WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«Н.Н. Лупарева «ОТЕЧЕСТВОЛЮБЕЦ»: ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ВЗГЛЯДЫ СЕРГЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГЛИНКИ ВОРОНЕЖ УДК 94(47+57)«1775/1847»(092) ББК 63.3(2)521.1 ...»

-- [ Страница 1 ] --

Н.Н. Лупарева

«ОТЕЧЕСТВОЛЮБЕЦ»:

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ВЗГЛЯДЫ

СЕРГЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГЛИНКИ

ВОРОНЕЖ

УДК 94(47+57)«1775/1847»(092)

ББК 63.3(2)521.1

Л 85

Научный редактор:

доктор исторических наук А.Ю. Минаков

Лупарева Н.Н.

«Отечестволюбец»: общественно-политическая деятельность и взгляды Сергея

Николаевича Глинки. – Воронеж: Новый взгляд, 2012.

Монография представляет собой первое целостное исследование идейнополитической биографии одного из видных представителей русского консерватизма первой четверти XIX столетия. В книге раскрывается вклад С.Н. Глинки в формирование патриотических настроений в русском обществе накануне Отечественной войны 1812 г. Это направление его деятельности было связано с изданием журнала «Русский вестник», который впервые выразил все основные идеи консервативно-националистического направления того времени, и материалы которого подробно проанализированы в монографии. В книге также раскрыт отмеченный современниками вклад С.Н. Глинки в создание московского ополчения и в сохранение порядка в первопрестольной столице в 1812 г., когда он был правой рукой московского главнокомандующего Ф.В. Ростопчина.

Автором исследования затронут еще один крупный консервативный проект С.Н. Глинки – «Русская история», которая внесла вклад в становление официальной историографии николаевского царствования. Книга освещает не анализировавшиеся ранее в отечественной и зарубежной историографии проблемы внешнеполитических взглядов С.Н. Глинки и эволюции его идейно-политических убеждений в последние годы жизни.

УДК 94(47+57)«1775/1847»(092) ББК 63.3(2)521.1 Н.Н. Лупарева, 2012 г.

Новый взгляд, 2012.

Памяти моего отца Лупарева Николая Владимировича ВВЕДЕНИЕ В последние годы проблема возникновения русского консерватизма и национализма заняла значимое место в отечественных исторических исследованиях. Рост интереса к этой проблеме вполне закономерен. В дореволюционной историографии наиболее важные исследования по этой теме были созданы в рамках либерального дискурса, а потому отличались сильной тенденциозностью в оценках консервативного лагеря. Историкимарксисты рассматривали консерватизм как идеологию эксплуататорских классов, потерпевших политическое банкротство в ходе революции и уже потому не заслуживавшую серьезного научного анализа. Результатом стало возникновение диспропорции в изучении общественно-политической мысли: на фоне детального исследования революционного движения консервативная мысль оказалась не просто в пренебрежении; она оценивалась исключительно негативно, за деятелями консервативного лагеря были закреплены ярлыки «реакционеров», «обскурантов», «мракобесов».

Демократизация российского общества, начавшаяся в 90-х гг. XX столетия, открыла широкие возможности историкам для преодоления этой диспропорции в изучении общественно-политической мысли. Началось активное изучение деятельности наиболее ярких представителей раннего русского консерватизма, таких как А. С. Шишков, Н. М. Карамзин, Ф. В. Ростопчин. Вклад Сергея Николаевича Глинки в оформление консервативно-националистического течения в России не привлек должного внимания исследователей. Между тем, это одна из самых значимых фигур консервативно-националистического лагеря начала XIX в.





С 1808 г. С. Н. Глинка стал известен как издатель журнала «Русский вестник», который выразил все основные идеи консервативнонационалистического направления того времени: критику галломании русского образованного общества, идею самобытности отечественной культурно-исторической традиции, особого национального характера русских, и, соответственно, необходимости создания национальной системы образования и приоритета в ней русского языка как транслятора национального менталитета. Следующим крупным консервативным проектом Глинки стало написание «Русской истории», внесшей вклад в становление официальной историографии николаевского царствования. С.

Н. Глинка явился видным деятелем войны 1812 г. Будучи правой рукой московского генерал-губернатора Ф. В. Ростопчина, он внес большой вклад в формирование московского ополчения, в которое записался первым ратником, и в сохранение порядка в столице в военный период.

Однако до сих пор отсутствует обобщающее исследование о С. Н.

Глинке как о ярком представителе первой плеяды русских консерваторов.

Немногочисленными остаются работы, раскрывающие отдельные аспекты идейно-политических взглядов и деятельности С. Н. Глинки. Между тем, системное изучение мировоззрения и богатой событиями деятельности Глинки существенно обогатит представления о генезисе и сущности раннего русского консерватизма и национализма, уточнит особенности его становления.

Историография. Первое исследование о С. Н. Глинке, появившееся еще при его жизни, - брошюра Б. М. Федорова «Пятидесятилетие литературной жизни С. Н. Глинки»1. Сам повод к написанию данной работы (в 1794 г. увидела свет первая опубликованная работа С. Н. Глинки «Песнь Великой Екатерине») и консервативные взгляды ее автора предполагали панегирическую форму изложения материала. На основе воспоминаний современников Глинка характеризовался как бескорыстный «писатель-патриот»2, а его «Русский вестник» - как собрание большого числа «важных материалов для русской истории и народности»3. В том же ключе написана статья другого консервативного историка И. Н. Божерянова, которая так и называется «Сергей Николаевич Глинка»4. Также приуроченная к определенной дате – публикации «Записок» С. Н. Глинки в 1895 г. – работа носит компилятивный характер и представляет собой обширные выдержки из собственно «Записок», воспоминаний современников и появившихся во второй пол. XIX в. обобщающих исследований А. Д. Галахова, М. И. Богдановича, А. И. Попова, в которых жизнь и деятельность Глинки рассматривались лишь в связи с затрагиваемой проблематикой и которые не подняли концептуально новых для нашей темы вопросов5.

