WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Н.Н. Лупарева «ОТЕЧЕСТВОЛЮБЕЦ»: ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ВЗГЛЯДЫ СЕРГЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГЛИНКИ ВОРОНЕЖ УДК 94(47+57)«1775/1847»(092) ББК 63.3(2)521.1 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Переломным для Глинки стал 1806 г., что было связано с тогдашними политическими условиями. В 1805 г. Россия вступила в состав третьей антинаполеоновской коалиции, и это способствовало оживлению патриотических настроений в русском обществе. 2 декабря 1805 г. Александр I и его австрийские союзники потерпели сокрушительное поражение при Аустерлице. Впервые за столетнюю военную историю русские войска проиграли генеральное сражение, при котором в первый раз со времен Петра I присутствовал сам император. После недолгого периода недоумения российское общество охватило негодование и чувство оскорбленного национального достоинства. В 1806 г. Россия, Англия и Пруссия создали четвертую антинаполеоновскую коалицию, а 30 ноября 1806 г. императорским манифестом было провозглашено формирование крестьянской милиции. Эта мера имела небольшие практические последствия и, по словам П.А. Вяземского, была «несколько платонической»109. «В то время, - пишет Глинка, - отечество для меня было новой мечтой, и воображение мое горело, как чувство юноши, согретое первым пламенем любви»110. С таким настроением в декабре 1806 г. он отправился в родной Духовщинский уезд, чтобы вступить в милицейские войска. «Что влекло меня на родину, где у меня не было ничего, кроме сердечных воспоминаний? В душе родилась новая мысль и не у меня одного. Всех и каждого вызывала она к защите отечества и к обороне гробов праотеческих»111.

Глинка был захвачен развернувшейся деятельностью по организации земских войск, и пытался высказать свое мнение о происходящем.

Так, проездом из Москвы в Петербург он вел записку «о всех неустройствах, происшедших от внезапного оповещения о составлении новой рати», и в столице представил ее на рассмотрение главы Комиссии составления законов Н.Н. Новосильцева, под ведением которого и был составлен манифест 1806 г.112 Глинка собирался служить на собственном «иждивении», т.к. не имел поместья и какой-либо другой собственности. Именно по этой причине дворянский предводитель Духовщинского уезда отказался принять его прошение, но через некоторое время он начал службу в звании бригад-майора в соседнем Сычевском уезде под начальством тамошнего предводителя И. Н. Ефимовича113. Об этом событии зимой 1807 г. Глинка сообщил в письме к зятю Ефимовича Д. П. Руничу, в будущем попечителю Петербургского учебного округа, известному масону и также представителю консервативного лагеря, с которым общался на протяжении многих лет. В этом письме впервые ярко выражены и вполне оформлены националистические мотивы зрелого периода его творчества: «Мы родились в злополучной век: в век, в которой видим, какия плоды произросли от роскоши и высокоумствования… Где еси Русь святая? Далеко еси!… Герои наши разят: Наполеон бежит… подвиг дивный; безсмертный! Ах! Для чего не присовокупим к нему другой подвиг: оживотворение России в России! Нравы, вера! Исключительная любовь к отечеству и согражданам! Простота! Единодушие! Союз правоты и родства! Когда вы опять возвратитесь к нам!»114. Стремление найти опору и национальную идентичность в мифологизированном историческом прошлом сочетается здесь с характерным для консервативной идеологии антирационализмом.

В феврале 1807 г. Глинка получил приказ составить список отставных солдат, вызванных на службу. Общение с ветеранами, их искренний патриотизм произвели на Глинку глубокое впечатление, о нем он писал в письмах и к Д.П. Руничу, и к Г.Р. Державину115. «Кто принудил этих примогильных сынов русской славы, кто принудил и безруких и безногих и слепых пройти по сто и более верст? Кто вринул их в бури зимние?»





– задавался он вопросом. Ответ был для него ясен: «Любовь к родине и сила святой веры!»116. Таким образом, «в необычайный год среди русского народа ознакомился я с душою русских воинов… Они подарили меня сокровищем обновления мысли. Мне стыдно стало, что доселе, кружась в каком-то неведомом мире, не знал я ни духа, ни коренного образа мыслей русского народа… Но время могучею силой вывело дух русский перед лицом нашего отечества и перед лицом Европы… И этот первый урок повел меня постепенно к изданию «Русского вестника»117.

Еще один эпизод, связанный со службой в милиции, раскрывает характер эволюции взглядов Глинки. Зимой 1807 г., ожидая назначения в земское войско, он остановился в одной из смоленских гостиниц, где столкнулся с пленным адъютантом Наполеона графом Сегюром. В разговоре с ним Глинка, в частности, сказал следующее: «Зачем Наполеон исторг вас из недр вашего прекрасного отечества… на чреде консулов он казался нам потомком Камиллов, Фабрициев и Цинциннатов… мы стремились стать под знамена генерала Бонапарта… мы думали, что возвратясь из этой исторической страны (Египта – Н.Л.) он увековечится именем миротворца. В моих мечтах я воспевал на вашем языке будущего миротворца Европы»118.

В этом высказывании Глинка отразил общее настроение своих современников, многие из которых восхищались Наполеоном в период его восхождения к власти как выдающимся политиком и военным. Но после принятия им титула императора, и особенно после беззаконной расправы над герцогом Энгиенским в 1804 г., его начинают воспринимать как преемника революции, врага легитимного политического порядка, а его войска – как распространителей революционной заразы. Консервативная реакция на французскую революцию возникла в России сразу, но события 1804-1806 гг. придали ей такой накал, что вызвали соответствующие настроения даже у людей, ранее явно симпатизировавших не только Бонапарту, но и революции, к которым относился и Глинка.

Эта эволюция нашла отражение в литературном творчестве С.Н.

Глинки. В 1806 г. появляются сразу две его драмы на сюжеты из русской истории – «Наталья, боярская дочь», сюжетной основой которой послужила одноименная повесть Н.М. Карамзина, и «Сумбека, или падение Казанского Царства»; ее прототипом явилась героическая поэма М.М. Хераскова «Россиада». В наши цели не входит литературоведческий анализ этих произведений. Нам кажется необходимым подчеркнуть проявляющиеся в них политические мотивы.

В частности, уже в «Сумбеке» появляется антилиберальный подтекст – критика народовластия, хотя критический смысл создается контекстом произведения, ибо следующие строки, обращенные к народу, автор вкладывает в уста отрицательного персонажа:

От вас могущество властители приемлют,

Чрез вас законам их пределы мира внемлют:

Вы учреждать должны избранье на престол:

Священнее всех прав народа произвол119.

Заметим, что отрицательная нагрузка этого фрагмента подчеркнута тем, что право народа на участие в избрании власти Глинка называет не свободой, а произволом.

Образцовое же политическое устройство описывает положительный персонаж:

Народ! Покорен будь уставам вышней власти;

От безначалья шаг к тиранству и напасти… ………………………………………………….

Бог, Вера и закон – вот к счастию пути!

Велик народ, в душах почтенье к ним хранящий120.

Но особенно ярко выражены консервативно-националистические мотивы в трагедии «Михаил, князь Черниговский». Она была опубликована в 1808 г., но фактически была готова к маю 1807 г.121 Эта трагедия была посвящена милиции122, и, судя по переписке, автор много обсуждал ее в литературных кругах, близких к Г.Р. Державину123. Уже чтение рукописи трагедии в доме последнего имело большой успех. Так, министр юстиции Д. П. Трощинский писал Глинке: «Общий наш приятель, Василий Назарович Каразин, пришел ко мне от Державина в восторге от вашего «Михаила»; он говорит, что это живая история, которая по Европе ходит и движется; грех вам будет если обойдете меня…»124. Действительно, в тексте проводилась прозрачная параллель между историей и современностью, а Батый слишком напоминал «нового завоевателя нашего века» Наполеона Бонапарта. Интересно, что в окончательном варианте трагедии, вопреки исторической достоверности, Батый погибал в битве с черниговским князем. Такое приукрашивание исторической действительности было вполне в духе времени и отличало исторические пьесы и других авторов, в частности, «Ермак» П.А. Плавильщикова, «Дмитрий Донской»

В.А. Озерова, «Пожарский» М.В. Крюковского, которые пытались какимто образом компенсировать унижение Аустерлица, и, выбирая между исторической достоверностью и исторической «справедливостью», отдавали предпочтение последней.

Особый интерес представляет вступление к трагедии или «Предварительная речь, о сношении драматического искусства с нравственностию и политикою»125, т.

к. в нем Глинка впервые указывает на источники формирования консервативно-националистической программы и ее основные положения. Он начинает со сравнения Батыя с «кровавыми преобразователями Французской державы». Как первый стремился «сперва истребить душу Русского правительства, Веру и древние обычаи», так и последние приложили максимум усилий для «ниспровержения храмов Христовых, и для утверждения на развалинах их адского своего правительства, именуемого ими владычеством разсудка»126. В этом небольшом отрывке Глинка впервые раскрывает свою негативную реакцию на французскую революцию, спровоцированную безграничной уверенностью в силе человеческого разума, которому противопоставляет «Веру и древние обычаи», т.е. опыт как цементирующую основу всякого правопорядка.

Далее Глинка говорит, что ознакомился с множеством русских летописей и недавний восторженный поклонник античной истории заключает:

«Мы непрестанно именуем Цинциннатов, Камиллов, Курциев, Регулов!

Славны их деяния, но сравните их беспристрастно с жертвами наших Князей, Бояр, и прочих Россиян. Князья Василий Ростовский, Михаил Черниговский, Михаил Тверский! Знаменитые Бояре, Пожарские, Шеины! и проч. вами свидетельствуюсь; отвечайте за меня сердцам потомков своих»127. Все они, по словам Глинки «во всем прибегали к Богу и Вере», «чувства набожности сливались со всеми ощущениями их душ и сердец.

От чего сие происходило? От того, что все преподаваемые им поучения относились к Богу и Вере, и что Божественное писание было единственным их чтением»128. Таким образом, автор формулирует историческую традицию, преемственность которой должна обеспечить благосостояние государства, усилить его перед лицом какой бы то ни было опасности. Но «к нещастию от последствий нашего воспитания, мы час от часу уклоняемся от всего отечественного; но долг каждого русского писателя посвящать особенно труды свои Отечеству»129, в частности, в этом же состоит долг русского драматурга130. Однако следует обратить большее внимание на вновь возникающую в творчестве Глинки проблему воспитания; к тому же в тексте присутствует указание на то, почему автора заинтересовала эта проблема. «Не я, но Жан-Жак Руссо, - пишет Глинка, - который в Эмиле своем не хочет питомцу своему ни слова упоминать об истории до 17 лет (ибо она была бы для него невразумительна), говорит потом в учреждении политического воспитания: “пусть каждый воспитанник читает все то, что напоминает ему об Отечестве: в десять лет должен он знать все произрастения земли своей; в двенадцать все области, все дороги, все города оной; в пятнадцать всю Историю; в шестнадцать все законы; пусть в памяти и душе его напечатлеваются все знаменитыя и великия деяния его соотечественников; пусть оне его поучают, пусть живет он их бытием”»131. Речь здесь идет о знаменитой книге Руссо «Соображения об образе правления в Польше». Это сочинение было написано после первого раздела Польши (1772 г.) и посвящено тому, каким образом поляки могут сохранить свое национальное бытие перед лицом русской угрозы. Глава «Воспитание», открывающаяся фразой: «Это важный раздел», предшествует в «Соображениях…» таким разделам, как «О короле», «Администрация», «Военная система» и проч. Политическое бытие Польши подходило к концу, но, по Руссо, ей предстояло сохранить себя, поддерживая национально-культурную идентичность. «Вы не можете помешать русским проглотить вас, но сделайте, по крайней мере так, чтобы они были не в состоянии вас переварить. … Если вы добьетесь того, чтобы ни один поляк не мог превратиться в русского, я отвечаю вам, что Россия никогда не подчинит себе Польшу. … Именно воспитание придает душам национальную форму. … Дитя, раскрывая глаза должно видеть отечество и до смерти не должно ничего видеть, кроме отечества.

… В двадцать лет поляк не должен быть иным человеком, он должен быть поляком. … Наставниками должны быть только поляки»132.

Сложно сказать, когда именно Глинка познакомился с этим трактатом Руссо. Но то, что момент для реализации изложенных в нем идей был самым подходящим, не может вызывать сомнений. И дело тут не только и даже не столько во внешнеполитической угрозе; она явилась фоном, на котором рельефнее вырисовались и обрели иной смысл уже существовавшие внутренние проблемы. Мы имеем в виду галломанию высшего общества, т.е. его ориентацию на французские культурно-поведенческие модели. Влияние французской культуры на русское общество крепло на протяжении всей второй половины XVIII в., и к началу XIX в. ситуация была такова, что ее диктат охватил не только чисто бытовые сферы (одежда, еда, повседневные поведенческие стереотипы), сильнейшее французское влияние испытывала сфера образования, а для большинства представителей высшего общества французский язык сделался родным133. Таким образом, если следовать фразеологии Руссо, российское дитя (речь, безусловно, идет о представителях благородного сословия), раскрывая глаза, видело не отечество, а Францию, что в сложившихся политических обстоятельствах было не просто унизительно, но и потенциально опасно. Достаточно было лишь заменить противостояние поляки-русские на русские-французы с соответствующим разделением ролей.

Вот почему Глинка обращается к вопросам отечественного воспитания. В письме к Д. П. Руничу, которое можно датировать, скорее всего, маем-июнем 1807 г., он пишет, что «ныне, отложив милицейское попечение, непрестанно занимаясь опытом о воспитании. Иду довольно быстрыми стопами…»134. А в более раннем письме к Г.Р. Державину от 21 марта 1807 г. он говорит о желании «устроить журнал отечественнаго воспитания», причем из текста письма явствует, что об этой идее он сообщал адресату не впервые и что уже хлопотал в Москве по этому вопросу135. Таким образом, можно утверждать, что идея издания «Русского вестника» вполне оформилась уже к весне 1807 г., а не после Тильзитского мира (25 июня 1807 г.), как утверждает большинство исследователей. И его консервативно-националистическая платформа сложилась под влиянием не только фактора военной угрозы и связанными с ним антифранцузскими настроениями, но и под непосредственным воздействием французской же просветительской мысли. Не стоит забывать и о важной роли наблюдений С.Н. Глинки за жизнью простонародья, которым в исследовательской литературе, как правило, не уделяют должного внимания.

1 Глинка С. Н. Записки. М., 2004. С. 7 ; Сивков К. Глинка С. Н. // Русский биографический словарь. М., 1995. «Герберский-Гогенлоэ». С. 290.

