эдоков И.П., 1987, с.88).

Особенно широкие размеры спешка и администрирование приняли в Усть-Канском аймаке. Секретарь Усть-Канского райкома Давидович, инструктируя 9 января 1930 г.

работников по коллективизации требовал, чтобы они убыстрили темп работы «нажать на коллективизацию, так как нас догоняют Онгудайский, Шебалинский и другие аймаки. Мы имеем 60% коллективизации, а Онгудай – 57, Шебалино – 50». В аймаке начались случаи насилия над теми, кто не хотели вступать в колхозы. Так уполномоченный «Усть-Канского АИКа» (аймачный исполнительный комитет) в с. Белый-Ануй угрожал женщинам винтовкой «… за отказ пойти в колхозы»». В Талицкую коммуну Усть-Канского аймака вступила семья бедняка С. «имеющий жену и 5 человек маленьких детей». Когда жена бедняка С. подала заявление об уходе с коммуны, ее исключили и потребовали от мужа, чтоб он с ней разошелся. Но муж не дал развода, и его также исключили «а имущество не возвратили».

При попытке жены забрать свою корову, она была избита коммунаром (Эдоков И.П., 1987, с.88; Демидов В.А., 1970, с.152; КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 10, 13].

Увлеченные первыми успехами колхозного строительства в Горном Алтае, пленум обкома партии, состоявшийся в начале февраля 1930 г., принял ошибочное решение об осуществлении сплошной коллективизации весной текущего года: «Широкое развитие колхозного движения в области, охватившее к 1 февраля 47% всего населения, поставила перед партийной организацией задачу – закончить коллективизацию всей обжитой части области в текущую сельскохозяйственную компанию» (Демидов В.А., 1970, с.153; КПДА РА.

Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л. 9). В некоторых случаях коллективизации проводились в течение нескольких суток. «Сплошную коллективизацию того, или иного села, урочища, объявляли в 24 часа, а в лучшем случае в «пятидневку». Для достижения положительных результатов использовали различные методы. «Беднячке Н. у которой после родов прошла только одна неделя, была больная, за отказ вступить в коммуну, – предложили немедленно выселится из дому» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 11-12). Так по Чемальскому аймаку на 25 января 1930 г. было коллективизировано 43%, через 5 дней – 67%, а на 20 февраля – 96%. В Лебедском аймаке в течение нескольких дней процент социализированных хозяйств возрос с 5 до 85%. В Кош-Агачском аймаке, где население вело кочевой и полукочевой образ жизни, было коллективизировано 80% хозяйств скотоводов. Всего на 20 февраля 1930 г. в колхозах области было объединено 18586 хозяйств или 81,4%. Но высокий процент коллективизации к началу 1930 г. не отражал действительного положения. Значительная часть крестьянских хозяйств Горного Алтая, особенно кочевых и полукочевых районов, не была еще готова к вступлению в колхозы (Эдоков И.П., 1987, с.87). Тех единоличников, которые не хотели вступать в колхозы, запугивали: «Если будете оспаривать, не пойдете в колхозы, будем садить на камни», «Кто не вступит в коммуну, произведем опись имущества, т.к. есть такой закон. Советов не будет и некому Вас будет защищать», «У нас в аймаке (Усть-Кан) коллективизировано 96%, а с 4% и говорить не будем, кто не пойдет тех немедленно выселим», «Кто не пойдет в коммуну тот помощник Чемберлена» (КПДА РА. Ф.

1. Оп. 1. Д. 576. Л.10, 11).

Наряду с политикой сплошной коллективизации сельского хозяйства сталинским правительством ставилась задача уничтожения кулачества как класс, так как оно считалось основным препятствием в социализации сельского хозяйства (История Коммунистической партии Советского Союза, 1971, с.53; КПДА РА. Ф. 1. Д. 581. Л. 13). Но была и другая причина уничтожения кулачества, несмотря на все меры, предпринимаемые советским правительством, многие колхозы в 1929 г. оставались маломощными, испытывали острейшую нужду в сельскохозяйственном инвентаре и тягловой силе. Так как абсолютное большинство их сложилось на базе бедных хозяйств. К октябрю 1929 г.

бедняцких хозяйств в колхозах было 70,5%, середняцких – 26,2% и служащих – 3,3%.

Преобладали в основном мелкие колхозы. В среднем на один колхоз приходилось 17 хозяйств, 8 рабочих лошадей, 27 голов КРС и 40 овец (Эдоков И.П., 1987, с.83, 99-100).

Поэтому еще 25 декабря 1929 г. бюро Ойротского обкома ВКП(б) отметило, что колхозы области из-за своей низкой обеспеченности скотом долгое время будут оставаться полупотребительскими. А для поднятия товарного животноводства потребуются значительные капиталовложения в порядке кредита. Только за 1930 и 1931 г. для существующих колхозов нужно будить закупить: коров – 12000 голов, овец 60 тыс. голов.