Пожалуй, самым ярким дореволюционным исследованием идейнополитических взглядов С. Н. Глинки являются две главы о нем в книге Н. Н. Булича «Очерки по истории русской литературы и просвещения с начала XIX в.»6. Автор являлся последователем либеральной трактовки проблем общественно-политических течений первой четверти XIX в., заложенной А. Н. Пыпиным в его работе «Общественное движение в России при Александре I»7. Для Пыпина всякий консерватизм, в противовес либеральным тенденциям, «вообще весьма непривлекателен»8, «бессодержателен»9 и «мнимо-историчен»10; с этих позиций он и оценивал деятельность представителей первой плеяды русских консерваторов. В частности, его отзывы о Глинке весьма ироничны: «если его патриотическая пропаганда заслуживала полного сочувствия и была совершенно естественна в минуту опасности, то его ретроспективный патриотизм, его «беседа с праотцами» стала с самого начала смешна».

Тем не менее, Пыпин считал Глинку «едва ли не самым характеристичным представителем тогдашней литературы»11. Для Булича А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин и др. также олицетворяли собой «ретроградное направление»12, но по сравнению с Пыпиным он уделял гораздо больше внимания каждому из них. Так, опираясь на воспоминания С. Н.

Глинки, Булич первым проследил его эволюцию от «в душе совершенного француза», симпатизировавшего французской революции (замечание, которое не могли себе позволить консервативные историки), каким он вышел из Сухопутного Шляхетного кадетского корпуса13, до «самого пылкого патриота», начиная с 1806 г.14 Его оценки не столь предвзяты:

например, утверждение о том, что «Русский вестник» выражал «узко сословный патриотизм, глубоко консервативный и ненавидящий все новое»15, смягчается замечанием, что «издатель не восставал прямо против нового развития России», что он «видит в нем довольно истинного и полезного и требует, по-видимому, только, чтоб приобретенное было соединено с своим собственным»16. Говоря о «консервативной привязанности» «Русского вестника» к старине, Булич первым обратил внимание на парадоксальное толкование этой старины. Отметив, что «воспоминания общего европейского образования… постоянно жили в его (Глинки – Н. Л.) голове», автор пришел к выводу, что «его (образования

– Н. Л.) содержание он искал в древней Руси», «знакомые ему по образованию образы и идеи он желал или мечтал найти в незнакомой ему до того родной жизни»17. Таким образом, Булич впервые высказал мысль о присутствии в сознании Глинки просветительских интеллектуальных схем – тезис, подхваченный уже современной историографией. Сочинение Н. Н. Булича явилось основой для статьи В. Н. Бочкарева «Консерваторы и националисты в России в начале XIX в.», соответственно, оценка деятельности Глинки последним автором полностью повторяла суждения первого18.

Колоритная фигура С. Н. Глинки не могла не привлечь внимания исследователей накануне столетней годовщины победы России в войне 1812 года. В 1912 г. в газете «Санкт-Петербургские ведомости» была напечатана статья И. В. Евдокимова «Забытый патриот 1812 года»19. Историографическая ценность этой работы заключается в достаточно обстоятельном рассмотрении общественной деятельности С. Н. Глинки в 1812 г., т.к. ни до, ни после этот сюжет подробнее не раскрывался. Причем Евдокимов придает большее значение именно участию Глинки в московских событиях во время Отечественной войны, а не его издательской деятельности. Весьма показателен вывод автора: «Общественная жизнь, русская журналистика первой четверти XIX в., народные настроения, волнения и движения не могут быть поняты без рассмотрения деятельности С. Н.

Глинки»20.

В том же 1912 г. появилась статья либерального историка И. И. Замотина, впервые обратившегося к материалам «Русского вестника» как к теме, заслуживающей отдельного и пристального внимания21. Но он не смог разглядеть в содержании журнала ничего, кроме «наивного возвеличивания русской самобытности и мощи», которое было необходимо издателю «не само по себе, а прежде всего для того, чтобы вырисовать на нем отрицательное отношение к Западу и в частности к французам»22. Т.е.

Замотин коснулся лишь антизападнической, а точнее – антифранцузской направленности «Русского вестника». Несмотря на свойственное большинству исследователей либерального толка иронично-насмешливое восприятие творческого и публицистического наследия Глинки, Замотин отдал должное вкладу издателя «в великое дело спасения родины»23, заметив при этом, что «статьи Глинки воздействовали на патриотизм читателей, несомненно, с большей силой, чем Ростопчин своими афишами», что «ограничивать историческое значение журнала Глинки только этим воздействием на наивное патриотическое чувство среднего человека и, главным образом, провинциала, конечно, нельзя. Надо думать, что к журналу несомненно прислушивалась иногда и родовитая русская знать и передовая русская интеллигенция. То серьезное и важное, к чему надо было прислушаться заключалось в энергическом подчеркивании действительной опасности как внешнего, так и внутреннего завоевания со стороны французов»24. Сам Глинка, с точки зрения Замотина, «одна из интереснейших разновидностей того общественно психологического типа, который, независимо от официальной народности, но не без влияния войны с Наполеоном, складывал в нашей общественности консервативнопатриотическое направление»25; хотя сам автор статьи осветил скорее националистический пафос журнала, нежели его консервативную составляющую.

Единственной по сей день работой, охватывающей всю жизнь и творчество С. Н. Глинки, является обширная библиографическая статья К.

Сивкова в «Русском биографическом словаре»26, опубликованная в 1916 г.

Но в силу специфичности жанра словарной статьи, она не может рассматриваться как полноценное историческое исследование.

Названными работами ограничивается круг дореволюционных исследований о С. Н. Глинке. Как видно, его фигура не вызывала особого интереса историков. Оценки его личности, публицистической, общественной деятельности зависели от общественно-политической позиции автора: историки консервативного толка отличались не просто позитивными, но чаще апологетическими отзывами, что снижает их ценность как исследователей. Для них Глинка, прежде всего, «истинный патриот»27, деятельность которого внесла огромный вклад в развитие предвоенных и военных событий 1812 г.; так, И. Н. Божерянов считал именно Глинку основоположником всего «патриотического направления» той поры, а А.С. Шишкова называл лишь его последователем28, что на наш взгляд является неверным утверждением. Позиция либеральных историков варьировала от более или менее объективных трактовок (Булич, Евдокимов, Замотин) до уничижительных, вроде резких высказываний С. П. Мельгунова, который расценивал Глинку как «человека неглубокого ума и поверхностного образования», а тон «Русского вестника» характеризовал как «грубо шовинистический», называя журнал «органом шаблонных… нападок на галломанию русского общества» и «органом крепостнического консерватизма»29. Однако именно в рамках либеральной историографии были созданы наиболее плодотворные исследования, ибо их критическое отношение помогало нащупать наиболее противоречивые моменты темы, на основе которых формулировались проблемы для будущих исследований.

В советской историографии С.