2 [Евдокимов И. В.] Сергей Николаевич Глинка (жизнь и деятельность). Исследование // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. Л. 1; Оп. 3. Е.х. 75. Л. 7-8.

3 Глинка С. Н. Записки. С. 9.

4 Там же. С. 10.

5 Егор и Николай умерли в юности. См. : Там же. С. 42, 173. Василий получил домашнее образование и выбрал стезю обычного помещика. Федор стал известным поэтом, мемуаристом, участвовал в движении декабристов.

6 Там же. С. 10.

7 Глинка Сергей Николаевич. Записки его 1775-1800 гг. 1830 г. // РО ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2.

Е.х. 653. Л. 12.

8 Там же. Л. 50.

9 Глинка С. Н. Записки. С. 28-29.

10 Там же. С. 31.

11 Там же. С. 32-40.

12 Там же. С. 53.

13 Киселева Л. Н. С. Н. Глинка и кадетский корпус // Учен. зап. Тартус. ун-та. 1982. Вып.

604. С. 59.

14 См. : Ерошкина А. Н. Администратор от культуры (И. И. Бецкой) // Русская культура последней трети XVIII в. – времени Екатерины II. М., 1997. С. 74-75 ; Ключевский В.

О. Два воспоминания // В. О. Ключевский. Сочинения : в 9 т. М., 1990. Т. 9. Материалы разных лет. С. 18-19.

15 Багдасарян В. Э. Бецкой И. И. // Общественная мысль России XVIII – начала XX века:

Энциклопедия. М., 2005. С. 48-50 ; Кизеветтер А. А. Один из реформаторов русской школы // А. А. Кизеветтер. Исторические очерки. М., 1912. С. 129-148 ; Киселева Л. Н.

С. Н. Глинка и кадетский корпус. С. 49.

16 Аурова Н. Н. Идеи просвещения в первом кадетском корпусе (конец XVIII – первая четверть XIX в.) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8, История. 1996. № 1. С. 35.

17 Л. Н. Киселева говорит о влиянии на Ф. Е. Ангальта идей Дж. Локка, Ж.-Ж. Руссо и немецких неогуманистов (филантропистов), т.е. тех же мыслителей, что и в случае с И.

И. Бецким. См. : Киселева Л. Н. С. Н. Глинка и кадетский корпус. С. 51.

18 Глинка С. Н. Записки. С. 70.

19 См. : Мартин А. «Патриархальная» модель общественного устройства и проблемы русской национальной самобытности в «Русском вестнике» С. Н. Глинки (1808-1812 гг.) // Консерватизм в России и мире: в 3 ч. Воронеж, 2004. Ч. 1. С. 93.

20 Глинка С. Н. Записки. С. 71.

21 Искусство учиться прогуливаясь, или ручная энциклопедия для воспитания, составленная графом Ангальтом, изданная Сергеем Глинкою. М., 1829. III. (далее Искусство учиться прогуливаясь…).

22 Например : Глинка С. Н. Записки. С. 71, 132, 143 и др. В «Записках» содержится рассказ о том, как граф отказывался от предложений профессиональных художников написать его портрет, говоря, что «кисть сына лучше других изобразит лицо и душу своего отца».

В результате портрет был написан одним из кадетов. См. : Там же. С. 133.

23 Там же. С. 71.

24 Искусство учиться прогуливаясь... VI-VII.

25 Глинка С. Н. Записки. С. 90.

26 Там же. С. 92.

27 Аурова Н. Н. Идеи просвещения в первом кадетском корпусе (конец XVIII – первая четверть XIX в.). С. 36.

28 Глинка С. Н. Записки. С. 90.

29 Искусство учиться прогуливаясь... С. 17-22.

30 Глинка С. Н. Записки. С. 72. Ср. : «Чваниться породой предков значит дорываться плодов в корнях, забыв, что они растут на ветвях цветущих, а не во мраке подземельном». См.:

Там же.

31 Там же. С. 91. Интересно, что с этой целью, а также, чтобы воспитать своих питомцев знающими хозяевами и помещиками, граф Ангальт, занимавший в это время пост президента Вольного экономического общества приказал засеять корпусный сад разными сельскохозяйственными культурами и ввел в программу обучения кадетов обрабатывание, удобрение земли и посев. См. : Там же. С. 91 ; Ходнев А. И. История императорского вольного экономического общества с 1765 до 1865. СПб., 1865. С.

258.

32 Искусство учиться прогуливаясь... С. 26-110 ; см. также : Глинка С. Н. Записки. С. 93.

33 В «Записках» в частности сказано, что граф «очень любил русские пословицы и называл их указателями русского народного духа». См. : Глинка С.Н. Записки. С. 133.

34 Там же. С. 60.

35 Там же. С. 88.

36 Там же. С. 86.

37 Там же. С. 77.

38 Киселева Л. Н. С. Н. Глинка и кадетский корпус. С. 60.

39 Глинка С. Н. Записки. С. 79-80.

40 Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997. P. 74.

41 Глинка Сергей Николаевич. Записки // РО ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Е.х. 655. Л. 47 об.

42 Глинка С. Н. Записки. С. 60.

43 Там же. С. 129.

44 Там же. С. 83.

45 Там же. С. 80.

46 Там же. С. 83-84.

47 Глинка С. Н. Записки. С. 46 ; Киселева Л. Н. С. Н. Глинка и кадетский корпус. С. 49;

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries : Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. P. 74.

48 Глинка С. Н. Записки. С. 139.

49 Там же. С. 139.

50 Там же. С. 95.

51 Там же. С. 230.

52 Там же. С. 140.

53 Глинка Ф. Н. Взгляд на прошедшее // Москвитянин. 1846. № 2. С. 37-38.

54 Глинка С. Н. Записки. С. 140. Примеры этой полемики см. также : с. 79-80, 123, 141.

55 Там же. С. 54. См. также : с. 77, 123.

56 Там же. С. 53.

57 Там же. С. 88.

58 Там же. С. 88.

59 Там же. С. 129.

60 Там же. С. 145.

61 Там же. С. 145, 152.

62 Там же. С. 150-151.

63 Там же. С. 124.

64 [Евдокимов И. В.] Сергей Николаевич Глинка (жизнь и деятельность). Исследование // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е. х. 121. Л. 200.

65 Описание столичного города Санкт-Петербурга: в 3 ч. СПб., 1794.

66 Глинка С. Н. Записки. С. 146.

67 Там же. С. 162.

68 Там же. С. 159.

69 Например : Прийма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в русском историко-литературном процессе первой трети XIX в. Л., 1980. С. 222.

70 Глинка С. Н. Записки. С. 157.

71 Там же. С. 163.

72 Интересно, однако, заметить, что «Вадим Новгородский» Я. Б. Княжнина и «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, наряду с появившимся в 1814 г. романом В. Т. Нарежного «Российский Жилблаз, или похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (подражание тому же роману А. Р. Лесажа, который в корпусе вдохновил Глинку и его товарищей) в 1810-1820е гг. находились в числе агитационной литературы декабристов.

73 Глинка С. Н. Записки. С. 167.

74 Там же. С. 180-181.

75 Там же. С. 199.

76 Там же. С. 202, 204.

77 Там же. С. 216-217.

78 Там же. С. 218.

79 Там же. С. 217.

80 Глинка Сергей Николаевич. Записки // РО ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Е.х. 656. Л. 12 об.

81 Глинка Сергей Николаевич. Письмо его к издателю «Современника» // РО ИРЛИ. Ф.

234. Оп. 3. Е.х. 159. Л. 2.

82 Автобиографическая записка Глинки Сергея Николаевича. 18 сентября 1830 г. // РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 3. Е.х. 35. Л. 1.

83 Глинка С. Н. Записки. С. 221-222.

84 Там же. С. 223.

85 Сивков К. Указ. соч. С. 291 ; Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries : Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. P. 77.

86 Глинка С. Н. Записки. С. 223, 229.

87 Например : Киселева Л. Н. Глинка С. Н. // Русские писатели. Библиогр. слов. / под ред.

П. А. Николаева. М., 1989. Т. 1. С. 576.

88 [Глинка С. Н.] Исторический взгляд на общества европейские и на судьбу моего отечества. 1 января 1844 г. // ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 18. Л. 73 об.

89 Ярославский В. И.. Записки // Киев. старина. 1887 (Сент). Т. 19. С. 127.

90 Глинка С. Н. Записки. С. 228.

91 Ярославский В. И. Указ. соч. С. 128.

92 Глинка С. Н. Записки. С. 229.

93 [Евдокимов И. В.] Сергей Николаевич Глинка (жизнь и деятельность). Исследование // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. С. 19.

94 Володина Т. А. Русская история С.Н. Глинки и общественные настроения в России начала XIX в. // Вопр. истории. 2002. № 4. С. 152.

95 Глинка С. Н. Записки. С. 229.

96 Там же. С. 183, 186, 188, 190.

97 Там же. С. 191.

98 Там же. С. 202.

99 Там же. С. 212-215.

100 Там же. С. 212.

101 Селим и Роксана, или Превратность жизни человеческой. Восточная повесть. М., 1798.

96 с. ; Страшный суд : духовная песнь, на две половины разделенная. М., 1799. 8 с.

102 Юнговы ночи. [Ночь первая, вторая, третья и четвертая]. М., 1803. 62 с. В 1806 и 1820 гг. последовали второе и третье издания, в которых были переведены все 12 песен поэмы.

103 История ума человеческого от первых успехов Просвещения до Эпикура, изданная Сергеем Глинкою. М., 1804. 229 с.

104 Эрмитажная галерея, гравированная штрихами с лучших картин, оную составляющих и сопровождаемая историческим описанием, сочиненным Камилем, уроженцем Женевским. СПб., 1805. Т. 1.

105 Глинка С. Н. Речь Приама к Ахиллесу // Сев. вестн. 1805. Ч. 4 (май). С. 191-193; Глинка С. Н. Послание к Д. И. Л. Стихи // Там же. С. 161.

106 Альтшуллер М. Г. Неизвестный эпизод журнальной полемики начала XIX в. : Друг Просвещения и Московский Зритель // XVIII век. Л., 1975. Сб. 10. С. 105.

107 Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. М, 1869. С.107.

108 Глинка С. Н. Записки. С. 193.

109 Вяземский П. А. Старая записная книжка. 1813-1877. М., 2003. С. 250.

110 Глинка С. Н. Записки. С. 232.

111 Там же. С. 249.

112 Там же. С. 233, 245.

113 Там же. С. 250, 254.

114 Глинка Сергей. Б.м. Б.г. письмо Д. П. Руничу // ОР РНБ. Ф. 859. К – 34. № 39. Л. 15 об.Письма С. Н. Глинки к Д. П. Руничу // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. Л. 166; Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 21 марта 1807 г. // Державин Г. Р. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1876. Т. 6. С. 203.

116 Глинка С. Н. Записки. С. 254-255.

117 Глинка С. Н. Записки. С. 256.

118 Там же. С. 252-253.

119 Глинка С. Н. Сумбека, или Падение Казанского Царства : трагедия в пяти действиях.

М., 1806. С. 31, 30.

120 Глинка С. Н. Сумбека, или Падение Казанского Царства : трагедия в пяти действиях. С.

31, 32.

121 Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 8 мая 1807 г. // Державин Г. Р. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 6. С. 204.

122 Письма С. Н. Глинки к Д. П. Руничу // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. Л. 165.

123 Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 21 марта 1807 г. // Державин Г. Р. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 6. С. 201.

124 Глинка С. Н. Записки. С. 246. Позже Глинка читал эту рукопись в доме председателя Комиссии прошений Н. М. Муравьева, где, если верить словам автора, от восторга слушатели обливались слезами. Там же. С. 248.

125 Глинка С. Н. Михаил, князь Черниговский : трагедия в пяти действиях. М., 1808. IIIXVIII.

126 Там же. III-IV.

127 Там же. X-XI.

128 Там же. VIII.

129 Там же. XVII.

130 Там же. XVIII.

131 Там же. XI.

132 Цит. по : Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла…Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX в. М., 2004. С. 169.

133 См. об этом подробнее : Бочкарев В.Н. Консерваторы и националисты в России в начале XIX в. // Отечественная война и русское общество. 1812-1912. М., 1911. Т. 2. С.

194-200.

134 Письма С. Н. Глинки к Д. П. Руничу // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. Л. 163.

135 Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 21 марта 1807 г. // Державин Г. Р. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 6. С. 202.

ГЛАВА II. С. Н. ГЛИНКА ВО ГЛАВЕ «РУССКОГО ВЕСТНИКА»

§ 1. Начало изДаНия «русского вестНика».

аНтизапаДНический пафос журНала.

25 июня 1807 г., после поражения русских войск под Фридландом, Россия была вынуждена подписать невыгодный для нее Тильзитский мир. Этот трактат фактически низводил ее до положения сателлита наполеоновской Франции, вынужденного действовать в русле ее внешнеполитических планов и присоединиться к континентальной блокаде своего основного торгового партнера – Англии. Мирный договор вызвал ощущение униженности и ущемлял экономические интересы России в целом и дворянских кругов в частности, что способствовало дальнейшему росту националистических тенденций. Ф. Ф. Вигель вспоминал, что образованное общество восприняло Тильзитский мир с Наполеоном как «порабощение ему, как признание его над собою власти»1. А по словам Д. В. Давыдова, после 25 июня 1807 г. «1812 год стоял уже посреди нас, русских, с своим штыком в крови по дуло, с своим ножом в крови по локоть»2.

Охватившие общество антифранцузские настроения и жажда реванша3 нашли наиболее яркое воплощение в памфлете Ф. В. Ростопчина «Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева», явившемся своего рода манифестом складывающегося русского консервативного национализма. Ростопчин начинал с критики галломании русского образованного общества, опасные последствия которой явно ассоциировались в его сознании с событиями французской революции, также удостоившейся многочисленных инвектив автора. Вслед за Шишковым Ростопчин призывал искать примеры для подражания в собственном национальном опыте, взывая к именам знаменитых российских воинов (Шуйского, Голицына, Меншикова, Румянцева, Орлова, Суворова), спасителей отечества и Москвы (Пожарского, Минина, Еропкина), глав духовенства (Филарета, Гермогена, Прокоповича, Платона), министров (Панина, Шаховского, Маркова), писателей (Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, Державина, Карамзина, Нелединского, Дмитриева, Богдановича)4. Памфлет Ростопчина явился первым публицистическим произведением, обращавшимся к разным социальным слоям. Он был адресован, прежде всего, среднему и мелкопоместному дворянству, многочисленному, но не столь подверженному французской моде, как аристократия, однако был близок и городскому купечеству, мелким чиновникам и мещанам. «Мысли вслух…» вызвали широчайший общественный резонанс и разошлись неслыханным по тем временам тиражом в семь тысяч экземпляров5. Успех, тон и литературная стилистика памфлета Ростопчина, приближенная к народной речи, воодушевили Глинку, писавшего в своих «Записках», что своими «Мыслями вслух…»

граф «первый… вступил… в родственное сношение с мыслями всех людей русских»6.