Весь этот скот бюро предлагало приобрести у байства. Для этого предлагалось экономически изолировать байство от остального алтайского и казахского населения, чтобы подорвать ее влияния на эти слои и провести конфискацию средств производств «кулацкобайской верхушки», разделив по аймакам в зависимости от количества скота: а) в чисто скотоводческих аймаках (Улаган и Кош-Агач) раскулачить хозяйства с 75 и выше голов скота «в переводе на крупный»; б) в скотоводческо-земледельческих аймаках (Онгудай, Усть-Кан) раскулачить хозяйства с 50 голов скота «в переводе на крупный»; в) в смешанных аймаках раскулачить с 35 голов скота (все остальные аймаки области) «в переводе на крупный». У русских кулаков провести экспроприацию «имеющие имущества и средства производства на сумму от 2 тыс. руб. и выше». Далее бюро обкома предлагало «Все конфискованное имущество и средства производства передать существующим и вновь организованным колхозам, как алтайским, так и русским». На все эти мероприятия бюро обкома просила разрешения у Краевого комитета ВКП (б) (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л. 1Областные власти с начала 1930 г. в полный оборот развернули работы по давлению на кулачество. Так в январе в резолюции Ойротского комитета ВКП(б) отмечалось, что в Онгудайском районе аймачным партийным комитетом не на должном уровне ведутся работы по дальнейшей изоляции байства и кулачества от другой части сельского населения: «для борьбы с кулацко-байскими элементами не были достаточно организованы батрацко-бедняцкие массы», «не могли по большевистски организовать батрацкобедняцкие массы и в союзе со середняками повести их в наступление на капиталистические элементы». Далее в резолюции отмечалось «Благодаря низкому политическому уровню и идеологической неустойчивости партийной организации, имели место как «левые» так и, особенно, «правые» колебания.

Особенно проявлялся правый уклон в практической работе:

кредитование кулаков-баев, недообложение кулацко-байской верхушки, слабый темп коллективизации и т.д.». Так же Областной комитет отметил, что в работе Онгудайского АПК (аймачный партийный комитет) имеются следующие недоработки: «Значительное недовыявление кулацко-байских хозяйств для привлечения их к индивидуальному обложению», «совершенно незначительное привлечение кулаков, не сдавших в срок хлебных излишков к административно-судебной ответственности». Так же предписывалось очистить колхозы от кулаков и баев. До 15 января выявить оставшуюся байско-кулацкую часть населения аймака и обложить ее индивидуальным налогом (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д.

574. Л. 6-8).

Бюро обком считало, что в аймаках области ведется слабая работа по выявлению кулацких и байских хозяйств. Поэтому начали наказывать некоторых партийных работников, которые, по мнению бюро, были недостаточно жесткие. Так был объявлен выговор «уполномоченному ОблИК – по учету объектов обложения в Онгудайском аймаке» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л. 8). Бюро считало недостаточно жесткими меры по отношению к кулакам в Усть-Канском аймаке, где партийным работникам инкременировалось следующее: «а) недоучет хлебных излишков у кулаков…», «б) неиспользование в полном объеме, как мер нажима и репрессии в отношении кулаков, ст. 61 УК», так же «в) ограничения участия на торгах низкие оценки имущества кулаков, не обеспечивающих покрытие штрафов (пятикратки и др. долговых обязательств кулаков государству), поставить на вид Усть-Канскому АПК и областному уполномоченному по хлебозаготовкам т.

С.». Некоторых работников сняли с занимаемой должности «Согласиться с постановлением Усть-Канского АПК о выводе из состава бюро т. Б.», который допустил «мягкотелость и нерешительность» в определении хлебных излишек у «талицких кулаков». Также были сняты с занимаемой должности участковый помощник прокурора и областной прокурор, которые «в деле талицких кулаков допустили политическую близорукость, непонимание обстановки классовой борьбы и допустили формально-бюрократическое, поверхностное расследование этого дела» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л. 5).

В данной работе выше уже отмечалось, что еще в декабре 1929 г. бюро Ойротского обкома ВКП(б) просит разрешение на проведение конфискации имущества у баев и кулаков области. Крайком ВКП(б) от 2 февраля 1930 г. официально дает разрешение на проведение раскулачивания. В постановлении отмечено, что «ускорение темпов строительства новых коллективных хозяйств, вовлечение в движение миллионных масс бедноты и середняков, – создали необходимые условия для коренного поворота от политики ограничения и вытеснения кулачества к политике его (кулачества) ликвидации, как класса. Таким образом, проведение раскулачивания является основной частью и результатом развития колхозного движения». При проведении раскулачивания в сельской местности крайком предписывал и в дальнейшем упор делать на бедноту, поэтому предлагалось организовать эти слои и уделить особое внимание на эти мероприятия (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л.15).