Н. Глинку характеризовали как реакционного защитника существовавшего режима, а «Русский вестник» - как орган правительства и крепостников30. Можно предположить, что в отдельных случаях подобные оценки не вполне отражали реальные взгляды авторов, вынужденных считаться с жестким идеологическим контролем в сфере гуманитарных наук. Это, в частности, видно на примере работ А. В. Предтеченского. Так, в своей неопубликованной статье о «Русском вестнике»31, он, подобно Замотину, рассматривал журнал Глинки как орган националистической пропаганды. В отличие от большинства советских историков, он указывал на оппозиционный характер журнала в довоенный период. Но, находясь в рамках марксистской методологии, автор не мог дать полноценного анализа истоков национализма Глинки и его современников. Для него «Русский вестник» не более чем «знамя воинствующего дворянского патриотизма»32, сыгравшее «крупную роль организатора общественного мнения широких дворянских масс»

между 1808 и 1813 гг.33 Тем не менее, Предтеченский дал в целом положительную оценку издательской деятельности С. Н. Глинки. В то же время, в опубликованной книге того же автора «Очерки общественнополитической истории России в первой четверти XIX в.» содержатся более тенденциозные отзывы о Глинке, вполне отвечающие господствовавшим идеологическим шаблонам: он, наряду с А. С. Шишковым и Ф. В.

Ростопчиным, причислен к стану реакционеров, выполнявших «функции борьбы с революционными идеями»34.

Из общего ряда исследований советского периода также выбивается работа С. Н. Дурылина35, в которой Глинке даны весьма комплиментарные оценки. Это легко объясняется тем, что книга была издана в разгар Великой Отечественной войны, когда меры идеологического характера требовали поиска примеров героизма и патриотизма в прошлом. Но в ряде случаев такие меры обернулись намеренным искажением данных исторических источников. Так, Дурылин утверждал, что «Записки о 1812 годе» «посвящены одной теме: народной войне», а «основная мысль Глинки в том, что ни усилия правительства, ни искусство полководцев, ни мастерство дипломатов, а единодушный и повсеместный народный отпор был причиною гибели Наполеона»36; что пожар Москвы Глинка рассматривал, якобы, как «великий народный подвиг»37 и т.д. Прямо противоположное видение данного сюжета можно обнаружить у Б. С. Мейлаха.

Адекватное прочтение вышеупомянутых «Записок» дало ему основание заявить об их «общей реакционной концепции» и отнести Глинку к разряду «реакционных писателей»38. «Русский вестник» Мейлах рассматривал как журнал «отчетливо монархического, охранительного направления»

(понятно, что для него эта характеристика имела однозначно негативный смысл), переполненный «псевдопатриотической и псевдосвободолюбивой фразеологией», а его издателя обвинял в «политической спекуляции»

на стремлении народа к свободе39.

Первым среди советских историков, занимавшихся нашей проблематикой, отошел от утвердившегося стереотипного отношения к консервативным деятелям В. В. Познанский, что позволило ему более или менее объективно исследовать творчество С. Н. Глинки. Прежде всего, он обратился к установленному еще дореволюционными исследователями факту сложной взаимосвязи Глинки с просветительской мыслью: «он с самого первого номера обрушился на просветительскую философию, хотя в форме мышления во многом от нее зависит»40. Это обстоятельство позволило Познанскому заметить неоднозначность его патриархальной концепции общественного устройства, исторических взглядов и отношения к современной действительности. Так, автор указал не только на характерную для определенного периода оппозиционность Глинки правительственной политике (как это сделал Предтеченский), но и на его неприятие состояния современного ему общества41. Познанский первым среди советских историков идентифицировал деятельность С. Н. Глинки как «пропаганду идеализированных патриархально-феодальных нравственных (выделено нами – Н. Л.) отношений», сопряженную с поиском уходящего в прошлое нравственного идеала в простом народе42. Если тот же Предтеченский акцентировал внимание на сугубо продворянской ориентации «Русского вестника», то Познанский указал на широкую читательскую аудиторию, отметив, что «консервативная проповедь Глинки привлекла внимание даже крестьян»43.

Интересна работа Ф. Я. Приймы, который, ссылаясь на юношеское увлечение Глинки произведениями Я. Б. Княжнина и А.Н. Радищева, призывал пересмотреть господствующую в исследовательской литературе «характеристику политического облика С.Н. Глинки как реакционера и монархиста»44. Как представителя «прогрессивной мысли» классифицирует Глинку Э.А. Акопян45, единственный по сей день автор, обратившийся к абсолютно неисследованному аспекту творчества издателя «Русского вестника». В своей статье об истории становления русского армяноведения, он на основе работ Глинки46, посвященных истории армянского народа, изучает его вклад в данной области, прежде всего, с историко-литературной точки зрения. Акопян не только ставит С.Н.

Глинку в один ряд с А.Н. Радищевым, но и позиционирует его как последователя декабристской литературы и историографии, и соответственно его труды – как отражение «настроений передовой русской общественности в отношении армянского народа»47.

Преодолеть односторонний подход к избранной нами теме удалось представительнице тартуской школы Ю.М. Лотмана Л.Н. Киселевой.

Она впервые сделала С.Н. Глинку предметом систематических исследований в ряде статей, написанных на основе ее кандидатской диссертации «Идея национальной самобытности русской литературы между Тильзитом и отечественной войной (1807-1812)». Поставив целью своей работы выявление корней «центральной, по общему исследовательскому определению, проблемы русской литературы начала XIX в.»48, Киселева рассмотрела ее как сложный комплекс вопросов патриотизма, национального характера, языка, истории, народности литературы, вызванный к жизни специфическими внутри- и внешнеполитическими условиями и господствовавшими культурными парадигмами. Для решения поставленных перед собой задач исследовательница обратилась к анализу сочинений «шишковистов», которые выразили идею национальной самобытности русской культуры в рассматриваемый период с наибольшей отчетливостью. К ним Киселева причислила и С.Н.

Глинку, чей «Русский вестник» явился журналом, «для которого идея национальной самобытности культуры была четко выраженной программной установкой»49. В статье «Система взглядов С.Н. Глинки»50 Киселева, используя метод семиотического анализа, рассмотрела все материалы его периодического издания как единый текст. Такой подход позволил ей увидеть за многочисленными патриотическими тирадами издателя, наивно-идиллическими картинами отечественного прошлого и настоящего общую, объединяющую их дидактическую цель - преподать положительный пример жизненной позиции своим современникам всех социальных слоев. Для этого, как утверждала Киселева, на страницах журнала была сконструирована социально-политическая утопия государства-семьи, реализация которой не требовала ломки существующего строя. Ее достижение могло быть обеспечено лишь нравственным усовершенствованием общества в соответствии с предложенной Глинкой программой, которая была основана на своеобразно понятых «отечественных добродетелях» и концепции национального прошлого.