В значительной степени восприняв опыт графа и уверившись в неизбежности войны с Наполеоном7, С. Н. Глинка приступил к изданию «Русского Вестника» (в оригинале журнал назывался «Руской вестник», но, следуя сложившейся в историографии традиции, мы будем называть его «Русский вестник»), главной целью которого положил «возбуждение народного духа и вызов к новой и неизбежной борьбе»8. Знаковым было само название издания, полемически заостренное против карамзинского «Вестника Европы». И если издатель последнего ставил целью «знакомить читателей с Европой и сообщать им сведения о том, что там происходит замечательного и любопытного»9, то Глинка в объявлении о выходе своего журнала, опубликованном в № 102 «Московских ведомостей» от 21 декабря 1807 г., обещал помещать в нем всё то, что «непосредственно относится к отечественному» и «политические известия касательно токмо до России»10.

Несмотря на всплеск патриотических настроений, идея издания журнала, который придерживался бы исключительно «русского направления», была и новой, и рискованной. По словам Глинки, опубликованное им уведомление возбудило «и недоумение, и удивление» в общественности11. Через несколько дней по выходе объявления впервые лично встретившись в одном из московских салонов с Ф.В. Ростопчиным, Глинка услышал от графа: «Отважное ваше предприятие удивляет меня»12. Но тут же получил предложение о сотрудничестве, причем граф просил его сдерживать свое «запальчивое перо», которое «часто бывает заносчиво»13.

Уже в первом номере «Русского вестника» было опубликовано написанное Ростопчиным от лица Устина Веникова «Письмо к издателю. От 22 декабря 1807 года из с. Зипунова»14. В нем он развивал уже высказанную Глинке мысль: «хвалю столь же благородное намерение, сколько дивлюсь смелости духа вашего. Вы… хотите издавать одну русскую старину ожидая от нее исцеления слепых, глухих и сумасшедших, но забыли, что неизменное действие истины, есть колоть глаза и приводить в исступление… Для отпадших от своих и впадших в чужих, вы будете проповедником, как посреди дикого народа в Африке»15. В конце этого письма была помещена приписка Глинки, в которой он просил «почтеннаго жителя с.

Зипунова, и соседа его Силу Андреевича Богатырева, обогащать Руской Вестник замечаниями и письмами своими»16. Но сотрудничество с Ростопчиным не было долгим17. В начале 1808 г. на сцене театра на Арбате была поставлена новая комедия графа «Вести, или Убитой живой», которая довольно зло и откровенно высмеивала нравы и пороки хорошо знакомого Ростопчину светского общества. Многие из столичной публики узнали себя в выведенных автором персонажах и устроили ему что-то вроде общественной обструкции. Уязвленный Ростопчин обрушился на московский свет в двух гневных письмах, которые предложил для публикации в «Русском вестнике». Глинка ответил отказом, аргументировав его излишней желчностью посланий графа, после чего Ростопчин больше не давал своих материалов в его журнал.

Начинал сотрудничество с журналом Глинки еще один граф, также известный своими консервативными взглядами А.А. Аракчеев. В третьем номере «Русского вестника» Глинка высказал мысль, что «гений Аракчеева доведя до совершенства во всех частях нашу артиллерию, конечно, воспользуется открытиями республиканцев и сообразя их с характером русских и с их холодным мужеством, составит новое превосходное военное искусство»18, что обеспечит преимущество русских войск в возможно предстоящей борьбе с Францией. Этот номер вместе с сопроводительным письмом Глинка отправил графу 30 марта 1808 г.19 В письме от 31 апреля 1808 г. Глинка предлагал Аракчееву «украсить» его именем «список особ, удостоивших подпискою своею «Русский вестник»20. Ответное письмо графа от 4 мая 1808 г. без его ведома Глинка опубликовал в пятом номере «Русского вестника»21, ссылаясь на то, что «по долгу издателя» не может скрыть «сих слов, драгоценных сердцу каждого Россиянина»22. В своем письме А.А. Аракчеев благодарил издателя журнала за приглашение на подписку, говоря, что «Русский вестник» ему «близкой родня как старому русскому дворянину»23. Далее Аракчеев писал, что «как бедный дворянин воспитан был совершенно по-русски: учился грамоте по часослову, а не по рисованным картам.

Потом выучен будучи читать Псалтырь за упокой по своим родителям, послан на службу Государя и препоручен в С. Петербурге Чудотворной Казанской иконе, с таким родительским приказанием, дабы я все мои дела начинал с ея соизволения: чему следую и по сие время»24. Эти слова Глинке «чрезвычайно понравились»25, и они вполне отвечали его собственным взглядам и настроениям. Но через некоторое время Аракчеев прислал издателю письмо с приложенными к нему 12 письмами от жителей разных губерний, которые, по словам Глинки, «так увлеклись глубочайшею к нему преданностию, что возвеличили его наименованиями избавителя и спасителя отечества»26, и предложил опубликовать эти письма. Глинка ответил отказом и в своем письме, в частности, писал: «Не берусь возражать на восторженные изречения лиц, приветствовавших вас, и искренно желаю, чтобы вы долго проходили поприще свое; но теперь не могу напечатать присланных вами писем. Все то, что относится к случайным людям, разлетается громкою оглаской.

Меня назвали бы льстецом, пресмыкающимся перед человеком случайным и добивающимся каких-нибудь у него милостей. А я от юности лет моих ни перед кем не раболепствовал. Но в свете редко верят и самым бескорыстным отзывам. Мнения людей различны, а пересуды привязчивы»27. Много лет спустя С.Н. Глинка пересказал этот случай графу М.А. Милорадовичу, тогда уже известному герою Отечественной войны. Смелость Глинки немало удивила генерала: «И вы это сделали с таким страшным человеком?»28. Но, по признанию, издателя «Русского вестника» граф Аракчеев никогда не чинил ему никаких препятствий29.

Так же быстро закончилось сотрудничество с княгиней Е.Р. Дашковой, которая, как и Ф.В. Ростопчин, сама предложила свое сотрудничество сразу же по прочтении объявления Глинки в «Московских ведомостях», но с условием, что издатель будет публиковать ее статьи без каких-либо изменений30. Ее первая статья, а точнее письмо к издателю, появилась во втором номере «Русского вестника»31. В «Записках» Глинка говорит, что уже по этой первой статье сделал вывод о скоротечности работы с княгиней, так как она слишком явно высказывала свои политические симпатии: «Англичанам был в ней (статье – Н.Л.) праздник, а сынам Германии туманные сумерки»32. Однако содержание самой публикации не соответствует воспоминаниям Глинки. Письмо Дашковой отражает только ее антифранцузские настроения и содержит резкую критику галломании русского образованного общества. Глинка утверждал, что не делал в письме княгини никаких купюр33, и заподозрить его в лукавстве, зная его добросовестность и правдивость, довольно сложно. Проанглийских и антигерманских идей нет и в следующей статье Е.Р. Дашковой, помещенной в третьем номере «Русского вестника»34. Скорее всего, Глинка имел ввиду другую статью княгини, о которой он также упоминает в мемуарах и которая не была опубликована35 в силу возможных цензурных затруднений, связанных с тем, что Россия в послетильзитский период была вынуждена отказаться от любых проявлений дружественности в отношении Англии.

Видимо, именно на это неопубликованное письмо и отвечал Глинка в четвертом номере своего журнала36, где решил показать «знаменитой Россиянке» с «какою вывескою целое ученое общество Англинских историков вывело Русских на позорище всемирное»37 и доказать тем самым, что англичане не заслуживают ее публицистического покровительства. Так или иначе, история с неопубликованной статьей послужила причиной разрыва тандема Глинки с Е.Р. Дашковой. Своенравная, неуступчивая в своих мнениях княгиня назвала издателя «выскочкой»38 и перестала писать для журнала, но Глинка был скорее рад окончанию этого неудобного для него сотрудничества.

Положительным образом завершился лишь один конфликт – с Г.Р. Державиным. Литературный наставник Глинки, один из влиятельнейших членов «Беседы любителей русского слова» не очень часто, но помещал в «Русском вестнике» свои стихи39.

Опубликовав в журнале три сочинения Державина, на очередное его предложение – напечатать стихи к Купидону – Глинка ответил отказом, настаивая, что «баснословного не помещает в Русском вестнике»40. Отличавшийся вспыльчивым нравом Державин ответил Глинке едкой эпиграммой, помещенной в журнале А.Е. Измайлова «Цветник»41, но быстро отошел и после публикации в «Русском вестнике» своей нравоучительной мелодрамы «Обитель Добрады» у него с Глинкой наступил «мир ненарушимый»42. Таким образом, Глинка, заинтересованный в привлечении консервативно настроенных авторов, никогда не жертвовал этой цели направлением своего журнала. Помимо вышеназванных авторов, в журнале регулярно публиковались произведения Ф.Н. Глинки, А. Писарева, Н. Шатрова, И. Богдановича, Ф. Иванова, князя П.И. Шаликова, А.А. Волковой, реже – Н. Врасского, Н. Николева, Н.А. Полевого, А.С. Шишкова, графа Д.И. Хвостова, П.И. ГоленищеваКутузова и мн. др. Это была в основном поэзия, прозаические произведения публиковали лишь Ф.Н. Глинка, И. Богданович, Н. Шатров, Н.А. Полевой. Заметим, что некоторые из авторов – А.С. Шишков, Д.И. Хвостов, П.И. Голенищев-Кутузов, Н. Николев, А.А. Волкова – так или иначе были связаны с «Беседой любителей русского слова»43. Все же основная часть статей «Русского вестника», носивших программный характер, принадлежала самому С.Н. Глинке, который таким образом являлся издателем, редактором и основным автором собственного журнала.

Собственных средств на издание журнала у Глинки не было; первоначальную помощь ему оказал известный московский типографщик П.П. Бекетов, прежде уже издававший некоторые сочинения Глинки. Бекетов предложил взять на себя расходы за напечатание первых двух книжек «Русского вестника» и оставить за собой эти издержки в том случае, если они не окупятся; если же журнал найдет своего читателя, то издатель продолжит его выпуск на свой счет, что будет гораздо выгоднее для него44. Первые же книжки «Русского вестника» привлекли к себе внимание читающей публики, что позволило Глинке уплатить долг Бекетову45, и в дальнейшем журнал печатался на средства самого издателя. Кроме того, П.П. Бекетов был владельцем граверной, в которой было изготовлено более 300 гравированных портретов известных исторических личностей с достоверных оригиналов. Некоторые из этих портретов – боярина А.С. Матвеева, наставника Петра I Н. М. Зотова, царицы Натальи Кирилловны, императрицы Екатерины II, Симеона Полоцкого и др. – были приложены к «Русскому вестнику» С. Н. Глинки46.

Программу своего издания Глинка изложил во вступлении к первому номеру «Русского вестника»47. Он начал с утверждения «русского направления» своего журнала: «Издавая Руской вестник, намерен я предлагать читателям все то, что непосредственно относится к Руским. Все наши упражнения, деяния, чувства и мысли должны иметь целью Отечество; на сем единодушном стремлении основано общее благо. … Все то, что относится к родной стране и согражданам нашим драгоценно сердцу, любящему Отечество. Воображение обтекает весь шар земной, мечтает, будто бы может объять весь род человеческий; сердце по убеждению чувств своих, приближается особенно к единоземцам, и любит их более всех других народов. Руской вестник посвящается Русским»48.

Но далее из текста следовало, что обращение «к отечественному» будет проходить в контексте противостояния Франции: «Философы осьмагонадесять столетия – писал Глинка, - никогда не заботились о доказательствах; они писали политические, исторические, нравоучительные, метафизические, физические романы; порицали все, все опровергали, обещивали беспредельное просвещение, неограниченную свободу, не говоря, что такое то и другое, не показывая к ним никакого следа, - словом, они желали преобразить все по-своему. Мы видели, к чему привели сии романы, сии мечты воспаленного и тщеславного воображения! И так, замечая нынешние нравы, воспитание, обычаи, моды и проч., мы будем противополагать им не вымыслы романические, но нравы и добродетели праотцов наших»49. В этом пассаже Глинка вполне отчетливо обозначил антитезу, на основе которой выстраивалась консервативнонационалистическая концепция журнала. Она не была четко сформулирована издателем в отдельной статье или даже номере издания, но вырисовывалась из всего комплекса его статей. Для реконструкции взглядов С.Н. Глинки мы обратились к корпусу номеров журнала за 1808гг., т.к. их консервативная и националистическая составляющие в этот период проявили себя в наиболее яркой и концентрированной форме50, а сам журнал, как совершенно точно заметил П.А. Вяземский, имел «историческое и политическое значение»51.

Таким образом, не вполне прав А.В. Предтеченский, выносивший на первый план издательской деятельности С.Н. Глинки проблему военного противостояния Франции, и, соответственно, рассматривавший антифранцузский характер «Русского вестника» в большей степени как следствие наполеоновской агрессии52. Эта тема была, безусловно, важна для Глинки и звучала все увереннее по мере приближения 1812 г. и нарастания националистических настроений. Хотя, уже в третьем номере «Русского вестника» Глинка не побоялся озвучить свое мнение относительно Тильзитского мира. В статье «Некоторые замечания на некоторые статьи политическаго сочинения г. Шлецера под названием: взор на прошедшее, настоящее и будущее»53 утверждалось, что поражение под Фридландом было не таким уж тяжелым для России, и что Наполеон, напротив, после этой битвы вряд ли захотел бы «вновь попытать военного счастья своего против Русских, ибо в продолжении прошедшего похода он всегда был близок к погибели»54. Далее обрисовывалось сложившееся в результате сражения стратегическое положение обеих армий: «Французская чрезвычайно удаленная от отечества, расстроенная потерями и успехами, имела позади себя Австрию, которая готова была объявить войну; может быть к ней пристала бы Дания, может быть самая Гишпания; Шведскую Померанию, куда ежедневно ожидали высадки Англинских войск и Шведов, и в переди Россию, восставшую во всем могуществе, имевшую время вооружиться и приготовиться к сей беспримерно кровопролитной войне, ободренную столетними победами». И вообще, «естьлиб миролюбивый Александр не пощадил крови своих подданных и не пожертвовал неверною союзницею благоденствию своей империи; то по сих пор Бог знает, где бы был непобедимый Наполеон и великая армия великой нации»55. Из этого делался следующий вывод: французам «мир был нужнее, нежели Русским»56. Высказав широко распространенную в обществе точку зрения о Тильзитском мире как о временном перемирии, автор заключал, что если «неисповедимыми творческими судьбами назначено когда-нибудь возгореться войне между Россиею и Франциею», то Россия найдет в себе силы для отпора57.

