WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Горно-Алтайский Государственный ...»

-- [ Страница 2 ] --

Представляет собой округлую каменную насыпь диаметром 13,3 м и высотой 0,35 м. На поверхности местами хорошо фиксируется кольцо из плоских плит, вертикально вкопанных по периметру кургана. В центре объекта имеется западина диаметром 5,3 м и глубиной 0,2 м. В 4,5 м к западу от кургана проходит полевая дорога. Необходимо подчеркнуть, что объект находится в аварийном состоянии: восточная пола насыпи частично сползла вниз по обрыву. Перечисленные показатели надмогильного сооружения характерны для памятников афанасьевской культуры эпохи энеолита – ранней бронзы (конец IV – начало II тыс. до н.э.). Отметим, что прямо напротив зафиксированного кургана, на другом берегу Катуни, расположен хорошо известный одновременный могильник Сальдяр-I (Ларин О.В., 2005).

Уркош-IX (рис. 4). Памятник расположен на левобережной террасе р. Катунь, в 2,55 км к северу от устья р. Большой Яломан, в 80 м к западу от Чуйского тракта, между 689 и 690 км этой автомагистрали. Объект расположен в 460 м на северо-запад от памятника Уркош-VIII. В 100 м от него, на восток-северо-восток находится указатель с отметкой «689 км». В 4,7 км на юг-юго-восток от памятника расположено с. Малый Яломан.

Географические координаты объекта по GPS-приемнику следующие: N – 50°32.908'; E – 086°34.527'. Высота над уровнем моря – 733 м. Памятник представляет собой одиночную прямоугольную ограду из вкопанных в землю камней и плит, расположенную на склоне террасы. В центре объекта установлены два крупных камня. Ограда вытянута по линии запад-восток, длина сторон соответственно 5,7 м и 3,35 м, высота объекта – до 0,35 м. Западная стенка сооружения разрушена. Культурную и хронологическую принадлежность памятника до раскопок определить сложно. Прямоугольные ограды характерны для кочевников тюркской культуры периода раннего средневековья (вторая половина V–XI вв. н.э.). Не исключено, что зафиксированный объект относится к этому же времени.



Уркош-X (рис. 4). Одиночная ограда зафиксирована на левобережной террасе р.

Катунь, в 2,65 км к северу от устья р. Большой Яломан, в 25 м к западу от Чуйского тракта, между 688 и 689 км этой автомагистрали. Указатель с отметкой «689 км»

находится в 87 м на юго-восток от него. Объект расположен в 100 м на север от памятника Уркош-IX. С. Малый Яломан расположено в 4,8 км на юг-юго-восток от объекта. Географические координаты памятника по GPS-приемнику: N – 50°33.035'; E – 086°34.521'. Высота над уровнем моря – 733 м. Зафиксированное сооружение прямоугольной формы на современной поверхности представляет собой ограду, стенки которой маркируются вертикально вкопанными в землю небольшими камнями. Внутри объекта просматривается каменный ящичек, фиксируемые стороны которого имеют размеры 0,76х0,55 м. Ограда ориентирована по линии запад-восток, длина одной стороны 4 м, а другой 2,84 м, высота балбалов – до 0,1 м. Похожее сооружение обнаружено на памятнике Уркош-VII (объект №14). Прямых аналогий данным конструкциям на Алтае не известно. Оградки прямоугольной формы, правда, со стенками из плит, характерны для тюркской культуры (вторая половина V–XI вв.). Нередко внутри подобных объектов находятся небольшие каменные ящички. Отмечено, что подобный признак наиболее часто фиксируется для сооружений ранних этапов культуры тюрок Алтая (Матренин С.С., Сарафанов Д.Е., 2006, с. 206, 211; Шелепова Е.В., 2008, с. 232). В связи с этим, представляется возможным предварительно отнести объект к периоду раннего средневековья (вторая половина V–XI вв. н.э.).

В рамках мониторинга уже известных объектов в урочище Уркош было осмотрено и сфотографировано два местонахождения петроглифов, расположенных в 1,7 км и 1,87 км к северу от устья р. Большой Яломан, в 100 м к западу от Чуйского тракта, между 690 и 691 км. Географические координаты валунов, на которых находятся изображения, соответственно следующие: N – 50°32.329', E – 086°34.435' и N – 50°32.434'; E – 086°34.457'. Обратим внимание на то, что в монографии В.Д. Кубарева и Е.П. Маточкина (1992, с. 48) этот памятник, по всей видимости, условно был обозначен как Яломан-II. Позже В.Д. Кубарев с корейскими коллегами упомянули о скоплении рисунков в устье р. Большой Яломан, имея в виду, по всей видимости, этот же объект (Кубарев В.Д., Гилсу С., Джинсу С., 2004, с. 308). На самом деле рассматриваемое урочище находится вне долин рек Большой и Малый Яломан. Археологический комплекс с наименованием Яломан-II известен специалистам как некрополь буланкобинской культуры Горного Алтая (Тишкин А.А., Горбунов В.В., 2003; 2005). Для обследованных групп петроглифов более обоснованным будет присвоение очередных обозначений в кругу памятников Уркоша (XI, XII). На огромных валунах фиксируется от 20 до 30, изображений животных, датирующихся в широких рамках: от эпохи бронзы до этнографического времени. Необходимо отметить, что часть поверхности с петроглифами, расположенными на одном из камней, сколота, а на сохранившейся части рисунка нанесена современная надпись. Подобное явление достаточно часто фиксируется исследователями при изучении памятников наскального искусства Алтая.

В ходе разведки были выявлены и ранее не известные петроглифы. В 36 м на северо-запад от памятника Яломан-XV обнаружено наскальное изображение, на котором представлены фигуры трех оленей. Географические координаты объекта: N – 50°31.948', E – 086°34.284'. Высота над уровнем моря – 725 м. Изображения зафиксированы в юго-западной части большой скальной плоскости, ориентированной по линии юг – север с обращением на восток. У основания стены полукругом в виде своего рода «сцены» расположена плоская выкладка размером 14,9х9,0 м, высотой 0,5 м. По периметру прослежены крупные камни, пространство внутри объекта заполнено скальными обломками. Над выкладкой петроглифы не фиксируются. Обнаруженная композиция находится на плоской стене, размером 5,0х7,0 м. В ее центре изображены два оленя, стоящие мордами друг напротив друга. Северную фигуру частично перекрывает современная выбивка лошади и жеребенка (?). Длина туловища южного изображения оленя 1,3 м, высота около 1,6 м. Еще одно крупное (длиной более 2 м) изображение животного, по всей видимости также оленя, расположено ниже к югу и просматривается лишь частично. Наскальные рисунки покрыты разросшимися колониями лишайников, образцы которых были взяты для лихенометрического анализа (Давыдов Е.А., Быков Н.И., 2009). Зафиксированные изображения характерны для раннескифского времени и находят аналогии среди петроглифов и реалий на предметах этого периода.

Другим местом планомерных обследований стало обширное урочище Кур-Кечу, расположенное на левом берегу р. Катунь между устьем р. Большой Ильгумень и бомом (на карте он обозначен как скала «Коргучубом»). Через него проходит Чуйский тракт (участок между селами Купчегень и Малый Яломан). В рамках продолжающегося изучения Кур-Кечуского археологического микрорайона (Тишкин А.А., 2007). был выявлен еще один памятник, получивший очередное обозначение Кур-Кечу-IX (рис. 5).

Археологический комплекс расположен в межгорной долине Карасу, в 7,9 км к юговостоку с. Купчегень, в 1,6 км к юго-западу от Чуйского тракта. Скала Коргучубом расположена в 3,6 км на запад от памятника. Географические координаты кургана №1 данного комплекса по GPS-приемнику: N – 50°34.425'; E – 086°30.667'. Высота над уровнем моря – 810 м. Памятник представляет собой группу объектов, компактно расположенных на мысовидном участке самой высокой террасы Катуни. Этот участок покрыт низкой степной растительностью, а курганы поросли кустарником. Памятник включает пять курганов округлой и подпрямоугольной формы. К северу от одного из них находится невысокое Г-образное изваяние. Кроме этого, зафиксированы две каменные выкладки, а также вертикально вкопанные камни-балбалы, расположенные в ряд и одиночно. Датировка памятника до раскопок точно не может быть определена, так как прямых аналогий планиграфии комплекса и структуре наземных конструкций объектов на территории Горного Алтая не известно. Можно лишь предположить, что памятник сооружен в предтюркское (первая половина I тыс. н.э.).

Помимо плановых исследований, в полевом сезоне 2008 г. участниками Яломанской археологической экспедиции были начаты работы по договору между Алтайским государственным университетом и Каракольским этно-природным парком «Уч-Энмек». Данное соглашение предполагает выявление и всестороннюю фиксацию археологических памятников в Каракольской долине и на близлежащих территориях.

Погребальные и поминальные комплексы, а также произведения наскального искусства В одной из публикаций данный могильник был рассмотрен в одном комплексе с памятниками долины р. Большой Яломан (Тишкин А.А., Горбунов В.В., Матренин С.С., 2004). В настоящий момент совершенно понятно, что некрополь Яломан-XV является самым крайним объектом Уркошского микрорайона.





различных исторических периодов в этом районе достаточно давно известны специалистам, и актуальность продолжения исследований несомненна (Шитов А.В. и др., 2007).

В ходе мониторинга и разведочных работ была осуществлена фиксация курганной группы (рис. 6). Памятник находится на левом берегу р. Урсул (приток р. Катунь), в 270 м к северо-востоку от нее, в 70 м к северу от полотна Чуйского тракта и в 275 м к западуюго-западу от окраины с. Шашикман Онгудайского района Республики Алтай. В 5,1 км на запад-северо-запад находится мост через р. Урсул. Географические координаты кургана №1 данного памятника по GPS-приемнику: N – 50°47.805'; E – 086°02.327'. Высота над уровнем моря – 906 м. Зафиксированный археологический комплекс, расположенный на ровном участке, покрытом низкой степной растительностью, состоит из крупных каменных и каменно-земляных курганов, расположенных цепочкой по линии ЮЮЗ–ССВ, а также из нескольких групп объектов с восточной стороны от них. Всего на памятнике отмечено 20 сооружений. Планиграфия памятника, а также особенности сооружений, фиксируемых визуально, позволяют сделать выводы о датировке объектов. Крупные курганы, вероятно, относятся к пазырыкской культуре скифо-сакского времени (2-я половина VI–III вв. до н.э.). Предварительная датировка остальных объектов определяется в рамках раннего железного века и средневековья.

Отметим, что археологические комплексы в районе с. Шашикман долгое время не привлекали внимание специалистов. Информация о разновременных объектах в этой местности приведена в монографии «Древности Чуйского тракта» (Бородовский А.П. и др., 2005, с. 50–52), посвященной публикации сводки памятников, находящихся в зоне самой крупной дороги Республики Алтай. Авторами выявлены разновременные комплексы Шашикман-I–VII и приведена их краткая характеристика. Судя по представленному описанию, зафиксированный нами в 2008 г. памятник не был учтен исследователями. Археологическому комплексу присвоено очередное обозначение Шашикман-VIII.

В дальнейшем предполагается продолжить работы по выявлению новых и обследованию уже известных памятников. Подобные исследования будут способствовать накоплению и систематизации сведений для составления археологической карты Онгудайского района Республики Алтай.

Рис.1 Республика Алтай. Карта местонахождения обследованных памятников.

Рис.2 Археологический комплекс Уркош-VII. План памятника.

Рис.3 Одиночный курган Уркош-VIII. План памятника.

Рис.4 Одиночные оградки Уркош-IX, X. План памятников.

Рис.5 Археологический комплекс Кур-Кечу-IX. План памятника.

Рис.6 Археологический комплекс Шашикман-VIII. План памятника.

Библиографический список

1. Бородовский, А.П. Древности Чуйского тракта / А.П. Бородовский, В.П. Ойношев, В.И.

Соенов, А.С. Суразаков, М.В. Танкова. – Горно-Алтайск: АКИН, 2005. – 103 с.

2. Давыдов, Е.А. Лихенометрический анализ памятников Яломанского археологического комплекса // Роль естественно-научных методов в археологических исследованиях / Е.А.

Давыдов, Н.И. Быков. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2009. – С. 59–63.

3. Кубарев, В.Д. Обследование петроглифов Алтая в 2004 г. // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / В.Д. Кубарев, С. Гилсу, С. Джинсу. – Новосибирск: Изд-во ИАиЭ СО РАН, 2004. – Т. X. – С. 306–308.

4. Кубарев, В.Д. Петроглифы Алтая / В.Д. Кубарев, Е.П. Маточкин. – Новосибирск:

Наука, 1992. – 123 с.

5. Ларин, О.В. Афанасьевская культура Горного Алтая: могильник Сальдяр-I / О.В.

Ларин. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. – 208 с.

6. Молодин, В.И. Археологические памятники плоскогорья Укок (Горный Алтай) / В.И.

Молодин, Н.В. Полосьмак, А.В. Новиков, Е.С. Богданов, И.Ю. Слюсаренко, Д.В.

Черемисин. – Новосибирск: Изд-во ИАиЭ СО РАН, 2004. – 255 с.

7. Соёнов, В.И. Археологические памятники и объекты Шебалинского района / В.И.

Соёнов, В.П. Ойношев. – Горно-Алтайск: АКИН, 2006. – 100 с.

8. Соёнов, В.И. Археологические памятники особо охраняемых природных территорий Республики Алтай / В.И. Соёнов, А.С. Суразаков. – Горно-Алтайск: АКИН, 2001. – 68 с.

9. Тишкин, А.А. Археологические памятники в урочище Кур-Кечу (Горный Алтай) // Природные условия, история и культура Западной Монголии и сопредельных регионов / А.А. Тишкин. – Горно-Алтайск: РИО ГАГУ, 2007. – Т.1. – С. 94–98.

10. Тишкин, А.А. Исследования погребально-поминальных памятников кочевников в Центральном Алтае // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / А.А. Тишкин, В.В. Горбунов. – Новосибирск: Изд-во ИАиЭ СО РАН, 2003. – Т. IX. – Ч. I. – С. 488–493.

11. Тишкин, А.А. Горный Алтай в хуннуское время: культурно-хронологический анализ археологических материалов // Российская археология / А.А. Тишкин, В.В. Горбунов. – М.:

Наука, 2006. – №3. – С. 31–40.

12. Тишкин, А.А. Яломанский археологический микрорайон в Горном Алтае // Археологические микрорайоны Северной Евразии / А.А. Тишкин, В.В. Горбунов, С.С.

Матренин. – Омск: ОмГУ, 2004. – С. 93–97.

13. Тишкин, А.А. Археологические памятники в урочище Уркош // Изучение историкокультурного наследия народов Южной Сибири / А.А. Тишкин, С.С. Матренин, В.В.

Горбунов. – Горно-Алтайск: АКИН, 2006. – Вып. 3, 4. – С. 156–165.

–  –  –

ПЕТРОГЛИФЫ КАЛТАКА

Калтак – величественный скалистый массив Алтая, находящийся на правом берегу Аргута возле устья Шавлы. Увенчанный короной причудливых каменных образований, он производит неизгладимое впечатление. Идущая вдоль Аргута тропа разветвляется здесь на две. Одна уходит к истокам Шавлы, другая, минуя опасный брод, переходит на левый берег Аргута. Этот глухой и труднодоступный район, находящийся вдали от населённых пунктов, ещё до недавнего времени оставался фактически неисследованным. Однако здесь в зимнее время чабаны всегда пасли скот, а охотники выслеживали козлов, в изобилии обитающих на горных склонах. Традиционность образа жизни обусловила и существующий с давних пор обычай оставлять на каменных плитах Калтака свои изображения.

Мы изучали петроглифы Калтака в 1998, 2002, 2003 и 2006 годах в зимнее время и только последняя экспедиция в 2006 году была в июле. Обнаруженные в первую экспедицию в гроте Калтака два изображения красной краской были опубликованы нами в 1998 году (Маточкин Е.П., 1998).

Наши небольшие экспедиции отправлялись на Аргут в конце февраля – начале марта, в последние дни, когда ещё можно местами пройти вдоль скал по кромке льда рядом с незастывающими участками бурного потока и обследовать речные террасы по обоим берегам реки. В конце первой декады марта эта возможность уже пропадает, к тому же в это время появляются клещи. Маршрут пролегал от посёлка Инегень на Катуни к устью Аргута, далее вверх по реке. В среднем течении Аргута снега нет; скалы днём уже достаточно тёплые, что позволяет проводить копирование рисунков на полиэтилен.

Петроглифы на скале Калтак располагаются фризом вдоль Аргута на протяжении около 150 метров – там, где скала, немного отступая от реки, даёт место песчаному мысу, поросшему тополями. Основной массив рисунков находится в северной части этого мыса в районе небольшого грота. Плиты глинистого сланца окружают его наподобие сот, так что изображения имеются как на гранях, смотрящих на реку (западное направление), так и на южных плоскостях, ориентированных вверх по течению Аргута, к Шавле.

Всего нами зафиксировано 56 участков с петроглифами. Нумерация участков ведётся вверх по Аргуту. Все участки можно разделить на три группы. Первая – у скалистого прижима, где тропа на несколько метров поднимается над уровнем реки. Здесь находятся участки №1-11. В 20 метрах вверх по реке расположен основной массив петроглифов;

здесь сосредоточены участки №12-47. В 70 метрах южнее группируются участки №48-56.

Описание рисунков.

Рисунки выполнены выбивкой и резными линиями в технике граффити.

Изображённые животные ориентированы, как правило, направо, вверх по Аргуту. Левая ориентация указывается специально.

Участок 1. На высоте 2 м от скалистой площадки, приподнятой от реки примерно на 6 м.

Плоскость ориентирована на юго-восток. Выбитое по силуэту изображение козла.

Участок 2. В 0,5 м от участка 1 вдоль реки и ниже на 0,5 м.

Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити. Голова козла. Парциальное изображение. Ориентировано налево.

Участок 3. В 0,5 м от участка 2, выше на 0,7 м.

Плоскость ориентирована к Аргуту.

Выбитое по силуэту изображение козла. Ориентировано налево.

Участок 4. В 0,3 м, выше на 0,2 м.

Плоскость ориентирована к Шавле. Композиция из восьми козлов, выбитых по силуэту. Все, кроме одного ориентированы направо, вверх по Аргуту.

Участок 5. В 0,5 м, высота та же.

Плоскость ориентирована на юго-восток к Аргуту.

Группа из трёх выбитых по силуэту животных. Одно неясное изображение. На правом коне, вероятно, всадник, вырезанный в условной манере.

Участок 6. В 0,5 м, выше на 0,5 м.

Плоскость ориентирована к Аргуту. Группа из трёх оленей. Выбиты по силуэту (рис.1 – 1).

Участок 7. В 0,5 м, ниже на 1 м.

Плоскость ориентирована к Аргуту. Выбитое по силуэту изображение лисы.

Участок 8. В 2,5 м, ниже на 0,5 м.

Плоскость ориентирована к Шавле. Выбитые по силуэту изображения марала и козла (рис.1 – 2).

Участок 9. В 0,5 м, ниже на 0,2 м.

Плоскость ориентирована к Шавле. Резные изображения двух козлов; изображение лошади выполнено резьбой и выбивкой по силуэту (рис.1 – 3).

Участок 10. В 4 м, от земли 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Два костюма (рис.1 – 4).

Участок 11. В 0,5 м, от земли 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Два костюма.

Участок 12. В 20 м, у земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Аил, две лошади, жеребёнок, переплетение линий, ориентированный налево козёл (рис.2 – 1).

Участок 13. В 1 м, у земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Козёл на длинных ногах.

Участок 14. Там же, на высоте 1,5 м. Плоскость под углом. Процарапаны две лошади. Дата 1937 г. (рис.4 – 1).

Участок 15. В 1,7 м, на высоте 1 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Неопределённое животное. Ориентировано налево.

Участок 16. В 0,8 м, на высоте 1 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Козёл. Ориентирован влево. Справа от него знак.

Участок 17. В 2 м, у земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Три коня, жеребёнок.

Участок 18. В 0,2 м, у земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. На рисунок аила накладываются изображения крупного коня и более мелкие фигурки лошади и коровы(?). Последние ориентированы налево.