Также Крайком постановил «на усиление темпов коллективизации и проведение в связи с этим мер экспроприации кулачества» мобилизовать не менее 6 тыс. городских коммунистов для работы в сельской местности Западно-Сибирского Края. Далее предписывалось сформировать и послать «в деревню рабочих бригад из лучших наиболее классово выдержанных, не подверженных крестьянским настроям беспартийных рабочих.

Утвердить решение секретариата о мобилизации для колхозов 800 счетных работников.

Обязать фракцию Крайсовпрофа всемерно ускорить проведение этой мобилизации». У советской власти были опасения, что при проведении коллективизации и насильственного раскулачивания могут возникнуть беспорядки, которые могут поддержать промышленные рабочие. Поэтому Крайком ВКП(б) в городах и промышленных районах среди рабочих обязал «немедленно развернуть» митинги и собрания, где наряду с другими проблемами должны были обсудить вопросы о коллективизации и «ликвидации кулачества, как класса. К обслуживанию митингов и рабочих собрании систематически привлекать наиболее сильных и подготовленных товарищей окружного актива». А в сельской местности при проведении раскулачивания особо осторожный подход должен быть к кулакам «члены семей, которых длительное время работают на фабриках и заводах, должен быть особо осторожный подход с выяснением положения соответствующих лиц не только в деревне, но и соответствующих заводских организаций» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л. 16,18).

Также Крайком постановил во время проведения экспроприации раскулаченных разделить на 3 категории:

а) первая категория — контрреволюционный кулацкий актив, который должен быть немедленно ликвидирован путем заключения в концлагеря, в эту же категорию включили организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций «перед применением высшей меры репрессии»;

б) вторую категорию должны составлять остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, которые подлежат выселке в отдельные местности СССР, а в пределах данного края в отдельные районы;

в) в третью категорию входят остальные кулаки, которые подлежат расселению на отведенные им за пределами колхозных хозяйств участках.

Далее в постановлении бюро крайкома ВКП(б) отмечалось, что всё конфискованное имущество должно быть передано колхозам. А выселяемым кулацко-байским семьям оставить «самые необходимые предметы домашнего обихода, некоторые элементарные средства производства в соответствии с характером работы на новом месте, и необходимые на первое время продовольственных запасов» и до 500 руб. деньгами на семью «необходимой для проезда и устройства на месте» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574. Л.

17).

Данное решение Крайкома ВКП(б) было принято Ойротским обкомом как программа действия в дальнейшем. В постановлении заседания бюро Обкома за 6 февраля 1930 г.

отмечалось «Исходя из этого, бюро ОК считает, что решение Крайкома ВКП(б) от 2 /II-30 г.

целиком и полностью применимо в условиях Ойротской области и постановляет:

1. Предложить всем АПК, руководствуясь решением Крайкома от 2/II-30 г., еще энергичнее развернуть массовую работу среди батраков и бедняцко-середняцких масс для выполнения задачи сплошной коллективизации и на этой основе ликвидацию кулачества и байства

2. При практическом осуществлении политики раскулачивания целиком и полностью руководствоваться методами, указанными решениями Крайкома» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д.

574. Л. 9).

Областные партийные органы считали, что надо учитывать специфику коренного и казахского населения Горного Алтая, у которых зажиточная часть «баи еще сохраняли значительное экономическое и политическое влияние на окружающую бедноту и середняков» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 581. Л. 12, 14), и обком выносит решение: «Для окончательной ликвидации влияния на отдельные прослойки бедняцко-середняцких масс алтайцев и казаков со стороны байской верхушки и противодействия с их стороны мероприятиям, проводимым партией и советской властью, считать необходимым включение всех баев алтайцев и казаков в 1 и 2 категорию» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 574.

Л.9).

По подсчету советских органов только в наиболее обеспеченных «байско-кулацких хозяйствах» области, которые от общего числа к 1930 г., составляли 2.7%, сконцентрировалось – 10.2% всего поголовья крупного скота. Предполагалась у них экспроприировать «не менее чем в 20 тыс. голов, что при средней головы крупскота в 35 рублей даст 700.000 рублей» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 581. Л. 15-20).

Одним из самых распространенных способов борьбы с кулачеством и байством стало обложение их хозяйства индивидуальным непосильным налогом или нереальным заданием, при невыполнении которых отбирали все имущество в колхоз. ««Наложить на кулака задание, чтоб с него пух летел»». В некоторых случаях имущество кулаков подвергалось распродаже с аукциона. Раскулаченных выгоняли с мест проживания им «давали волчьи билеты, с правом проживания в селе не более 3-х суток. Народ, будучи запуганным, этих раскулаченных не пускал. Последние уезжали неизвестно куда, возможно, что и в банды» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 9, 12).