Следуя направлению, намеченному Н. Н. Буличем и В. В. Познанским, Киселева заявила, что, хотя вышеизложенная система взглядов С. Н.

Глинки носила ярко выраженный антипросветительский характер, она брала свое начало в той же просветительской философии, в ее руссоистском варианте. Обоснованию этого тезиса посвящена ее следующая статья «С.Н. Глинка и кадетский корпус»51, в которой на основании ряда принципиально значимых источников, прежде всего «Записок» С.Н.

Глинки, реконструируется характер корпусного образования в годы его пребывания в данном учебном заведении. Киселева дала исчерпывающее, систематическое изложение воспитательной программы корпуса, которая была основана на принципах просветительской педагогики, тесно связана с классической культурой античности и культивировала такие ценности, как «гражданственность, свободомыслие и республиканские добродетели»52. На основании сопоставительного анализа рассказа С.Н. Глинки о корпусе и брошюр «Говорящая стена» и «Рекреационная зала» Киселева доказала, что именно здесь в общих чертах сформировались его общественно-политические взгляды, причем последние не претерпели почти никаких изменений в течение жизни Глинки.

Большой интерес представляют две следующие статьи Киселевой, взаимосвязанные между собой. В первой – «Еще раз о С. Н. Глинке читателе «Слова о полку Игореве»53 - раскрывается роль Глинки как активного популяризатора «Слова…» в начале XIX в. Но основное значение имеет источниковая база данного исследования, а именно две литературно-критические статьи из «Русского вестника» «Известие о книге под заглавием: «Петр Великий, Лирическое песнопение в осьми Песнях, сочинение князя Сергия Шихматова; с присовокуплением некоторых замечаний» и «Замечания о языке славянском и о Русском или светском наречии». В исследовательской литературе долгое время их авторство приписывалось Федору Глинке. Киселевой удалось убедительно доказать, что обе статьи принадлежат перу Сергея Глинки. Это позволило ей в статье «К языковой позиции «старших архаистов» (С.Н. Глинка, Е.И.

Станевич)»54 проанализировать его лингвистические воззрения – тему, к которой до нее исследователи не обращались. Между тем, для «старших архаистов» во главе с А. С. Шишковым, в стан которых Киселева зачислила Глинку, «отождествление языковых и общественных проблем было важнейшей, системообразующей»55 стороной мировоззрения. Таким образом, Л.Н. Киселева, которая, безусловно, учитывала наработки предшественников, вовлекла в научный оборот значительный массив ранее поверхностно или вовсе не рассматривавшихся источников – это касается, прежде всего, материалов «Русского вестника» за 1808-1812 гг., – что позволило ей создать, на наш взгляд, первое полнокровное исследование мировоззрения С.Н. Глинки. Несмотря на то, что оно создано в рамках филологической науки, его с незначительной корреляцией в сторону исторических дисциплин использовали занимавшиеся данным вопросом историки, и оно сохраняет свою актуальность по сей день.

Последней в рамках советской историографии работой, в которой затрагивается публицистическая деятельность С.Н. Глинки, является статья И.В. Попова «Преддекабристская публицистическая критика о патриотизме»56, демонстрирующая традиционную для марксистской методологии интерпретацию данной проблематики. Автор выделил два направления патриотизма, существовавших накануне, в период и в первые годы после войны 1812 г., - «прогрессивное» и «реакционно-охранительное, приближающееся к казенному». Ко второму, наряду с А.С. Шишковым и Ф.В. Ростопчиным, он отнес С.Н. Глинку, который в своем «Русском вестнике» «закрепил», «развернул» и «материализовал» начатую Шишковым реакционно-патриотическую линию.

Характеризуя ее, Попов неизбежно должен был оценить «реакционно-охранительную» мысль начала XIX в. вообще, и он трактует ее как «субъективно-идеалистическую и антипросветительскую в своей основе»57. Однако Попов заметил, что «при всей его «благочестивости» С.Н. Глинка был близок духу нового века. Прежде всего – по тенденциям оппозиционным. Причем оппозиционность Глинки, как это ни парадоксально, прямо связывалась с его реакционностью, с характером идеализации им русской старины, - с той создаваемой им утопией патриархального государства, от лица которой он предъявлял свои претензии текущему моменту»58. В целом же, с точки зрения Попова, программа журнала сводилась «к требованию сужения гласности, к эксплуатации народной темноты и невежества, к проповеди обскурантизма и к откровенной националистической демагогии»59.

С начала 90-х гг. XX в. времени тенденция стойкого интереса к русскому консерватизму идет по нарастающей, что связано с целым рядом причин академического, политического и социально-психологического свойства60. Издается большое количество работ, исследующих творчество русских консервативных мыслителей, прежде всего, второй половины XIX в. (Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева, Ф. М. Достоевского, К.П. Победоносцева и др.), но также и представителей раннего консерватизма (А. С. Шишкова, Н. М. Карамзина, Ф. В. Ростопчина и др.). На наш взгляд, в сравнении с другими персоналиями, фигура С. Н. Глинки пользуется незаслуженно малым исследовательским спросом (причиной тому, возможно, кажущаяся «незначительность» его творческого наследия и сложность типологизации его взглядов).

В 2000 г. увидело свет исследование О. Проскурина «Литературные скандалы пушкинской эпохи», в котором С. Н. Глинке посвящена глава «Калмыцкий журналист»61. Проскурин смог доказать, что прежде считавшаяся посвящением А. С. Шишкову сатирическая сказка В. В. Измайлова «Калмык Оратор» в действительности целилась в С. Н. Глинку и по-своему отражала восприятие частью общества его патриотической деятельности.

К неизученному аспекту деятельности Глинки, а именно к его историческому труду, обратилась Т. А. Володина в своей статье «Русская история С. Н. Глинки и общественные настроения в России начала XIX в.»62.