Участок 19. В 0,2 м, у земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Табун из 11 лошадей. Рисунок одной из них крупного размера накладывается на три фигуры меньшего размера. Два схематичных животных. На двух конях изображены всадники (рис.2 – 2).

Участок 20. В 0,05 м, на высоте 0,4 м. Плоскость ориентирована к Аргуту.

Граффити. Лошадь.

Участок 21. В 0,5 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Два козла. Ориентированы налево (рис.4 – 2).

Участок 22. В 0,2 м, на высоте 0,4 м. Боковая плоскость, ориентированная от Шавлы. Граффити. Два козла. Меньший из них нарисован вверху в развороте.

Участок 23. Тот же каменный блок с плоскостью, ориентированной к Аргуту.

Граффити. Многофигурная композиция, включающая в себя изображения двух всадников и 38 животных, в основной своей массе движущихся направо, вверх по Аргуту (рис.3).

Участок 24. Тот же каменный блок, оканчивающийся наклонной плитой на высоте 0,3 м от земли. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Изображены осёдланная лошадь, две собаки, козёл и несколько непонятных фигур. Все животные, кроме крайнего козла движутся налево.

Участок 25. Боковая грань того же каменного блока. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити. Фигура козла среди переплетения линий.

Участок 26. В 0,3 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Схематичное изображение животного (лошади?).

Участок 27. В 0,3 м, на высоте 0,2 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Два оленя.

Участок 28. В 0,2 м, на высоте 0,8 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Козёл с копытами в виде треугольничков.

Участок 29. В 0,3 м, на высоте 0,7 м. Плоскость ориентирована к Аргуту.

Граффити. Козёл.

Участок 30. Боковая грань того же блока, ориентированная к Шавле. Высота 0,6 м.

Граффити. Две лошади. Нижняя направлена вниз.

Участок 31. Там же, на высоте 1 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Жеребёнок. Ориентирован налево.

Участок 32. Там же, на высоте 0,2 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Вырезано животное, напоминающее быка.

Участок 33. В 0,1 м, на высоте 0,6 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Самка рогатого животного.

Участок 34. В 0,2 м, на высоте 1м. Плоскость ориентирована к Шавле.

Процарапаны вилы.

Участок 35. В 0,4 м, на высоте 0,3 м. Плоскость ориентирована к Аргуту.

Процарапаны семь пятиконечных звёзд и шесть геометризованных фигур, в том числе и незавершённых звёзд.

Участок 36. Тот же каменный блок. Боковая грань, ориентированная к Шавле на высоте 0,4 м. Граффити. Две композиции. Верхняя включает в себя изображения шести антропоморфных персонажей, трёх собак, лошади, козла и трёх схематических зооморфных фигур. В нижней композиции представлена фигура козла и два условных антропоморфных персонажа. Над козлом рядом со всадником изображён знак в виде эллипса с чертой внутри (рис.4 – 3).

Участок 37. В 0,1 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Козёл на длинных ногах и геометризованные фигуры под ним.

Участок 38. В 0,2 м, на высоте 0,2 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Одиночное изображение коровы, ярусное изображение оленей, самки и самца. Вверху композиция из переплетающихся линий и геометризованной зооморфной фигуры.

Участок 39. В 0,2 м, на высоте 0,7 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Изображены две лошади; их рисунки перекрываются. Вверху отросток в виде пламени с кругом над ним. Внизу подобный отросток, над которым нарисован эллипс с чертой внутри (рис.5 – 1).

Участок 40. В 1,7 м, на высоте 1,3 м. Плоскость ориентирована к Аргуту.

Граффити. Композиция из пересекающихся линий, овала и схематичного антропоморфного изображения.

Участок 41. Боковая грань того же блока, ориентированная к Шавле, на высоте 1,5 м. Рисунок выполнен углём. Изображён бегущий марал и два преследующих его волка.

Ориентированы к реке.

Участок 42. В 0,7 м, на высоте 1 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Козёл и олень. Рисунки выполнены углём.

Участок 43. В 0,4 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Козёл.

Рисунок выполнен углём. Рядом надпись «теке».

Участок 44. В 0,5 м, внутри грота, у самой земли, частично под песком. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити. Наложение двух разномасштабных антропоморфных изображений. Здесь же просматривается восемь зооморфных изображений; у двух животных высокие ветвистые рога. Ориентированы и налево, и направо (рис.5 – 2).

Участок 45. Плоскость ориентирована к Аргуту. В центре грота, на высоте 0,3 м изображены красной краской силуэты двух зооморфных фигур, напоминающих лошадей.

Участок 46. В 0,2 м, на высоте 0,4 м. Угловая грань грота. Граффити. Палимпсест.

Марал и три козла.

Участок 47. В 0,3 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Аргуту. Граффити.

Композиция из дугообразных и прямых линий.

Участок 48. В 70 м, на высоте 0,6 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Граффити.

Схематичное изображение лошади и всадника. Ориентированы налево.

Участок 49. Там же, ниже на 0,2 м. Граффити. Козёл. Ориентирован налево.

Участок 50. В 0,5 м, на высоте 0,5 м. Плоскость ориентирована к Шавле. Серия выбитых и резных изображений. Фигуру марала(?), выбитую по контуру отдельными точечными ударами, перекрывают силуэты двух зооморфных изображений. Над верхним животным выбита антропоморфная фигура (шамана?) с раскинутыми руками. Сверху и снизу выбиты по силуэту ещё два зверя и три незавершённые фигуры. Вверху серия пересекающихся линий. Внизу резные изображения четырёх животных и человека с гипертрофированным фаллосом, с раскинутыми руками и широко расставленными ногами.

Его туловище выбито по силуэту. Все изображения, кроме одного, ориентированы налево (рис.6).

Участок 51. На той же плоскости, на высоте 0,8 м. Изображение козла. От его живота спускаются две выбитые линии; длинная линия проходит возле копыт. Туловище выбито близко прилегающими друг к другу ударами, рога – редкой мелкоточечной выбивкой. Ориентирован налево.

Участок 52. На той же плоскости, несколько ниже. Граффити. П-образные изображения девяти козлов. Ориентированы налево.

Участок 53. На той же плоскости, несколько ниже. Граффити. Изображение всадника на лошади с копытами в виде кружков и треугольная фигура (аил?).

Участок 54. На той же плоскости, в 0,2 м в сторону от реки, на высоте 1 м.

Граффити. Изображены стоящий возле лошади человек, кобыла с жеребёнком, марал со спутанными ногами и две непонятные фрагментарные фигуры. Ориентированы налево.

Рис.1 Петроглифы Калтака.

Шкала 5 см. 1–1 – участок 6; выбивка. 1–2 – участок 8; выбивка.

1–3 – участок 9; резьба, выбивка. 1–4 – участок 10; резьба.

Рис.2 Петроглифы Калтака.

Шкала 5 см. 2–1 – участок 12; резьба. 2–2 – участок 19; резьба.

Рис.4 Петроглифы Калтака.

Шкала 5 см. 4–1 – участок 14; резьба.

4–2 – участок 21; резьба. 4–3 – участок 36; резьба.

Рис.5 Петроглифы Калтака.

Шкала 5 см. 5–1 – участок 39; резьба. 5–2 – участок 44; резьба.

Рис.6 Петроглифы Калтака.

Шкала 5 см. Участок 50; выбивка, резьба.

Участок 55. В 10 м, на высоте 4 м от подножия скалы. Плоскость ориентирована к Аргуту. Рисунок углём витиеватого узора с розетками.

Участок 56. В 10 м, на высоте 1,8 м от подножия скалы. Плоскость ориентирована к Аргуту. Крайние петроглифы представляют собой аморфные пятна, состоящие из следов грубой выбивки. Справа она произведена по более раннему резному изображению.

Фигуры козлика и ягнёнка(?) в центре выполнены по силуэту мелкоточечной техникой.

Последний ориентирован налево.

Репертуар и образы петроглифов.

Основные образы Калтака – анималистические. Главным героем петроглифов является горный козёл. Его рисунки составляют более трети всех изображений. Это вполне естественно, поскольку и сейчас на берегах Аргута встречаются пасущиеся стада диких козлов. Около 10% всех изображений – рисунки маралов. Группы этих животных выбиты на участках 4 и 6. Это свидетельствует о том, что здесь, в районе Калтака, большую часть петроглифов оставили охотники на диких копытных животных, хотя сцены охоты тут отсутствуют. Из хищных животных фигурируют только волк и лиса.

Наблюдения алтайцев над дикой природой отмечены на участке 41, где изображена динамичная сцена преследования марала волками.

Более пятой части рисунков занимают лошади, большей частью неосёдланные.

Изображения их нередко групповые. Пасущиеся табуны лошадей в долине Аргута можно увидеть и в настоящее время. Сюда, на бесснежные террасы их пригоняют на корм в зимнее время. Примерно половина лошадей показаны со всадниками. Остальные домашние животные немногочисленны; их около 10% от общего числа.

В Калтаке нередки парные изображения животных – козлов, лошадей. Особенно показательны рисунки на участках 21 и 27, где показаны самец и беременная самка с подчёркнуто отвислым животом. Всё это говорит о древнем культе плодородияплодовитости. Алтайцы и во втором тысячелетии также были обеспокоены тем, чтобы поголовье животных не сокращалось, а охотник всегда возвращался с добычей.

Антропоморфные образы составляют около 10% всех персонажей петроглифов.

Четыре рисунка отражают интерес местного населения к костюмам. Возможно, эти изображения сделаны руками женщин. Красив орнаментальный узор, нарисованный углём на участке 55. Знаковые формы в виде овалов и треугольников обычно сопровождают изображения всадников.

Интересна большая композиция на участке 23 (рис.3). В нижней её части показана, вероятно, сцена перекочёвки со всадниками, лошадьми и домашними животными на зимние пастбища из жилой долины Катуни в бесснежную долину Аргута. В верхней части композиции выгравированы стада диких животных, обитающих на склонах аргутского ущелья.

Самые загадочные граффити изображены на участке 36 (рис.4 – 3). Алтайцыпроводники определили их сюжет как сцену свадьбы. Петроглифы состоят из двух композиций, верхней и нижней, надо полагать, имеющих смысловую связь. В верхней композиции представлены три женские фигуры в чегедеках с приподнятыми плечиками и характерными вырезами для рук. Рядом с центральной женской фигурой, наиболее подробно прорисованной, выгравированы ещё три антропоморфных персонажа и три собаки с трёхпалыми лапами. Над ними вырезана схематичная фигура то ли лошади, то ли козла, вероятно, со всадником. Венчает верхнюю часть фигура лошади тоже схематичная, но всё же, более узнаваемая. В нижней композиции изображён козёл со множеством больших и малых рогов. На спине козла и у его заднего крупа нарисованы фигуры, воспринимаемые как условные антропоморфные изображения. Между всадником и рогом козла заметен знак, традиционно наделяемый женской символикой.

На участке 50 (рис.6) сконцентрировалось несколько разносюжетных сцен и образов. Обращает на себя внимание небольшая по размеру, выбитая мелкими точечными ударами, как бы стоящая на спине животного антропоморфная фигура с раскинутыми, как крылья у птицы, руками, широко расставленными ногами и подчёркнутым признаком пола. Это изображение выполнено в традиционном иконографическом каноне и, вероятно, является образом шамана, летящего по небесным сферам на ездовом животном – бубне. Надо полагать, изображённый здесь ранее в точечной технике марал, был воспринят в качестве священного животного, шкура которого пошла на обтяжку бубна. Согласно проведённому обряду оживления бубна (Потапов Л.П., 1947), шаман обрёл способность подниматься к небесным божествам. По-видимому, выбитая позднее на том же месте по силуэту странная фигура, в чём-то напоминающая абрис животного, тоже имеет отношение к шаманской мистериальности.

Ниже в технике граффити и выбивки схематически обрисована ещё одна подобная антропоморфная фигура с раскинутыми руками и ногами. Художник наделил её огромным гипертрофированным фаллосом. Рядом в той же схематичной манере изображён марал с ветвящимися рогами. Между двумя фигурами выбито овальное пятно, окружённое серией точек. Надо понимать, это бубен, данный от родовой горы, символический конус которой просматривается над спиной марала.

Стилистика и датировка изображений.

Среди петроглифов Калтака по технике исполнения и по стилистике выделяются выбитые изображения первой группы. Для них характерна верная реалистическая передача облика животного, свойственная эпохе бронзы. В то же время заметное стремление к эстетическому любованию рисунком, попытка придать динамику образам, вертикально поставленные рога маралов (участок 6, рис.1 – 1) с большим количеством отростков, подобно изображениям сравнительно недалеко расположенных петроглифов Булан-Кобы (Маточкин Е.П., 2004), – всё говорит о том, что выбитые рисунки первой группы создавались в переходный период между эпохой поздней бронзы и эпохой раннего железа. О скифо-сибирском зверином стиле напоминает участок 8 (рис.1 – 2), где представлен типичный образ – птицеголовый марал с характерным горбиком на спине, вытянутым корпусом, округлым задним крупом и коротким ногами.

О времени ранних кочевников свидетельствует и аккуратно выбитая по контуру отдельными точками фигура марала на участке 50 (рис.6). Перекрывающая её более поздняя выбивка, не позволяет представить полностью первоначальный облик животного. Во всяком случае, скифо-сибирский звериный стиль выдаёт изящная обрисовка задних ног, развёрнутых в неестественном положении.

К следующему гунно-сарматскому периоду предположительно можно отнести выбитые позднее силуэтные рисунки животных на том же участке. Известно, что художники того времени в какой-то мере подражали блистательному искусству скифов.

Похоже, что самое верхнее выбитое изображение – есть попытка повторить незаконченный скифский протооригинал.

С древнетюркским периодом можно сопоставить силуэтно-линейное изображение лошади с гривой в виде вертикальных отростков на участке 9 (рис.1 – 3). В рисунке прослеживается высокая культура линии, что отличает граффити раннесредневекового времени.

В связи с тем, что только в крайних группах отмечены рисунки, созданные более тысячи лет назад, можно предположить, что скалы центральной группы с гротом у самой земли ранее были недоступны из-за близкой воды. Возможно, этим обстоятельством объясняется более поздняя датировка резных изображений второй группы.

Следует отметить, что некоторые граффити Калтака состоят исключительно из переплетения прямых и дугообразных линий. Они встречаются и расходятся, пересекаются или идут параллельно, образуя некие геометризованные структуры, подчас очень замысловатые. Условный язык этих абстрактных резных композиций сегодня непонятен. Можно только констатировать, что они не есть результат разновременного и хаотического нагромождения. Линии, как правило, художественно взаимосвязаны: их конец и начало находятся в определённых значимых положениях, что позволяет говорить о некоторой структуре композиции.

Наличие нескольких десятков участков с резными рисунками, созданными после древнетюркской эпохи, дают редкую возможность изучения граффити позднего средневековья и этнографического времени. Вопрос об их культурно-хронологической принадлежности в археологической науке практически не разработан. Вышедшая в 2006 году монография А.И. Мартынова, В.Н. Елина и Р.М. Еркиновой «Бичикту-Бом – святилище Горного Алтая» хотя и представила богатый материал по резным петроглифам, однако основное внимание исследователи уделили ранним изображениям и значительно меньшее – послемонгольскому времени. Так что представленные здесь выводы – это в значительной мере первая попытка дать некую периодизацию поздних петроглифов на основе анализа их стилистических особенностей. Общая просматриваемая тенденция – нарастание схематизма и упрощение рисунка от участков с сильной патинизацией к датированному изображению 1937 года или к появившемуся за время нашего изучения с 1998 по 2006 годы парциальному изображению (участок 2).

Хронологический анализ удобно производить по двум наиболее распространённым и взаимосвязанным образам – человека и лошади, стилистические изменения которых соотносятся и с соответствующими изменениями образа горного козла.

Самые ранние граффити центральной группы, надо полагать, появились на наиболее заметных и удобных плоскостях. Это развёрнутые сюжетные композиции на участках 23 (рис.3) и 36 (рис.4 – 3). Вместе с тем, создаётся впечатление, что они образовались в результате сложения разновременных рисунков, так как в них присутствуют изображения животных в разной степени схематизации. Тем не менее, стилистический аналог некоторым образам животных участка 23 можно обнаружить среди изображений, приводимых А.И. Мартыновым, В.Н. Елиным и Р.М. Еркиновой и относимых ими к IX–XV векам.

Отдалённые отголоски древнетюркской художественной традиции в изображении коня на Кудыргинском валуне просматриваются в верхнем рисунке лошади на участке 36.

Наиболее ранние и близкие к натуре изображения лошадей наблюдаются также на участке 12 (рис.2 – 1), непосредственно примыкающему к древним рисункам первой группы. Их отличает округлая обрисовка морды, ушей в виде треугольника, единая плавная линия головы, спины и ног, грива в виде череды падающих параллельных линий.

Считается, что в монгольское время художественный процесс затормозился;

петроглифы того времени редки, а следующих столетий – не идентифицированы. В силу этого можно предположить, что наиболее ранние граффити центральной группы, не имеющие аналогов среди известного петроглифического материала, относятся к послемонгольскому периоду, т.е. к середине второго тысячелетия. Основные сюжеты этого времени – перекочёвка, лошади возле аила.

Более схематичные изображения на других участках центральной группы создавались уже в следующие столетия. Так лошади на участках 17, 18, 19 (рис.2 – 2) обрисованы более схематично, чем на участке 12; контур строится из нескольких линий, в основном прямых или дугообразных, уши изображаются двумя чёрточками.

Рисунок на участке 48 явно позднего времени. И хотя он изображает лошадь с гривой, но это всего лишь попытка повторить более древний образ. Такие повторы старого – нередкое явление в петроглифах Алтая.

Схематизация формы проявилась и в обрисовке животных параллельными линиями с отвислой дугой живота (участок 20). Этот канон отчётливо просматривается и в рисунках горных козлов (участки 16, 21 (рис.4 – 2), 29).

Дальнейшая схематизация выразилась в ещё более упрощённом рисунке. Ноги стали изображаться одной длинной чертой, спина – отрезком прямой, корпус – серией дугообразных линий, голова в виде узкого лепестка (центральная фигура участка 36, рис.4

– 3). Соответствующие этой стилистике изображения козлов представлены на участках 12, 36.

На участках 52 и 53 животные представлены в форме буквы «П». Иногда используется характерный способ изображения копыт кружочками. Этот приём доживает на датированном рисунке до 1937 года (участок 14, рис.4 – 1); туловище и шея лошади даны в нём вялыми изломанными линиями.

В поздних граффити возобладал однолинейный способ изображения (участок 25).

В советское время появились рисунки пятиконечных звёзд (участок 35).

Попытка реалистической обрисовки лошадей обнаружилась в последние годы на участке 31. Близкий к нему рисунок головы козла появился в 2006 году (участок 2).

Изображения человека в петроглифах Калтака всегда достаточно условны; менее схематична фигура шамана (участок 50, рис.6). Граффити, в которых ещё присутствует обрисовка головы человека (участки 19, рис.2 – 2 и 36, рис.1 – 3), вероятно, более ранние. Такая датировка согласуется и с хронологией образа лошади на этих же участках. Однако в этих ранних изображениях уже заметно стремление обрисовать не столько человека, сколько его костюм. Возможно, такая иконография была присуща образу женщины. В дальнейшем костюм фактически полностью заменил собой женскую фигуру (участки 10, рис.1 – 4), 11, 40, 44, рис.5 – 2).

Следует отметить, что в тех же граффити на участках 19 и 36, а также на участке 23 есть совсем иное представление человека – в виде изогнутой выступом линии или такого же по форме пламевидного образования. Аналогии им можно указать среди изображений на гравированных плитках, обнаруженных В.Д. Кубаревым (Гричан Ю.В., 1987, рис.1, 2, 4, 18), и среди петроглифов Шалкобы (Окладникова Е.А., 1987, рис.2 – 11). Подобные антропоморфные фигуры в виде тройной линии, изломанной под углом, на скалах ручья Алты-Катындой фиксировал Д.В. Черемисин (Черемисин Д.В., 1993, рис.12, 19). В Калтаке подобный приём особенно ярко проявился в композиции на участке 39 (рис.5 – 1), где, по-видимому, символически изображена эротическая сцена.

В ней присутствуют изображения налегающих друг на друга лошадей, а также две условные пламевидные фигуры в горизонтальном и вертикальном положении. Над вертикальной фигурой показан круг, а над горизонтальной – овал с чертой внутри, что традиционно связывается с женским половым признаком.