Многие местные партийные органы области допускали избиение и террор во время раскулачивания: «Когда мужики спрашивали местных коммунистов, допустимо ли при раскулачивании избиение, то они им отвечали: «тогда, когда это нужно»». Так секретарь Усть-Канского айкома ВКП(б) Д. с некоторыми аймачными работниками допрашивал раскулаченных, применяя метод избиения, даже детей 12 и 14 лет. «Когда производили избиение, то в это время в другой комнате за стенкой заставляли комсомольца Ч. играть на гармошке и петь песни, чтобы заглушить крики избиваемых». Этот же секретарь «с группой своих головорезов, ночами выводил кулаков на реку Коксу и ставил их там под расстрел». Было не мало случаев в области, когда выгоняли на мороз жен и детей кулаков без верхней одежды и босиком, или раздетых кулацких детей садили в холодный подвал. В Улаганскам аймаке за два дня было арестовано 22 человека «из 60 намеченных к раскулачиванию». В этом же районе был создан отряд «в 150 человек (аймак исключительно национальный), который рыскал по аймаку и наводил панику среди населения, в результате, покончили жизнь самоубийством (задавились) семь алтайцев, из которых один кулак- бай, остальные бедняки и середняки. Были случаи самоубийства и в других аймаках» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 12-14).

С экспроприации имущества кулаков, участились случаи мародерства и хищения.

«Нарследователь К. предложил Нач. Милиции Н. снять с кулаков хорошие шубы, из которых дать одну – ему К.». Когда начальник милиции не согласился, то К. по этому вопросу обратился находящемуся в данном районе областному прокурору и председателю областного суда, «которые и разрешили раздеть кулаков. Однако и после этого Нач.

милиции не согласился, тогда председатель АИК … дал официальное предписание раздеть кулаков и последние были раздеты. К. получил для себя шубу». Были и другие случаи, когда у кулаков отбирали шубы (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 14).

Председатель «Красноярского сельсовета Уймонском аймака, М. – чл. партии, взял от раскулаченного О. тушу свинины и унес домой: пред. Уймонской Кредитки – партиец, Г.

забрал себе ведро меду, брали мед и другие работники». В с. Теректа у кулака П. забрали золотое обручальное кольцо, а у его жены «помимо вещей личного обихода спринцевальную кружку». В с. Усть-Кокса комиссия, которая проводила раскулачивание «самые лучшие вещи забрала себе». «В Карасукском сельсовете был факт, когда комиссия при раскулачивании кулака Л. обнаружила варенье, то бросила опись имущества взяли ложки и набросились есть варенье». В с. Сайдыс по распоряжению секретаря ячейки Ч., было отобрано и растащено имущество у батрачки Б., якобы как у жены кулака, а также с ее руки сняли серебряное кольцо. «Аймачные работники Усть-Кана забрали для личного пользования вещи: секретарь АПК Д. – доху, Л. Зав. АЗО – доху, Т. – лошадь с упряжью, пиджак, одеяло и др. вещи», а кандидатка в партию Ч. – три шали и т.д. Некоторые секретари АИК «считали положительным фактом» когда бедняки и батраки раздевали кулаков и забирали их вещи «едет бай в хорошей шапке или шубе, его останавливают, снимают с него шапку или шубу одевают на себя, а ему отдают свое барахло» (КПДА РА. Ф.

1. Оп. 1. Д. 576. Л. 14-16).

В Кош-Агачском аймаке «Кроме основных средств производства, скота у баев брали предметы домашнего обихода: чашки, ложки, зеркальца, полотенца, казаны, чайники, не говоря уже о ценных меховых шубах, коврах, кочемных юртах» (КПДА РА.

Ф. 1. Оп. 1. Д. 578. Л. 15).

Все эти действия поощрялись представителями советской власти. «Контрольная Комиссия в лице Преда Р. эти безобразия поощряла … одна из ячеек своему члену вынесла парт взыскание за присвоение чужого имущества, КК это отменила» (КПДА РА. Ф.

1. Оп. 1. Д. 576. Л. 15-16).

К 15 марту 1930 г. было раскулачено 1166 хозяйств. Из них «было подвергнуто аресту кулаков – 303». Всего арестовано и выслано за пределы области «с общим количеством членов семей – 1256 чел». Из общего числа раскулаченных половину составляли «камы, ярлыкчи, середняки, даже бедняки не платящие налога батрака»

(КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 19).

Перегибы были и в антирелигиозной кампании, так в докладной Обкома посланной в Крайком ВКП(б) отмечалось: «Была дана твердая директива ликвидировать, как класс всех служителей религиозного культа, не взирая на их ранги и социально-имущественное положение. Эта директива выполнена в точности и полностью по всей Области. Но дело не в этом. Сам этот факт по себе бледнеет перед тем, что творили в части «антирелигиозной» пропаганды». Далее в документе отмечалось «В селе Майма-Чергачак комсомольцы залезли на кресты и иконы иконостаса и кричали толпе верующих – «молитесь на нас», причем один из коммунистов стрелял из револьвера в кресты стоящие на церкви». В с. Тюдрала после закрытия церкви «зашли в последнюю и всем «богам», – «боженятам», выкололи глаза. Всю церковную утварь забрали, церковные ризы, рясы и разные халаты продаются через общества потребителей, – член партии Р. сшил себе из ризы френч, а другой коммунист Б. сшил брюки». Во время экспроприации у кулаков «ломали кресты, жгли иконы, рвали церковные книги и т.д., произведя это на глазах верующих». Особенно этим отличился упомянутый выше секретарь Усть-Канского аймачного парт комитета Д. (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 16).