Думается, что исследовательница выбрала верный ракурс рассмотрения этого вопроса. Она не предъявляла «Истории» Глинки строго научных требований, а видела в ней выражение нарождавшегося в условиях национального подъема первого десятилетия XIX в. массового исторического сознания, потребности общества осознать себя и свое прошлое. Соответственно, ценность его труда не в следовании научным критериям, а в формировании, пусть и не в сложившемся виде, образа национальной идеи, репрезентирующей Россию как «особый мир, который понять можно не «умом», а только «сердцем», причем – русским сердцем»63.

Еще одна статья Володиной о С. Н. Глинке появилась в сборнике статей «Против течения: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия»64. Сам этот сборник весьма примечателен как первая коллективная монография, в которой предпринимается попытка анализа феномена раннего русского консерватизма через биографии его ярчайших представителей (что, безусловно, свидетельствует о стремлении к обобщению накопленного фактического материала). Здесь С.Н. Глинка занял свое почетное место среди таких общепризнанных корифеев русского консерватизма первой волны, как А.С. Шишков, Н.М.

Карамзин, Ф.В. Ростопчин, А.А. Аракчеев, А.Н. Голицын, М.Л. Магницкий и др. Данная статья интересна тем, что Володина, помимо раскрытия консервативно-националистического пафоса «Русского вестника», обратила внимание на смещение взглядов «позднего» Глинки в сторону либерализма, что никогда не подчеркивалось исследователями.

«Русской истории» С.Н. Глинки посвящена статья М. Велижева и М. Лавринович «Сусанинский миф»: становление канона»65, в которой убедительно доказано, что именно в историческом труде С.Н. Глинки «сусанинский сюжет» был сформулирован в том виде, в котором он вошел в официальную историографию николаевского царствования.

Знаменательным можно назвать тот факт, что в вышедшем в свет в 2003 г. четвертом томе многотомника «Очерки русской культуры XIX в.», который является одним из самых заметных обобщающих исследований современной историографии российской общественнополитической мысли XIX в., С.Н. Глинка ставится в один ряд с А.С.

Шишковым, Н.М. Карамзиным, Ф.В. Ростопчиным66. Кроме того, книга дает возможность установить преемственность идейно-политических взглядов С.Н. Глинки с воззрениями более поздних представителей российской общественно-политической мысли, например, со взглядами славянофилов67.

В 2004 г. была издана монография А.Л. Зорина68, которая являет собой обзор идеологических моделей, выдвигавшихся в качестве государственной идеологии Российской империи в царствования Екатерины II, Александра I и Николая I. Свои исследовательские выводы автор основывает на нетривиальных в данном случае источниках: одах, трагедиях, исторических романах упомянутого периода. Так, в главе, рассматривающей идеологические наработки периода наполеоновских войн, искавших основу в событиях Смутного времени, его, наряду с другими, интересуют идеологические метафоры, созданные Глинкой в его драме «Минин».

Принципиальное значение имеют работы А. Ю. Минакова, который вполне отчетливо характеризует Глинку как одного из главных идеологов русского консерватизма первой четверти XIX в. В статье «Роль событий 1812 года в становлении русского консерватизма»69 он сформулировал афористичный тезис о том, что на именование себя «детьми 1812 года»

консерваторы могли претендовать с не меньшими основаниями, чем декабристы, ибо именно в канун Отечественной войны русский консерватизм «оказался максимально востребованным», «причем потребность в нем была столь велика, что из «маргинального течения» он превращается в стержневое»70. Эту мысль доказывает характеристика деятельности самых ярких консерваторов по мере выражения ими соответствующих взглядов. Касаясь Глинки, автор отметил, что его «Русский вестник»

стал журналом, который наиболее ярко и полно выразил основные идеи национально-консервативного направления того времени»71. Символично, что в вышедшей в 2005 г. энциклопедии «Общественная мысль России XVIII-начала XX в.», которая сама по себе представляет важную ступень в развитии современной исторической науки, С.Н. Глинке посвящены две статьи этого же автора (одна из них написана совместно с автором данного исследования – Н.Л.)72.

Одним из последних исследований стала статья уже упоминавшегося М. Велижева «Об истоках «петровской» концепции С.Н. Глинки»73. В ней, помимо обстоятельного рассмотрения круга источников, которыми пользовался С.Н. Глинка при конструировании образа Петра I, прослежена эволюция последнего от материалов «Русского вестника» к тексту «Русской истории».

В 2010 г. увидели свет энциклопедия «Русский консерватизм середины XVIII – начала XX века», где сразу две объемные статьи оказались посвящены С.Н. Глинке и его «Русскому вестнику»74, и монография Е.Б. Мирзоева «С.Н. Глинка против наполеоновской Франции. У истоков консервативно-националистической идеологии в России»75. Эта работа посвящена анализу публицистики «Русского вестника» накануне и в период Отечественной войны 1812 г. Автор акцентирует внимание на противопоставлении образов Франции и России, французов и русских.

Вместе с тем не рассмотрены некоторые принципиально важные вопросы, например, позиция С.Н. Глинки в языковой полемике начала XIX в.

Несколько необоснованным нам показался ряд выводов автора, например, утверждение, что критика просветительских идей и их распространения в России привела Глинку к мысли, что «массовая грамотность среди простолюдинов опасна»76; заявление, что Наполеон в глазах Глинки представлял опасность «не столько политическую, сколько культурноидеологическую»77; мысль о том, что важнейшей задачей отечественного воспитания в условиях наполеоновских войн С.Н. Глинка считал «военно-патриотическую подготовку»78 и др. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что автор не вполне глубоко проработал материалы «Русского вестника». Возможно, Мирзоеву лучше удалось бы воссоздать нарратив публицистики Глинки в случае привлечения архивных материалов, но при написании монографии они не были использованы. Заслугой автора можно считать постановку вопроса о границах понятия Россия в публицистике Глинки79. Однако в целом работа видится скорее как конъюнктурная.