Эта статья привлекла внимание не только общественности – в Английском клубе третья книжка «Русского вестника» ходила из рук в руки58, - на направление журнала самому Александру I пожаловался французский посланник Коленкур; причем из «Записок» Глинки видно, что до этого момента император не знал о существовании «Русского вестника»59. Таким образом, общая для либеральных и марксистских историков оценка издания как проправительственного и официального60 не выдерживает критики: официальному Петербургу «Русский вестник»

был скорее неудобен. Он продолжал оставаться в оппозиции правительственной линии вплоть до 1812 г., пока Франция формально считалась союзницей России. Можно предположить, что официальные круги, осознававшие искусственность мира с Наполеоном, были заинтересованы в сохранении националистических тенденций, а потому дело с «Русским вестником» ограничилось лишь выговором цензору журнала А.Ф. Мерзлякову, а С.Н. Глинка «по политическим обстоятельствам» был уволен от московского театра, при котором состоял сочинителем и переводчиком61.

Запрета на издание журнала не последовало. В момент написания своих мемуаров Глинка с гордостью вспоминал, что «после Тильзитского мира на него первого пал гнев Наполеона»62.

После инцидента с жалобой Коленкура Глинка избегал откровенных высказываний на тему военного противостояния вынужденных союзниц.

Конечно, свою роль сыграли цензурные запреты, но легкость, с которой он пошел навстречу цензуре, объяснялась, прежде всего, тем, что эта тема не была самоцелью издания. Взявшись за «возбуждение народного духа и вызов к новой и неизбежной борьбе», Глинка имел в виду не столько вооруженный конфликт двух государств. Здесь важно заметить, что Глинка выделял «два рода войны: одна явная, производимая вооруженною рукою; другая сокровенная, производимая пронырством… Первая нападает, так сказать, на тело Государственное; другая, на тело и душу его»63. И эта вторая война, согласно Глинке, гораздо опаснее первой: «Временныя потрясения Царств и болезни телесныя, не столько вредят, сколько разврат, который вкрадывается исподволь, заражает души, умы и повергает народ во всеобщее разслабление»64. В России уже «при Дворе и столицах владычествует беспредельная роскошь, а в деревнях крайняя нищета и разорение. Кто же водворяет к нам сию роскошь; кто, по правилам Аристотелевым, «чрез чувства нападает на душу»: кто питает у нас сию язву, которая поглощает нравы, имущества, труды, кровавой пот земледельцев, и останавливает успехи Отечественной промышленности? Спросят: но каким образом иноплеменные могут быть законодавцами в чужой земле?

Тайна сия объясняется воспитанием»65. Таким образом, Глинка выходил за рамки антинаполеоновского патриотизма и связывал его с более широкими проблемами. Принципиальное значение для него имел тот факт, что накануне возможного вооруженного нападения Россия уже подверглась «сокровенной» атаке со стороны все той же наполеоновской Франции, «развращенной», «безбожной» страны, в которой произошло одно из самых страшных социально-политических потрясений в истории человечества – революция.

Таким образом, толчком к оформлению консервативных взглядов С.Н. Глинки и консервативной концепции его «Русского вестника», как и у многих его современников, стала реакция на французскую революцию.

Осмысление произошедшего во Франции было настолько важным для Глинки, что в 1809 г. он издал книгу «Зеркало нового Парижа»66, которая имела «одинакую цель с Русским вестником», а именно, показав ужасы революционных событий, порадовать соотечественников тем, «что они родились Русскими и в России»67. Поэтому при рассмотрении взглядов Глинки на Французскую революцию, наряду с материалами его журнала, будет целесообразным привлечь и эту книгу. Ответ на вопрос: «От чего Париж в 1788 г. почитался столицею вкуса, ума, моды и просвещения, а в 1793 г. сделался вертепом извергов и злодейства?» - для Глинки очевиден: «Причину сей чудной перемены ищите в нравах и страстях.

Страсти дали роскоши власть над добродетелью, легкомыслию над рассудком; страсти в жилище вкуса и моды поселили ужас и смерть. Нравы, образ мыслей и свойства людей более всего объясняют причину всех общественных перемен»68. Глинка изображает следующую эволюцию нравов во Франции в XVIII в.: «При Людовике XIV еще строго соблюдали внешнюю пристойность двора, и не смели явно порицать веры и благонравия. В правление Регента самоволие и разврат сделались модою;

при нем почитали чудом добродетельную женщину! и при нем Вольтер начал сочинять соблазнительную свою повесть о девице Орлеанской69. В это же почти время осмеяли фельдмаршала Вилара за то, что он приехал ко двору в старинной одежде»70. Причину порчи нравов Глинка видел в материалистической философии французских просветителей, которые на страницах его журнала именовались не иначе как «лжеумствователи осьмагонадесять столетия»71. С точки зрения Глинки, источник их заблуждений заключался в отвержении Бога, Веры и всего установленного божественным промыслом миропорядка. Причем они не только отвергали, но высмеивали эти священные понятия. Так, Глинка с возмущением цитирует начало статьи «Бог средоточие вселенной» из «Вольтера для юношества»: «Однажды мыши, разговаривая между собою воскликнули:

как прекрасен сей мир! Как сильна наша власть! Какой великолепный храм для нас сооружен! Сам Бог от начала вечности изрыл для нас ямы, где мы живем»72. «К чему в сих ничтожных видах предлагать наставления разуму и душе? Ужели к уничтожению их?» – задается вопросом Глинка, и отвечает: «Уже теперь всем известно для чего Вольтер старался осмеивать все то, что в обществе людей освящено верою: к переложению величественнейших истин на мелкия понятия, изощрял он всю силу своего воображения»73. Все тот же Вольтер, который, кстати сказать, среди всех французских просветителей подвергается наибольшей критике издателя, отрицая участие божественного промысла в земной жизни, заявил, что люди «подобны шарам, движимым слепым и непреодолимым роком… Вспрыгнув два, три раза… на мраморном помосте или на навозе, исчезаем навсегда, вот наш жребий»74.

Между тем, согласно Глинке, слова, мысли и действия людей находятся в неразрывной связи, потому «привыкнув к мелким понятиям, отвыкаем от всего того, что возвышает разум и что воспламеняет душу к подвигам благородным и великим»75. Потому и Вольтер, уподобив людей шарам, советует не заниматься будущим, забыть о терпении, твердости духа, вере в Бога и в бессмертие души, а «переступать кое-как из одной четверти часа в другую; прыгать по воле страстей; наслаждаться мимотекущею минутою»76. Таким образом, «лжеумствователи» пришли к проповеди «беспредельного земного блаженства рода человеческого»77, а следовательно эгоистического, потребительского отношения к жизни. Пытаясь «с помощью холодных, неодушевленных и мрачных умствований» привести «в точность арифметическую честь, любовь к Отечеству, человеколюбие, думая, что исчисля сии добродетели, заставят без всякого труда оным последовать», они «раздробили благородные и величественные чувствования души и сердца» и «заразили источники их»78. Эта подмена иррациональных начал рациональными привела к следующим культурным и общественным сдвигам: «Писатели говорили обо всем отрывисто, и желая щеголять остроумием, чуждались здравомыслия. С того времени о всех благородных и величественных побуждениях душевных и сердечных стали изъясняться краткими изречениями, которые Французы называют фразами.

Щеголеватая речь или фраз сделались главным достоинством в разговорах и во всех родах сочинений… Сия зараза из разговоров о словесности перешла и в нравы:

о чем слегка говорили и писали, то и в делах, так сказать, мимоходом наблюдали. Богопочитание, вера, добродетель, терпение, великодушная и постоянная любовь к Отечеству, все сии основания обществ и Держав превратились в мимотекущие обязанности. Главное было то, чтобы блистать умом и наслаждаться минутною жизнию»79. Так, пожертвовав священными обязанностями каждого человека «наслаждению мимотекущею минутою» просветители пришли к проповеди «общенародного блага»80. Эту идею подхватили творцы Французской революции: «Робеспьеры и Мараты, вдохновленные Вольтером и его последователями, кричали: «Народ всеведущий, народ всевластный! Сильный правами своими, правами вольности, свободы и равенства.

Не только наследственные имущества, но и труды ремесленников, все тебе принадлежит по неоспоримому праву; бери, все твое. Не щади тех, которые дерзнут воспротивиться твоим правам»81. Проповеди этого «мнимого равенства» привели к тому, что «скопища разбойников, изверженных адом, наполнили Францию ужасами, каких никогда не было под солнцем. В зверском неистовстве вооружились они на сограждан, на ближних; расстреливали, топили, казнили, мучили лютыми пытками и тысячами отправляли в ссылку»82.

Глинка выделяет еще один важный фактор, предваривший революцию: «Не Английское ли правительство всегда и повсюду подкупало журналистов, чтобы они во всевозможных видах водворяли везде дух английского учения, соответственный выгодам Англичан? Герцог Дорсет… находившийся до революции во Франции посланником, был главным орудием кабинета Сен-Жамского. Несколько Английских платий дорогой цены предложены были от него придворным госпожам: они приняли их, стали носить и вскоре все преобразилось на Английскую стать, сады, кафтаны, сапоги, завтраки. Все наперерыв друг перед другом превозносили Английское правительство, Английские магазейны, Английские конторы, английскую словесность, Английские очки, в которые смотрели в театре на мрачные зрелища во вкусе английском, и проч.»83. Таким образом, Глинка намекает на ведение «сокровенной войны» против французов со стороны англичан. В «Зеркале нового Парижа» Глинка разражается по этому поводу следующей любопытной сентенцией: «До Генриха II короли Французские почти так же одевались, как и подданные их. Сей монарх на свадьбе сестры своей явился в шелковых чулках. Ревнители древних обычаев ужаснулись. И в самом деле Генрих III установил после придворный Этикет; при Генрихе IV ничто не могло обуздать роскоши.

Естьлиб кто захотел написать историю от шелковых чулок Генриха II до Англинских мод, принятых Французами: тот изобразил бы всю постепенность революции»84. Причину «победы» англичан над французами, с точки зрения Глинки, следует искать в пропаганде космополитизма, которую проводили просветители: они «переселяли» жителей Франции «то к Ирокейцам, то к Гуронам, то к Кафрам и Готтентотам, возбуждая в них любовь ко вселенной, а ненависть к единоземцам»85.

Страсти и разврат стали причиной революции, они же восторжествовали после ее окончания. Современный Париж, по мнению Глинки, представляет крайнюю степень нравственной, культурной и экономической деградации: «В Париже не щадят ничего, чтобы только обогатиться.

Честь, совесть и в ум не приходят! У кого много золота, тот почтен и благороден»86. Причем «от новых богачей нет пользы ни искусствам, ни наукам. У них на уме лошади и собаки, а не люди… Хороший стол есть первое их блаженство»87. «В Париже нет прежней веселости и приветливости. Жители стали беспокойны и задумчивы. По виду их легко можно заключить, что они думают о долгах, и непрестанно вымышляют средства, как жить, и как из беды выпутаться. Расточительная роскошь, тщеславие и дороговизна припасов произвели бедность и нищету. И между тем всякой живет выше своего состояния, и хлопочет, как бы блеснуть одною наружностью»88.

Таким образом, С. Н. Глинку мало интересовала сложность политических процессов, сопровождавших французскую революцию; он был безразличен к спорам между жирондистами и монтаньярами, якобинцами и эберистами, умеренными и радикалами. Существенным для него был лишь тот факт, что политической революции во Франции предшествовала революция нравственная, что просветители и явившиеся, с его точки зрения, их последователями адепты революции отвергли существование Бога и уверовали в «беспредельность человеческого разума», отреклись от всех обязанностей человека перед обществом и проповедовали «беспредельное земное блаженство» и «несбыточное равенство», променяли Отечество на абстрактное «всемирное братство». На такие последствия реализации либерального лозунга «Свобода. Равенство. Братство» указывал Глинка.

Франция и французская культура в глазах Глинки представляли источник деструктивных в общественно-политическом плане идей, поэтому одной из доминантных тем его журнала стала критика галломании русского общества. Надо сказать, что Глинка рассматривал ее в более широком контексте чрезмерного увлечения русского образованного общества западно-европейскими культурными и общественно-политическими ценностями, но акцент смещал именно на влияние французской культуры, которая действительно пользовалась наибольшей популярностью среди высшего общества. Вполне вероятно, что издатель «Русского вестника»

не апеллировал прямо к французскому влиянию в силу цензурных запретов и памятуя о жалобе Коленкура. Можно также предположить, что в сознании читателей, охваченных антифранцузскими настроениями, инвективы Глинки прочно связывались с негативным воздействием на русское общество именно этой нации.

«Иностранцы везде», - пишет Глинка, - «по одному имени своему преимущественно перед соотечественниками (которые, скажем мимоходом не умеют ни войти, ни поклониться, ни слова сказать), иностранцы принимаются в знатнейших домах; в присутствии их говорят о правительстве, о доходах государственных, о войске, словом о всем том, что относится к Отечеству. Гости сии вмешиваются в беседу, предлагают сперва мнения, потом судейские приговоры, и возвратясь восвояси, разглашают и пишут о том, что слышали и видели, а не редко и о том, чего и слухом не слыхивали! От чего же происходит сия откровенность, сие предание, так сказать, чувств и помышлений иноплеменным? От того, что они суть единственные вожди и учители детей знатных и богатых господ…»89.

Между тем иностранные наставники убивают в своих русских воспитанниках патриотизм и чувство собственного национального достоинства. Глинка уже в первом номере «Русского вестника» в статье «Мнения известнейших русских писателей о воспитании отечественном и о иноземцах»90 с сочувствием цитирует Н.М. Карамзина: «Никогда иностранец не поймет нашего естественного или народного характера, и следственно не может сообразоваться с ним в воспитании; никогда он с чувством не скажет слова о России, о ея героях, народной чести и не воспалит в ученике искры Патриотизма»91. А позже и сам издатель «Русского вестника» писал, что иностранные учителя лишены главного – «в них нет той привязанности к нему (Отечеству – Н.Л.), которая и дым его любит, которая слышит отдаленный голос предков, проникает в их гробы, и по добродетелям, по чистоте нравов, по святому хранению слова, судит об их деяниях»92. По этой же причине нельзя верить иностранцам, писавшим о России, и ни в коем случае не включать их сочинения в процесс обучения русской молодежи. Даже иностранцы, долгое время жившие в России и хорошо знакомые с русскими летописями, такие как Леклерк и Левек, не смогли создать достоверного описания России и русской истории, потому что «по чувствам своих душ, по образу мыслей своих» не «могли судить о душах, о нравах наших предков»93. Что уж говорить об авторах, никогда не видевших Россию, как например, Кондильяк и Монтескье: первый «клеветал на нравы русских», второй утверждал «будто бы до Петра I все русское духовенство пресмыкалось во мраке варварства и невежества»94.