В некоторых случаях доходило «до такой глупости, что отбираемые иконы, религиозные книги, сдавали Госторгу, а сидящие дураки в последнем принимали (село Татарка)». Начатая «антирелигиозная» компания в области посеяла такой «страх и панику на служителей культов», что «последние в частности муллы и камы сами начали сдавать костюмы, бубны и др. принадлежности» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 16-17).

Вся эта антирелигиозная деятельность вызвало недовольство среди крестьянского населения «В селе Майма-Чергачак, один из граждан пришел на общее собрание, принес с собой ранее отобранную поповскую ризу, которую стал показывать собранию и говорит:

«Вот смотрите граждане, как они обращаются с нашим церковным имуществом»» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 17).

Коренное население была не довольна допущенными во время сплошной коллективизации грубейшими и бестактными действиями по отношению к их традициям и обычаям: «обобществляли женское седло, считавшимся для мужчин неприкасаемым, насмехались над шаманскими бубнами, заставляли обрезать косы, снимать чегедек, надсмехались над обычаем пить чай с солью, нарушали традиционное право на женскую половину в жилищах, насильно выселяли из юрт т.д. т.п.» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 579. Л.

23).

Из-за перегибов в политике сплошной коллективизации, администрирования и связанные с этим извращения, как в хозяйственной деятельности, так и в раскулачивании, бестактного отношение к устоявшим обычаям, традициям и религии все это вызвало недовольство крестьян. В результате всего этого начались противодействия коллективизации.

Некоторые, в том числе бедняки и середняки, стали уезжать с мест жительства, бросая свое имущество (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л.13; Ф. 1. Оп. 1. Д. 578. Л. 16).

Участился массовый забой скота, распродажа и уничтожение имущества: «выдвинули провокационный лозунги «Режь скот, оставляй одну корову, коммуна прокормит», «Сначала обедниться, а потом объединиться». Так середняк А. на предложение вступить в колхоз ответил: ««Я в колхоз не пойду до тех пор, пока не распродам свое хозяйство, ведь в коллективе собрались все лодыри, лентяи и ничего не делают, а занимаются самосъеданием»». В Лебедском аймаке в с. Байгол кулак Л. «имел хорошую пасеку.

Собираясь бежать с Ойротии всех пчел убил» уничтожил 30 рамочных ульев (КПДА РА. Ф.

1. Оп. 1. Д. 578. Л. 4-5). Некоторые недовольные крестьяне почти насильно загнанные в колхозы начали заниматься вредительством во время производственной деятельности «… проводить явный саботаж, не выход на работу хозяйственное вредительство, изнурение, замаривание скота, замораживание телят, ягнят, факты поджога имущества и т.д. Все это, несомненно, влияло в сторону стихийного развала колхозов» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576.

Л. 24).

С 1 января по 20 февраля 1930 г. в 6 аймаках (Уймонском, Усть-Канском, Онгудайском, Лебедском, Чемальском, Мйминском) за контрреволюцию осудили 153 человек, из них 9 приговорили к расстрелу, а остальным дали сроки от 5 до 10 лет.

Осужденным инкриминировалась в основном агитация за уничтожение скота (112 проговорены к различным срокам лишения свободы, 6 – к расстрелу), и агитация против коллективизации (30 приговорены к различным срокам лишения свободы, 3 – к расстрелу), 1 человека осудили за агитацию против мероприятии советской власти, и 1 за вредительство в коммуне. А за предыдущий 1929 г. «до поворота политики и ликвидации кулака-бая, как класса» в области за контрреволюцию было осуждено всего 15 человек из них: дали условный срок – 1, до 3 лет лишили свободы – 3 человек, до 5 лет – 6, и свыше 5 лет – 3, к расстрелу приговорили – 2 осужденных (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 578. Л. 32, 34).

Ведущей отрасли хозяйства области животноводству из-за политики сплошной коллективизации был нанесен тяжелый урон. По приблизительному подсчету Статотдела «по 8 аймакам (за исключением Улаганского и Кош-Агачского)» на 15 марта 1930 г, в области резко сократился скот, по сравнению с 1929 г. Если КРС в 1929 г было 186598, то к 15 марта 1930 г. стало 105993, убыло 43.2%, поголовье лошадей с 102342 уменьшилось до 73099, убыло 28.58%, овец с 197666 до 120734, убыло 35.50% (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 590.

Л. 12; Демидов В.А., 1970, с.154-155). По всей области в процентном соотношении к концу марта 1930 г. поголовье лошадей сократился на 22%, КРС – на 33,1%, овец – на 31,5%.