Фигура С. Н. Глинки не осталась без внимания и в зарубежной историографии. Пристального внимания заслуживает статья американского исследователя Ф. Уолкера, в которой на весьма показательном примере братьев Сергея и Федора Глинок рассматривается проблема соотношения «реакционной» и «радикальной» мысли в России эпохи царствования Александра I. Внимание автора привлек тот факт, что ставший «реакционером» Сергей и «членом секретного общества» Федор отталкивались от единой культурной, интеллектуальной платформы – «антитиранического неоклассицизма, сентиментализма Руссо, морализма Н. И. Новикова и Д. И. Фонвизина»80. Отметив, что в годы становления декабризма братья придерживались решительно противоположных взглядов относительно самодержавия и проблемы освобождения крестьян: «для декабристов сама структура самодержавия и крепостничества была злом, которое можно преодолеть только через революцию», а «Сергей считал политический строй столь же похвальным, сколь и социальный»81, - автор нашел в их сочинениях «одинаковое видение моральных задач, использование идентичной фразеологии и национальной мифологии»82. Заявив, что «во взглядах братьев больше моментов для сравнения, чем для противопоставления», Уолкер сделал следующий вывод: «русские писатели, несомненно, усваивали западно-европейские культурные модели, но отражали и специфику собственной страны. Сергей и Федор Глинки не могут быть поняты вне связи с идеями Руссо, Монтескье и Вольтера, но их также необходимо рассматривать в контексте творчества Ломоносова, Княжнина, Державина, Шишкова и Карамзина, традиций новгородской свободы, противостояния русских князей монгольским завоевателям, борьбы за сохранение государства в годы Смуты… Братья Глинки, безусловно, продукты эры просвещения, но в ее русской версии»83. Вместе с тем, акцент автора явно смещен в сторону феномена декабризма. Так, делая вывод, что «декабризм» в лице одной из ведущих своих фигур, имел корни более сложные, нежели единственно труды известнейших западноевропейских конституционалистов»84, Уолкер не формулирует само собой напрашивающееся заключение о столь же неоднозначной природе, следуя его терминологии, «реакционной» мысли. Однако поднятая им проблема сложносоставности общественно-политических тенденций начала XIX в. и необходимости рассмотрения их как на фоне общеевропейского интеллектуального пространства, так и с учетом специфических российских условий и в свете взаимодействия друг с другом, заслуживает особого внимания вообще всех исследователей общественно-политической мысли начала XIX в.

Автором первого обобщающего исследования о русском консерватизме эпохи царствования Александра I стал американский историк А. Мартин85. Значительное место в его монографии отведено общественнополитической концепции С.Н. Глинки. Мартин предпринял попытку классифицировать взгляды представителей первой плеяды русских консерваторов и выделил три направления в рассматриваемом общественнополитическом течении: дворянский (Н. М. Карамзин, Ф. В. Ростопчин) и религиозный (А. Н. Голицын, Р.С. и А. С. Стурдзы) консерватизм и романтический национализм. К последнему он причислил А. С. Шишкова и С. Н. Глинку, указывая на их обращение к нетронутой влиянием Запада культуре простого народа как противоядию от «тлетворной» европеизации86. Обратившись к Глинке, Мартин привлек гораздо больший круг источников, нежели Л. Н. Киселева, но преимущественное внимание также уделил «Русскому вестнику» 1808-1812 гг., когда его консервативнонационалистическая составляющая была выражена наиболее ярко. В частности, значительное место отведено отражению в журнале проблемы русской национальной самобытности, то есть оригинальных концепций общественного устройства, истории, языка и национального характера.

В целом, трактовка Мартина схожа с точкой зрения Киселевой, но в его работе присутствует более четкая общественно-политическая привязка взглядов С. Н. Глинки и больший акцент на влияние западно-европейского просвещения и романтизма на их становление. Тот же подход обнаруживается и в ряде статей, написанных на основе его монографии87.

В книге Р. Уортмана88, вышедшей в 2004 г., исследуется символика придворных церемониалов русских государей, система трансляции создаваемых ими образов на общество и их восприятие последним. В качестве одного из материалов привлечен и «Русский вестник» С.Н. Глинки и сформированный им образ Александра I.

Книга не могла быть написана без привлечения ряда обобщающих исследований, посвященных русскому консерватизму и национализму и персоналиям видных русских консерваторов. Наиболее значимыми для нас явились работы В. А. Твардовской, посвященные общественнополитическим взглядам М. Н. Каткова и Ф. М. Достоевского89; исследование Н.И. Цимбаева о славянофилах90; коллективная монография о русском консерватизме XIX в. В.Я. Гросула, Б.С. Итенберга, В.А. Твардовской, К.Ф. Шацилло и Р. Г. Эймонтовой91; исследование Ю.И. Кирьянова о правых партиях в России начала XX в.92; монография И.А. Христофорова о консерваторах периода Великих реформ93; исследование М.Д. Карпачева, посвященное общественно-политической мысли России пореформенной эпохи94; работа А. В. Репникова, рассматривающая консервативные концепции переустройства России95; книга В.Н. Шульгина о русском консерватизме первой половины XIX в.96 Безусловно, особенно значимой для написания данного исследования оказалась вышедшая в 2011 г. монография А.Ю. Минакова «Русский консерватизм в первой четверти XIX века», которая раскрывает понятие и основные черты раннего русского консерватизма через призму деятельности консерваторов эпохи александровского царствования. Деятельность С.Н. Глинки в данной работе оказывается вписана в широкий исторический контекст.

Таким образом, современная историография признает за С.Н. Глинкой роль одного из ведущих идеологов раннего русского консерватизма, что делает необходимость создания обобщающего исследования о нем еще более настоятельной. В настоящий момент его жизнь, деятельность и общественно-политические взгляды изучены фрагментарно. К тому же долгое время исследователи пользовались весьма ограниченным кругом источников при поверхностном их анализе. Количество привлекаемых материалов и качество их обработки стали расти сравнительно недавно. Все же, остается не вовлеченным в научный оборот основной пласт архивных материалов, да и многие опубликованные труды С.Н. Глинки.

Между тем, на их основе можно проанализировать ряд ярких, но до сих пор не исследованных вопросов.

Это, прежде всего, уточнение деталей генезиса консервативнонационалистической концепции С.Н. Глинки, акцентирование внимания на ее российских корнях, то есть рассмотрение ее и как отражение российских реалий, порождение отечественной интеллектуальной мысли, а не только идей просвещения. Несмотря на кажущуюся изученность материалов «Русского вестника», ощущается необходимость в более детальном их рассмотрении и соответственно более качественном анализе и системном изложении концептуальной линии журнала. В уточнении нуждается общественно-политическая деятельность Глинки в 1812 г., а также анализ восприятия им Отечественной войны. Важным также видится выявление идеала российского политического развития, отраженного в «Русской истории» С.Н. Глинки, изучение его педагогических проектов 1810-1820-х гг., рассмотрение его взгляда на восточный вопрос во внешней политике России начала николаевского царствования, совершенно не изученного исследователями. Особого внимания заслуживает абсолютно не исследованная эволюция идейно-политических взглядов С.Н. Глинки в последние годы его жизни.