Образ всадника в виде креста с круглой головкой наверху на лошади, изображённой несколькими линиями с кружками-копытами, можно отнести к этнографическому времени (участок 53). А наиболее поздние изображения всадников (участки 5 и 48) создавались, вероятно, в конце ХХ – начале XXI века.

Ранее мы не давали конкретной датировки для изображений, сделанных красной краской внутри грота (участок 45). Надо полагать, что они появились там одновременно с окружающими их резными рисунками. Так, композиция на участке 44 (рис.5 – 2) могла быть создана не в самый ранний период появления здесь граффити, поскольку стилистика изображения животных уже отличается заметным схематизмом. В то же время рисунки маралов ещё не сводятся к однолинейным, характерным для позднего времени. В силу этого и композицию на участке 44 и красочные рисунки на участке 45 ориентировочно можно датировать XVIII веком.

Заключение.

Петроглифы Калтака – уникальный памятник духовной культуры Алтая, в котором ярко воплотилось искусство 2-го тысячелетия. Поразительно и то, что историкохудожественный процесс на скалах Калтака продолжается и поныне, и сегодня чабаны и охотники вырезают там свои рисунки. В силу этого можно констатировать, что петроглифы Калтака отражают непрерывный художественный процесс в течение трёх тысячелетий. К тому же он опровергает мнение некоторых исследователей о том, что традиция нанесения на скалы рисунков-граффити была завершена несколько десятилетий назад, пока воспоминания о прошлом среди алтайского народа были более прочны (Елин В.И., 1994, с.57). Не только в Калтаке, но и в других местах встречаются наскальные изображения, созданные в последние десятилетия (Черемисин Д.В., Октябрьская И.В., 1996; Черемисин Д.В., 2008; Маточкин Е.П., 2009).

В археологии приоритет в изучении петроглифов отдаётся, как правило, первобытности – эпохе бронзы и раннего железа. История же последних столетий изучается в основном по письменным источникам – летописям и хроникам. К тому же, поскольку в граффити позднего времени нарастает условность и знаковая символика, а проблемы их интерпретации остаются неразработанными, то археологическая наука редко прибегает к ним как к научным документам.

Более того, поздние граффити необычайно сложно копировать, воспроизводить и «прочитывать». Фиксация даже одного резного рисунки требует гораздо больше времени и усилий, нежели работа с выбитыми по силуэту рисунками эпохи палеометалла или скифского времени. До сих пор нет надёжной методики их копирования. Масса тонких, подчас уже сгладившихся линий, опутывающих образ, несомненно, придаёт ему определённую смысловую окраску, которая, ранее, надо полагать, воспринималась понятной. Язык этой условной изобразительности утрачен, а опыта его дешифровки явно недостаточно даже для того, чтобы уверенно датировать граффити хотя бы с точностью до нескольких столетий. В силу этих обстоятельств поздние граффити ещё не вошли в той же мере в археологическую науку, как более ранние петроглифы. В этнографической науке примеры изучения граффити Горного Алтая позднего средневековья крайне редки.

Если научная мысль сможет продвинуться в изучении граффити, сопоставив их с имеющимися этнографическими данными, письменными источниками, устным фольклором, то она с большим пониманием сможет подойти и к изучению петроглифов предшествующего бесписьменного первобытного периода. Ведь они также остаются мало осмысленными, так как до сих пор нет «ключа», нет адекватной методики для их интерпретации.

В этом вопросе могло бы сказать своё слово и искусствоведение:

отталкиваясь от изучения творчества позднего периода и выявляя образную смыслообразующую роль художественной формы, можно было бы более обоснованно перейти и к анализу более ранних памятников.

Хотелось бы выразить благодарность проводникам зимних и летних экспедиций по Аргуту: Амыру Николаевичу Самойлову, Еркину Яманову, Айдыну Самойлову, Сунеру Самойлову, Евгению Годукову, Анатолию Тимошевичу Теришеву.

–  –  –

1. Гричан, Ю.В. Новые материалы по изобразительному искусству Горного Алтая // Традиционные верования и быт народов Сибири / Ю.В. Гричан. – Новосибирск: Наука, 1987. – С. 178-200.

2. Елин, В.И. Хронология граффити // Материалы по истории и культуре Республики Алтай / В.И. Елин. – Горно-Алтайск: ГАНИИИЯЛ, 1994. – С. 55-57.

3. Мартынов, А.И. Бичикту-Бом – святилище Горного Алтая / А.И. Мартынов, В.Н. Елин, Р.М. Еркинова. – Горно-Алтайск: ГАГУ, 2006. – 346с.

4. Маточкин Е.П. Красные кони Калтака // Гуманитарные науки в Сибири / Е.П. Маточкин.

– Новосибирск: Изд. СО РАН, 1998. – №3. – С.57-59.

5. Маточкин, Е.П. Петроглифы Булан-Кобы // Комплексные исследования древних и традиционных сообществ Евразии: Сборник научных трудов / Е.П. Маточкин. – Барнаул:

АГУ, 2004. – С. 399-402.

6. Маточкин, Е.П. Искусство алтайских чабанов // Мир науки, культуры, образования / Е.П. Маточкин. – Горно-Алтайск: ГАГУ, 2009. – № 2 – С. 90-92.

7. Окладникова, Е.А. Образ человека в наскальном искусстве Центрального Алтая // Первобытное искусство. Антропоморфные изображения / Е.А. Окладникова. – Новосибирск: Наука, 1987. – С. 170-180.

8. Потапов, Л.П. Обряд оживления бубна у тюркоязычных племён Алтая // Тр. Ин-та этнографии. Нов. Сер. / Л.П. Потапов. – Л., 1947. – Т.1. – С.159-182.

9. Черемисин, Д.В. // К изучению поздних петроглифов Горного Алтая // Современные проблемы изучения петроглифов / Д.В. Черемисин. – Кемерово: КемГУ, 1993. – С. 122– 132.

10. Черемисин Д.В., Октябрьская И.В. Современные наскальные рисунки на стыке традиций // Интеграция археологических и этнографических исследований. Тез. докл.

Всеросс. науч. конф. / Д.В. Черемисин, И.В. Октябрьская. – Новосибирск-Омск: ОмГУ, 1996. – Ч. II. – С. 44-47.

11. Черемисин Д.В. К изучению новейших наскальных изображений Горного Алтая // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий (Материалы Годовой сессии Института археологии и этнографии СО РАН 2007) / Д.В.

Черемисин. – Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2008. – Т. XIV. – С. 269-274.

–  –  –

РАСКОПКИ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ОБЪЕКТОВ НА МОГИЛЬНИКЕ БИКЕ III

Введение.

Район расположения могильника Бике III, на котором проводились раскопки археологических объектов в полевой сезон 2008 года, географически находится в центральной части Горного Алтая. Правобережье Катуни в этом месте представлено среднегорными ландшафтами, южнотаежными светлохвойными с лиственничными лесами на горно-лесных черноземовидных почвах в сочетании с высокотравными лугами на горно-луговых почвах и кустарниково-злаковыми степями на горных черноземах по склонам южной экспозиции Куминского хребта (Атлас Алтайского края, 1991).

Остепненные участки береговых террас Катуни отделены друг от друга бомами – местами с крутыми обрывистыми берегами. В геологическом отношении участок относится к Катунской структурно-формационной зоне, сложенной осадочными и вулканогенными породами верхнерифейского-нижнепалеозойского возраста (герцинский этап складчатости) и представляет собой антиклинальное сводовое поднятие палеозойского фундамента (Барышников Г.Я., Малолетко А.М., 1997).

В археологическом плане территория Средней Катуни достаточно хорошо исследована (Кубарев В.Д., 1990). Что касается непосредственно курганов урочища Бийке (Бийка, Бике) на правом берегу р. Катуни, то они зафиксированы В.А.

Могильниковым еще в 1975 г. (Степанова Н.Ф., Соёнов В.И., 2009, с.35). По описанию В.А. Могильникова, курганы располагаются в 6 км от с. Еланда и 17 км от с. Эдиган Чемальского района. Первая курганная группа находится на поле и состоит из пяти курганов диаметром до 10-12 м, расположенных цепочкой с севера на юг. Полы курганов сильно опаханы из-за чего форма насыпей приобрела вытянутые очертания. Вторая курганная группа расположена южнее первой, на сухом лугу и состоит из двух параллельных цепочек, в которых насчитывается 14 курганов диаметром до 4-5 м, высотой до 0,2-0,3 м. Курганы округлой формы, часть из них имеют в центре углубление

– следы грабительского шурфа. Цепочки ориентированы по линии север-юг. Курганы предположительно были датированы скифским временем (Могильников В.А., 1975).

В 1980 г. курганы урочища Бийке были зафиксированы М.Т. Абдулганеевым под названием Еланда-I (Степанова Н.Ф., 1980). Позже, в период подготовки строительства Катунской ГЭС (1988-91 гг.), экспедицией под руководством В.Д. Кубарева осуществлены широкомасштабные раскопки на этом памятнике. Могильник был разделен В.Д.

Кубаревым на четыре группы под наименованиями Бике I-IV, которые и закрепились в научной литературе. На этих памятниках раскопаны объекты афанасьевской, бийкенской, пазырыкской, булан-кобинской и тюркской культур (Кубарев В.Д., Киреев С.М., Черемисин Д.В., 1990; Кубарев В.Д., Слюсаренко И.Ю., 1990; Кубарев В.Д., Черемисин Д.В., Слюсаренко И.Ю., 1992; 2001; Кубарев В.Д., 1990; 1994; 2001).

В 2007 г. раскопочные работы на Бийке были возобновлены в связи с планами строительства Алтайской ГЭС – уменьшенного варианта Катунской ГЭС. На могильнике Бике III археологической экспедицией Алтайского госуниверситета под руководством В.П.

Семибратова раскопаны два пазырыкских кургана, а на памятнике Бике IV вскрыты три объекта: два – раннескифского времени, один – раннего средневековья (Семибратов В.П., 2007; Кирюшин Ю.Ф., Семибратов В.П., Матренин С.С., Грушин С.П., Кирюшин К.Ю., Шмидт А.В., 2007). В 2008 г. работы в урочище продолжены археологической экспедицией под руководством В.И. Соёнова. На могильнике Бике III раскопаны четыре ритуальных кургана и прямоугольная тюркская оградка, расположенные к западу от основной цепочки пазырыкских курганов (Соёнов В.И., 2009). В данной статье мы вводим в научный оборот эти объекты. Там же, на краю террасы, обнаружено лицевое изваяние тюркского времени (более подробно о нем см. в статье С.Г. Ленской об изваяниях Средней Катуни в данном сборнике).

Описание исследованных объектов.

Могильник Бике III расположен на поверхности второй надпойменной террасы, возвышающейся над рекой на 18-20 м, в 6,3 км к ЮВЮ от с. Еланда Чемальского района, в 2,1 км к ЗСЗ от устья р. Бийке, на правом берегу р. Катуни. Бике III находится к западу от могильников Бике I, II. Географические координаты памятника по GPS-приемнику: NE-08607405; N-5109941, E-08607349; N-5109899, E-08607546; N- 5109944, E-08607602.

Оградка 15. Расположена в юго-западной части могильника, в 155 м к ЗСЗ от кургана 1, раскопанного В.Д. Кубаревым (Кубарев В.Д., 2001, рис.1), в 35 м к юго-западу от кургана 16. Объект имеет следующие географические координаты по GPSприемнику: N-51°09934, E-086°07418, h-473 м над уровнем моря по балтийской системе высот. До раскопок он представлял собой небольшой запаханный холмик овальной формы в плане, ориентированный длинной осью по линии СЗ-ЮВ, размерами 4,7х2,5 м, высотой 0,37 м. После снятия дернового слоя выявлен развал окатанных камней неправильной формы, размерами 3,8х3,5 м (рис.1). В ходе разборки развала (верхние камни – сборы с поля), стала хорошо различима оградка подквадратной формы со слегка закругленными углами, размерами 2х2 м (рис.3). Она сложена из 10 камней: пять окатанных камней и пять плит. Одна из плит имеет явные следы обработки (оформленный угол). Восемь камней поставлены на длинное ребро. В северо-восточном и юго-западном углах оградки стояли окатанные камни. Сооружение внутри заполнено небольшими окатанными камнями. Снаружи оградки около восточной стенки лежал продолговатый камень белого цвета длиной 52 см (балбал?). В центре оградки на глубине 48 см от условного нуля зачищено скопление небольших окатанных камней (возможно, забутовка ямы). К северо-востоку от них обнаружены мелкие древесные угольки. В центральной части оградки на глубине 36 см от условного нуля выявлены два пятна ям, отличавшиеся от окружающего грунта более темным цветом.

Яма 1 имела подтреугольную форму, с длиной сторон 40 см (рис.5 – 1). Глубина ямы 1

– 36 см. При выборке грунта из ямы был обнаружен мелкий фрагмент древесного угля.

В 20 см к северо-западу от ямы 1 находится яма 2 овальной формы размерами 30х25 см (рис.5 – 2). Глубина ямы 2 – 28 см. У южной стенки ямы лежали два плоских камня овальной формы. При выборе грунта из ямы 2 на глубине 67 см от условного нуля зачищен железный нож (рис.4; 6 – 3). В 10 см к северу от ямы 1 обнаружены железное стремя (рис.4; 7), железная заклепка (рис.4; 6 – 1) и колчанный крюк (рис.4; 6 – 2). В западном секторе оградки на глубине 59 см от условного нуля обнаружены семь железных наконечников стрел (рис.4; 8 – 1-7), на глубине 62 см – железные удила (рис.4; 6 – 4). В юго-восточном секторе оградки на глубине 58 см от условного нуля зачищен небольшой фрагмент бронзовой бляшки-накладки, имеющий штампованный сердцевидный орнамент (рис.4; 6 – 5).

Курган 16. Расположен в юго-западной части могильника, в 140 м к северо-западу от кургана 1, раскопанного В.

Д. Кубаревым (Кубарев В.Д., 2001, рис.1), в 35 м к северовостоку от оградки 15. Географические координаты по GPS-приемнику: N-5109944, Eh-473 м над уровнем моря по балтийской системе высот. До раскопок объект представлял собой холмик овальной формы в плане, ориентированный длиной осью по линии восток-запад, размерами 6,0х3,6 м, высотой 0,25 м. Холмик был сильно задернован и опахан с юга и севера. После снятия дернового слоя выявлен бесформенный развал размерами 4,7х2,0 м, состоящий из окатанных камней (сборы с поля) (рис.9). При его разборке отмечен второй слой камней, представляющий собой выкладку, а не развал. Повидимому, это остатки первоначальной выкладки. Между первым и вторым слоями камней фиксируется пласт почвы мощностью до 10-15 см (рис.10). Зачищенная выкладка неправильной в плане формы была вытянута по линии запад-восток (рис.11). Она сложена из окатанных камней и имела размеры 2,7х1,6 м. Под выкладкой никаких ям или перекопов не зафиксировано. Из инвентаря найден неорнаментированный фрагмент лепной керамики из рыхлого теста с крупными включениями серо-коричневого цвета (рис.12). Он находился в юго-восточном секторе насыпи под камнями. Других предметов не обнаружено.

Курганы 17-19. Расположены в западной части могильника, в 170 м к северо-западу от кургана 1, раскопанного В.Д. Кубаревым (Кубарев В.Д., 2001, рис.1), в 55 м к СВС от кургана 16. До раскопок представляли собой невысокий задернованный холмик, вытянутый по линии СВС-ЮЗЮ. После снятия дернового слоя выявлена цепочка из трех плотно пристроенных друг к другу насыпей овальной формы, сложенных из окатанного и рваного камня (рис.13).

Курган 17. Расположен в юго-западной части цепочки курганов 17-19.

Географические координаты по GPS-приемнику: N-5109973, E-08607447, h-475 м над уровнем моря по балтийской системе высот. Насыпь овальной формы в плане, длиной осью ориентирована по линии СЗ-ЮВ. Размеры 4,8х4,2 м, высота 0,3 м. С северовосточной стороны к нему примыкает насыпь кургана 18 (рис.13). В ЗЮЗ секторе кургана на насыпи зачищен белый камень вытянутой формы. При разборке насыпи в восточном секторе обнаружены отдельные древесные угольки, а юго-западном секторе зафиксированы скопления древесного угля (рис.16). В 3 м к юго-востоку от края насыпи обнаружено несколько неорнаментированных фрагментов лепной керамики из грубого теста с крупными включениями (рис.23 – 4, 5, 8). При разборке насыпи в его центральной части выявлена выкладка округлой формы, сложенная из крупных камней (рис.15). С восточной стороны выкладки находятся каменные плиты прямоугольной формы, с западной стороны и в центре – окатанные камни. В 40 см к юго-западу от выкладки на глубине 57 см от условного нуля выявлено пятно бурого цвета подовальной формы размерами 1,0х0,6 м, ориентированное длинной осью по линии север-юг (яма 1) (рис.17;

18). При выборке грунта в яме обнаружена забутовка из окатанных камней. В северном секторе ямы зачищены плоские камни, лежавшие на дне. В южном секторе камни находились чуть выше дна ямы. Глубина ямы 66 см от условного нуля. К северо-западу от выкладки выявлено пятно бурого цвета овальной формы, размерами 0,4х0,5 м, ориентированное длиной осью по линии север-юг (яма 2) (рис.17; 19). При выборке грунта из ямы ничего не обнаружено. Контрольный перекоп позволил выявить яму 3, расположенную к востоку от ямы 2. Она имела округлую форму в плане (рис.17; 20).

Диаметр 0,6 м. В заполнении ямы имелась забутовка из камней: в центре лежал рваный камень, вокруг которого находились небольшие окатанные камни и фрагмент большой гальки. Под скоплением камней обнаружены древесный тлен и угли (рис.16). Вещей в кургане 17 не обнаружено.

Курган 18. Расположен в центре цепочки.

Географические координаты по GPSприемнику: N-5109974, E-08607447, h-475 м над уровнем моря по балтийской системе высот. С юго-западной стороны к нему примыкает курган 17, а с северо-восточной – курган 19 (рис.13). Насыпь кургана имеет овальную форму в плане. Длиной осью ориентирована по линии СЗ-ЮВ. Размеры 4,53,0 м, высота 0,3 м. Насыпь сложена из окатанного и рваного камня с преобладанием первых. В северо-западном секторе насыпи среди камней обнаружены древесные угли. В 1,2 м к западу от насыпи обнаружен фрагмент челюсти животного (лошади?). Вдоль западной полы кургана обнаружено скопление древесных углей, вытянутое с севера на юг примерно на 2 метра (рис.16). В западном секторе насыпи обнаружены фрагменты зубов животного (лошади?) и древесные угли. В восточном секторе насыпи встречены неорнаментированные фрагменты лепной керамики из грубого теста с крупными включениями (рис.16; 23 – 1-3, 6). После разборки развала насыпи в западной части выявлены две каменные выкладки (рис.15). Восточная выкладка 1 сооружена из окатанных и рваных камней. В северозападной части этой выкладки имеются окатанные камни, а в юго-восточной части – два больших рванных камня, поставленных вертикально. При разборке выкладки на глубине 64 см от условного нуля выявлено пятно ямы 1 желтого цвета диаметром 35 см, округлой формы в плане (рис.17; 21). Глубина ямы 55 см. При выборке ямы обнаружено скопление небольших окатанных камней. На глубине 92 см от условного нуля встречен древесный тлен, на глубине 95 см – мелкие древесные угольки. Выкладка 2, расположенная в 15 см к западу от выкладки 1, сложена из небольших окатанных камней. После разборки выкладки 2 выявлено пятно округлой формы в плане, диаметром 100 см (рис.17; 21). Глубина ямы 25 см. Она была заполнена окатанными камнями, среди которых обнаружены древесные угли. На глубине 92 см от условного нуля в центре ямы обнаружено скопление древесного угля и древесный тлен. В 75 см к западу от ямы 2 выявлено бурое пятно диаметром 30 см округлой формы в плане (рис.17; 21). Глубина ямы 15 см. При выборе грунта в яме ничего не обнаружено.

Возможно, кротовина. Вещей в кургане 18 не обнаружено.

Курган 19. Расположен в северо-восточной части цепочки курганов 17-19.

С югозападной стороны к нему вплотную примыкает насыпь кургана 18 (рис.13).