Гибель молодняка составила более 60% (Эдоков И.П., 1987, с.89).

Начались и вооруженные выступления крестьян. В начале февраля 1930 г. в районе с.

Купчегень появились отряды Бочкаревых и Т. Ташкинова. В ущельях р. Аргут (Уймонский аймак) окопался отряд Атамановых. Мелкие группы появились в Усть-Канском, Шебалинском аймаках. «В Улаганском аймаке – Чолушмане – баи стреляли в пред. юрт.

совета Ч., сплачивающего бедноту и середняков» (Демидов В.А., 1970, с.155-156; Очерки по истории Горно-Алтайской автономной области 1973, 201; КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 578. Л. 6).

В области сложилась опасная ситуация, некоторые доведенные до отчаяния крестьяне готовы были поддержать вооруженные выступления. Среди населения поползли слухи «о большой банде в Бийском округе, Семипалатинске и т.д.». По этому поводу начались угрозы крестьян: ««Пусть лучше не говорят о колхозе, я слышал, что сюда придет сильная банда, которая всех коллективистов будет расстреливать» (середняк Ковалев)»… «Все равно всем колхозникам головы поотшибаем, только до весны, а там отъездят на наших лошадях. Сейчас уже есть банды, а весной их больше будет и они придут сюда, тогда мы им покажем, как отбирать наше имущество в колхозы (кулак Калинин)»… «Вы насильно население гоните в колхоз, обманываете крестьян, живете за счет чужого имущества, но это вам не пройдет, обождем до весны»» (середняк Волегов),… «В1919 году Колчак и тот меньше арестовывал и гонял, а теперь «наши товарищи» что делают: Видимо всех переарестуют и сошлют. Вот смотри сейчас гонят пешком, но придет время наши поедут на конях. Надо всем убегать, а то ведь всех заберут. Весной будет нападение со всех сторон, и разгонят этих правителей» (середняк Соколов)». В Лебедском аймаке были расклеены лозунги, написанные химическим карандашом «Здравствуй Советская Власть, долой коммуны, долой коммунизм!»» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 20, 21).

Получив тревожные сигналы, Сибкрайком ВКП(б) 11 февраля 1930 г. направил в Горный Алтай специальную комиссию во главе с Л.А. Папердэ для расследования фактов извращений в колхозном строительстве. Комиссия крайкома вскрыла в Горном Алтае грубейшие нарушения принципов колхозного строительства, широкое применение методов администрирования, игнорирования национальных особенностей хозяйства и быта алтайского населения, создания коммун с обобществлением имущества вплоть до предметов личного обихода и т.д.

По материалам комиссии 20 февраля 1930 г. бюро обкома предложило аймачным парткомам тщательно проверить список раскулаченных и восстановить имущество пострадавших середняков и бедняков. Пострадавшим во время экспроприации середнякам и беднякам было возвращено отобранное имущество и восстановлены избирательные права. В заседании бюро Ойротского Обкома ВКП(б) от 28 февраля 1930 г. отмечалось, «преступное, невнимательное и нерешительное отношение к исправлению перегибов к середняку при раскулачивании со стороны Шебалинского АПК, объявить выговор членам бюро АПК». Начались работы по устранению перегибов «в Лебедском аймаке из 146 раскулаченных хозяйств – 29 уже восстановлены, как неправильно раскулаченные и 13 хозяйств требуют тщательной проверки». В Усть-Канском аймаке из 237 раскулаченных хозяйств (или 9 % от всех хозяйств аймака) восстановили после проверки 109 (КПДА РА. Ф.

1. Оп. 1. Д. 574. Л. 10-14; Ф. 1. Оп. 1. Д. 581. Л. 2).

Крайком партии считал необходимым решительно и твердо покончить с администрированием в колхозном движении и предоставить крестьянству действительную возможность выбора форм коллективизации. В телеграмме секретаря крайком Р.И. Эйхе от 26 февраля отмечалось, что должны быть распущены те колхозы, в которых население не хочет оставаться, и наказаны те, кто допустил перегибы в области (Демидов В.А., 1970, с.155-156).

Важнейшее значение в исправлении перегибов имело постановление ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 г. «О борьбе с исправлениями партийной линии в колхозном движении». ЦК обязал партийные организации прекратить практику принудительного вовлечения крестьян в колхозы, не допускать принудительного обобществления жилых построек, мелкого скота, птицы, нетоварного молочного скота. А также попытки перескочить через сельскохозяйственную артель к коммуне (Эдоков И.П., 1987, с.92).

Состоявшийся 16 марта 1930 г. пленум Ойротского обкома, признал, что допущенные извращения при социализации сельского хозяйства привели к ухудшению политического и экономического состояния в области. За перегибы в колхозном строительстве были исключены из партии члены бюро обкома 5 человек, члены областной контрольной комиссии 3 человека. Были распущены бюро Усть-Канского, Улаганского аймачных партийных комитетов. Привлечено к партийной ответственности 53 человека (Эдоков И.П., 1987, с.91-92; Очерки истории Горно-Алтайской областной организации КПСС, 1971, с.115).