Источники. Комплекс источников, на основе которых написано данное исследование, можно разделить на две большие группы: неопубликованные (архивные) и опубликованные источники.

Для написания монографии были использованы архивные материалы из Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), единственного архива, в котором существует личный фонд Сергея Николаевича Глинки; Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ), где находится совместный фонд Федора Николаевича и Авдотьи Павловны Глинок; Рукописного отдела Института русской литературы и искусства – «Пушкинского дома» (РО ИРЛИ), где документы Глинки отложены преимущественно в фондах журнала «Русская старина». К исследованию были также привлечены фонды современников Глинки и исследователей, писавших о нем, этих же архивов. Большая часть использованных нами неопубликованных материалов впервые вводится в научный оборот.

Безусловно, наибольший интерес для нас представляли материалы единственного личного фонда С. Н. Глинки, и на его описании стоит остановиться поподробнее. Фонд включает в себя 29 единиц хранения, среди которых встречаются художественные, публицистические произведения С.Н. Глинки, его мемуары и переписка. Эти материалы представляли неодинаковый интерес для данного исследования. Так, оказались не столь значимыми такие единицы хранения, как рукопись 1844 г. «История России (отрывок об Иване IV)»97; рукопись 1840-х гг.

«История России. Отрывки: 1. «Петр Великий, князь Я. Ф. Долгорукий и князь Владимир Долгорукий»; 2. «Екатерина II и Смоленск 1787 года»98, так как она дублирует материалы Глинки, опубликованные им в «Русском чтении»99; по той же причине не была привлечена рукопись 1845 г. «Люди века Екатерины II»100; рукопись предположительно 1844 г. «История Древнего Рима (об императоре Веспасиане)»101; пять художественных рассказов, датированных 1835 г.102; рассказ, написанный в 1840-е гг. «Не все из денег, хотя деньги и камень долбят»103; рукопись тех же лет «Заметка богословского характера (об апостолах)»104; также относящиеся к 1840-м гг. очерки «Картины искусства и природы, Фивы и Омирова Илиада», «Слог библейский», «Очерк истории всемирной», «Мильтон, сочиняющий рай потерянный», «Сравнение Александра с Кесарем», «Взгляд на историю Римской державы и французские переводы»105; автограф Глинки, представляющий собой конспект книги Канфига «Европа при консуле и императоре Наполеоне» «Кутузов и русские в Германии 1805 года»106; рукопись начала XIX в. «О различных наименованиях Бога и о заблуждениях из того проистекших»107; автограф 1841 г. «Памятник Москве 1812 г.»108, так как его содержание опять же совпадает с опубликованными сочинениями Глинки, посвященными Отечественной войне; рукопись на французском языке «Обзор событий, предшествовавших нашествию Наполеона в Россию и основных причин его отступления из Москвы»109. Однако изучение этих материалов также оказалось полезным, так как уточнило общие представления о Глинке, сфере его интересов, позволило понять его психологическое настроение в последние годы жизни. Кроме того, ряд единиц хранения фонда составили опубликованные материалы, например отрывки из «Записок» Глинки110, печатавшиеся на страницах «Вестника Европы»111 и «Современника»112, сочинение Б. Федорова об С.Н. Глинке, речь о котором шла выше113. О материалах архива, привлеченных к исследованию, будет сказано ниже.

В группе архивных источников можно выделить ряд разновидностей:

документы, содержащие сведения о Глинке биографического характера, мемуары, исторические и публицистические сочинения и статьи С.Н. Глинки, переписка, неопубликованные исследования о Глинке.

Краткие автобиографические сведения, начиная с 1795 г., содержатся в записке Глинки от 18 сентября 1830 г.114 В ней для нас особенно полезной оказалась информация об общественно-политической деятельности в 1812 г.

При написании монографии нами был проработан комплекс черновиков «Записок» С. Н. Глинки, основной массив которых сохранился в фондах «Русской старины» РО ИРЛИ и частично в фондах ОР РНБ и РГАЛИ115. Анализ этих материалов показал, что «Записки» Сергея Николаевича Глинки были изданы достаточно небрежно и с купюрами. Вырезанные из «Записок» фрагменты были частично включены в данное исследование и позволили уточнить ряд фактов биографии Глинки, преимущественно в период его цензорства.

Значительно обогатить представления о жизни и деятельности С.Н. Глинки позволила его переписка. Особенно интересными оказались письмо С.Н. Глинки к П.А. Плетневу, в котором освещались годы его службы в гвардии116; письма С.Н. Глинки к Д.П. Руничу, позволившие уточнить представление о становлении его консервативно-националистических взглядов117; письмо Глинки к А.И. Михайловскому-Данилевскому от 31 января 1824 г., отражающее бедственное материальное положение С.Н.

Глинки118. Письмо Глинки к А.В. Старчевскому освещает деятельность первого, направленную на поддержание «Русского вестника» в 1840-е гг.119, а письма к Ф.Н. Глинке раскрывают бытовую сторону последних лет жизни С.Н. Глинки120.

Большую ценность составляют неопубликованные сочинения С.Н. Глинки, написанные им на склоне лет: впервые введенная в научный оборот книга «Исторический взгляд на общества европейские и на судьбу моего отечества»121, статья «Взгляд на русскую народность в XVIII столетии»122 и, также рассматривающиеся впервые, две главы исторического сочинения, посвященные крестьянскому вопросу в России123. Эти произведения позволили изучить ранее не привлекавшую внимания исследователей эволюцию взглядов С.Н. Глинки в последние годы его жизни.

К исследованию были привлечены и письма современников Глинки.

Например, письмо к нему одного из членов «Беседы любителей русского слова» Д. И. Хвостова, с благодарностью за издание «Русского вестника»124, письмо М. А. Максимовича к В. П. Гаевскому, в котором содержится информация о цензорстве Глинки125.

При написании книги были использованы неопубликованные работы о С.Н. Глинке. Это статья о нем его сына Василия Сергеевича Глинки, ценная рядом биографических сведений126. Особняком стоит работа дореволюционного консервативного историка Ивана Васильевича Евдокимова «Сергей Николаевич Глинка (жизнь и деятельность)»127, никогда прежде не вводившаяся в научный оборот и даже не упоминавшаяся ни в одном из исследований об С.Н. Глинке. Книга была обнаружена автором настоящей работы в фонде И.В. Евдокимова в РГАЛИ, и судя по прилагавшемуся к ней докладу явилась результатом двухлетних обстоятельных изысканий историка128. В книге содержится ряд интересных и прежде не встречавшихся автору монографии фактов биографии и оценок деятельности С.Н. Глинки. Например, сведения об утерянной главе «Записок»

Глинки, об использовании его воспоминаний о войне 1812 г. Л.Н. Толстым при написании романа «Война и мир», и др.