Глинка с сожалением констатирует, что вместо книг полезных для воспитания, именно эти вредные, унижающие национальное достоинство русских книги заполонили Россию. Так, он приводит выдержку из одного французского романа: «Петр I должен был сражаться с закоснелыми предрассудками Веры, с невежеством и проч. Словом Россия тогда подобна была семиглавному чудовищу»95. О последствиях распространения подобной литературы Глинка замечает: «Русский переводчик без сомнения пропустит сию ложь и клевету: но кто выскоблит оные из подлинника, и кто предохранит питомиц большого света от чтения Французского романа. Воображение их невольно испугается семиглавного чудовища, в виде которого представлено Отечество наше»96.

Однако особенную опасность представляет популярность в России политически неблагонадежных сочинений «лжеумствователей осьмагонадесять столетия»; например, вот что писал Глинка о востребованности «зловредного» Вольтера: «Не только Вольтер для юношества, но все его сто Частей давно уже в руках питомцев модного воспитания. Единоземцы Вольтера учат их восхищаться затейливостью и легкостью его слога.

Ученики вытверживают наизусть целые страницы; скоро весь Вольтер овладеет их памятью и душами; чему же русскому в них проникнуть?»97.

Этот сюжет Глинка развивает в статье «Мысли про себя», название и стилистика повествования которой подчеркивает преемственность с ростопчинскими «Мыслями вслух». Главный герой статьи с характерным именем Иов Силантьевич Домоседов, лежа на кровати, доставшейся ему в наследство от деда (факт глубоко символичный для Глинки – Н.Л.), рассуждает: «Что проповедывают нам иноземные учители? (я не говорю о всех: нет правила без исключения). Сперва станут они уверять питомца своего, что он ошибкою родился на Руси; что природа сама не знала для чего напустила на Север такие стужи и непогоды; что родина его сотворена только для медведей, и что все его соотчичи невежды, дикари; словом, не люди. Потом, следуя похвальным правилам новой философии, исподволь и ухитряясь, так очистят ум от предрассудков, что в нем… чуть ли и названия останутся о Вере, нравах и добродетелях… как же поступают в учении? Говорят: «не надобно отягощать голову излишним, должно брать всего по-немногу; составить маленький всеобщий курс наук, особливо из тех, которые нужны для того, чтоб жить в большом свете и быть любезным по моде»98.

Это еще одна важная проблема – поверхностность, пустота «модного воспитания», его ориентация на внешний эффект, благодаря которым в русском обществе утвердились ранее неизвестные понятия и явления – «бон-тон», «бомонд», «любезность», «мода» и «роскоши». Объясняя читателям эти понятия, Глинка рисует совершенно карикатурные, но от этого не менее трагические в его понимании картины. Так, чтобы придерживаться бон-тона, его современник «должен приглашен быть на все балы, спектакли… говорить не иначе как по-Французски; впрочем он увольняется от учтивости и хорошего обхождения. Женщина нынешнего хорошего тона ни к чему не должна оказывать внимания, ни любопытства; должна беспрестанно говорить, что ей везде скучно, и не пропускать ни бала, ни спектакля…»99. Люди же, составляющие так называемый бомонд, «не заботясь ни о благе общем, ни об отечестве, судя по расчетам самолюбия своего, порицают только, или защищают злоупотребления. Молвят слова два о новостях; берутся за карты; опять обращают речь к безделицам… так проходят дни, годы и вся жизнь бомонда»100. Столь же пуста и цинична распространившаяся в высшем свете «любезность», которая стремится не к воспитанию добродетелей и совершению полезных дел, но пустить пыль в глаза, произвести благоприятное впечатление. Вот изображение типичного любезного представителя высшего общества: «Князь N.N. молод, прекрасен, умен; он был в чужих краях; блистал в Парижских Societes; каждая его шутка ходит по нескольку дней по городу, и каждому из его соперников жаль, для чего не ему удалось ее сказать. Войдет ли куда, матери и дочери кричат: «как он мил, как он любезен». Наконец, он богат и чиновен… и что же? Этот любезный Князь поклянется в любви, в пламенной страсти тридцать раз, и обманет. Супружество считает он шуткою, предрассудком мелких умов; словом, самым смешным обрядом.

Для чего же истощает он все остроумие свое, всю любезность? Для того, чтобы пленить, оковать сердце. Он изменит, обманет; он повергнет неопытную невинность в отчаяние; ему все простят: он любезен»101.

Моды и роскоши, как утверждает Глинка, уже воздвигли в России свои «святилища» и «храмы вкуса», средоточием которых являются Кузнецкий мост и Ильинка102. Он подчеркивает святотатственность употребления самого слова «храм» в отношении явлений, подобных «лютым и опасным язвам общественным»103, так как они не только подменяют истинные нравственные ценности ложными, в результате чего человек начинает оцениваться не по собственным заслугам, а по стоимости одежды, экипажа и т.д., но и вредят физическому здоровью женщин большого света. Нарушая все законы природы, светские дамы «на смех северным бурям и зимней стуже, летают Зефирами, и легкой модной одежде жертвуют здоровьем, а не редко и жизнию»104. Причем на концертах, балах и других светских мероприятиях становится невозможным отличить мать от дочери: «От прикосновения моды расцветает старость, а молодость стареет»105. Это очень беспокоит Глинку в связи с тем, что «от воспитания девиц зависит главное семейственное и общественное счастье. Они причиняют величие или упадок целых поколений»106, а «модное воспитание, присвояя женщинам неограниченную вольность отъемлет священное и единственное их владычество, состоящее в покорении душ и сердец, силой добродетелей супруги и матери»107. Так Глинка задается вопросом: «все ли матери могут быть теперь матерями-кормилицами?» - и заключает, что «многие из них, воспитанные по-новому, расслабевают телом и душою от самой колыбели; а притом, как расстаться с светом, модами и забавами?»108. Таким образом, физическая деградация старшего поколения распространяется и на младшее.

Помимо негативного влияния на нравственность российского общества, иностранное воспитание имело и экономический эффект. Глинка пытается обратить внимание читателей на то, как много «родовых и благоприобретенных поместий истребились от заразы иноплеменного воспитания, которое уничтожая в душе все отечественное; в умах злополучных жертв своих заглушает мысли даже и о собственной их пользе!»109. С детства наученные считать качественной и престижной только иностранную продукцию, представители благородных сословий тратят неимоверные суммы денег на иностранные «безделки» не только внутри страны110, но и за ее пределами: «И молодые и старые все из царства в царство в запуски рыщут. За чем же старые бредут? Один ответ: к водам. Разве в России нет целительных вод, и не читаем ли мы в Истории, что Римляне ездили лечиться к Кавказским водам? Но Сарепта не Спа, а Липецк не Карльсбат: там веселее… может статься; но расплата тяжела. Бог знает, вылечится ли от телесной чахотки, а карманная как сон в руку»111. Иностранное воспитание также способствует снижению производительности труда: «Роскошь и моды ни по чему не свойственные Русским, истощив телесную крепость, изнурили и души. В сем бессилии мы живем не Природой, но воображением, которое влечет нас к прихотям и мечтам… Плодовитые сады превратили мы в городах и деревнях в гульбища иноземные: что же из сего вышло?.. Посмотрите на занятия городских жителей и тех, которые в деревнях хотя мало пристали к затеям роскоши и моды. Те и другие лучшие летние и весенние дни убивают за картами»112. Наконец, мода с легкостью помогает достичь столь вожделенного для западно-европейских мыслителей и политических деятелей равенства: «Жан-Жак Руссо во всю жизнь изыскивал причины неравенства между людьми; мода каждый почти день уравнивает: богач беднеет, прислужники его богатеют»113.

Преклонение перед иностранными модами и роскошествами создает невыгодный имидж России за ее пределами: «Многие приезжали к нам для насущного хлеба, а восвояси отправлялись блестящими дамами. В шутку или в истину рассказывают, что одна из сих служительниц вкуса и моды, уехав из стран холодного Севера, выстроила великолепный дом на наличные деньги добрых Россиян, и надписала у входа: от щедрот Русских. Поблагодарим за великодушие сей торговки; она и не то бы могла сказать…»114.

Засилье иностранного воспитания оказало крайне негативное влияние на социальную ситуацию в стране. «Порабощенные» западноевропейской культурой и образом жизни, привилегированные слои объединились в «общество людей, от всех прочих сословий отличенное одеждою, нравами, обычаями, и которое как будто бы составило в России область иноплеменную»115, совершенно чуждую простонародью, все еще живущему в рамках национальных традиций и культуры116. Этот мировоззренческий конфликт, с точки зрения Глинки, был чреват возможностью социально-политических потрясений, ведь оказывалась нарушенной традиционная патриархальная связь между помещиками и крестьянами, которые теперь подвергались гнету со стороны своих хозяев117. Все это лишь усугублялось французской военной угрозой. В то же время, «новомодное» образование таило в себе и опасность размежевания внутри самого дворянства, которое выбирало «для воспитания детей своих учителей из того или другого народа. Всем известно, что Французы и Англичане изстари во вражде между собою. Учители сии так сказать прививают питомцам свой образ мыслей, нравы, склонности; что же из этого воспоследует? Двое Русских, напитанных сими правилами, поневоле будут чувствовать один к другому какую то народную ненависть, не свою, но чужую. Что же будет, когда они взойдут на степени государственные?

О ком станут они заботиться; о Русских ли?.. и каждый из них не повлечется ли силою привычки к тому или другому народу?»118.

Однако Глинка замечает, что нравственная деградация, охватившая верхушку российской социальной иерархии, начинает распространяться и ниже, например, на мелкопоместных дворян119, городских слуг120 и даже на торгующих господских крестьян, которые оказываются восприимчивы к такого рода влиянию в силу своего не вполне определенного общественного статуса. В одной из статей «Русского вестника» Глинка говорит, что «видел у одного из таких крестьян два тома Вольтеровых сочинений, конечно, совсем не нужных быть переведенными, о которых сей человек такие делал рассуждения, что нельзя было не поразиться его беззаконием. Сии самые крестьяне большую часть года ездят за своими делами по всем ярмаркам и по всем большим российским городам, редко живут дома, и часто, возвращаясь назад, вместо денег привозят развратные нравы; такой образ жизни, который не имеет уже сходства с образом жизни их семейств, испорченную кровь или болезни, вредные для деторождения: все это доказывается малым числом детей у сих крестьян… В селах торгующих крестьян находятся все нещастия, все печали, все страсти больших городов, банкруты, долги, эгоизм, зависть, злоба, стыд и отчаяние не иметь такого богатства, как его сосед… Подобно Столицам сии села служат примером для жителей других деревень, составляющих целую волость. У богатых сельских жителей, о которых я теперь упомянул деревенские перенимают их моды, обычаи, и хотя они принадлежат одному помещику и все вообще составляют одну собственность, сельский житель пренебрегает жителя деревенского и часто почитает за низость жениться на деревенской девке»121. Получается, что иностранное влияние фактически разрушает традиционный патриархальный уклад крестьянской жизни.

Таким образом, иностранное воспитание породило целый ряд нравственных, а вместе с ним социальных и экономических проблем, и грозит, по мнению С. Н. Глинки, крупными политическими проблемами в будущем. Особенно актуальной проблема иностранного воспитания становилась в обстановке ожидания войны с Францией, когда огромное влияние французской культуры на русское общество посредством французского образования становилось чем-то вроде «пятой колонны» внутри государства. На страницах своего журнала С. Н. Глинка предложил свою программу исправления несовершенной действительности российского общества.

§ 2. Консервативно-националистическая программа «Русского вестника».

Так как все недостатки современной ему России издатель «Русского вестника» связывал с «тлетворным» влиянием иностранного воспитания, панацею от них он нашел в «отечественном воспитании», программу которого подробно развил на страницах журнала.

«Каждый народ», - говорит Глинка, - «должен иметь воспитание, приличное первообразному его свойству»122, потому что, с его точки зрения, «есть отличительное свойство, Богом и природой каждому народу назначенное: с изменением сего свойства удаляемся от цели бытия своего, от отечественных добродетелей, склонностей и нравов, словом от истинного счастья, представленного каждому человеку в недрах родной его страны»123. Причем, если первоначально «нравы и свойства» оказывают влияние на формирование системы национального воспитания, то впоследствии второе начинает определять облик первых, а так же политической системы общества124. Так, уже поляне, утверждает Глинка, ссылаясь на летопись Нестора, обладали такими чертами как «кротость, тихость, уважение к родству, благоговение к обычаям отец своих… стыдение или благонравие»125, уже «в отдаленнейшей древности» русским были известны «две полезнейшие истины для рода человеческого: бессмертие души и воздаяние по делам, или суд Божий»126. Именно они составили основу русского «особого воспитания» и быстрого утверждения на Руси христианской веры, в свою очередь ставших «душой Русского правительства»127. Поэтому Глинка согласен с утверждением Руссо, что «истинное государственное хозяйство состоит в воспитании»128, и в свою очередь заявляет, что «воспитание отечественное» составляет «могущество, верность и власть держав»129. Причем он не считает зазорным ссылаться на произведения одного из страстно критикуемых им французских просветителей, а именно на упомянутую нами выше работу «Соображения об образе правления в Польше», и делает это на страницах своего журнала не раз130. Таким образом, неверно утверждение М. Велижева о том, что Глинка «фактически… мог опереться» на это произведение, но «конечно, никогда не называя и не цитируя» его131.

Особо следует отметить, что воспитание в трактовке Глинки представляло собой сочетание образованности и знаний с нравственностью, причем последней он отводил первенствующее место, так как знание, не подкрепленное нравственностью, могло быть использовано в деструктивном направлении132. Это продемонстрировало историческое развитие тех европейских стран (прежде всего, Франции), которые оказались затронуты процессом секуляризации сознания, вызванного распространением атеистической в своей основе идеологии просвещения. Глинка называет такое просвещение «мнимым», при этом принципиально важным для него является тот факт, что оно уже дискредитировано Французской революцией. В качестве антитезы Глинка вводит понятие «истинное просвещение», которое «состоит в сообразовании склонностей и страстей наших с уставами Бога, рассудка и совести, и с устремлением оных ко благу человечества, особенно же к пользе сограждан наших»133. Именно такое истинное просвещение явилось основой «отечественного воспитания»134. Таким образом, он противопоставляет «иноземное воспитание», главной ценностью которого является рацио, и антирациональное, религиозное в своей основе «отечественное воспитание».