Ликвидация партийными органами извращений в колхозном строительстве сопровождался массовым уходом крестьян с этих хозяйств. Искусственно созданный социалистический сектор в деревне, особенно стал распадаться с появления статьи И.В.

Сталина «Головокружение от успехов». Она была опубликована 2 марта 1930 г., в ней говорилось о недопустимости применения к середняку мер насилия и принуждения, обязательно должно соблюдаться принцип добровольности, в качестве основной формы хозяйства рекомендовалась сельскохозяйственная артель. Одновременно был опубликован Примерный Устав сельскохозяйственной артели, в котором давался ясный ответ, что должно обобществляться при вступлении крестьян в колхоз. Устав предоставлял колхозникам право иметь приусадебный участок, корову и мелкий продуктивный скот (История Коммунистической партии Советского Союза, 1971, с.65).

Уровень коллективизации в области понизился с 90% в период «сплошной коллективизации» до 10% к началу апреля 1930 г (Демидов В.А., 1970, с.156-157).

«Мужики узнав о том, что в колхоз силой загонять нельзя, в беспорядочном состоянии повалили из колхозов, при этом местами работникам говоря: «Вы нам устанавливали срок 24 часа, или пять дней, теперь мы вам предъявляем пятидневку – не мешайте нам». При развале некоторых колхозов крестьяне начали расхищать имущества «дело доходило буквально до драки». В отдельных селах выхода с колхоза отмечали как праздник «девки, мужики, бабы одеваются в праздничные наряды, гуляют целыми толпами, ездят на лошадях по улице с гармошкой, песнями, гостят друг у друга, пьянство устраивают и т.д.» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 22-23).

Во многих случаях сами советские органы на местах не были готовы к переустройству на новый лад, что и содействовало распаду спешно организованных коллективных хозяйств. Так середняк с села Иня на собрании выступил: «… всех погнали в коммуны, стали скот сгонять, лошади ревут, коровы мычат, собаки лают, женщины воют, дети плачут, ужас настал и в один аил поселили по четыре семьи и М. говорит, кто не вступит в три дня отберем имущество и весь скот. Испугавшись этого записались, а что получилось? Сейчас скот везде шляется, бесхозяйственность, скот голодом, поэтому я тоже выйду, лучше жить одному или вступлю в сель-хоз артель» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 23-24).

Статья И.В. Сталина способствовала замешательству и в самих партийных органах «на местах, а так же и в областных организациях буквально замерло, все ждали какого-то «страшного суда», а стихия между тем разыгралась. Многие коммунисты, в целом ячейки, впали в панику, растерялись, начали проявлять трусость, боязнь идти в массы». В некоторых случаях партийные ячейки на местах становились «если не инициатором стихийного развала колхозов, то, во всяком случае, соучастниками». Отдельные партработники начинали уверять крестьян, «что статья Сталина это обман, ложь и вообще, что пишут в газетах не верить, ибо в печати обманывают и ряд других разновидностей оппортунизма» (КПДА РА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 576. Л. 24).



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



Похожие работы:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ ОБ ЭЛЕКТРОННЫХ ЗАКУПКАХ СПОСОБОМ ЗАПРОС ЦЕНОВЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ N:154477 1. в лице "Восточные МЭС" (наименование заказчика) объявляет о проведении электронных закупок способом запроса ценовых предложений Спирт этиловый среди ОТП (наименование закупки) 2. Перечень лотов № Наименование Краткая Дополнительная Кол-во Ед. Планируемая Услови...»

«Классный час Вредные привычки и как бороться с ними Цели: способствование предупреждению формирования у детей вредных привычек; • развитие у подростков осознанного неприятия к вредным привычкам как способов • воздействи...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО СВЯЗИ Федеральное государственное образовательное бюджетное учреждение высшего профессионального образования "Санкт – Петербургский государственный университет телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича" Санкт-Петербургский колледж телекоммуникации "УТВЕРЖДАЮ" Заместитель дире...»

«Условия публичной оферты о заключении договора страхования Страховщик ОАО "АльфаСтрахование" в соответствии со ст. 435 Гражданского кодекса РФ предлагает Вам заключить договор страхования в соответствии с "Правилами с...»

«Дмитрий Барабаш Солнечный ход http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8374952 ISBN 978-5-4474-0228-0 Аннотация "Солнечный ход" – четвертый поэтический сборник Дмитрия Барабаша. Автор ведёт порой скрытый, порой явный диалог с известными художниками и мыслителями прошлых столети...»

«ОБЪЯВЛЕНИЕ ОБ ЭЛЕКТРОННЫХ ЗАКУПКАХ СПОСОБОМ ЗАПРОС ЦЕНОВЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ НА ПОНИЖЕНИЕ N:260970 1. "Электр желілерін басару жніндегі азастан компаниясы "KEGOC" (Kazakhstan Electricity Grid Operating Company) акционерлік оамы в лице Филиал акционерного общества Казахстанская...»