Географические координаты по GPS-приемнику: N-5109976, E-08607449, h-475 м над уровнем моря по балтийской системе высот. Насыпь сложена из окатанного и рваного камня. Она овальной формы в плане, длиной осью ориентирована по линии СЗ-ЮВ. Размеры насыпи 6,6х1,2 м, высота 0,3 м. С западной стороны насыпи обнаружены древесные угольки (рис.16). На восточной части насыпи, под камнями развала найдены фрагменты кости и керамики (рис.23 – 7,9). После разборки насыпи, выявлена оградка неправильной формы размерами 2,2х2,4 м с закругленными углами и скругленной восточной стороной (рис.15). Оградка сложена из каменных блоков длиной до 0,7 м. Внутри она была заполнена крупными, преимущественно окатанными камнями. С внешней стороны оградки у южной стенки обнаружена часть нижней челюсть лошади (?). При разборке бровки в северо-восточной части объекта найдены мелкие фрагменты костей (рис.16). Внутри оградки зачищены две выкладки (рис.17).

Восточная представляла собой два вертикально установленных камня, у основания южного камня уложены небольшие окатанные камни. Западная выкладка сложена преимущественно из плоских окатанных камней. Под камнями выкладок встречались мелкие древесные угольки. На глубине 57 см от условного нуля обнаружено пятно ямы 1 бурого цвета. Оно имело овальную форму в плане, длиной осью ориентировано по линии восток-запад (рис.17; 22). Размеры 1,4х1,2 м. Во время выборки грунта были зафиксированы два скопления камней. Под восточным скоплением камней зачищена яма 1/1, заполненная грунтом бурого цвета. Она имела круглую форму в плане (рис.22).

Диаметр 35 см. В яме находились небольшие окатанные камни: в северном секторе – плоские камни, лежащие на дне; в южном секторе – лежащие чуть выше дна ямы. В грунте между камнями встречены мелкие древесные угольки и маленький фрагмент кости. Под западным скоплением камней зафиксирована вторая яма 2/1, заполненная грунтом бурого цвета. Она имела округлую форму в плане (рис.22). Диаметр 80 см. В ЮВЮ части ямы находился рваный камень подпрямоугольной формы в плане. Вещей в кургане 19 не обнаружено.

Культурно-хронологическая принадлежность объектов.

Итак, раскопанные сооружения можно условно отнести к непогребальным памятникам, поскольку в них не зафиксированы остатки погребений. На первый взгляд здесь представлены две разновидности памятников – оградка и курганы. Однако это очень условное деление по внешнему виду не совсем точно отражает суть раскопанных сооружений.

Объект 15 относится к одиночным квадратным тюркским оградкам. На сегодняшний день подобных оградок исследовано на Алтае значительное количество (Могильников В.А., 1981; Кубарев В.Д., 1984; Кубарев Г.В., 2005; Тишкин А.А., 2007; Матренин С.С., Сарафанов Д.Е., 2006). Внутренние сооружения оградки 15 представлены двумя ямками.

Хотя на Алтае известны тюркские оградки с вещами, помещенными в ямки, вряд ли ямки оградки 15 были жертвенными. Центральная ямка, по-видимому, столбовая, а яма 2 – ход грызунов. Инвентарь располагался прямо под выкладкой, практически по всей площади оградки. Единственная находка в яме 2 – железный нож, который находился в верхней части заполнения ямы, возможно, попал в яму в результате деятельности грызунов.

Инвентарь, обнаруженный в оградке 15, частью находит аналогии в материалах других памятников Горного Алтая. Найденные в оградке кованые железные удила имеют петельчатые окончания, а звенья соединены при помощи крюкового способа крепления (рис. 6 – 4). Общая длина удил 8,8 см. Размеры петельчатых окончаний составляют 2,4x1,7 см. Длина звеньев по 4,5 см. Форма сечения звеньев и окончаний – овальное.

Близкие по форме удила были достаточно широко распространены в Южной Сибири и Центральной Азии в период раннего средневековья. В алтае-саянском регионе они известны уже с гунно-сарматского времени, т.е. с первой половины I тыс. н.э. (Кызласов И.Л., 1983, с. 57; Неверов С.В., 1992, с. 143; Соёнов В.И., 1998, с.97) и бытовали на протяжении второй половины I тыс. н.э. Примерами таких изделий из памятников Горного Алтая тюркского времени можно назвать удила из кургана 10 могильника Тыткескень VI, датированного VI-VII вв. н.э. (Кирюшин Ю.Ф., Горбунов В.В., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А., 1998, рис.5 – 10); из оградки 1 могильника Кызыл-Таш, который относится к V-VI вв.

н.э. (Соёнов В.И., Эбель А.В., 1996, рис.1 – 2); из объектов 61-А, 81, 86 могильника КараКоба I, датированных V-VI вв. н.э. (Могильников В.А., 1994, рис.2 – 2; 9 – 1; 13 – 1; 14 – 1);

из кургана 29 могильника Юстыд XII, из кургана 7 могильника Талдуаир I, из кургана 12 могильника Балык-Соок I, из кургана у изваяния могильника Ак-Кобы, из кургана 9 могильника Джолин, датированных VII-VIII вв. н.э. (Кубарев Г.В., 2005, табл.30 – 2; 102 – 2; 136 – 2; 89 – 3); из кургана 5 и впускного погребения большого кургана могильника Катанда II, относящихся к VII-VIII вв. н.э. (Гаврилова А.А., 1965, рис.8 – 10; рис.10 – 1); из курганов 3, 11, 16, 22 могильника Катанда III, относящихся ко второй половине VII-первой половине VIII вв. н.э. (Мамадаков Ю.Т., Горбунов В.В., 1997, рис.4 – 5; 6 – 25; 7 – 11; 9 – 7); из оградки XI могильника Кудыргэ, датированного VI-VIII вв. н.э. (Гаврилова А.А., 1965, табл.IV – 7); из ряда погребений могильника Кудыргэ, которые относятся к VI-VII вв. н.э.

(Гаврилова А.А., 1965, табл.VIII – 8; XIV – 11; XV – 6; XXIII – 1,2); и др.

Железное стремя восьмеркообразной формы имело петельчатое ушко и дужку округлой формы (рис.7). Общие размеры стремени: высота 13,4 см, наибольшая ширина дужки 11,6 см. Ширина петельчатого ушка 3,2 см, высота 2,7 см. Дужка и ушко в поперечном сечении округлой формы, диаметр сечения 0,6-0,9 см. Подножка шириной 2,8 см оформлена путем расплющивания прута. Края подножки загнуты вниз, по всей длине подножки прослеживается ребро жесткости. Подобные петельчатые стремена с округлой дужкой имели широкое распространение в Южной Сибири и Центральной Азии в период раннего средневековья, в т.ч. на Алтае (Неверов С.В., 1998, с.146). Близкие стремена найдены в кургане 10 могильника Тыткескень-VI, относящемся ко второй четверти VII в. н.э. (Кирюшин Ю.Ф., Горбунов В.В., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А., 1998, рис.5 – 6,7); в курганах 1, 3, 11, 16, 21 могильника Катанда III, относящихся ко второй половине VII-первой половине VIII вв. н.э. (Мамадаков Ю.Т., Горбунов В.В., 1997, рис.2 – 3; 4 – 2; 7 – 3,5; 9 – 5,13); в курганах 1 и 8 могильника Кара-Коба I, датированных VII-VIII вв. н.э. (Могильников В.А., 1990, с. 157, рис.1 – 2; 5 – 2,3); в кургане 9 могильника Бике I, датированном VIII-IX вв. н.э. (Кубарев В.Д., Киреев С.М., Черемисин Д.В., 1990, рис.18 – 5); в кургане 7 могильника Талдуаир I, в кургане 12 могильника Балык-Соок I, во впускном погребении (кенотафе) кургана Калбак-Таш, в кургане 2 могильника Ак-Кобы III, датированных VII-VIII вв. н.э. (Кубарев Г.В., 2005, табл.95 – 9; 102 – 7, 119 – 2,4; 136 – 1);

в ряде курганов могильника Кудыргэ, которые относятся к VI-VII вв. н.э. (Гаврилова А.А., 1965, табл. XII – 10; XIX – 22; XXI – 10,11; XXIII – 10); и др.

Найденный однолезвийный черешковый железный нож имеет равномерно суживающийся к концу плоский черешок, чуть вогнутое (сточенное?) лезвие и прямую спинку (рис. 6 – 3). При переходе к черешку имеется небольшой выступ со стороны спинки. Общая длина ножа 8,8 см, длина лезвия 4,8 см, длина ручки 4 см, максимальная ширина изделия 1,7 см. Железные ножи тюркского времени, по мнению исследователей, довольно однотипны и пока не имеют узкой хронологии (Кубарев Г.В., 2005, с.72).

Крюк с удлинённым щитком с одной заклёпкой имел крючкообразное окончание (рис.6 – 2). Общая длина крючка 4,8 см, длина крючкообразного окончания 1,6 см, максимальная ширина щитка составляет 1,5 см, размеры квадратной шляпки заклёпки 1x1 см. Хотя крюки со щитками различных форм – довольно распространенная находка в памятниках Горного Алтая, но точные аналогии данного изделия нам неизвестны.

Отдаленное сходство с ним по щитку имеют поясные или колчанные крюки из кургана 9 могильника Кудыргэ и кургана 9 могильника Бике I, датированные, соответственно, VI-VII вв. н.э. и VIII-IX вв. н.э. (Гаврилова А.А., 1965, табл.XV – 5); Кубарев В.Д., Киреев С.М., Черемисин Д.В., 1990, рис.19 – 6; Кубарев Г.В., 2005, табл.150 – 5).

Бляшка-накладка, изготовленная из бронзы имеет неполную сохранность (рис.6 – 5). Сохранился край прямоугольной пластины с отогнутыми бортиками и отверстием, пробитым на краю пластины. Размеры фрагмента 1,5x1,4 см. На поверхности бляшки имеются остатки штампованного орнамента в виде ряда изображений в форме сердца.

По-видимому, это часть накладки на пояс или сбруйный ремень. Из-за малых размеров фрагмента затруднен поиск аналогий и интерпретация предмета. Можно отметить, что сердцевидный орнамент был широко распространены в искусстве средневекового населения Евразии (например: Король Г.Г., 2008, табл. 5, 17, 23).

Железная заклёпка (рис.6 – 1) размерами 1,7x1,5 см, диаметром застёжки 1,3 см, толщиной 0,8 см не имеет узкой датировки.

Все, обнаруженные в оградке 15, наконечники стрел с черешковым способом насада изготовлены из железа.

1. Трехлопастной ярусный наконечник с заостренным треугольным окончанием (рис.8 – 1). Верхняя часть в форме пятиугольника, нижняя – в форме шестиугольника.

Имеет округлые отверстия в лопастях. Сечение шейки пера круглое, имеется кольцевой упор. Размеры наконечника: длина 11,5 см, длина пера 5 см, максимальная ширина пера 2,4 см, длина черешка 6,5 см. Идентичных наконечников нам неизвестно, хотя в южносибирских и центральноазиатских памятниках ярусные наконечники широко распространены. Железные трехлопастные черешковые ярусные наконечники появились на Саяно-Алтае в конце I тыс. до н.э. и бытовали на протяжении всего I тыс. н.э. Но наибольшее распространение ярусные наконечники имели в гунно-сарматское время (Худяков Ю.С., 1986; Неверов С.В., Мамадаков Ю.Т., 1991; Горбунов В.В., 2006).

2. Трехлопастной удлиненно-шестиугольный наконечник с шестиугольным вытянутым пером, сужающимся к вершине (рис.8 – 2). Сечение шейки пера круглое, имеется кольцевой упор. Длина наконечника 10,1 см, длина пера 4,5 см, длина черешка 5,4 см, максимальная ширина пера 2,4 см. Наконечники стрел, имеющие сходство по абрису с бикенским экземпляром, обнаружены на многих памятниках тюркского времени:

во впускном погребении кургана 5 могильника Яконур, относящемся ко второй половине V-первой половине VI в. н.э. (Тишкин А.А., Горбунов В.В., 2003, рис.2 – 2); кургане 29 могильника Юстыд XII, в кургане 6 могильника Талдуаир I, в кургане 82 могильника Боротал I, во впускном погребении (кенотафе) кургана Калбак-Таш, в кургане 9 могильника Бике I, датированных VII-IX вв. н.э. (Кубарев Г.В., 2005, табл.33 – 1,7; 99 – 1в курганах 5, 9, 18 могильника Кудыргэ, которые относятся к VI-VII вв. н.э. (Гаврилова А.А., 1965, табл.XI – 10,12; XVII – 7; XXII – 3); и др.

3. Трехлопастной крылато-ромбический наконечник с широкими уплощенноромбическими лопастями (рис.6 – 3). Имеется кольцевой упор. Общая длина 8,5 см, длина пера 3 см, длина черешка 5,5 см, максимальная ширина пера 3 см. В памятниках Горного Алтая точные аналогии данного изделия нам неизвестны. Но данный наконечник уплощенностью формы пера, широкими лопастями, кольцевым упором и т.д. близок к нескольким типам наконечников, встречающимся в комплексе вооружения центральноазиатских и южносибирских воинов гунно-сарматского и тюркского времени (Худяков Ю.С., 1986, рис.5 – 1; 27 – 27; 64 – 17; Киреев С.М., 1993, рис.1; Кубарев Г.В., 2005, рис.25 – 9; и др.).

4. Трехлопастной крылато-овальный наконечник с широкими скругленными уплощенными лопастями (рис.6 – 4). Имеется кольцевой упор и круглые отверстия в лопастях. Общая длина 6,4 см, длина черешка 4 см, длина пера 2,3 см, максимальная ширина пера 2,4 см. В памятниках Горного Алтая точные аналогии данного изделия нам неизвестны. Уплощенностью формы пера, широкими лопастями, кольцевым упором и т.д. данный наконечник сходен с вышеописанным крылато-ромбическим наконечником.

5. Трехгранно-трехлопастной удлиненно-ромбический наконечник (рис.6 – 5). Перо наконечника близко к трехгранной форме, но грани оформлены в виде очень коротких лопастей. Имеется кольцевой упор. Размеры: общая длина 7,9 см, длина пера 1,9 см, длина черешка 6 см, максимальная ширина пера 0,6 см. В памятниках Горного Алтая аналогичные наконечники не известны.

6. Трехлопастной удлиненно-треугольный наконечник (рис.6 – 6). Форма пера имеет треугольный вид с округлыми «плечиками». Размеры: общая длина 6 см, длина черешка 4,5 см, длина пера 1,5 см, максимальная ширина пера 0,6 см. В памятниках Горного Алтая аналогичные наконечники не известны.

7. Трехлопастной ромбический наконечник (рис.6 – 7). Имеется кольцевой упор.

Общая длина 6,9 см, длина пера 3,4 см, длина черешка 3,2 см, максимальная ширина пера 1,3 см. Подобные изделия не имеют узкой хронологии. Разные типы трехлопастных ромбических наконечников получили на Алтае широкое распространение в гунносарматское время и продолжали использоваться в тюркское время (Худяков Ю.С., 1986, рис.58; 64; Горбунов В.В., 2006, рис.23-28; 33).

Таким образом, на основании датировки вышеописанного инвентаря, найденного в оградке, мы можем датировать объект в широких пределах от второй половины V в. н.э.

до VIII-IX вв. н.э. Однако, учитывая факт наличия в облике инвентаря явных черт предшествующего гунно-сарматского времени, надо полагать, что оградка относится к началу тюркского времени. Ее раннюю датировку подтверждает, выявленный исследователями, признак раннетюркских памятников: наличие одного стремени. Только в конскую амуницию кызыл-ташского этапа тюркской культуры (второй половины V – первой половины VI вв. н.э.) входит одно стремя, в то время как в последующем их всегда два (Тишкин А.А., 2007, с.194). Косвенно о ранней датировке оградки указывает нетипичность форм наконечников стрел для тюркской культуры. Это свидетельствует о промежуточности форм и неустоявшемся комплексе наконечников стрел, что характерно для этапа поиска наиболее оптимальных типов и вариантов изделий. Исходя из конструкции объекта, обычной для тюркской культуры, и вышеизложенных особенностей инвентаря, оградку 15 мы предварительно датируем второй половиной V – первой половиной VI вв. н.э. и относим к собственно тюркским памятникам.

Отсутствие достоверно датирующего инвентаря и каких-либо находок, помимо неорнаментированного фрагмента керамики, затрудняют культурно-хронологическую интерпретацию объекта 16. Скорее всего, он принадлежит к тюркскому времени, к которому относятся соседние одиночные сооружения, и является ритуальным сооружением. Но мы не исключаем возможность того, что он может иметь отношение к пазырыкским курганам, расположенным на могильнике, в качестве ритуальнопоминального сооружения.

Раскопанные нами курганы 17-19 снаружи, даже после зачистки насыпей, выглядели как обычные курганы, но оказались непогребальными сооружениями. Под насыпями зафиксированы выкладки из мощных каменных блоков, неглубокие столбовые ямки с каменной забутовкой и древесным тленом. Обращает на себя внимание, что в кургане 19 под развалом насыпи выявлена оградка неправильной формы с закругленными углами и скругленной восточной стороной. По внешнему виду он явно напоминает тюркские оградки. Под камнями насыпи найдены мелкие неорнаментированные фрагменты керамики, фрагменты костей и зубов животных, древесные угли, но датирующих находок не обнаружено. Подобные курганам 17-19 цепочки каменных сооружений без могил хорошо известны на территории Горного Алтая в гунно-сарматское и раннетюркское время (Савинов Д.Г., 1994, с.94-104; Могильников В.А., 1994, с.94-116; Соёнов В.И., Эбель А.В., 1997, с.104; Семибратов В.П., Матренин С.С., 2008, с.61-63). Скорее всего, курганы 17-19 представляют собой ритуальные сооружения раннетюркского времени. Датировку этим временем косвенно подтверждают также две калиброванные радиоуглеродные даты по древесному углю, полученные для кургана 18 в радиоуглеродной группе Лаборатории геологии и палеоклиматологии кайнозоя Института геологии и минералогии СО РАН к.г.-м.н. Л.А.

Орловой:

SOAN-7776 Radiocarbon Age 1450±80 One Sigma Ranges: [start:end] relative area [537 AD:663 AD] 1, Two Sigma Ranges: [start:end] relative area [420 AD:694 AD] 0,98392 [702 AD:706 AD] 0,002575 [748 AD:765 AD] 0,013505 SOAN-7777 Radiocarbon Age 1505±75 One Sigma Ranges: [start:end] relative area [440 AD:485 AD] 0,262742 [532 AD:634 AD] 0,737258 Two Sigma Ranges: [start:end] relative area [410 AD:658 AD] 1, Третья радиоуглеродная дата по древесному углю, полученная для кургана 19 имеет рамки в пределах середины XIII-начала XV вв. н.э.

и даже близко не совпадает с ними:

SOAN-7775 Radiocarbon Age 655±70 One Sigma Ranges: [start:end] relative area [1279 AD:1324 AD] 0,487119 [1345 AD:1393 AD] 0,512881 Two Sigma Ranges: [start:end] relative area [1229 AD:1231 AD] 0,001075 [1242 AD:1246 AD] 0,004329 [1251 AD:1422 AD] 0,994596 Таким образом, цепочку объектов 17-19 можно, с большой долей вероятности, датировать в пределах V-VII вв. н.э. По всей видимости, третья дата ошибочна или не имеет отношения ко времени сооружения и функционирования объекта. Не исключено и то, что на объекте раннетюркского времени в более позднее (монгольское время) проводились какие-то действия. Отсутствие каких-либо других следов, кроме ямы и остатков древесного угля, затрудняют доказательство и интерпретацию этих действий.

Исследованные на могильнике Бике III объекты 17-19 можно отнести к ритуальными сооружениями местного населения, имеющим генетическую связь с памятниками предшествующего гунно-сарматского времени (Могильников В.А., 1995, с.145; Соёнов В.И., 2003, с.27-29; Матренин С.С., Сарафанов Д.Е., 2006, с.207; Матренин С.С., Шелепова Е.В., 2007, с.84-90). Традиция квадратных “поминальных” сооружений находит истоки в «более восточных районах Центральной Азии» и пришла в Горный Алтай после 460 г. н.э. с тюрками-тугю (Могильников В.А., 1995, с.144). Какое-то время во второй половине V – первой половине VI вв. н.э. на Алтае традиция сооружения округлых выкладок сосуществовали с традицией установки квадратных или прямоугольных оградок и они оказали взаимное влияние. О совмещении традиций говорит и большая вариативность “поминальных” оградок этого периода (Матренин С.С., Сарафанов Д.Е., 2006, с.210). Дальнейшие исследования в этом направлении позволят выявить характер и сроки принятия пришлой традиции булан-кобинцами, а также позволит оценить степень вклада местного населения в развитие тюркской традиции. Ведь это, так или иначе, оказало влияние на формирование тюркской культуры более позднего периода Великих Тюркских каганатов.