С организационной стороны «отечественное воспитание», по мнению С.Н. Глинки, предполагало, во-первых, исключительное внимание родителей к процессу обучения своих детей, к тому, кто, как и чему учит ребенка, причем это объявлялось их «первой обязанностью»135. Во-вторых, «Русский вестник» требовал подготовки русских педагогических кадров, учреждения русских училищ и пансионов, составления отечественных учебных пособий и преподавания на русском языке136.

Что же касается содержательной стороны образовательного процесса, то его стержнем должно было стать изучение русской истории. Уже во вступительной статье к первому номеру «Русского вестника» Глинка говорил о намерении составить на страницах своего издания «новую отечественную историю: историю о добродетельных деяниях и благотворных заведениях»137, как средоточие позитивных моделей поведения, которым родители должны были обучать своих детей. При этом решающую роль для автора имело следование традиции, опора на исторический опыт предков. Без этой опоры, с его точки зрения, невозможно благополучное развитие общества, что доказал трагический опыт «философов осьмагонадесять столетия», основывавших свои проповеди на «мечтах воспаленного и тщеславного воображения»138.

«Бог. Вера. Отечество» - таковы, по мнению издателя, основы праотеческой нравственности139. Наши предки никогда не сомневались в существовании Бога, в его всемогуществе и знали, что всё в земной жизни предначертано Божественным Провидением, считал он. Явно противопоставляя «старинных русских» просветителям и многим своим современникам, Глинка утверждал, что первые «никогда не умствовали, будто бы познание видимого или вещественного мира, должно уничтожать бытие… Бога, и будто бы Тот, кто одним словом создал вселенную, ни в чем не отличается от вещества бездушного! Исповедуя Бога в простоте своего сердца они говорили, что видимое творение приводит к совершеннейшему познанию Творца, к прославлению имени его, и убеждает в том, что Бог создал мир, произвел все в нем находящееся и дал движение Твари»140. Поэтому в старину люди жили, следуя божественным законам и уставам Веры. Вера – краеугольный камень праотеческой нравственности. На протяжении многих веков она поддерживала гармоничное развитие Отечества. Вера, «учиняющая всех чадами Отца небесного»141, во-первых, уравнивала всех людей перед Богом, во-вторых, превращала русское общество в братский союз. Поэтому «старинных русских» никогда не возмущало существование социального неравенства, ибо они осознавали свою причастность к высшему «християнскому равенству», т.е.

все они были равны перед Богом. Существование сословной системы в российском государстве виделось им явлением таким же нормальным и необходимым, как различное положение членов в семье. Они осознавали, что «малое семейственное владычество есть образец всех других владычеств. В Державе обширной и благоустроенной все то же, что и в тесном кругу семейства. Владыка есть отец-наставник, судия и распорядитель;

подданные суть чада»142. Эту иерархию они воспринимали лишь как частное проявление природного неравенства, установленного на земле Богом.

Поэтому «всякое старшинство было для них священно»143.

Наши предки, утверждает Глинка, осознавали, что отсутствие общественного начальства и повиновения ему угрожает стабильности и безопасности государства. Поэтому русские люди всех сословий, как любящие и послушные дети, служили своим монархам-отцам. Монархическое государство они считали единственно возможным и легитимным, а потому «лучше желали умереть, нежели жить самоуправно и без главы законной»144. В свою очередь, русские государи «могущества своего не отделяли от щастия и великости своего народа», равно заботились обо всех сословиях145, «старались о распространении правил необходимых для счастия человеческого и гражданского»146. Их отеческая опека над народом подавала пример нравственного взаимоотношения с подданными всем представителям высших сословий. Потому русские бояре и дворяне были любящими, милосердными отцами своим подчиненным147, они «учреждали общенародные празднества, угощения и сближались с простолюдимством, не умаляя ни сана, ни достоинства своего»148. Таким образом, в концепции Глинки Вера являлась основой особого социального порядка праотеческой Руси.

Этот порядок воспроизводился благодаря тому, что Вера составляла основу праотеческого воспитания, ибо оно базировалось на священных и духовных книгах149. Обучением своих детей занимались родители, которые сообщали своим питомцам знания, прежде всего, о родной стране, свято чтимые «праотеческие предания», словом все, что возбуждало в молодом поколении патриотические чувства150. «Любовь к Богу, к ближнему и к Отечеству» составляла «нравственное воспитание»151.

Оно дополнялось «воспитанием физическим», заключавшимся в том, что предки «жили сообразно природе, употребляли здоровую, простую и отечественную пищу: привыкали с младенческих лет к трудам и непогодам»152. Отечественное воспитание готовило наших предков к «бытию гражданина», который жертвует своим частным благом ради общего, т.к.

понимает, что первое без второго невозможно153.

Особое внимание Глинка придает тому факту, что праотеческое воспитание было общенародным, т.е. одинаковым «для земледельцев от сохи, и бояр от теремов княжеских»154. Причем Россия – единственная и «в древних», и «в новых областях» страна, где с момента принятия христианства воспитывались не только привилегированные сословия, но и простолюдины155. В результате в старой России не существовало того культурного разрыва, который Глинка видел в настоящем, и «голос России для всех... был равно понятен»156. Поэтому, как утверждает издатель, в старину представители верхушки общества не презирали простой народ. Руководствуясь нормами христианской морали, учившей, что «душа превыше всего»157, наши предки оценивали человека не по богатству и чинам, а по его личным достоинствам и заслугам. Потому вышестоящие по социальной лестнице не боялись признать выдающихся качеств нижестоящих. Яркой иллюстрацией Глинка считал события Смуты, когда простой купец Минин возглавил дворянские дружины158.

Не зная ни «мод», ни «роскошей», представители всех сословий вели одинаково простой образ жизни, были скромны и умеренны в своих желаниях, и все необходимое находили в своем Отечестве. Так, издатель утверждает, что даже русские цари «жили почти в таких же домах, как и подданные их»159. «Старинные русские» знали цену нажитому их предками имуществу, потому не спускали его на ветер, а были очень бережливы: «Платье прадеда переходило к правнуку»160. Не расточительные на предметы материального мира, наши предки обладали исключительной духовной щедростью. К ней Глинка относил милосердие, сострадание, гостеприимство и т.д. Например, в одной из статей Глинка рассказывал о том, как, узнав, что его подданные стали менее гостеприимны, царь Иван Васильевич Грозный облекался в рубище и «посещал отдаленные хижины», «стараясь чрез то восстановить в земле Русской гостеприимство»161. Квинтэссенцией всех этих качеств издатель представлял благотворение, то есть всемерную помощь ближним, прежде всего, слабым и неимущим.

Глинка утверждает, что благотворительной деятельностью занимались все слои населения162. Особое же внимание издатель уделял благотворительной деятельности российских монархов. Видимо, таким образом он пытался произвести наибольший эффект на своих современников. Так, Михаил и Федор Романовы, писал Глинка, «не только с добрыми гражданами делились доходами и царским своим имуществом, но простирали отеческое попечение еще и на законопреступников»163. «Простота нравов, уважение к старости, стыдливость, истинная чувствительность, изъявляющаяся в спомоществовании несчастным, гостеприимство, откровенность, дружелюбие»164 - таковы в общем виде черты национального характера русских, также сформированные религиозным мировосприятием.

Таким образом, Вера, которую Глинка считал основой особой «Русской нравственности»165, являлась источником «единодушия и единомыслия» русского народа166. Эти две силы обеспечивали крепость и гармоничность общества и государства в допетровской России. Такое государство, как доказывает Глинка, могло противостоять любой внешней опасности: оно выстояло в период татаро-монгольского нашествия167 и в Смутное время168 (эти, и вообще все «темные» моменты отечественной истории издатель считал следствием забвения некоторыми членами общества «уставов Веры»; но они были исключением и преодолевались благодаря тому, что все остальное население оставалось верным праотеческой нравственности 169).

В рамках своей концепции исторического прошлого России Глинка воспроизвел утопическую модель общественного устройства. Его идеалом было сильное монархическое государство, интересы которого стояли выше интересов отдельной личности, но одновременно выступали и гарантом последних. Все социальные отношения в этом государстве уподоблялись отношениям семейным. В результате государь выступал не просто как глава своего народа, но как его любящий отец, неустанно заботящийся о благе своих подданных; последние, в свою очередь, должны были выступать как его послушные и преданные дети. В эту же схему Глинка укладывал все отношения начальства-подчинения. Иерархическая структура общества отводила каждому его члену четко и справедливо определенные в соответствии с его социальным статусом права и обязанности. Благодаря их выполнению, государственный механизм должен был действовать без сбоев, т.к. каждая его деталь работала на «общее благо». Это общество могло не опасаться возможности социальной напряженности, ибо регулятором взаимоотношений между людьми выступала общая для всех христианская мораль. Таким образом, эта модель имела отчетливо выраженную нравственную природу и утверждала господство над миром нравственных законов. Издатель «Русского вестника» надеялся, что достоинства этой «азбуки общежития», якобы доказанные опытом прошедших столетий, вызовут желание его соотечественников претворить данный идеал в современности.

Концепция русской истории, предложенная С. Н. Глинкой в «Русском вестнике», была сильно мифологизирована и идеализирована. Сам издатель, исходя из дидактического назначения истории, считал это вполне оправданным: «Мысленное начертание добродетельных и верных сынов Отечества не есть обман, - писал он – но желание, чтобы вместе с описанием их дел, и изображение их лиц переходило в потомство»170. При этом не стоит забывать, что исторические статьи Глинки базировались на обширной источниковой базе: в «Русском вестнике»

были опубликованы рукопись о Задонском побоище171, «Поучение детям» Владимира Мономаха172, отрывки из Кормчей книги173, многочисленные документы эпохи Смуты174 и царствований первых Романовых175 и др.176 Своеобразным было авторское толкование этих материалов. С.

Н. Глинка разделял «ученую критику» и «нравственное рассмотрение»

исторического источника, и если первая акцентирует внимание на фактической достоверности документа, то второе «вникает в деяния, от которых зависит благо или вред общественный; оно изыскивает причины твердости нравов, силы добродетелей, прочности законов и единодушия народного»177. Сам Глинка руководствовался принципом «нравственного рассмотрения» источника. Поэтому принципиально важен характер идеализации им российского прошлого, т.к. добродетели, которые Глинка приписывал предкам, были очень созвучны с теми ценностями, которые он усвоил в кадетском корпусе благодаря изучению античной истории и европейской литературы. Хотя сама публикация документов по русской истории должна была опровергать точку зрения иностранных авторов, видевших в допетровской России варварскую страну и отстаивать тезис о самобытности и богатом историческом прошлом русской культуры, издатель не смог скрыть своей зависимости и своеобразного комплекса неполноценности в отношении западно-европейской культуры. Это выражалось в постоянном сравнении каких-либо фактов или явлений российского прошлого с аналогичными данными из западноевропейской культуры. Так, древние русские стихотворения Глинка уподобляет «поэмам Оссияновым и старым Французским балладам», и в тех и в других, с его точки зрения, изображены одинаковые добродетели, «которые хранят и подкрепляют общества»: «человеколюбие, правота, защищение слабого и невинного от хищной и сильной руки;

гостеприимство, богобоязненность, нежность, сострадание к злополучию, и усердие к Отечеству»178. А педагогические методы воспитателя Петра I Зотова, по мнению Глинки, предвосхищали соответствующие теории Э.Б. де Кондильяка, И.Г. Песталоцци и Ж.-Ж. Руссо179.

Следующим обязательным условием «отечественного воспитания»

было преподавание на русском языке, проблема, которая в начале XIX в.

выходила за рамки чисто лингвистической. Спор между сторонниками «старого» и «нового» слога, или архаистами и новаторами, по общему признанию исследователей, носил мировоззренческий характер, касаясь широкого круга общественно-политических проблем180. Начало его условно можно отнести к 1792 г., когда впервые была опубликована знаменитая повесть Н.М. Карамзина «Бедная Лиза». Посвященная любви простой крестьянской девушки и написанная ясным, доступным, простым языком, она положила начало новому сентиментальному направлению в литературе, а его лидер Н.М. Карамзин вскоре приобрел множество подражателей. Однако для некоторых литераторов «несерьезный, легкий» карамзинский подход, ориентированный на западные, прежде всего, французские образцы, оказался неприемлем. Взгляды этой группы выразил А.С. Шишков в вышедшем в 1803 г. «Раcсуждении о старом и новом слоге российского языка»181. А.С. Шишков и его сторонники рассматривали язык как субстанцию, которая предопределяет миросозерцание человека. С их точки зрения, в природе, строе и духе национального языка содержится освященный национальной историей и традицией комплекс нравственных устоев, который автоматически вместе с языком вливается в сознание носителя и приводит его к определенным мыслям и поступкам, соответствующим духу нации182. Таким образом, в их критике карамзинистов речь шла не только о стремлении последних усвоить западную, прежде всего, французскую словесность, но и о неизбежно сопровождавшей этот процесс переориентации русского общества на французские культурно-поведенческие модели и игнорировании национальной культурно-исторической традиции183.

С. Н. Глинка примыкал к стану шишковистов. Однако вопросам языка С. Н. Глинка не отводил такого значительного места, какое они занимали в произведениях А. С. Шишкова. Если последний рассматривал язык как центральный элемент национальной культурно-исторической традиции, то для Глинки таким элементом было «отечественное воспитание», как средоточие и транслятор культурных, нравственных, общественнополитических ценностей, созданных конкретным народом за историю его существования; а национальный язык выступал лишь как одно из его звеньев. Тем не менее, Глинка разделял взгляды А. С. Шишкова на роль языка в общественной жизни, поэтому его также волновала проблема повального увлечения русского образованного общества иностранными языками, когда «неусыпно занимаясь иностранными наречиями и не выезжая из России, мы живем и воспитываемся, как будто бы в земле иноплеменной»184. Глинка имел в виду не только языковые вопросы: в соответствии с шишковистской языковой концепцией, чтение иностранной литературы и переводов оборачивалось превращением русской действительности в «перевод [здесь и далее курсив С. Н. Глинки – Н. Л.] мод, дел и умствований иноплеменных»185. Речь шла, прежде всего, о французском языке, который в обиходе русской аристократии той эпохи совершенно вытеснил родной язык. Поэтому, пытаясь вернуть своих читателей к отечественному языку, издатель «Русского вестника» не просто указывал на его достоинства, но делал акцент на его превосходстве перед французским языком.