«2 Реферат Отчет 74 стр., 20 рис., 1 прил. Ключевые слова: полупроводники, стимулированное излучение, осцилляции, поглощение света, пикосекундное, автомодуляция, электрон-фононное взаимодействие, вынужденно...»

«"Международная жизнь".-2009.-№2-3.-С.13-26. СНГ ТЕРРИТОРИЯ РЕАЛЬНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА Сергей Николаевич Лебедев, председатель Исполнительного ко митета Исполнительный секретарь СНГ. О СОДРУЖЕСТВЕ независимых государств в последнее время пи шут довольно...»

«Руководство по эксплуатации AMAZONE Бортовой компьютер AMATRON+ для полевых опрыскивателей Перед первым вводом в MG3631 эксплуатацию обязательно BAG0037.6 10.12 прочитайте настоящее Printed in Germany руководство по эксплуатации и...»

«Н. В. Ениосова Н. В. Ениосова "Жили в лесу, молились колесу."1 (о новой находке скандинавского амулета из Гнёздова) Г нёздовская коллекция языческих амулетов является самой крупной за пределами Северной Европы. Здесь обнаружено более 150 железных, латунных, медных, серебряных, золотых и свинцовых предм...»

«www.enpi-fleg.org 2017-01-12 МЕТОДИКА СОСТАВЛЕНИЕ БАЛАНСОВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ДРЕВЕСИНЫ лесопользователями, лесопромышленными предприятиями, лесничествами и органами управления субъектов РФ Одной из целей разработки методики является оценка дисбаланса как косвенного показателя нелегального использов...»

«УДК 621.926.5:539.215:531.36 Визначення інерційних параметрів завантаження барабанного млина / К.Ю. ДЕЙНЕКА // Вісник НТУ "ХПІ". – 2014. – № 27 (1070). – (Серія: Хімія, хімічна технологія та екологія). – С. 20 – 27.– Бібліогр.: 3 назв. – ISSN 2079-0821. Р...»

«ВІД БАРОКО ДО ПОСТМОДЕРНІЗМУ. 2013. Випуск XVII, том 1 лелі між старими і новими". Сучасники Ш. Перро мали впізнати у Грізельді та Ослиній Шкірі коханок Людовика ХІV і Дофіна мадам де Ментенон і Марі де Шуен, у Попелюшці – Єлизавету-Шарлотту Орлеанську, у Ріке – карлика-горбаня Луї...»

«Сообщение о существенном факте “Сведения о совершении подконтрольной эмитенту организацией, имеющей для него существенное значение, сделки, признаваемой в соответствии с законодательством Российской Федерации крупной сделкой” 1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование эмитента (для Открытое акцио...»

«Послание Президента РФ В.В. Путина Федеральному Собранию РФ от 4 декабря 2014 г.ГАРАНТ: См. справку о посланиях Президента РФ Федеральному Собранию РФ См. Перечень поручений по реализации настоящего Послания от 5 декабря 2014 г. Уважаемые члены Совета Федерации! Депутаты Государственной Думы! Г...»

«Трибуна © 1992 г. Г.Б. СТАРУШЕНКО ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ: КАКОЙ ОН У НАС МОЖЕТ БЫТЬ? Координационный совет по гуманитарным и общественным наукам при вицепрезиденте РАН 4 мая 1992 г. провел зас...»

«Андрей Васильевич Филатов Дата 18 декабря 1971 (43 рождения: года) Место Кривой рождения: Рог, Днепропетровская область, УССР, СССР Гражданство: СССР Россия Образование Высшее Награды и премии (род. 18 декабря 1971, Кривой Рог,Дне...»

«SILIKATPUTZ 020 Силикатная декоративная штукатурка Характеристика Значения данного коэффициента указаны в образцах Штукатурная масса предназначена для выполнения цветовой палитры штукатурок и красок компании фактурных декоративных штукатурок, готовая к KREISEL. применению, производит...»

«Хронический кашель Кашляют время от времени абсолютно все. У здорового человека кашель выполняет защитную функцию: с его помощью из дыхательных путей удаляются субстанции, раздражающие легкие, в том числе дым и пища, попавшая не в то горло. Кашель может быть также приз...»

«Студенческий научный журнал "Грани науки". 2015. Т.3,№2. С.10-14 УДК 06.81.55; 71.37.75 ВОЗМОЖНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ EVENT-МАРКЕТИНГА В ПРОДВИЖЕНИИ ТЕРРИТОРИЙ Уткина Н.В., Завьялова Н.А. ФГБОУ ВПО "Пензенский государственный университет", 440026, г. Пенза, ул. Красная д. 40. e-mail: natashok81@mail.ru, comyutor5478@mail.ru поступила в ре...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.