Библиографический список

Атлас Алтайского края / Ком-т геодезии и картографии СССР. – M., 1991. – 36 с.

1.

2. Барышников, Г.Я. Археологические памятники Алтая глазами геологов / Г.Я. Барышников, А.М. Малолетко. – Томск: ТГУ, 1997. – Часть 1. – 191 с.

3. Гаврилова, А.А. Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племен / А.А.

Гаврилова. – М.-Л.: Наука, 1965. – 144 с.

4. Горбунов, В.В. Военное дело населения Алтая в III-XIV вв. / В.В. Горбунов. – Барнаул:

АлтГУ, 2006. – 231 с.

5. Киреев, С.М. Погребение тюркского воина из Горно-Алтайска // Охрана и изучение культурного наследия Алтая / С.М. Киреев. – Барнаул: АлтГУ, 1993. – Часть II. – С.230Кирюшин, Ю.Ф. Древнетюркские курганы могильника Тыткескень-VI // Древности

Алтая / Ю.Ф. Кирюшин, В.В. Горбунов, Н.Ф. Степанова, А.А. Тишкин. – Горно-Алтайск:

ГАГУ, 1998. – №3. – С.165-175.

7. Король, Г.Г. Искусство средневековых кочевников Евразии. Очерки / Г.Г. Король. – М.;

Кемерово: Кузбассвузиздат, 2008. – 332 с.

8. Кубарев, В.Д. Древнетюркские изваяния Алтая / В.Д. Кубарев. – Новосибирск: Наука, 1984. – 230 с.

9. Кубарев, В.Д. История изучения археологических памятников Средней Катуни // Археологические исследования на Катуни / В.Д. Кубарев. – Новосибирск: Наука, 1990. – С.7

–  –  –

Рис.3 План оградки 15 после выборки заполнения. Бике III Рис.4 Расположение инвентаря в оградке 15. Бике III Рис.5 План и разрез ям 1 и 2. Оградка 15. Бике III Рис.6 Инвентарь из оградки 15. Бике III.

1 – заклёпка; 2 – колчанный крюк; 3 – нож; 4 – удила;

5 – фрагмент поясной бляшки (1-4 – железо; 5 – бронза) Рис.7 Стремя из оградки 15. Бике III Рис.8 Наконечники стрел из оградки 15. Бике III Рис.9 Зачищенный развал кургана 16. Бике III Рис.10 Разрез кургана 16 по А-Б. Бике III Рис.11 Нижний слой выкладки кургана 16. Бике III

–  –  –

Рис.14 Разрез курганов 17-19 по А-Б. Бике III Рис.15 План объектов после разборки насыпей курганов 17-19. Бике III Рис.16 План размещения находок. Курганы 17-19. Бике III Рис.17 План расположения ям. Курганы 17-19. Бике III

–  –  –

10. Кубарев, В.Д. Древнетюркский кенотаф из Бике 3 // Археология Горного Алтая / В.Д.

Кубарев. – Барнаул: АлтГУ, 1994. – С.82-86.

11. Кубарев, В.Д. Бике I, III: погребальные сооружения скифской эпохи Средней Катуни // Древности Алтая / В.Д. Кубарев. – Горно-Алтайск: ГАГУ, 2001. – №7. – С.120-145.

12. Кубарев, В.Д. Курганы урочища Бике // Археологические исследования на Катуни / В.Д.

Кубарев, С.М. Киреев, Д.В. Черемисин. – Новосибирск: Наука, 1990. – С.43-95.

13. Кубарев, В.Д. Расписные сосуды из курганов урочища Бике // Археологические исследования на Катуни / В.Д. Кубарев, И.Ю. Слюсаренко. – Новосибирск: Наука, 1990. – С.185-192.

14. Кубарев, В.Д. Охранные работы на Средней Катуни // Проблемы сохранения, использования и изучения памятников археологии / В.Д. Кубарев, Д.В. Черемисин, И.Ю.

Слюсаренко. – Горно-Алтайск, 1992. – С.40-41.

15. Кубарев, В.Д. Бике I,II: погребальные памятники афанасьевской культуры на Средней Катуни // Древности Алтая / В.Д. Кубарев, Д.В. Черемисин, И.Ю. Слюсаренко. – ГорноАлтайск: ГАГУ, 2001. – №6. – С.32-54.

16. Кубарев, Г.В. Культура древних тюрок Алтая (по материалам погребальных памятников) / Г.В. Кубарев. – Новосибирск: Наука, 2005. – 400 с.

17. Кызласов, И.Л. Аскизская культура Южной Сибири Х-XIV вв. / И.Л. Кызласов. – М.:

Наука, 1983. – 128 с.

18. Мамадаков, Ю.Т. Древнетюркские курганы могильника Катанда-3 // Известия лаборатории археологии / Ю.Т. Мамадаков, В.В. Горбунов. – Горно-Алтайск: ГАГУ, 1997. – №2. – С. 115-129.

19. Матренин, С.С. Классификация оградок тюркской культуры Горного Алтая // Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири / С.С. Матренин, Д.Е. Сарафанов.

– Горно-Алтайск: АКИН, 2006. – №3-4. – С.203-218.

20. Матренин, С.С. Материалы по изучению ритуальных сооружений кочевников Горного Алтая II в. до н.э. – V в. н.э. (булан-кобинская культура) // Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири / С.С. Матренин, Е.В. Шелепова. – Горно-Алтайск:

АКИН, 2007. – С.84-90.

21. Могильников, В.А. Отчет за 1975 г. / В.А. Могильников. – М.: ИА РАН, 1975.

22. Могильников, В.А. Тюрки // Степи Евразии в эпоху средневековья / В.А. Могильников. – М.: Наука, 1981. – С.29-43.

23. Могильников, В.А. Древнетюркские курганы Кара-Коба-I // Проблемы изучения древней и средневековой истории Горного Алтая / В.А. Могильников. – Горно-Алтайск:

ГАНИИИЯЛ, 1990. – С.137-185.

24. Могильников, В.А. Культовые кольцевые оградки и курганы Кара-Кобы I //

Археологические и фольклорные источники по истории Алтая. – Горно-Алтайск:

ГАНИИИЯЛ, 1994. – С. 94-116, 256-280.

25. Могильников, В.А. К проблеме происхождения древних тюрок Алтая // Алтай и тюркомонгольский мир (тезисы и статьи) / В.А. Могильников. – Горно-Алтайск: ГАИГИ, 1995. – С.

142-145.

26. Неверов, С.В. Удила второй половины I тыс. н.э. Верхнего Приобья (классификация и типология) // Вопросы археологии Алтая и Западной Сибири эпохи металла / С.В.

Неверов. – Барнаул: БГПИ, 1992. – С.141-154, 234-238.

27. Неверов, С.В. Стремена Верховного Приобья в VII-XII вв. // Снаряжение верхового коня на Алтае в раннем железном веке и средневековье / С.В. Неверов. – Барнаул: АлтГУ, 1998. – С. 129-151.

28. Неверов, С.В. Проблемы типологии и хронологии ярусных наконечников стрел Южной Сибири // Проблемы хронологии в археологии и истории / С.В. Неверов, Ю.Т. Мамадаков.

– Барнаул, 1991. – С.121-135.

29. Савинов, Д.Г. Культовый комплекс Бертек-3-4 // Древние культуры Бертекской котловины / Д.Г. Савинов. – Новосибирск: Наука, 1994. – С.144-146.

30. Кирюшин, Ю.Ф. Исследования погребальных и поминальных комплексов в зоне строительства Алтайской ГЭС в 2007 году // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Материалы Годовой сессии Института археологии и этнографии СО РАН 2007 г. / Ю.Ф. Кирюшин, В.П. Семибратов, С.С.

Матренин, С.П. Грушин, К.Ю. Кирюшин, А.В. Шмидт. – Новосибирск: Наука, 2007. – Т.XIII. – С.273-277.

31. Семибратов, В.П. Отчет за 2008 г. / В.П. Семибратов. – Барнаул: АлтГУ, 2008.

32. Семибратов, В.П. Исследование погребальных и поминальных памятников тюркской культуры в зоне строительства Алтайской ГЭС в 2007 г. // Теория и практика археологических исследований / В.П. Семибратов, С.С. Матренин. – Барнаул: АлтГУ, 2008. – Выпуск 4. – С. 54-66.

33. Соёнов, В.И. Удила и псалии гунно-сарматского времени Горного Алтая // Снаряжение верхового коня на Алтае в раннем железном веке и средневековье / В.И. Соёнов. – Барнаул: АлтГУ, 1998. – С.93-98.

34. Соёнов, В.И. Археологические памятники Горного Алтая гунно-сарматской эпохи (описание, систематика, анализ) / В.И. Соёнов. – Горно-Алтайск, 2003. – 160 с.

35. Соёнов, В.И. Отчет об археологических раскопках на могильнике Бике III в Чемальском районе и разведках на территории Кош-Агачского и Усть-Канского районов Республики Алтай в 2008 году / В.И. Соёнов. – Горно-Алтайск: АКИН, 2009. – 131 с.

36. Соёнов, В.И. Новые материалы из алтайских оградок // Гуманитарные науки в Сибири / В.И. Соёнов, А.В. Эбель. – 1996. – №3. – С.115-118.

37. Соёнов, В.И. Ритуальные сооружения могильника Мендур-Соккон I // Известия лаборатории археологии / В.И. Соёнов, А.В. Эбель. – Горно-Алтайск: ГАГУ, 1997. – №2. – С.103-115.

38. Степанова, Н.Ф. Отчет за 1980 г. / Н.Ф. Степанова. – Барнаул: АлтГУ, 1980.

39. Степанова, Н.Ф. Археологические памятники и объекты Чемальского района / Н.Ф.

Степанова, В.И. Соёнов. – Горно-Алтайск: АКИН, 2009. – 212 с.

40. Тишкин, А.А. Создание периодизационных и культурно-хронологических схем:

исторический опыт и современная концепция изучения древних и средневековых народов Алтая / А.А. Тишкин. – Барнаул: АлтГУ, 2007. – 356 с.

41. Тишкин, А.А. Раннетюркское погребение на могильнике Яконур (по материалам раскопок М.П. Грязнова) // Древности Алтая / А.А. Тишкин, В.В. Горбунов. – Горно-Алтайск:

ГАГУ, 2003. – №10. – С.107-117.

42. Худяков, Ю.С. Вооружение средневековых кочевников Южной Сибири и Центральной Азии / Ю.С. Худяков. – Новосибирск, 1986. – 266 с.

–  –  –

Эта статья продолжает первую часть, разбиравшую новейшие разработки наших лингвистов-тюркологов и изданную в 7-м сборнике «Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири» (Горно-Алтайск, 2008, с. 88-101). Мы видели, что в своих поисках языковеды фактически лишены самостоятельных источников столь глубокой древности и, в силу этого, во многом зависимы от исторических построений. В итоге лингвисты возводят к центральноазиатским гуннам, как ранние тюркские языки, так и основы культуры тюркоязычных народов, географически увязывая эти начала с большой излучиной Хуанхэ – Ордосом.

Теперь следует рассмотреть проблему происхождения народов алтайской языковой семьи, исходя из существующих данных археологической науки. Понятно, что речь пойдет не о лингво- и этногенезе, а об основах культурогенеза, которые, однако, не могут быть отделены от исторических процессов такого рода. Независимость археологических материалов от лингвистических и письменных источников общеизвестна. Но особенности развития нашего источниковедения таковы, что обоснованно поставить задачу научного соотнесения археологии и алтаистики сегодня, пожалуй, приходится впервые1.

Рассмотрение материальных древностей, по моему мнению, приводит к принципиально иному пониманию сущности алтайской проблемы.

Изложение фактов и проистекающих из их рассмотрения выводов подчинено в статье следующему порядку:

3. Традиционные особенности жилищ тюркоязычных народов

4. Жилища центральноазиатских гуннов

5. Жилища с канами у монголоязычных народов

6. Жилища с канами в Приамурье

7. Жилища с канами на Нижнем Амуре, в Приморье,прилегающей Корее и Маньчжурии ИЗ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И СИБИРИ И ИХ ЗАПАДНЫЕ АНАЛОГИИ

Общие замечания. Систематика

1. Морфология таштыкской фурнитуры

Язычковые пряжки и даты

Шпеньковые пряжки с Т-образным просветом рамки

Пряжки с волютами и т.н. «корейские аналогии»

а) Западные волюты язычковых пряжек

б) Волюты и длиннорамчатые пряжки

в) Таштыкские волюты

г) Дальневосточные волюты

д) Выводы о волютах

2. Композиции поясов

Корейские и таштыкские пояса

Таштыкская композиция поясных наборов

а) Принцип композитности

б) Таштыкские и «круглобляшечные» пояса

Заключение

ПЕТРОГЛИФЫ КАЛТАКА

4. Жилища центральноазиатских гуннов

5. Жилища с канами у монголоязычных народов

6. Жилища с канами в Приамурье

7. Жилища с канами на Нижнем Амуре, в Приморье,

прилегающей Корее и Маньчжурии

8. Отопительные дымоходы, не относящиеся к канам

9. Новый вид алтайской проблемы

При составлении данного указателя мы руководствовались опытом работы Ю.И. Смирнова, представленного в указателе сюжетов и версий восточнославянских баллад В раннюю пору урало-алтаистики археологический поиск поначалу зависел от лингвистики.

Побуждаемые историко-лингвистическими изысканиями М.А. Кастрена, лично произведшего на Енисее раскопки древних памятников в 1847 г., финские археологи, и прежде всего Й.Р. Аспелин, долго стремились подтвердить языковую гипотезу о происхождении финно-угорских народов с Алтая, проводя исследования как в Европейской, так и в Азиатской России. Однако именно археологический анализ (А.О. Хайкель, А.М. Тальгрен) доказал непродуктивность этих миграционных взглядов (Salminen Т., 2003, s. 271).

(Смирнов Ю.И., 1988). Принципы систематизации сюжетов, разработанные им, были применены Н.К. Козловой при систематизации сюжетов мифологической прозы (Козлова Н.К., 2000; 2006) и В.Л. Кляусом при систематизации сюжетов заговорных текстов восточных и южных славян (Кляус В.Л., 1997). Главные показатели этих работ: открытость системы, который позволяет каждый раз вводить новый материал, и рассмотрение сюжетов и версий фольклорных текстов в эволюционной последовательности

В указателе сюжетов и версий римскими цифрами отмечены темы: I. Встреча охотника с алмысом; II. Встреча охотника-музыканта (кайчы / комусчы / шоорчы) с духамихозяевами. Внутри тем первой арабской цифрой обозначены сюжеты (1), второй арабской цифрой – их версии (1.1.). После знака сюжета и версии буквами отмечены варианты текстов (1.1а). Некоторые варианты показаны с отсылками на соответствующие источники. Контаминации сюжетов обозначены нулем (0) и помещаются в зависимости от их отношения к конкретной версии. Например, индекс I.1.0.4.0. означает, что текст, представленный версией № 4 сюжета (1) «Охотник выдает вместо себя пень», относящийся к теме (I) – «Встреча охотника с алмысом», находится между двумя сюжетными частями, не имеющими отношения к этому сюжету

2.1а. Жена-алмыс варит «вкусный чай»

2.1в. Девушка-алмыс «не даёт дотронуться до спины»

1.5.2а. Дух-хозяйка озера «без штанов», садится на нос кайчы

1.5.3. Чуурчы на охоте играет на чууре

1.5.4. Если бы ясновидящий не засмеялся, охота была бы удачной

(г. Горно-Алтайск, Россия)

3. Традиционные особенности жилищ тюркоязычных народов Учитывая разную степень изменчивости областей народной культуры, для археологического рассмотрения алтайской проблемы наиболее оправданно обратиться к конструктивным и пространственным особенностям жилищ. Редко что иное в сфере материального быта и культа обладает такой же устойчивостью и консерватизмом.

Наиболее ранние древности, достоверно принадлежавшие тюркоязычному населению, ныне известны только на Саяно-Алтайском нагорье в Южной Сибири. Будучи пришлыми, эти древности появляются там во II-I вв. до н.э. и затем служат основой сложения отдельных археологических культур (таштыкской на Среднем и шурмакской на Верхнем Енисее) (Кызласов Л.Р., 1953; 1958, с. 89-98; 1960а; 1979, с. 79-120). Эти культуры, в свою очередь, становятся корнем всего местного средневекового развития, выраженного рядом преемственно связанных археологических культур (таковы древнехакасские культуры чаатас (VI – середина IX вв.), тюхтятская (середина IX –X вв.) и аскизская (конец X – XVII вв.) (Кызласов Л.Р., 1975а; 1981а; 1981б; Кызласов И.Л., 1981;

1983), а также культуры тюркских народов Тувы (Кызласов Л.Р., 1969, с. 18-87): чиков и тюрок)1. Тюркоязычность носителей названных культур доказана их связью с памятниками енисейского рунического письма (Кызласов Л.Р., 1960б). Именно на этих средневековых культурах сложились традиционные культуры современных коренных тюркоязычных народов Южной Сибири, изучаемые этнографической наукой. Таким образом, начиная со II-I вв. до н.э. преемственное развитие тюркоязычного населения на Саяно-Алтайском нагорье уже никогда не прерывалось.

Названные обстоятельства культурной и этнической истории региона использованы мною для поисков изначальных признаков древнетюркских жилищ и реконструкции особенностей пратюркских обиталищ (Кызласов И.Л., 2005; 2008а). Результаты специально проделанного исследования приводят к следующим заключениям2.

Археологическая изученность преемственности культур Алтая не позволяет сегодня причислить его памятники этого времени к нашему перечню. Однако тюркоязычность раннесредневекового населения горного края незыблемо установлена распространением рунических памятников, начиная с VIII в.

Изложенные в этом разделе материалы и выводы повлияли на восприятие истории жилища лингвистами-тюркологами благодаря их общению с археологом при общей работе в 2004 г. Ср.

В традиционной культуре коренных народов Саяно-Алтая выделяются три класса стационарных наземных построек. Наиболее полно они представлены в культуре современных хакасов, поэтому далее для обозначения каждого из этих классов мною используются соответствующие хакасские названия: тура, алачик, иб (агас иб). По археологическим материалам можно проследить, какие классы жилищ характеризовали местные культуры раннего железного века до прихода тюркоязычного населения, а какие могли быть принесены тюркоязычными пришельцами и, следовательно, характеризуют их культуру. Отсутствие изученных поселений заставляет обратиться к погребальным конструкциям. При этом учитывается стадиальность присущего им символизма: в раннем железном веке жилище воспроизводится в конструкции могил, а надмогильные (курганные) постройки воссоздают облик Вселенной, в то время как в средневековье облик жилищ имеют уже сами надмогильные сооружения.

Тура – прямоугольные и квадратные бревенчатые дома, имевшие прямую крышу. Их отличает также глинобитный очаг каминного типа (с трубою), размещавшийся в жилище сбоку от входа, и полати вдоль стен. Тура бывали срубные (рис. 1 – 1) и столбовые (рис. 1

– 2). Внутримогильные конструкции всех археологических культур раннего железного века Саяно-Алтая воспроизводят жилища типа тура. Надо думать, что бревенчатые дома широко бытовали в то время на Алтае (пазырыкская культура), в Хакасии (тагарская культура), Туве и Северо-Западной Монголии (уюкская культура). Следовательно, этот тип жилищ принадлежит еще дотюркским местным культурам (вероятно, созданным народами уральской языковой семьи: самоедо- и угроязычными). С приходом тюркоязычных народов и языковой тюркизацией автохтонов, жилища-тура сохранились в южносибирской культуре наравне с другими субстратными чертами. В Хакасии существование этих жилищ, вероятно, отражено в особенностях Ташебинского поселения I в. до н.э. – I в.н.э., где срубные (?) жилища не оставили повреждений материка, кроме ям-погребов, а также в облике погребальных конструкций таштыкской культуры (I в. до н.э. – V в. н.э.) и культуры чаатас.