Примечательно, что решая этот вопрос, шишковисты исходили из сформулированного просветителями, прежде всего Ж.-Ж. Руссо, представления о том, что более совершенным является тот язык, который «естественнее», ближе к «Природе»186. Таким и представлялся им отечественный язык, и его «природность» они рассматривали с нескольких сторон. Во-первых, отечественный язык «образовался сам собою» или «сам из себя», то есть явился творением природы, а не человека187; с момента своего возникновения «изобилен был и богат, но еще более обогатился красотами, заимствованными от сродного ему Эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие Христианские проповедники»188, т.е. лингвистическими достоинствами создавшей высокую культуру античной греческой и высокую нравственность византийской православной цивилизаций. Французский же язык «изник из развалин языка Латинского, который пал от развращения нравов народа на нем говорившаго»189.

Подобное «низкое» происхождение французского языка во многом объясняло для архаистов истоки революционных событий в этой стране, следовательно «высокая» природа языка русского означала соответствующие перспективы развития России.

Второй аргумент А. С. Шишкова и его сподвижников в пользу «естественности» отечественного языка – это обилие в нем сложных слов, т.е. слов с проясненной внутренней структурой. Таким образом, связь знака с денотатом в нем оказывалась более непосредственной. Согласно архаистам, такой язык как бы преодолевал условную природу человеческого языка. Как убедительно показывает Л.Н. Киселева, это положение языковой теории архаистов было генетически связано с идеями Руссо, для которого «условная природа языка предопределяет человеческую ложь, а искренность связана с отказом от всякой условности, в том числе языковой. Развивая эту идею Руссо, «старшие архаисты» пишут о том, что языковая условность разрывает непосредственную связь между словом и действием, поступком, дает возможность, говоря одно, делать другое»190.

С.Н. Глинка развивает этот тезис. С его точки зрения, вторжение французского языка в русский выражается не только в заимствовании французских слов, но и в изменении значения русских. Например, в статье «Нравственное объяснение некоторых слов и речений» он говорит, что слово «равнодушный» изменило свое значение с «равный, сходный душою» на «хладнокровный», а «утонченный» с отрицательного значения, производного от «умаления», приобрело значение положительное – «приятный, изощренный учением хороших образцов»191. Подобные метаморфозы отражаются в нравах общества: «С изменением значения слов изменяются и понятия; слова тесно соединены с мыслями, а мысли с делами. Что же воспоследует, если каждое столетие и полустолетие, слова, понятия и деяния наши будут изменяться; наконец, если каждый год и каждый месяц, будем образовываться по прихотям вкуса и мод заграничных?»192.

Понятно, что влияние «безнравственного», «условного» французского языка автоматически ведет к порче нравов. В этом контексте Глинка подчеркивает «природность» и «естественность» русского языка в том смысле, в котором его понимали в лагере А.С.

Шишкова: «Мы из двух или трех имен составляем одно, и тем самым не простое воспоминание вещи возбуждаем в памяти, но и образ ее представляется воображению:

сладкогласный, самодержавный, великосердый, громоносный и проч….

Такого стихотворного соединения не терпит язык французский»193. Этот акцент усиливается введением антитезы: Глинка не просто говорит о бедности французского языка, но и ссылается на соответствующее мнение наиболее популярных в России французских просветителей. Так, в статье «Вольтерово рассуждение о бедности французского языка» он приводит следующее высказывание этого мыслителя: «Все доказывает варварство щеголеватого Французского языка»194. В этой же статье приводится мнение Вольтера о греческом языке, который он называет изящнейшим именно в силу обилия сложных слов. Глинка комментирует это следующим образом: «Тоже можно сказать и о Русском языке, присовокупляя к тому, что красоты оного усугубились богатством, занятым от Греческого слова»195. То есть, издатель «Русского вестника» признает и первый из указанных постулатов последователей А.С. Шишкова. Однако взгляды Глинки обладали некоторой спецификой.

В отечественном языке А.С. Шишков выделял два слога или наречия:

церковно-славянский язык, который посвящен важным предметам (это слог Священного Писания, торжественных од и пр.), и русский язык, на котором разговаривают и пишут тексты более простые (фольклор, сатиры и пр.). При этом он отталкивался от ошибочного с историко-языковой точки зрения положения о том, что церковно-славянский язык был «корнем и началом» российского языка, и именно через церковно-славянский язык русский обогатился красотами греческого слова196. Глинка же в одной из статей «Русского вестника» за 1810 г. осмелился утверждать «еретическую» для архаиста мысль об историческом первенстве и самостоятельном существовании русского языка независимо от церковно-славянского:

«Славянский язык в сродстве с Русским… Какой же был старинный Русский язык, и не осталось ли от него хотя некоторых следов? К счастью песнь о полке Игоря разрешает хотя отчасти сей вопрос; в ней находим свидетельство о коренном Русском слове»197. Можно согласиться с мнением Л.Н. Киселевой, отметившей здесь влияние на Глинку языковой позиции главы противоборствующего литературного лагеря Н.М. Карамзина. Согласно мнению этой исследовательницы, Глинка в этом пассаже фактически воспроизводил следующее высказывание лидера «новаторов»: «Авторы или переводчики наших духовных книг образовали язык их совершенно по Греческому… изменили первобытную чистоту древнего Славянского. Слово о полку Игореве, драгоценный остаток его, доказывает, что он был весьма отличен от языка наших церковных книг»198.

Интересно, что о Н.М. Карамзине Глинка на страницах своего издания упоминал с не меньшим пиететом, чем об А. С. Шишкове.

На рубеже 1810-1811 гг. вышли две значительные работы А. С. Шишкова – брошюра «Рассуждение о красноречии священного писания и о том, в чем состоит богатство, обилие, красота и сила Российского языка, и какими средствами оный еще более распространить, обогатить и усовершенствовать можно…» и книга «Разговоры о словесности между двумя лицами Аз и Буки: а) Разговор I. О правописании; б) Разговор II.

О русском стихотворении», в которых он развивал основные положения своей лингвистической теории199, и их появление ознаменовало новый виток полемики между «архаистами» и «новаторами». В пятом и седьмом номерах «Русского вестника» за 1811 г. были напечатаны «Выписки из разговоров о словесности, сочиненных А.С. Шишковым», которые Глинка снабдил своими сочувственными комментариями200. Видимо, результатом размышления над ними можно считать статью «Замечания о языке славянском и о русском или светском наречии», появившуюся в том же седьмом номере «Русского вестника» за 1811 г. С.Н. Глинка осознавал идентичность своей общественно-политической позиции взглядам членов уже появившейся к этому времени «Беседы», как и то, что его схема развития русского языка выходит за рамки шишковистской системы и никак не согласуется с утверждением Шишкова, согласно которому славянский язык является корнем и началом языка русского. Поэтому Глинка попытался оправдаться: «Может быть светский язык неправильно назвал я коренным словом. Но если и погрешил я в том, то еще повторяю, что отнюдь не помышлял отделить Русского языка от Славянского»201. Пытаясь согласовать эти утверждения, Глинка заявляет: «Договоры Олега… предшествовали у нас преложению духовных книг: следственно язык или слово светское предварило слог духовный. В тех договорах чистый язык Славянский ибо нет ни одного иностранного слова»202. Таким образом, «коренной язык» - язык, лишенный заимствований из чуждых по духу иностранных языков. В этом смысле – «по духу» - русский и славянский – это один язык.

Однако, вслед за Шишковым, Глинка уточняет, что они составляют «два наречия, нераздельные по сродству, но различные по употреблению»203.

Он предлагает следующую концепцию развития русского языка:

«старинный» или «коренной» русский язык, который «служит к разговорам, к изображению мыслей и к начертаниям Природы»204, существовал до принятия христианства, о чем свидетельствуют договоры русских князей с греками; он сохранился и после крещения Руси, это доказывает «Слово о полку Игореве», которое Глинка трактует как памятник светской литературы205. Первое вторжение «чужеязычия» произошло при переводе греческих книг, после которого можно говорить о существовании русского и славянского (церковного) языка. Причем Глинка рассматривает этот языковой симбиоз именно как вторжение, в чем опять же близок к позиции карамзинистов, считавших церковнославянский язык особым, которому надо учиться как иностранному, а славянизмы – заимствованиями, которые надлежит устранить из «чистого» русского языка206. Зато «под игом Татар, Славянский язык, охраняемой благочестием и Верою, пребыл неизменен и непоколебим: Русский начал заражаться чужеязычием»207. «Со времени тесного сближения России с Европою» пострадали оба языка: «Русский слог затмили чужеязычием; в язык Славянский начали вносить речи, величию его несвойственные»208, хотя русский язык, безусловно, «пострадал» больше.

Таким образом, примыкая к лагерю А. С. Шишкова в языковой полемике начала XIX в., Глинка отличался и некоторой самостоятельностью взглядов, приближавшей его к противоборствующему лагерю во главе с Н.М.

Карамзиным. Глинка был солидарен с Шишковым по вопросам о роли лингвистических заимствований и их влиянии на развитие русского языка, о красоте, богатстве и преимуществах русского языка перед французским, о функциональном предназначении различных слогов отечественного языка. Вместе с тем, он гораздо менее тенденциозен в своих лингвистических взглядах. Так, откровенно идеологизированное утверждение Шишкова, что «корнем и началом» российского языка является церковно-славянский, для главы архаистов означавшее установление преемственности с православными ценностями, было вначале отвергнуто Глинкой. Основываясь больше на знакомых ему исторических источниках и фактах, нежели движимый своими идеологическими убеждениями, Глинка первоначально занял позицию более близкую карамзинистам и настаивал на историческом первенстве светского русского языка. Однако в пору очередного обострения полемики в 1811 г., которое нагнеталось предчувствием событий 1812 г., ему пришлось окончательно определиться со своей позицией в этом споре и полностью согласиться с концепцией Шишкова, к лагерю которого он, несомненно, принадлежал по своим общественно-политическим позициям. Хотя, на наш взгляд, это согласие было скорее дипломатической мерой, нежели реальным признанием правильности позиции Шишкова. В любом случае, первостепенное значение для издателя «Русского вестника» имело возвращение своих соотечественников, говоривших по-французски, к «истинному» источнику нравственности - родному языку.

С помощью «отечественного воспитания» читатели «Русского вестника» должны были вернуться к традиционным для России нормам поведения и жизни в обществе. Важнейшей из них было исполнение своей «должности», то есть заложенных в социальном статусе каждого человека обязанностей, которым соответствовали и определенные права. С точки зрения Глинки, каждый человек должен трезво оценивать свои силы, недостатки, достоинства и характер общения с другими людьми – с тем, чтобы «узнать назначение твое в сем мире, цель и должности жизни твоей»209. Исполнение своей должности было основой сохранения стабильности общественного порядка. Глинка утверждал, что все социальные потрясения были вызваны нарушением общественных границ и соответствующих каждому сословию обязанностей. Так, стрелецкие бунты конца XVII столетия, с точки зрения Глинки, были инициированы тем, что стрельцы оказались допущены к торговым промыслам, «несвойственным оборонителям Отечества», вследствие чего «прилепились к алчбе, буйству и своеволию»210. Поэтому «Русский вестник» С.Н. Глинки последовательно отстаивал необходимость сохранения жесткой иерархической структуры российского общества.

Издатель не ассоциировал ее с социальной несправедливостью и угнетением податных слоев населения на фоне процветания высших сословий. На страницах своего журнала он в законченном виде сформулировал один из стержневых принципов зрелой консервативной идеологии – принцип иерархии, как регулятора требований, предъявляемых каждому члену общества в зависимости от его социального статуса: то есть, чем выше положение человека, тем выше его ответственность и шире круг его обязанностей211. Получалось, что различное положение сословий нивелировалось степенью долга и ответственности, которую несли на себе привилегированные слои. Соответственно, самой сложной должностью являлась должность монарха, который, согласно патриархальной модели общественного устройства С.Н. Глинки, был отцом всего народа и «примером своим учреждал нравы и мнение общественное»212. Потому значительное место в «Русском вестнике» было отведено проработке «должности» государя и образов русских государей. В статье «Свиток Вадима

Храброго» Глинка подробно описал образ идеального главы государства:

«Слава Государя основана на счастье народа; власть его утверждается в сердцах подданных. Дух великого Государя возвышается величеством его сана; он имеет великие намерения и предприемлет подвиги, достойные его власти. Он созывает мужей мудрых на совет, выслушивает с благоволением их мнения и с благодарностью следует их совету. Он умеет разбирать достоинства своих подданных, и каждого употребляет по его способности. Бояре его мудры, судьи справедливы, воеводы храбры, народ послушен и верен. Владыка, сими качествами украшенный, ободряет и распространяет торговлю, покровительствует художества и науки; с людьми искусными обходится милостиво, производит в душах их благородное соревнование, и трудами их прославляется его владычество.

Предприимчивость купца, распространяющего торговлю; трудолюбие земледельца, питателя государства, искусство художника, любомудрие в науках упражняющегося, все сие животворится и ободряется милосердием и щедротою его.

Великий Государь созидает новые грады, заселяет земли, до сего впусть лежавшие, соединяет реки и моря рвами, строит корабли, укрепляет пристани; народ его обогащается, и сила Государства ежедневно возрастает. Он издает мудрые законы и учреждения; подданные его пользуются трудами плодов своих в безопасности; всякого имущество для него есть свято и ненарушимо; счастье его народа состоит в исполнении закона; на суде он правдив и милостив; извиняет слабости, но не щадит злодейства; слух его всегда отверст к жалобам народа: он укрощает притеснителей его.

Подданные почитают сего Государя отцом, взирают на него с любовью и почтением, и благословляют содетеля их благополучия. Между Государем и народом рождается взаимная доверенность; не слышен глас ропота и неудовольствия. Враги не смеют ввести подданных его в возмущение, готовых жертвовать последнею каплею крови своей. Мужество, верность и любовь составляют недремлющую стражу его Державы: от взора их с трепетом убегает враждебное злоумышление. Мир и спокойствие процветают внутри Государства; благодарность народа и слава предстоят лицу владыки»213. И еще одна важная характеристика образа идеального монарха заключалась в следовании национальным традициям во всех сферах общественной жизни - «в соображении деяний и учреждений своих с духом и коренными свойствами народа»214.

С точки зрения С. Н. Глинки, все российские монархи соответствовали этому образу. Таковы представленные на страницах «Русского вестника» портреты Александра Невского215, Владимира Мономаха216, первых царей династии Романовых217 и др. Однако наибольшее внимание уделялось монархам, с деятельностью которых были связаны ненавистные издателю европеизация России и пропаганда просветительских идей, - Петру I и Екатерине II. Вероятно, этот выбор можно объяснить тем, что в глазах современников Глинки фигуры этих монархов имели статус национальных икон, а потому назидательный потенциал их образов был максимально высок. С другой стороны, именно обращение к ним как представителям национальной традиции давало Глинке возможность проигнорировать неудобный для него факт коренного отличия Московской Руси от Петербургской России и таким образом рассматривать современное ему государство как прямого наследника политического строя допетровской Руси.

О важном месте фигуры Петра I в консервативно-националистической концепции С.Н. Глинки свидетельствует уже то, что статья о первом русском императоре следовала сразу за вступлением к первому номеру «Русского вестника»218. В ней автор обозначил все основные штрихи образа Петра I, которые в дальнейшем более подробно прорабатывались на страницах журнала. Прежде всего, Глинка отступал от традиционной для XVIII в. трактовки императора как преобразователя России, открывшего новую страницу в отечественной истории. Петр позиционировался как продолжатель славных дел Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана IV, Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, то есть оказывался вписан в русскую культурно-историческую традицию219. Глинка объяснял это тем, что будущий русский царь получил «истинное русское воспитание», идущее со времен Владимира Мономаха и основанное на любви к Богу, к ближнему и к Отечеству220. В строгом соответствии со взглядами издателя, воспитанием Петра занималась его мать – царица Наталья Кирилловна, являвшая сыну лучший пример добродетели и приобщавшая его к «деятельному благотворению». Глинка часто рассказывал читателям о том, как Наталья Кирилловна обходила со своим подрастающим сыном все святые места, пытаясь привить ему глубокое религиозное чувство221; о том, как она всю жизнь помогала нуждающимся, и Петр, подражая примеру матери, собственноручно изготавливал дорогостоящие вещи, продавал их и раздавал полученные деньги в тюрьмы, больницы и беднякам222. Взойдя на престол, Петр получил возможность распространить свою благотворительную деятельность на все население страны. Таким образом, благодаря примеру своей матери, сама фигура которой в материалах журнала отождествляется с ценностями Московской Руси223, Петр сформировался как высоконравственная, гуманная личность и усвоил бесценный нравственный опыт предков.

Обучением Петра конкретным наукам занимался «отечественный наставник» - Никита Зотов, которого Глинка представляет выдающимся педагогом, всерьез утверждая, что его воспитательная программа не уступала и во многом предвосхитила педагогические теории Дж. Локка, Ж.-Ж. Руссо, и Э.Б. де Кондильяка224. Именно Зотов, наряду с информацией, касающейся России, сообщал своему ученику о новейших иностранных достижениях во всех сферах государственного устройства, в области военного дела, науки и техники. Полученное юным Петром образование представляло собой удачный, с точки зрения Глинки, синтез выборочной информации о действительно полезных изобретениях зарубежных, прежде всего, западноевропейских стран, и исконно русских традиций служения ближним и Отечеству. Таким образом, неукоснительная реализация всех принципов «отечественного воспитания» подготовила Петра к образцовому исполнению «должности» монарха, который «забывая личность свою, нигде не забывал подданных», «жил Отечеством и для Отечества»225.

С.Н. Глинка оригинально интерпретировал государственную деятельность Петра Великого. Так, он полностью игнорировал факт проведения в его царствование крупномасштабных политико-административных реформ. Внимание издателя привлекали лишь некоторые направления его деятельности. Во-первых, внимательность Петра к крестьянам, его забота об их благосостоянии. Правда, Глинка никогда не представлял конкретных доказательств такой заботы, а ограничивался патетическими восклицаниями вроде следующего: «Ни в какое время не забывал Он хижин поселян, пашен и трудов их»226. Зато, следуя своим умозрительным построениям, Глинка рисовал перед читателями идиллические картины, в которых великий монарх посещал крестьянские хижины, сидел за одним столом с их жителями и угощался пищей простого народа227. Именно в таких сюжетах Петр воплощал базовые образы модели Глинки: он изображался как добрый, любящий отец своих подданных, как человек, вполне осознавший краеугольный для издателя принцип «християнского равенства» и не признающий социальных барьеров. Что же касается реального тяжелого положения крестьянского населения в петровский период, то его Глинка обходил стороной.

Во-вторых, концептуально важным для Глинки было уничтожение Петром Великим последних остатков местничества и выдвижение на первый план принципа личных достоинств и заслуг человека. Таким образом, при сохранении иерархической структуры общества, без которой, по мнению издателя, государство обязательно погрязнет в произволе и анархии, значительно повышался уровень социальной мобильности: теперь любой россиянин, обладавший выдающимися талантами в какойлибо сфере, мог занять в ней высокую должность, вне зависимости от своего происхождения. Это продемонстрировали судьбы А. Д. Меншикова, П. П. Шафирова и других сподвижников Петра, но особенно поучителен, с точки зрения Глинки, опыт самого государя, прошедшего через все ступени воинской службы228.

Третья заслуга Петра I, отмеченная издателем «Русского вестника», создание регулярной армии и военно-морского флота. Эти мероприятия потянули за собой целую цепочку других преобразований. Особое значение Глинка придавал становлению «отечественной промышленности», которую Петр называл «душой Государства»229, «первым источником благоденствия общественного»230. Рассматривая этот вопрос, Глинка акцентировал в Петре ценное, с его точки зрения, качество – способность восторжествовать «над предрассудком, будто бы властителям народов стыдно и унизительно быть людьми»231, «оставить престол и окружавшее его великолепие», снизойти до положения простого плотника и «странствовать по свету единственно для пользы своих подданных»232. Подобная интерпретация Петра опять же соответствовала принципу высшего «христианского равенства». Причем умение не только повелевать, но и повиноваться, когда того требуют нужды государства, с точки зрения Глинки, является продолжением семейных добродетелей Петра, который был «покорным» и «нежнейшим сыном попечительной и богобоязненной матери», во всем следовавшим ее наставлениям233. А на «службе» монарха он был таким же простым работником, как и все его соотечественники, с тем только отличием, что последние трудились на какой-то одной стезе, а Петр должен был вникать во все вопросы государственной жизни.

Так, занимаясь становлением отечественной промышленности, он лично обучал ремесленников тому опыту, который приобрел в Европе234, вникал во все вопросы, начиная от выбора подходящего сырья и заканчивая проблемой рабочей силы. Параллельно привлекал для работы на вновь создававшихся фабриках и мануфактурах «праздношатающуюся нищету»

и, таким образом, «малолетним преграждал путь к разврату», а «взрослым доставлял труд и пропитание»235. То есть мудрый «Государственный Хозяин», наряду с экономическими, разрешал проблемы социальнонравственного характера.

Затрагивая тему преобразований Петра I, С. Н. Глинка не мог обойти стороной факт европеизации России, произошедшей в петровское царствование и, с точки зрения Глинки, явившейся отправной точкой всех бед современного ему российского общества. Тем не менее, издатель нашел аргументы для оправдания Петра. Прежде всего, почти во всех статьях, где так или иначе затрагивается тема петровских преобразований, Глинка отстаивает право императора, как и любого другого человека, на ошибку236. Стараясь благоустроить Россию с помощью полезных западных нововведений, Петр, по убеждению Глинки, не видел в своей деятельности решительно никакой угрозы. И это должно полностью оправдывать монарха в глазах его потомков.

Глинка доказывает невиновность Петра I, отталкиваясь от тезиса, что все его преобразования были направлены вовсе не на то, чтобы «исторгнуть Россию из России; но чтобы укрепить и вознести её в ней самой»237.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



Похожие работы:

«Александр СМЫШЛЯЕВ ГЕОЛОГИ КАМЧАТКИ (Очерки по истории геологических исследований на Камчатке) ПОСВЯЩАЮ тем, кто вглядывался в камень, в надежде увидеть в нем судьбу Земли, чьи имена хранят страницы полевых дневников и геологических отчетов. Автор. ОГЛАВЛЕНИЕ Б. П. Синченко. СТИРАЮТСЯ БЕЛЫЕ ПЯТНА ОТ АВТОРА 1. ИЗ...»

«Химия, Хи.Жи.На. Жизнь, Наука Газета выпускается с 2007 года Июнь 2017 Выпуск № 51 Новости Стр. 2 Это моя страна! Стр. 3 Ученый-гражданин В. В. Марковников Стр. 4-5 Творцы истории Стр. 6-7 Строки о Родине Стр. 8 Хижина — Жизнь Новости тут йм. А. М. Бутлерова в номйнацйй "Лучшйй староста академйческо...»

«Кафедра Федеральное истории государагентство ства по образованию и права ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН КОНТРОЛЬНЫЕ РАБОТЫ ЕКАТЕРИНБУРГ Автор-составитель старший преподаватель Р. А. Насибуллин © Уральская государственная юридическая...»

«В. В. Булавина Мария Александровна Панкова Валентина Марковна Скляренко Сергей И. Лунин Мария Павловна Згурская Артем Николаевич Корсун Илья Яковлевич Вагман Ольга Александровна Кузьменко Анна Эдуардов...»

«Министерство здравоохранения Российской Федерации Министерство здравоохранения Свердловской области Уральский государственный медицинский университет Международная общественная организация "Евро-Азиатское общество по инфекционным болезням Научно-практиче...»

«Глава 1. Феномен средневекового автобиографизма 1. Индивид в средневековых автобиографиях Говоря о средневековой автобиографии1, обычно имеют в виду нечто весьма отличное от произведений одноименного литературного жанра, популярного в европ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ Учреждение образования "Полесский государственный университет" ПРОГРАММА вступительного испытания по дисциплине "Памятники истории и культуры Беларуси" для посту...»

«Л. С. Гущян АРМЯНСКИЙ ФОТОИЛЛЮСТРАТИВНЫЙ ФОНД МАЭ РАН Фотоиллюстративные коллекции МАЭ РАН — одни из наиболее представительных среди музейных собраний мира, в их число входит ряд фотоотпечатков, рисунков, открыток, относящихся к истории и культуре армян. Значимые как для характеристи...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Статус документа Данная рабочая программа разработана на основе Федерального компонента Государственного образовательного стандарта основного общего образования, Примерной программы основного общего образования по истории 7-9...»

«УДК 008+130.2 Голкова Мария Леонидовна Феномен благотворительности в культуре северных регионов России и Норвегии Специальность: 24.00.01 — теория и история культуры АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учёной степени кандидата культурологии Санкт-Петербург Работа выполнена на кафедре теории и истории культуры Федерального государс...»

«ВСЕ КРАСКИ ЖИЗНИ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ЛАКРА – БЕЗГРАНИЧНЫЙ, РАЗНООБРАЗНЫЙ, КРАСОЧНЫЙ!ЛАКРА – ИСТОРИЯ ЛИДЕРА Компания ЛАКРА основана в 1996 году как компания, специализирующаяся на продаже лакокрасочных материалов. В 1997 году ЛАКРА открывает собственное производство клея ПВА и красок на водной основе и уже через три года...»

«И н сти тут и стори и им. Ш.М ардж ани А кад ем и и н аук Р есп уб ли ки Т атарстан ДРЕВНЕТЮРКСКИЙ МИР: ИСТОРИЯ И ТРАДИЦИИ К азань 2002 УДК 391/395 ББК 63.5 Д 73 Редколлегия: А.А.Арсланова, Л.Ф.Байбулатова, И.К.Загидуллин (ответственный...»

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБЩЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН Высшее образование БАКАЛАВРИАТ МАМАНДАЫ 5В011400 ТАРИХ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ 5В011400 ИСТОРИЯ SPECIALITY 5В011400 HISTORY ГОСО РК 6.08.070-2010 Министерство образования и науки Республики Казахстан Астана   ГОСО РК 6.08.070-2010 Предисловие...»

«Владимир Кучин Всемирная волновая история от 1890 г. по 1913 г. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11642340 ISBN 978-5-4474-2123-6 Аннотация Книга содержит хронологически изложенное описание исторических событий, основанное на оригинальной авторской исторической концепции и опирающееся на обширные первоисточ...»

«Олег Николаевич Михайлов Генерал Ермолов Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=134907 Олег Михайлов. Генерал Ермолов: ИТРК; Москва; 2002 ISBN 5-88010-153-3 Аннотация Ис...»

«3. И. Г Е Р Ш К О В И Ч К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ПЕРВЫХ САТИР КАНТЕМИРА Среди известных ныне рукописей, содержащих сатиры Кантемира, сохра­ нился список, заключающий одну только I сатиру "На хулящих учение". В свое время Т. Глаголева ' об...»

«Лекция 0. Интеллектуальные системы 1.Введение в интеллектуальные системы Краткая история искусственного интеллекта Основные направления исследований в области искусственного интеллекта Представление знаний и вывод на знаниях Нечеткие знания Прикладные интеллектуальные системы 1.1. Краткая история...»

«ПРОЕКТ КОНЦЕПЦИЯ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ РОССИЙСКИХ ШКОЛЬНИКОВ Москва СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ 1. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ИДЕАЛ 2. ЦЕЛЬ И ЗАДАЧИ ВОСПИТАНИЯ ШКОЛЬНИКОВ 3. ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОЕ РАЗВИТИЕ ГРАЖДАНИНА РОССИИ 4. ЦЕННОСТНЫЕ УСТАНОВКИ ОБУЧЕНИЯ И ВОСПИТ...»

«АННОТАЦИИ ДИСЦИПЛИН ПО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ПРОГРАММЕ 46.04.01.ИСТОРИЯ МАГИСТЕРСКАЯ ПРОГРАММА ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА АКАДЕМИЧЕСКАЯ МАГИСТРАТУРА Общая Индекс Наименование дисциплины трудоемко сть, количество часов (ЗЕТ) Б1 Дисциплины (модули) Б1.Б. Базовая часть Б1.Б.1 Методология исторических исследований 144 (4) Цель изу...»

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Том 155, кн. 3, ч. 1 Гуманитарные науки 2013 УДК 930.1(47)18 ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА РОССИИ XVIII ВЕКА В ОЦЕНКЕ ИСТОРИКОВ РУССКОГО ПРАВА В.В. Астафьев Аннотация Статья посвящена оценке российской историографии XVIII с...»

«Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского Серия "Исторические науки". Том 27 (66), № 3. 2014 г. С. 20–31. УДК 325.5(437) ЧЕШСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ В КРЫМУ: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ Дмитрук С. А. Государственный университет телекоммуникаций, г. Киев, Украина E-mail: dmytruksvitlana@u...»

«Жюль Габриэль Верн Вокруг света за восемьдесят дней Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8724329 Вокруг света в восемьдесят дней : роман / Жюль Верн: Махаон, Азбука-Аттикус; Москва; 2015 ISBN 978-5...»

«Все тайны истории Игорь Шумейко Романовы. Ошибки великой династии "АСТ" Шумейко И. Н. Романовы. Ошибки великой династии / И. Н. Шумейко — "АСТ", 2013 — (Все тайны истории) Династии Романовых уже 400 лет. Ее роль в истор...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.