Алачик – коническая жердевая постройка с очагом в центре, наиболее типичная для таежников (рис. 1 – 3). Следы таких жилищ обнаружены на поселениях III-I вв. до н.э.

Вероятно, алачик изображен на Боярской писанице в Хакасии (II-I вв. до н.э.). Учитывая широкий этнографический ареал таких жилищ в горно-таежной полосе Южной Сибири, а также их особую роль в свадебном обряде таежников (хакасов и алтайцев), я также отношу эту форму жилищ к дотюркским.

Иб – квадратное, круглое, многоугольное (наиболее часто 6-ти- и 8-миугольное, но также и 10-14-тиугольное) жилище. Обычно оно крыто корой (рис.1, 4, 5) или берестой, сложено из бревен (агас иб) – столбовое (рис. 1 – 7) или срубное (рис. 1 – 4, 5, 8). Ему свойственна высокая шатрово-купольная кровля, коническая или многоугольная. Очаг расположен в центре. Известно всем тюркоязычным народам Южной Сибири. У западных бурят (монголизированных тюрков) и тувинцев жилище-иб сохранило четыре центральных столба.

Жилища-иб изображены на Боярских писаницах в Хакасии. Одному из рисунков (нередко принимаемому за юрту) есть бревенчатые аналогии у якутов. Квадратные и многоугольные жилища известны на таштыкских поселениях, их воссоздают в камне курганы древних и средневековых хакасов: чаатас, тюхтятской и аскизской культур.

Столбовые многоугольные жилища-иб зафиксированы также на поминальных памятников тюрков VI-VIII вв. в Туве (Сарыг-Булун). О них в отношении тюркских народов Южной Сибири повествуют и раннесредневековые китайские источники.

(Добродомов И.Г., 2006, с. 451, 452; 2008, с. 213-215; Дыбо А.В., 2006, с. 458, 472, 473; 2008а, с.

236, 238, 239, 243) с предыдущей публикацией (Левицкая Л.С., 1997, с. 485-500), а также глухие отсылки (иногда не к месту – Дыбо А.В., 2006, с. 472, 473) на разноплановую монографию Л.Р.

Кызласова 1969 г. (Дыбо А.В., 2006, с. 471, 473, прим. 181, 184; 2008а, с. 262, 263. прим. 25, 27), не включенную в библиографию статьи (Дыбо А.В., 2008а), но называвшуюся мною в беседах в связи с комплексом в Сарыг-Булуне. Эти консультации упомянуты по отдельному случаю (Дыбо А.В., 2006, с. 471; 2008а, с. 261). Тогда же подготовленный иллюстрированный текст по истории жилища (Кызласов И.Л., 2008а) был расширен до брошюры (Кызласов И.Л., 2005, с. 77, прим. 1).

Сравнение письменных и археологических данных приводит к выводу, что в глубокой древности тюркоязычные народы считали мир круглым, а в раннем средневековье восприняли представления о квадратном мироздании (но, насколько известно, лишь некоторые тюркские народы Алтая, включая и народ тюрк, делал свои поминальные памятниками квадратными). Нет свидетельств изначальной и неизменной устремленности главного направления всего «тюркского мира» на восток.

Таким образом, многоугольные в плане постройки с шатрово-купольной крышей и центральным размещением очага – единственная форма традиционного саяно-алтайского жилища, которая отличает тюркские народы и может быть увязана с тюркоязычными пришельцами рубежа н.э. Именно такие жилища-иб (рис. 2 – 4, 5) в свое время послужили основой для создания переносной войлочной юрты (рис. 2 – 6) (обратное утверждение этнографов ошибочно).

Точнее говоря, общим предком стационарных и переносных жилищ явились, судя по всему, каркасные турлучные жилища с многоугольными или круглыми плетеными стенами:

однорядными, обмазанными глиной (рис. 2 – 2), или двойными, засыпными (рис. 2 – 3). В свою очередь эти формы, наиболее вероятно, восходят к круглому глинобитному дому (рис. 2 – 1). Формы жилищ 2-6 на рис. 2 засвидетельствованы и раннесредневековой археологией, и этнографией тюркских народов, образ дома 1 – умозрительная реконструкция. Для ее обоснования привлечены как первичные представления о форме мира, так и этимологический анализ поселенческой и строительной лексики памятников рунической письменности: balq «город», balqdaq «горожанин» – от bal «вязкая глина»

(balq означает «глина» еще в XI в.); toj и to «город, резиденция, лагерь» – от слова toj / to «глина»; глагол toq- «устанавливать, воздвигать (стену)», первоначально означал «бить, ударять», т.е., вероятно, связывался с глинобитным строительством. Возможно, общая этимологическая основа «лепить (глину)» была у глагола jap- «строить, делать, творить» и jap- «прикладывать, приклеивать». Слово quran, обозначая регулярное архитектурное сооружение, семантически соотносимо как со значением глагола qur- «приводить в порядок», так и с глаголом qur- «строить, сооружать». Рисуемой картине домостроительной культуры соответствует часть древней военной лексики: по отношению к войску применялись образы оазисной ирригации (s bk- «собрать войско» и s aq- «двигаться войском»). Точное содержание глагола bk- «запруживать, перекрывать», а основы aqтечь, истекать» (Кызласов И.Л., 2005, с. 5, 6). Этимология военной лексики рунических надписей реконструирует прототюркское войско не как конных лучников, а как пеших копейщиков (Кызласов И.Л., 1996).

Глинобитное строительство и отражающая его лексика могли сложиться только в безлесных открытых землях (рис. 2 – 1). Следующая стадия турлучного домостроительства (рис. 2 – 2, 3) соотносима с лесостепной зоной, а последняя, бревенчатая (рис. 2 – 4, 5) – с лесостепным и горно-таежным ландшафтом. Выходит, реконструируемая эволюция жилищ отражает историю передвижения тюркоязычных народов через разные географические зоны с юга на север. По археологическим данным весь процесс таких миграций должен был завершиться уже к III-II вв. до н.э.

4. Жилища центральноазиатских гуннов Археология – наука медленная. Несмотря на осознанные и многолетние усилия советских и российских, монгольских и китайских археологов, поныне не только актуальны, но и точны слова С.И. Руденко сорокапятилетней давности: «Мы почти ничего не знаем о хуннах до рубежа третьего и второго веков до н.э. До настоящего времени не открыто и, естественно, не исследовано ни одного хуннского археологического памятника более ранней поры. Поэтому мы не сможем проследить ни сложения, ни генезиса хуннской культуры в период ее становления. Археологически крайне слабо освещен и последующий период, после II в. н.э., эпохи гуннов, без чего не может быть показана эволюция хуннской культуры» (1962, с. 114). Единичные памятники Северного Китая (Миняев С.С., 1979; 1986; Могильников В.А., 1992, с. 273; Воробьев М.В., 1994, с. 200-206) не меняют картины в целом.

И все же говорить о главных особенностях гуннской культуры наука сегодня в состоянии. Как и в состоянии показать несходство этой культуры с бытовыми отличиями одновременных гуннам тюркоязычных народов Южной Сибири.

Вопреки предвзятым повествованиям древней и зависящей от нее современной исторической литературы лишь о подвижном хозяйстве и быте гуннов, в самих китайских источниках имеются упоминания не только о легких сводчатых юртах-цюнлу, плетеных из ивы и крытых войлоком (Крюков М.В., 1979, с. 125, 126; Крюков М.В., Переломов Л.С., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н., 1983, с. 59), но и о гуннских городах (Таскин В.С., 1989, с. 26, 27). По имеющимся переводам эти данные были собраны Л.Р. Кызласовым (1998; 1999; 2006, с. 142-159; ср.: Кычанов Е.И., 1997, с. 34), поскольку археологическую культуру центральноазиатских гуннов ныне характеризуют именно города и поселения со стационарными углубленными в землю жилищами. Основной ряд подобных памятников изучен в Бурятии.

Для нашей темы показательно, что форма и устройство гуннских домов стандартны и не зависят от характера и планировки самих поселений. Они выдерживались как в пределах правильно спроектированной крепости Большого Иволгинского городища на Селенге, так и в неукрепленных поселках, свободно протянувшихся близ современного с.

Дурёны вдоль изгибов Чикоя на 5, а то и 8-10 км. Котлованы углубленной части жилищ (которых только на Иволгинском городище раскопано 54) имели прямоугольную или близкую к квадрату форму (от 2,8 х 3,2 до 6, 85 х 6,65, в основном – 5, х 4, 5,5 х 4,5 м при глубине от 0,55 до 1,1 м), ориентированную сторонами по странам света (рис. 3, 4).

Существовали и наземные дома. Основу интерьера тех и других составляла Г-образная в плане лежанка-кан, обрамлявшая помещение по северной и западной стенам, внутри которой проходил канал обогревавшего ее дымохода. Он начинался у сложенной из каменных плит печи, стоявшей в северо-восточном углу комнаты, а завершался на югозападе установленной снаружи деревянной трубою. Единственный жаровой канал обычно образовывали подогнанные друг к другу плоские камни, в два ряда поставленные на уровне пола жилища на ребро. Ими же дымоход и перекрывался. Иногда одной стороной дымохода служила земляная стена котлована жилища. В ряде случаев вдоль кана прослежены деревянные нары. Гуннские дома смотрели на юг – вход располагался в полуденной стене, ближе к юго-восточному углу постройки (Давыдова А.В., 1956, с. 263рис. 2-6; 1985, с. 14, 15; 1995, с. 14-18, рис. 3, 4, 8, табл. 18-22, 24 сл.; Давыдова А.В., Миняев С.С., 2003, с. 10, 13-17, 41, рис. 4, 5, табл. 2, 19, 66, 77, 83, 84, 86, 89, 91, 92, 98).

Главенство южной ориентации в гуннской культуре не относится к ханьскому влиянию, оно вполне самобытно (Кызласов И.Л., 2008б).

Жилища принадлежали к каркасно-столбовым конструкциям: вдоль стен котлована, в его центре и по обеим сторонам входа прослежены ямки от вертикальных опор, нередко поставленных на каменные плитки (рис. 4) (Давыдова А.В., 1995, с. 15, рис. III). Все дома имели вертикальные глинобитные или сырцовые стены, поэтому первоначально предложенная реконструкция гуннского дома как примитивной постройки, лишенной стен над котлованами (Davydova A.V., 1968, p. 213, fig. 5) неверна1, несмотря на ее широкое распространение в специальной литературе (Давыдова А.В., 1995, с. 15, 16, табл. 86, ср.

табл. 52; Могильников А.В., 1992, табл. 109, 1; Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, карта-вклейка за с. 144) и даже в вузовских учебниках (Канторович А.Р., 2006, с. 358, рис.

1). Иные примеры использования этой реконструкции и ее критику см.: (Кызласов Л.Р., 2006, с. 154, прим. 51).

Открытый археологами облик гуннских жилищ помогает понять высказывания китайских комментаторов лаконичных ханьских описаний пограничных поселений-оуто:

«делают земляные дома, чтобы наблюдать за китайцами», «оуто – земляные ямы». Ни Будем помнить, однако, что А.В. Давыдова совершенно точно оценила ситуацию уже при раскопках в 1949 и 1950 гг.: «Небольшая глубина котлована … вызывает вопрос о том, каким образом и из какого материала воздвигались стены этих жилищ. С самого начала напрашивалось предположение, что стенки делались из сырца. Но бесспорных остатков сырцовых стен при раскопках малых жилищ не обнаружено. При этом необходимо учесть неоднократную распашку городища» (1956, с. 262). Тогда же остатки сырцовых стен были все же прослежены у жилищ 7 и 9.

для китайцев, ни для захваченных гуннами северных земель Саяно-Алтая не были свойственны жилища-полуземлянки.

Данные, собранные В.С. Таскиным для характеристики гуннских оуто как в письменных источниках («Ши цзи» и «Хань шу»), так и в противоречиво трактующей термин китаеведческой литературе привели синолога к заключению, что так именовались «не пограничные заставы или наблюдательные пункты1, а вооруженный лагерь значительных размеров, который был в состоянии отразить нападение нескольких тысяч человек» (1968, с. 131, 132)2. Это мнение разделяет Е.И. Кычанов (1997, с. 20-22). Было ли одним из северных оуто Большое Иволгинское городище, сказать трудно. Крепость на Селенге вместе с другими памятниками Забайкалья и Саяно-Алтая давно расценивается как остатки специализированных поселений гуннских колонистов II-I вв. до н.э. (Кызласов Л.Р., 1979, с. 79-84; 1984, с. 10, 11; 2006, с. 143, 144).

Хотя поселения предшествующего времени пока неизвестны в Бурятии, основной историко-культурный вывод для археолога очевиден: «Жилища земляночного типа, обогреваемые через отопительные каналы-дымоходы, появились на данной территории вместе с сюнну» (Давыдова А.В., 1995, с. 18). Насколько мне известно, время и место появления канов у центральноазиатских гуннов, пока остаются вне рассмотрения археологов, изучающих их памятники: основное внимание привлекает предметный и погребальный культурный комплекс, жилища берутся как данность и их генезис остается вне анализа (см.: Миняев С.С., 2001).

Согласно японским авторам, о кане у гуннов говорит уже «Цянь Хань шу» (Стариков В.С., 1967, с. 64).

Итак, как видим, археологические данные, отражающие основы домостроительства и устроения интерьера жилища, отторгают культурогенез центральноазиатских гуннов от тюркских народов древности. Углубленные дома гуннов противостоят наземным постройкам тюркоязычных народов, примыкающие к стенам обогреваемые лежанки (прообразом которых, вероятно, явились земляные нары) – расположенным в центре очагам, а печи с дымоходами и вытяжной трубой – открытому огню с естественной вытяжкой через отверстие в центре дарбазной крыши.

Ныне не может быть сомнения в том, что часть ранних тюркоязычных народов оказалась на покоренных гуннами землях и была подвластна гуннской державе. По крайней мере, по этой причине произошло, как это понимается ныне, переселение на север, в долины Верхнего и Среднего Енисея, прежде тюркских языков не слышавших, ранних кыргызов-гяньгуней и пока безымянных для нас тюркоязычных носителей шурмакской культуры. Степень этой зависимости от гуннов не может быть ныне определена в полной мере, показательна, однако, правящая роль кыргызов-гяньгуней на новой родине, восходящая по их собственному мнению, зафиксированному в «Таншу», именно к гуннской эпохе (Бичурин, 1950а, с. 334, 351).

Однако южносибирские древности этих народов, как и ашина, указывают на иные истоки культуры, подтверждая сказанное: сами гунны и начала их культуры не принадлежали к тюркоязычному миру древности.

*** Отыскать в иных землях интерьеры с земляной лежанкой по периметру несложно, но история оснащения их канами остается туманной3.

Н.Я. Бичурин и Р.В. Вяткин (или его соавторы по VIII тому) видели в оуто именно «караульные посты», «пограничный караул» (1950а, с. 47, 78) и «приграничные посты или заставы сюнну» (Сыма Цянь, 2002, с. 497).

Не привлекая археологических данных, В.С. Таскин, однако, сомневался в том, что оуто – это земляные дома (1968, с. 131, 132; Е Лун-ли, 1979, с. 515, 516).

Именуя каном только отапливаемую через внутренние дымоходные каналы возвышающуюся над полом лежанку, я, естественно, отделяю историю этой отопительной системы от иных форм обогрева жилища, снабженных жаровыми каналами (см. раздел 8).

В выяснении этого вопроса, сопрягаясь с языковой принадлежностью народов, вновь полезно пойти от поздних данных к ранним. Этнографическая наука отмечает жилища с канами как характерную особенность приамурских народов и маньчжуров.

Следовательно, для нового и новейшего времени тунгусо-маньчжурская принадлежность этой системы отопления не может вызывать сомнений. Однако могут ли каны быть признаком тунгусо-маньчжурских народов средневековья и древности?

При анализе письменных источников расселение раннесредневековых тунгусоманьчжурских народов обычно определяется по Амуру ниже Сунгари и в бассейне Уссури.

Выше по правому берегу Амура вплоть до устья Аргуни Северную Маньчжурию в VI-IX вв.

занимали племена шивэй, юго-западнее которых до бассейна р. Шара-Мурен помещают си и киданей. Все три этнических группы ныне принято считать монголоязычными (Кычанов Е.И., 1980, с. 139; Воробьев М.В., 1994, с. 27-33, табл. 2).

5. Жилища с канами у монголоязычных народов Каны знают монгольские народы нового и новейшего времени: дауры (дагуры) и монголы Внутренней Монголии. Жилища с канами в культуре дауров – дорусского монголоязычного населения Верхнего Амура (вплоть до устья Зеи), в 1654 г.

переселенного в Маньчжурию цинской властью, обнаружены археологами (Болотин Д.П., 2005, с. 618). Культура дауров восходит к середине XIII в. Судя по описаниям современного быта, не приходится думать, что свою систему одноколенного (Гобразного) отопления дауры могли заимствовать в позднее время от маньчжуров, устраивавших П-образные лежанки. Следует учитывать, что сами дауры в глазах одних ученых – монгольский народ, подвергшийся сильному тунгусо-маньчжурскому влиянию, в глазах других – тунгусо-маньчжурское племя, усвоившее монгольскую речь лишь в XIII-XIV вв. (Тодаева Б.Х., 1997, с. 51, 59).

Прочные археологические материалы указывают, что в XIII-XIV вв. каны были характерны для культуры монголоязычных народов. Специалист отличает монгольский город по типу жилищ, единому для всей империи – от Забайкалья до Молдавии. И это не войлочные юрты, а квадратные дома с каркасными, столбовыми стенами, поставленные без фундаментов. Вдоль трех стен П-образно устроены сплошные глиняные лежанки с внутренним двухканальным обогревом (Киселев С.В., 1965, рис. 2; Киселев С.В., Мерперт Н.Я., 1965, рис. 100, 103, 104; Кызласов Л.Р., 1965, рис. 29, 33, 41, 62, 74, 75; 1969, рис. 54;

1975б, с. 179, 183, 190, рис. 1, 7; 1975в, с. 173-175; 1992, с. 149, 152-156) (рис. 5).

В Восточной Европе каны устраивались и в наземных домах и в землянках. Эти каны разнообразны, нередко занимают лишь одну или две стороны по-прежнему П-образной лежанки, а также бывают Г-образны или прямы, иногда снабжены лишь одним дымоходным каналом (Егоров В.Л., 1970, с. 173-175, 178, 179, 185, 186, 188, рис. 1-4, 7, 1, 8, 9, 13; Егоров В.Л., Жуковская Н.Л., 1979, с. 211-213; Федоров-Давыдов Г.А., 1994, с. 45, 46, 48, 56, рис. 2, 1, 7, 8) (рис. 6). Развитие городской застройки выразилось здесь в размещении выводной трубы кана не снаружи, а внутри угла здания. Вероятно, это влияние среднеазиатской (точнее сказать, сырдарьинской) традиции (см. раздел 8), кроме этого обнаруживаемой также в различных типах домов, применявшихся строительных материалах и технике, во многих деталях интерьера, включая особенности отопления.

Важно, что в Старом Сарае (ныне Селитренное городище) продолжали сохраняться и Побразные каны классического монгольского облика (Егоров В.Л., 1970, с. 186; ФедоровДавыдов Г.А., 1994, с. 48). Весьма архаичны земляные каны Поволжья.

Археологи полагают, что в целом тип квадратного домостроительства и отопления в виде канов восходит к древней оседлой культуре монголоязычных народов (Кызласов Л.Р., 1975в, с. 173; 1992, с. 152, 153). Этому соответствует и отказ лингвистки В.И.

Цинциус от привлекательного поначалу сравнения общемонгольского гэр «жилище» с тюркским кер- «растягивать, натягивать» как лексических показателей сходства якобы изначального кочевого быта (1972, с. 12-14)1.

Однако эти противоречащие истории культуры позиции сохраняются у московских алтаистов (Дыбо А.В., 2008б, с. 79).

Многочисленность домов с канами показывает, что в Европу монголов пришло немало, и среди них были строители. На это указывает и сохранение центральноазиатского формата кирпича в некоторых ордынских городах (Егоров В.Л., 1970, с. 184, 185). Степной быт не отучил монголов от древнего домостроительства и изначальной оседлой жизни – они принесли с собой каны в саму Монголию, переселившись туда с Верхнего Амура в течение конца X – начала XII в. Традиционный интерьер сохранялся даже при радикальной смене типа жилища: согласно источнику, еще в XII в. деревянные лежанки в форме кана сооружались монголами в заимствованных от тюркских народов переносных войлочных юртах, отапливаемых центральным открытым очагом (Егоров В.Л., 1970, с. 186; Кызласов Л.Р., 1975в, с. 175; 1992, с. 150-152, 156).

Опуская заимствованные монгольскими народами фанзы (Народы КНР, 1965, с.

656, 661, 665, 668), следует сказать, что каны в круглых или по-прежнему квадратных стационарных постройках с конической крышей1 встречаются во Внутренней Монголии поныне. Судя по публикациям, они представляют собой одноколенные каны большой ширины. Неслучайно и существующее сегодня подпольное отопление неперевозных, стационарных войлочных юрт (осуществляемое от расположенной снаружи специальной топки, в то время как очаг занимает центр жилья) сохраняет не только П-образную планировку, но и раздваивающийся канал дымохода (Вяткина К.В., Стариков В.С., Чебоксаров Н.Н., 1979, с. 190-192).

Языковая принадлежность южной группы раннесредневековых народов, все настойчивее относимых историками и лингвистами к монголоязычной группе, по-прежнему остается дискуссионной. Распространенное в литературе отождествление тройного китайского деления северных и восточных соседей Поднебесной на потомков сюнну, дунху и сушень с современным членением алтайской семьи на тюрок, монголов и тунгусоманьчжур не является строгим построением. Оставляя в стороне критикуемое мною в этой статье отнесение самих гуннов-сюнну к тюркоязычным народам, здесь следует указать на шаткость первых звеньев выводимой источниками преемственной этнической цепочки дунху – сяньби – кидани, увязываемой с шивэй, а через них – с монголами.

Следует знать, что ряд востоковедов возводит к этнониму шивэй тунгусо-маньчжурский народ сибэ (сибинцев) (библиографию см.: Пан Т.А., 2008, с. 217).

Изданная у нас в академической сводке языковая характеристика сяньби (относимых к протомонголам – Кормушин И.В., Пюрбеев Г.Ц., 1997, с. 7) фактически лишена лингвистических данных, сводит вопрос к тоба-вэй и полна натяжек историкокультурного свойства, ряд которых (как рефрен о пользовании орхонским алфавитом) не имеет оснований (Лувсандэндэв А., 1997).

Наука о древностях здесь помогает мало:

независимый от лингвистики археологический анализ культуры III в. до н.э. – III в. н.э., в угоду терминологии письменных источников связываемой с ранними сяньби, показал, что к ней восходят как традиционные «типично мохэские сосуды» – т.е. один из наиболее надежных материальных признаков раннесредневекового тунгусоманьчжурского (или даже только маньчжурского) населения Дальнего Востока, так и глиняная посуда бурхотуйской культуры Забайкалья, обычно приписываемой ранним монголоязычным племенам. Прототипы же киданьской посуды догосударственной поры, принадлежащей к иной линии развития керамики, специалисты указывают в культуре шэгень, обычно относимой к сяньби восточным (Дьякова О.В., 1993, с. 15, 276-278, 290-293, 296, 297, 314-317, 337-339; 2008а, с. 64). Следует помнить, что этноним сяньби (сяньбэй), возникший в раннеханьскую эпоху, с III в. до н.э. имел обобщающее значение, именуя народы Западной Маньчжурии в противовес населению Восточной, столь же обобщенно называвшемуся илоу.

Вдумчивые сторонники монголоязычности киданей так или иначе считаются с выдвинутыми в науке двумя другими определениями: кидани – тунгусоязычны и родственны чжурчжэням, и кидани – народ смешанного монголо-тунгусского происхождения (Рудов Л.Н., 1961, с. 159, 169; Е Лун-ли, 1979, с. 24). Дело осложняется тем, что ранние исторические построения противоречивы: одни летописи Китая выводят Такие жилища описаны путешественниками и для монголов XVII-XVIII вв. (Егоров В.Л., Жуковская Н.Л., 1979, с. 212).

киданей из дунху, другие – из сюнну. Киданьские слова, доступные ныне по китайским текстам, с одной стороны принадлежат к языку монгольской группы (близкому современному даурскому), с другой не могут быть истолкованы на монгольской языковой почве (Кузьменков Е.А., 1997, с. 88). Будем помнить, что на протяжении всей истории и в материальной культуре киданей было очень много контактного, привнесенного со стороны и усвоенного. Окончательное решение вопроса о языковой принадлежности откладывается до дешифровки все еще непонятных киданьских письмен и прочтения составленных ими текстов.

Сегодня археология не может помочь прояснению картины в интересующем нас жилищном вопросе. Хотя имя и политическая история киданей известны в источниках с IV в., их догосударственная культура (протяженностью более 5 веков) остается для археологии по существу неведомой. По «Ляо ши» строить укрепленные поселения впервые начал лишь каган Шулань (Сулань) на рубеже IX и X вв. (Воробьев М.В., 1994, с.

279, 294). В маньчжурском изложении, в «Истории Великой Железной империи» (2007, с.

43), начало строительства городов и домов приписывается ему и его старшему брату Салади (отцу Абаоцзи). В работе над темой неоднократно приходилось встречать в литературе общие высказывания о существовании у киданей X-XII вв. жилищ с лежанками-канами. Однако конкретных материалов не приводилось: городища и поселения киданей остаются не раскопанными. Л.Л. Викторовой названо городище ДээдУлаан-Эрэг, стоящее на р. Керулен в Монголии, на котором «нашли и отопительную систему в виде канов» (1980, с. 146). Но на этом же памятнике обнаружена гончарная печь, подобная горнам Северной Кореи периода Когурё, следовательно, на лицо влияние культуры, первоначально соседней киданям, а затем включенной в их империю. В письменных же источниках, хотя и называются города, но кроме описания переносных кошомных юрт и крытых войлоком повозок-фургонов, речь идет лишь о домах срубных («Ляоши»: Викторова Л.Л., 1980, с. 58, со ссылкой на Г.К. фон Габеленца) или дощатых (Е Лун-ли, 1979, с. 322). В династийных историях юрта выступает как жилищем простонародья, так и императоров и императриц, а ориентация юрт выражает социальное устройство (Е Лун-ли, 1979, с. 225, 232, 235, 238, 241, 254, 267, 326, 461, 471, 497, 514, 530, 532 и др.). В юртах вершатся даже храмовые церемонии (История, 2007, с. 47-49, 57, 64, 70 и др.).

При рассмотрении интересующего нас вопроса не следует учитывать приобретенные черты культуры киданей – с покорением ими в 926 г. государства Бохай в состав новой огромной державы вошли и земли с исконным применением в домах лежанок-канов.

Конечно, можно думать, что после этого интересующее нас обогревательное устройство было воспринято самими киданями (Егоров В.Л., Жуковская Н.Л., 1979, с. 213) и от них перешло к монголам или даже, как это допускается этнографами относительно современной культуры уйгуров и саларов Восточного Туркестана, было распространено далеко на запад переселенными в пределах Ляо бохайцами (Бернова А.А., Чебоксаров Н.Н., Чеснов Я.В., 1979, с. 259)1. Вполне вероятно, что именно бохайцы (мохэ и когурёсцы) в этих условиях познакомили с канами и северных китайцев (Стариков В.С., 1967, с. 65).

Однако умозрительные построения ничем не помогут нашему поиску.

О глубине традиции в монголоязычной среде ныне, пожалуй, косвенно свидетельствуют только приведенные данные об устойчивости искомого типа интерьера в культуре собственно монголов конца XII-XIV вв. (Кызласов Л.Р., 1975, с. 172-175).

«Круглые войлочные юрты, заимствованные монголами у степняков, здесь ни при чем. От них, во всяком случае, никак не вывести ни отопительных печей с лежанками типа Побразных канов, ни высоких для тяги труб, которые размещались обычно снаружи каркасных жилищ» (Кызласов Л.Р., 1992, с. 155).

В поисках протомонгольского кана, очевидно, следует в дальнейшем проследить исторические корни не любых аналогичных устройств, а именно П-образных лежанок, Кан уйгуров и саларов Восточного Туркестана имеет две разновидности: он «тянется вдоль стен или располагается у западной стены» (Захарова И.В., Тенишев Э.Р., 1979, с. 187, 189). Тем самым его план здесь отличается от прямолинейного расположения таких лежанок в китайском доме (см. раздел 6).

отапливаемых через двойные дымоходные каналы. Материалы для этого содержит раздел 7.

6. Жилища с канами в Приамурье Культуры Приамурья, включая Маньчжурию, отличаются от археологически прослеживаемых форм развития народов Нижнего Амура, Приморья, Кореи и Южной Маньчжурии. Вполне понятно, что материалы любого из этих районов Дальнего Востока не следует рассматривать обобщенно, ведь в отношении Южной Сибири подобная работа с жилищами велась в более сжатых ареалах, четко определенных в историко-культурном отношении (Кызласов И.Л., 2005; 2008). Однако в данном случае состояние археологической изученности края не дает пока не только детальной, но и цельной картины.

Четырехугольные полуземлянки с канами и выходом на юг изучены на поселениях тунгусоязычных дючеров, археологически выделяемых со второй половины XIII в., живших от устья Зеи до устья Уссури и выселенных со Среднего Амура маньчжурскими властями в 1654 г. (Болотин Д.П., 2005, с. 621, 622). История материальной культуры этого народа преемственно связана с чжурчжэньской. Сам этноним дючеры возводят к искаженному нюйчжэнь (Воробьев М.В., 1983, с. 270) – наименованию чжурчжэней в китайских источниках.

Обзор канов, характерных для жилищ чжурчжэней, дается мною ниже в разделе 7, посвященном приморским древностям.

Маньчжуры, как и их язык (Суник О.П., 1997, с. 162, 164) – также прямые потомки чжурчжэней, результат новой (произошедшей на рубеже XVI-XVII вв.) этнической консолидации их групп, разрозненных после завоеваний Чингисхана (Воробьев М.В., 1983, с. 268-273). Традиционные маньчжурские каны, прослеженные этнографами, имеют Побразную в плане форму (Стариков В.С., 1967, с. 65). Этим они отличаются от прямых китайских лежанок. Однако эта П-образная маньчжурская фигура на деле бывает образована сочетанием двух независимых канов, протянувшихся от двух печей и соединяющихся лишь вне дома в единой дымовыводящей трубе, – прямого (вдоль южной стены) и Г-образного, по-гуннски занимающего северную и северо-западную стену. Это типологическое сходство с ранними жилищами формально усиливается южной ориентацией входа в маньчжурский дом, что здесь, однако, как и размещение комнат, вызвано влиянием китайского домостроительства (Стариков В.С., 1965, с. 675-677; 1979, с. 195).

О системе канального устройства маньчжурских канов, описания которой мне не встретилось, можно, вероятно, судить по канам, воспринятым северо-восточными китайцами: 4-х- и 5-тиканальным, но прямым, параллельно расположенным только вдоль двух длинных стен комнаты и обогреваемым двумя печами. Если дом имел две жилых комнаты, интерьер второй мог состоять из одного или двух таких канов. Взятый в целом данный тип отапливаемого жилища «сложился в результате значительных разновременных влияний соседних тунгусо-маньчжурских народов и более поздних маньчжуроязычных насельников Маньчжурии» (Стариков В.С., 1967, с. 23, 38, 39, 62, рис.

13).

Озирая далее древности, учтем некоторые особенности динамично развивающейся археологии российского Дальнего Востока. Несмотря на добротные разработки, в ней пока не создано единой картины культур и их датировок, а археологическое источниковедение осложняется традицией именовать культуры этнически (мохэ, чжурчжэни и пр.) и политически (Бохай, Ляо, Цзинь, Восточное Ся). Дело не в том, что этническая и политическая принадлежность различных групп памятников огромного края дискутируется. Важно видеть, что традиция возникла вне археологии, воспринята от исторической науки (восходящей к концепциям китайской старины). Поскольку все этнические и политические понятия письменных источников региона обобщающие, они в археологии точного смысла иметь не могут 1. Часто, разумеется, неизвестен и язык Эти чуждые нашей науке источниковедческие оковы, ясно осознаются некоторыми археологами, но, из уважения к научной традиции, снимаются, увы, медленно и непоследовательно (Дьякова раннего населения. Несомненна пришлость алтайских народов на этих землях, издревле палеоазиатских, а то и заселенных неведомыми разнородными по языку жителями (вспомним об айнах, языку которых близких аналогий не найдено) (Сидоренко Е.В., 2008;

Рудникова Е.В., 2008). Однако время, место, этапы исхода алтайских народов не установлены, а исконное их родство не находит пока археологического подтверждения.

Взгляды лингвистов на эти процессы см.: (Гирфанова А.Х., 2008).

Так, полагают, что наиболее раннее тунгусоязычное население проникло на Дальний Восток из Байкальской Сибири в позднем неолите, формирование же тунгусоманьчжурской общности наступает лишь в начале I тыс. н.э. с наложением на тунгусские культуры пришлой из Внутренней Монголии и Западной Маньчжурии мохэской (маньчжуроязычной) общности1, выделившейся там с распадом единого этнического ядра в III в. до н.э. Вторая ветвь выглядит монгольской, ушедшей на северо-запад и отложившейся в бурхотуйской культуре Забайкалья (Дьякова О.В., 2008а, с. 64-66). В рамках этой концепции средневековое тунгусо-маньчжурское единство объясняется не единством происхождения, а результатом контакта (Дьякова О.В., 2008б).

Однако этноязыковое определение дальневосточных древностей остается делом сложным.

Археологический анализ выделил 5 вариантов «мохэской» культуры:

благословенинскую, найфельдскую, троицкую, гладковскую и михайловскую (Дьякова О.В., 1984; 1993, с. 12-15), в целом прослеживаемой на протяжении IV-VIII вв. Но источники (исключая «Самгук саги», составленную в сер. XII в.) для IV в. говорят о народности уцзи, что, обнажая зависимость от письменности, вынуждает археологов вводить в обозначение культуры и этот этноним (указывая «мохэ (уцзи)»: Дьякова О.В., 1993, с. 10-16; Воробьев М.В., 1994, с. 108-114). В письменных памятниках сами мохэ не упоминаются с XII в., но в археологии Дальнего Востока применяется понятие «мохэской общности», относимой к III-XIII вв. (Дьякова О.В., 2008а, с. 62-64), – еще более широкое этнически, территориально и хронологически.

Этнолингвистическая неопределенность, стоящая за понятием «мохэская культура», яснее ясного проступает в том, что ныне «михайловская группа выделена в самостоятельную культуру и этнически выведена из тунгусо-маньчжурского ареала» и введена в монгольский, а прототипом лепных «типично мохэских сосудов» являются глиняные котлы «ранних сяньби» III в. до н.э. – III в.н.э. из Внутренней Монголии и Западной Маньчжурии (Дьякова О.В., 2008а, с. 63-65). Для меня очевидно, что здесь этническая терминология лишь вносит невнятицу в строгий и весьма перспективно производимый археологический анализ культурогенеза региона. Восприятие материала сразу меняется, когда узнаешь, что те же котлы стали основой керамики бурхотуйской культуры, условно-археологическое наименование которой позволяет до поры не интересоваться ее далеко неясным пока (монгольским ли?) этнолингвистическим содержанием. Дополню картину принадлежностью троицких мохэ к весьма архаичному одонтологическому типу, «свойственному азиатскому населению до его дифференциации на локальные антропологические типы второго и третьего порядка» с тяготением еще к палеоиндейскому населению Северной Америки (Казакова Е.А., 2008).

Как видим, разрешение задач физического, культурного и языкового происхождения народов рисует картину смены разных по устойчивости признаков, из которых язык относится к наиболее изменчивым историческим характеристикам популяции.

В раннем средневековье отопление каном в Приамурье свойственно лишь пришлым формам культуры: одному из двух местных домостроительных типов, археологически засвидетельствованных в локальных вариантах так называемой культуры мохэ (а именно местной для Нижнего Приамурья найфельдской группы IV-IX вв. и пришедшей из Маньчжурии троицкой VII-XII/XIII вв.), также как и одному из двух типов жилищ соседствующей с найфельдской группой культуры амурских чжурчжэней2. Характеристика О.В., 1993, с. 26-29; 2008а, с. 62, 63).

Лингвистическая систематика, вслед за Г.М. Василевич, также отмечает близость языков Нижнего Амура к собственно тунгусским, отделяя речь маньчжуров и сибинцев (Гирфанова А.Х., 2008, с. 323).

Такое этническое определение отвергалось Ю.М. Васильевым (2006). О различии амурской и приморской культур чжурчжэней см. (Дьякова О.В., 2008а, с. 63).

последней изменяется в зависимости от географического размещения древностей, а общая археологическая дата также весьма протяженна – VII-XIII вв. (разделение на 4 этапа, включая мохэский, см.: Васильев Ю.М., 2005, с. 602, 603). Некоторые археологи считают троицкие и амурско-чжурчжэньские памятники единой археологической культурой (Дьякова О.В., 1987; 1988; 1993). Ретроспективно составленные письменные источники для населения Среднего Амура и Маньчжурии того времени отмечают землянки, а с появлением наземных жилищ, вероятно, упоминают нары (Воробьев М.В., 1983, с. 25).

Показательны для нашей темы материалы польцевской (ольгинской) культуры, занимавшей обширные территории и потому иногда именуемой польцевской общностью.

В VIII-III вв. до н.э. она была распространена на Среднем, но в III-I вв. до н.э. смещается вниз по Амуру, проникает в северную часть Приморья, а c I-III вв. и по V-VI вв. ее памятники представлены и в Южном Приморье (Коломиец С.А., 2005, табл. 93; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 15). Именно в этих землях, неподалеку от г. Находка, в дельте р. Партизанской на сопке Булочка обнаружены П-образные каны, относимые к первой половине I тыс. н.э. (Медведев В.Е., 2007; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с.

14, 15, 25, 27, 32, рис. 10, А, В, Г, 13, 14). К этим материалам предстоит вернуться в разделе 7. Здесь, в интересах дальнейшего изложения, следует заметить, что польцевскую культуру, сложившуюся на Среднем Амуре, на основе предшествующей урильской культуры относят к палеоазатам (Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 15).

Согласно имеющимся археологическим данным, ранний железный век Верхнего и прилегающей части Среднего Амура в целом не знает канов, хотя в наземных домах (бытующих рядом с землянками), вероятно, уже в гуннскую эпоху иногда применяются деревянные нары, идущие вдоль длинных стен (Мыльникова Л.Н., Нестеров С.П., 2005, с.

360, рис. 86, 5). Однако этот компонент интерьера выглядит пришлым.

Первую сводку археологических данных, позволивших проследить основы развития жилищ Приамурья от неолита до позднего средневековья составила Е.И. Деревянко (1981, с. 75-110, 112-113). Углубленные в землю жилища существовали на протяжении всего этого периода, возникнув, вероятно, еще раньше – с позднего мезолита. Для всех них характерно отсутствие канов.

Тем самым археологические памятники в целом свидетельствуют о том, что древние и последующие раннесредневековые культуры Приамурья в целом не знали и не сохранили отопления типа канов.

7. Жилища с канами на Нижнем Амуре, в Приморье, прилегающей Корее и Маньчжурии Каны характерны для изучаемой этнографами традиционной культуры народов этих земель: ороков, ульчей, нанайцев, удыгэйцев, негидальцев, как и для маньчжуров – к югу от среднего течения Амура (Воробьев М.В., 1983, с. 84). Поскольку в летних жилищах амурские народы пользовались открытыми очагами (Попов А.А., 1961, с. 137, 139), в этнографической литературе распространение канов в зимних домах увязывается с многовековым влиянием домостроительства маньчжур и китайцев (Народы Сибири, 1956, с.

784, 798, 821, 835; Долгих Б.О., Левин М.Г., 1960, с. 340, 341; Попов А.А., 1961, с. 139, 140).

Отрицать этого нельзя, как нельзя не заметить и нередко существующих отличий, ибо в тех краях широко «распространилась так называемая ”фанза”, однако, существенно отличная от китайского типа» (Токарев С.А., 1958, с. 509) именно по облику канов. Сходство с маньчжурской конструкцией также, по-видимому, лишь в планировке: по большей части это П-, но реже и Г-образные, лежанки с тремя или двумя жаровыми каналами; на чертежах

Л.И. Шренка указан даже один канал (Попов А.А., 1961, с. 139, табл. V, 4, 6, 9) (ср. схему:

Константинова О.А., 1972, рис. 2). У нанайцев и ульчей кан П-образный, иногда проходит и вдоль четвертой стены (Лопатин И.А., 1922, с. 81; Стариков В.С., 1965, с. 685; 1967, с. 65), что вполне самобытно. Обычно утверждается, что в доме ульчей и удэгейцев каны отапливались по-маньчжурски двумя очагами. В последнем случае лежанки-каны могут быть первоначально связаны не столько с китайской, сколько с местной традицией прямых нар, устроенных по боковым стенам жилища – зимнего и летнего (те же устройства были у орочей при открытом очаге) (Народы Сибири, 1956, с. 821, 835, 848; Артемьева Н.Г., 1998, с.

77, 78). В XIX в. именно у ульчей зафиксированы одноочажные П- и Г-образные каны (Попов А.А., 1961, табл. V, 4, 6, 9). Существенно также былое использование нанайцами Маньчжурии П-образного кана в жилищах-полуземлянках (Бернова А.А., Чебоксаров Н.Н., Чеснов Я.В., 1979, с. 257). Устройство нанайского дощатого кана и особенности его действия см. (Лопатин И.А., 1922, с. 81, 82, рис. 15, 16).

О древнем и всеобщем знакомстве с каном тунгусо-маньчжурских народов Амура свидетельствует и единство терминологии, связанной с этим устройством, – нагань, накань, нахань, накан, наган (маньчжуры, негидальцы), накан, нака, наха (нанайцы, ульчи, орочи), – и развитая лексика его частей. К этому примыкает нивхское нах, накн, южномонгольское лаха и китайское кан, указывающие на тунгусо-маньчжурский источник заимствования обогреваемых лежанок (Стариков В.С., 1965, с. 676, 685; 1967, с. 66;

Константинова О.А., 1972, С. 245, 246). В интересах дальнейшего изложения сразу обращу здесь внимание на две историко-культурные особенности лексики. Во-первых, этимология тунгусо-маньчжурского наименования кана на-кан «земляная лежанка»

указывает на исходную форму этого устройства, не связанную с наземным домостроительством, но имеющую отношение к землянкам. Во-вторых, в Приморье названия частей кана еще древнее – они дотунгусские (Бродянский Д.Л., 2001, с. 345:

мнение В.И. Цинциус).

Как полагают, чжурчжэни сложились к первой четверти XI в. в бассейне Сунгари (земли Маньчжурии и бассейна Среднего Амура) на основе племен хэйшуй мохэ (т.е.

амурских мохэ), имя которых с этих пор в источниках уже не употребляется (Воробьев

М.В., 1975, с. 19-31, 360, 361, карта 1). Состояние изученности чжурчжэньского языка см.:

(Певнов А.М., 1997). Объединив огромные разноязыкие земли, чжурчжэньская империя Цзинь (1115-1234 гг.) и выделившееся из нее на короткое время в годы монгольского разгрома государство Восточное Ся (относимое к 1215-1233 или 1217-1234 гг.) хорошо изучены в археологическом отношении на землях российского Приморья1.

Согласно письменным источникам, вход чжурчжэньского дома раннего периода (Х в.) был направлен на восток (Кычанов Е.И., 1997, с. 159), но иногда указывалось и южное направление (Кычанов Е.И., 1966, с. 273, прим.; Воробьев М.В., 1983, с. 26, 73). В городах Приморья, изученных раскопками, ориентация домов соответствовала внутренней планировке поселения, все жилища были наземными, каркасно-столбовыми и кан был обязательной внутренней частью их устройства.

Чжурчжэньские лежанки-каны китайские авторы считали местной достопримечательностью (Воробьев М.В., 1983, с. 83, 263, 264). Они упомянуты в целом ряде китайских сочинений, например, кратко описаны в «Цзинь чжи» («Сведения о Цзинь», последняя треть XII в.): «На полу сбивался из земли род печи, нагреваемой [огнем] снизу; на ней спали, ели и жили». Другой южносунский источник XII в., охватывая период 1116-1161 гг., дополняет картину, указывая на П-образную форму кана и языковую принадлежность самого применяемого нами термина: «Вокруг помещения [внутри] устраивается земляная постель. Под ней разводят огонь. На этой постели спят, едят, занимаются повседневными делами. Называется она [по-чжурчжэньски] кан.

Используется ради тепла» (Воробьев М.В., 1983, с. 25, 26)2.

Хотя одновременно с Г-образными прямые отапливаемые лежанки, снабженные одним каналом, реконструированы в Северной Корее уже для периода IV-VII вв.

(Джарылгасинова Р.Ш., 1972, с. 126), кан, проходящий вдоль одной или двух противоположных стен некоторые востоковеды считают поздней разновидностью (Воробьев М.В., 1983, с. 83). Вероятно, датирующим подтверждением этого наблюдения, будет и распространение подобных форм в городах Золотой Орды, упомянутых выше. Несмотря на то, что такие лежанки изредка встречаются в городах Литературу последних лет по археологической медиевистике российского Дальнего Востока я получал во многом благодаря вниманию, оказываемому мне А.Р. и Н.Г. Артемьевыми.

Другой вариант перевода: «Вокруг комнаты устраивается земляная постель, под которой разводят огонь. На этой постели спят, едят и живут. Называется она (по-чжурчжэньски) кан» (Кычанов Е.И., 1966, с. 273).

самого государства Цзинь (Артемьева Н.Г., 1998, класс V), в целом в раннем средневековье каны Приамурья и Маньчжурии были иными1.

Судя по археологическим материалам, именно с распространением государственной культуры чжурчжэней в эпоху Цзинь каны становятся повсеместной системой отопления на северо-востоке Дальнего Востока, включая застенный Китай (пятью столетиями позже традиция такого отопления была поддержана культурой маньчжурского государства Цин, 1644-1911 гг.). К XII – началу XIII вв. каны от Г-образной формы в большинстве своем преобразовались в П-образные, охватывающие весь периметр однокамерного жилища (рис. 7), появляются даже пятисекционные каны, двумя коленами протянувшиеся по передней стене к двери. Два дымоходных канала, свойственные ранним конструкциям, нередко заменяются тремя и более, выросла ширина отапливаемой лежанки, число топок, а нередко – и дымовыводящих труб. Вместе с тем, изредка продолжают встречаться и архаичные одноканальные каны (Хореев В.А., 1983; Шавкунов Э.В, 1990, с. 73-80;

Артемьева Н.Г., 1998, с. 61-78, рис. 4-41, 47-57, 58-66, 69-88, 90-92, 95-97, 99-104, 106-113, 122, 128, 129, 131, 136-149).

Отвлекаясь от разнообразия конструкций, следует сказать, что обычный чжурчжэньский кан XII-XIII вв. – это искусственно созданная над перекрытыми камнем или кирпичом жаропроводящими каналами земляная подушка высотой 20-50 см, шириной 70см и длиною от 1 до 4 м. Сохранение в городах другой, архаичной формы отапливаемой лежанки, в виде земляной ступени, полученной при углублении пола жилища (Артемьева Н.Г., 1998, с. 62), имеет большое значение для осознания нами исходных условий такого отопления и его первоначальной связи с землянками.

Неоднократно высказанное мнение, что распространение кана вызвало в Приморье и Приамурье переход к наземным каркасным жилищам, не кажется мне доказательным.

Выше показано, что в монголоязычной среде к старому интерьеру с каном было приспособлено даже такое новое и своеобразное переносное жилище как войлочная юрта, со сменой среды обитания заимствованная монголами у степных тюркоязычных народов.

Созданные из плитняка Г-образные двухканальные каны, нехарактерные для средневекового Приморья, встречены в серии раскопанных жилищ верхнего слоя Ауровского городища, изучаемого в бассейне р. Арсеньевки (Даубихэ) к северо-востоку от Владивостока. Материалы относятся ко второй половине X – началу XI в.2, содержат многие черты поздней бохайской культуры, однако, не могут быть отнесены к ней из-за местной специфики (Шавкунов В.Э., 2001; Шавкунов В.Э., Гельман, 2002). Эти данные свидетельствует, что картина распространения канов на рубеже I тыс. н.э. была довольно многообразной.

В предшествующее время государство Бохай (698-926 гг.) объединило народы Северной Кореи, Маньчжурии, Приамурья и Приморья. Основными в стране были два типа жилищ: полуземлянки и наземные дома. По-прежнему господствовали полуземлянки без канов, что связано с преемственностью домостроительства от культуры мохэ. На раннем этапе (VIII в.) оба типа жилищ отапливались лишь очагом, размещенном ближе к выходу, на позднем – в наземных жилищах применялись каны, составленные из камня и пришедшие, как полагают, с распространением самих наземных зданий под влиянием когурёсцев, у которых они и были заимствованы бохайцами (Шавкунов Э.В., 2001, с. 14).

Действительно, каны отмечаются как обычное отопительное устройство городских жителей IV-VII вв. древнекорейского государства Когурё (37 г. до н.э. – 668 г. н.э.) – и знати, и простолюдинов. Об этом свидетельствуют раскопки на городищах и указания «Тан шу»: «Простолюдины в середине зимы делают длинные нары, отапливаемые для теплоты» (Бичурин Н.Я., 1950б, с. 100; Воробьев М.В., 1961, с. 93; 1983, с. 26;

Джарылгасинова Р.Ш., 1972, с. 124-126). Как и в прилегающих районах Маньчжурии, в Привлекать сведения о прямых одноканальных канах в польцевской (ольгинской) культуре Приморья (Андреева Ж.В., 1977, с. 149-153; Бродянский Д.Л., 2001, с. 346) я воздерживаюсь из-за неясной для меня сохранности и состояния материала.

Взгляды специалистов на датировку слоя менялись с ходом раскопок и обработки керамики:

границы, полученные на предшествующем раскопе, по вещам были определены концом IX-X вв., а по особенностям домостроительства и в целом – серединой Х в. (Шавкунов В.Э., 2001, с. 174, 177).

Северной Корее отапливаемая лежанка располагалась вдоль одной из стен или, как это было у гуннов, вдоль двух, Г-образно. Одновременно с наземными жилищами рядовым жильем служила полуземлянка, бытующая на Корейском полуострове с неолита до XVIII в.

(Джарылгасинова Р.Ш., 1972, с. 126; Воробьев М.В., 1961, с. 11-18, 36, 37, 39, 46).

Конструкция жаровых каналов бохайских канов знает две разновидности: прорытых в земле и выстроенных из плоских камней (Шавкунов Э.В., 2001, с. 13, 14).

Обогреваемые лежанки отмечаются трех видов: П- и Г-образные и прямые, снабженные одним или двумя, а прямые иногда и тремя дымоходными каналами (Бохай, 1994, с. 75рис. 6, 6, 7; Артемьева Н.Г., 1998, рис. 134). Работы последних лет среди бохайских жилищ выделяют и полуземлянки с Г-образным одноканальным каном.

Намечается относительная хронология жилищ с канами разных типов (Шавкунов В.Э., 2001, с. 174). В целом создается впечатление, что в этом обществе, взятом обобщенно, распространились и развивались все разновидности дымоходного отопления, сложившиеся к тому времени к востоку от Большого Хингана. Чжурчжэни в дальнейшем, как мы видели, обогатили бохайское наследство.

Археология Дальнего Востока предоставляет возможность существенно углубить во времени истоки отапливаемых лежанок. Средний слой Ауровского городища, в керамическом материале отразивший сосуществование трех раннесредневековых археологических культур, сохранил наземные дома середины I тыс. н.э. с весьма архаичным обогревательным устройством – одноканальным Г-образным каном.

Принципиально сопоставимая с гуннскими канами, эта конструкция восходит к еще более ранней местной традиции (Шавкунов В.Э., 2001; Шавкунов В.Э., Гельман Е.И., 2002, с. 76, 77, 95, 106, рис. 2), занимавшей Южное Приморье и северо-восток Кореи (Коломиец С.А., 2005, рис. 93). Корни ее в Приморье непрерывной цепью культур уходят в древность. Так, Г-образные каны с выложенным камнями жаровым каналом применялись на заре средневековья носителями польцевской (ольгинской) культуры IV-VII вв. н.э. На ее памятниках известны и земляные (глиняные) каны (Артемьева Н.Г., 1998, с. 85, 87;

Медведев В.Е., 2007, с. 492; Деревянко А.П., Медведев В.Е., 2008, с. 25).

Вполне сформировавшиеся Г-образные одноканальные каны были обнаружены на поселениях кроуновской культуры Приморья, в целом одновременной известной культуре центральноазиатских гуннов и относимой по аналогиям в гуннских памятниках и в материалах Маньчжурии к III в. до н.э. – I в. н.э.1 Каналы этих канов бывали перекрыты плоско уложенными и обрамлялись поставленными на ребро камнями (рис. 8), но иногда одной стенкой им служил земляной борт жилых котлованов, а второй формовался из глины.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



Похожие работы:

«ЗАО "ИВК-САЯНЫ" Государственная система обеспечения единства измерений Счетчики-расходомеры ВРТК-2000 с преобразователями расхода ВПР МЕТОДИКА ПОВЕРКИ ИВКА.407231.002 МП г. МОСКВА ИВКА.407231.002 МП Содержание 1. ОПЕРАЦИИ И СРЕДСТВА ПОВЕРКИ 2. ТРЕБОВАНИЯ БЕЗОПАСНОСТИ КВАЛИФИКАЦИ ПОВЕРИТЕЛЯ 3. УСЛОВИЯ...»

«Валерия Вербинина Сокровище короны "Эксмо" Вербинина В. Сокровище короны / В. Вербинина — "Эксмо", ISBN 978-5-457-10486-0 "Граф Вермандуа покачал головой. – Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу, госпожа баронесса, – сказал он. – Конечно, ваши доводы ч...»

«Из решения Коллегии Счетной палаты Российской Федерации от 1 февраля 2005 года № 4 (421) "О результатах проверки использования государственной собственности и средств федерального бюджета, выделенных в 2002-2003 годах предприятиям и организациям рыбохозяйственного компле...»

«Извещение о проведении открытого запроса предложений (многолотовая закупка) на поставку офисной мебели для Акционерного общества "Российская Национальная Перестраховочная Компания" г. Москва 2017 год 1. Общие положения Общие сведения о запросе предложений 1.1 1.1.1 Акционерное общество "Российская Национальная Перестраховочная Компания",...»

«СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ АКАДЕМИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ ФИЛИАЛ В Г. ВОЛОГДЕ КАФЕДРА УПРАВЛЕНИЯ ПЕРСОНАЛОМ УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ПО КУРСУ МОТИВАЦИЯ ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Специальность "Управление персоналом" Вологда Материалы подготовил: к.пс.н. И....»

«РЕСПУБЛИКА КАЗАХСТАН Товарищество с ограниченной ответственностью ВКП АУДИТОРСКИЙ ОТЧЁТ РЕСПУБЛИКА КАЗАХСТАН КД^СТАН РЕСПУБЛИКАСЫ Товарищество с ограниченной ВКП жауапкершшЁп ответственностью ВКГТ шектеул! сер1ктест1п Государственная лицензия на занятие аудиторской деятельностью серия МФЮ № 66 _ _ выдана Республики марта 2...»

«Б. М. КЛОСС Митрополит Даниил и Никоновская летопись Текстологическое исследование показало, что все списки Нигеожшской летописи в части до 1520 г. восходят к списку Оболенского и что, более того, этот список представляет ор...»

«Идея “базы знаний по странам” Во время поездки в Бразилию меня посетила следующая идея. Многие наши сотрудники (пиарщики, поддержка, сейлы и пр.) мотаются по самым разным странам, включая экзотические. Часто в т...»

«Бранта: сборник т руде в Азово-Ч ерноморской орнитологической станции ^ Выпуск 9. 2006. Краткие сообгцения. 197 У Д К 598.244.4(477) ОБЫКНОВЕННЫЙ ФЛАМИНГО (P H O E N I C O P T E R U S R O S E U S ) В УКРАИНЕ Е. С. Т а р а с о в а Национальный университет Киево-Могилянская академ...»

«СОДЕРЖАНИЕ НОВОСТИ КОМПАНИИ ОВЕН 2 Журналу "АиП" 15 лет № 1'11 4 Многофункциональные датчики уровня ОВЕН М. Исаев 8 Модули ввода сигналов тензодатчиков К. Валюнин 9 Короткие новости АВТОМАТИЗАЦИЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ Главный редактор: 12 ОВЕН в космических технологиях Марина Зайцева И. Сидельников 14...»

«МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ УТВЕРЖДАЮ Первый заместитель Министра Р.А. Часнойть 23 марта 2007 г. Регистрационный № 153-1105 АЛГОРИТМ ЛЕЧЕНИЯ ХРОНИЧЕСКОГО МИЕЛОЛЕЙКОЗА У ВЗРОСЛЫХ инструкция по применению УЧРЕЖДЕНИЯ-РАЗРАБОТЧИКИ:...»

«От составителя Это наш третий дайджест: первый скачали около полутора тысяч человек, второй свыше трёх тысяч. Сможем ли мы удваивать аудиторию всякий раз вопрос спорный. Наша цель иная. Донести до онлайн-сообщества основные вехи и сделать это в несколько непривычном...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ КОНТРОЛЬНО-СЧЕТНАЯ ПАЛАТА ГОРОДСКОГО ОКРУГА "ГОРОД КАЛИНИНГРАД" 236 035 г. Калининград, тел. (4012) 919108 пл. Победы, 1, каб. № 605 факс (4012) 919186 E-mail: palata01_2015...»

«СЧЕТНАЯ ПАЛАТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ № ЗКМ-104/11-04 " 30" августа 2016 г. ЗАКЛЮЧЕНИЕ Счетной палаты Российской Федерации на отчет об исполнении бюджета Фонда социального страхования Российской Федерации за 2015 год, представленный Правительством Российской...»

«Секция 15 увеличилось в 5 раз и продолжает расти. На современном этапе количество фразовых глаголов составляет примерно 30% (около 5 тысяч) от количества всех глаголов в английском языке [1]. Необходимо отметить, что подобного лингвистического явления в русском я...»

«Сообщение о существенном факте "Сведения о решениях общих собраний"1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование эмитента Открытое акционерное общество "Федеральная гидрогенерирующая компан...»

«З а м е т к а по случаю 3-* СО времени открытая Кеплеромъ третьяго закона шганетныхъ движений. Прив. доц. А. I. Бачинскаго. § 1. Два первые Кеплерова закона (эллиптичность планетныхъ орбвтъ и прямая пропорциональность между площадью, описываемою рад1усомъвекторомъ планеты, и временемъ) были имъ опубликованы въ 1609 году, въ книгЬ...»

«Руководс тво по эксплуатации STV-LC32950WL ЦВЕТНОЙ ЖИДКОКРИСТАЛЛИЧЕСКИЙ ТЕЛЕВИЗОР Руководство по эксплуатации содЕРЖаНиЕ Меры безопасности и меры предосторожности Комплектация Основные элементы управления телевизором и их назначение Пульт дистанционного управления Основные разъемы телевизо...»

«ПРОТОКОЛ №5 Годового общего собрания акционеров ОАО "Зарамагские ГЭС" Дата проведения: 27 мая 2002 г. Форма проведения: совместное присутствие Место проведения: г.Владикавказ Время проведения: 14-00 часов Количество голосов, которыми обладают акционеры-владельцы го...»

«СЕРИЯ НОРМ МАГАТЭ ПО БЕЗОПАСНОСТИ Эксплуатирующая организация для атомных электростанций РУКОВОДСТВА № NS-G-2.4 ПУБЛИКАЦИИ МАГАТЭ ПО ВОПРОСАМ БЕЗОПАСНОСТИ НОРМЫ БЕЗОПАСНОСТИ МАГАТЭ В соответствии со статьей III своего Устава Агентство уполномочено устанавливать...»

«Занятие 10. Основные направления нормирования и оплаты труда (часть 2) Работник стоит оплаты за свой труд. Новый Завет Для эффективного производства необходима оплата труда работников. Поэтому наряду с нормами труда разрабатываются различные системы...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.