В группе опубликованных источников можно выделить мемуары С.Н. Глинки и его современников, сочинения различных жанров и публицистику Глинки, его переписку и переписку современников, в которой содержится информация о нем, сатирические произведения, отражающие восприятие творчества С. Н. Глинки некоторой частью общества.

Важным источником для написания всех глав диссертационного исследования явились «Записки» С. Н. Глинки. Как и всякая мемуарная литература, они субъективны. Их литературный стиль отличает пафос, патетика, многочисленные риторические отступления. Однако они не только сообщают биографические сведения об С. Н. Глинке до конца 1820-х гг., но и позволяют проследить эволюцию его идейно-политических воззрений, глубже раскрыть суть многих его сочинений, объяснить логику его поступков на разных этапах жизни.

«Записки» отрывочно стали публиковаться еще при жизни С. Н. Глинки: в журналах «Русский вестник»129, «Современник»130, в прибавлении к журналу Министерства Народного Просвещения131. В полном виде «Записки» были изданы «Русской стариной» в 1895 г.132 Главы из «Записок»

о детстве, кадетском корпусе и службе Глинки в гвардии были изданы в сборнике «Золотой век Екатерины Великой: Воспоминания»133. В настоящем исследовании было использовано последнее полное издание «Записок»134.

К жанру мемуаров относятся также «Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского ополчения»135 и «Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхода 1812 года до половины 1815 года»136. Обе книги являются важным источником для освещения участия Глинки в московских событиях 1812 г. и оценки им исторического смысла Отечественной войны – сюжетов, которые мало привлекали внимание исследователей.

Важное значение для анализа становления консервативнонационалистических взглядов С. Н. Глинки имеют его драматические произведения, написанные в период антинаполеоновских войн и послетильзитский период – «Сумбека, или Падение Казанского Царства»137 и «Михаил, князь Черниговский»138.

Собственно консервативно-националистическая концепция С.Н. Глинки в наиболее полном и развернутом виде была представлена на страницах журнала «Русский вестник», который он издавал в Москве с 1808 по 1824 г. До 1814 г. журнал выходил ежемесячно и 3 книги составляли часть. В 1814–15 гг. вышло по 15 номеров в год без разделения на части, в 1816 – 22 номера в 11 книжках, в 1817 – 24 номера в 12 книжках (журнал стал делиться на два отделения: 1) отечественные ведомости и иностранные известия; 2) русская история), в 1818 – 24 номера в 6 книжках (I - №№ 1-2; II - №№ 3-4; III - №№ 5-6; IV - №№ 7-14; V - №№ 15-20;

VI - №№ 21-24; состоял из 2 отделений: 1) отечественные ведомости и иностранные известия; 2) семейное чтение), в 1819 – 24 номера в 7 книжках (I - №№ 1-4; II - №№ 5-8; III - №№ 9-10; IV - №№ 11-12; V - №№ 13- 20; VI - №№ 21-22; VII - №№ 23-24; состоял из 2 отделений: 1) отечественные ведомости и иностранные известия; 2) новое детское чтение, или вечера доброго отца семейства), в 1820 – 11, в 1824 – 9 номеров. В настоящем исследовании особо пристальное внимание было уделено материалам журнала за 1808-1812 гг., когда идейно-политическая позиция издателя проявлялась особенно ярко и находила очень широкий отклик читающей публики.

Значительный интерес вызвала книга С. Н. Глинки «Зеркало нового Парижа от 1789 до 1809 года»139, изданная в 1809 г. и являвшая собой концептуальное дополнение к «Русскому вестнику». Эта книга позволяет более глубоко раскрыть антилиберальный характер концепции С.Н. Глинки и его франкофобские воззрения.

Следующим важным источником для раскрытия общественнополитических и историософских взглядов С.Н. Глинки явилась «Русская история», претерпевшая несколько изданий: впервые она была частично опубликована на страницах «Русского вестника» в 1817 и 1818 гг.140, а затем выдержала три отдельных издания: в 1817-1818 гг.141 и 1818-1819 гг.142 она вышла под названием «Русская история в пользу воспитания» в восьми частях, в 1823-1825 гг.143 – под названием «Русская история, сочиненная Сергеем Глинкой» в 14-ти частях. В настоящей работе использовались тома всех трех изданий.

Для написания последней главы настоящего исследования принципиальное значение имели сочинения С.Н. Глинки, касающиеся восточного направления внешней политики России начала николаевского царствования. Это книги «Поэма о нынешних происшествиях или воззвание к народам о единодушном восстании против турок. Сочинение Вольтера.

Подражание Сергея Глинки»144, «Обозрение внутренности Турции Европейской, почерпнутое из древних и новых писателей»,145 «Картина историческая и политическая новой Греции»146, «Картина историческая и политическая Порты Оттоманской, от начала существования поколения турецкого до взятия Константинополя и до падения греческой державы, с присовокуплением о войнах турков со времени вторжения их в Европу до 1830 года»147; а также две работы, касающиеся проблемы армянских земель во внешней политике николаевской России - «Обозрение истории армянского народа от начала бытия его до возрождения области Армянской в Российской империи» и «Описание переселения армян аддербиджанских в пределы России, с кратким предварительным изложением исторических времен Армении, почерпнутое из современных записок Сергеем Глинкою»148.

Эти работы позволили осветить ранее не затрагивавшийся исследователями аспект – внешнеполитические взгляды С.Н. Глинки.

Значимую для нашего исследования информацию содержит опубликованная переписка С.Н. Глинки. Так, его письма к Г.Р. Державину149 позволяют раскрыть цель издания «Русского вестника»; переписка с Аракчеевым выявляет интересный эпизод сотрудничества С.Н. Глинки и графа на первых порах издания упомянутого журнала150. Особый интерес представляют письма С.Н. Глинки последних лет его жизни, т.к. его «Записки» не доходят до этого времени. Например, письмо Глинки к К.А. Полевому объясняет причину его переезда из Москвы в Санкт-Петербург в начале 1830-х гг.151, письмо к В.А. Жуковскому152 помогает уточнить круг общения С.Н. Глинки в Петербурге, письма к К.С. Сербиновичу, Н.И. и А.Н. Гречам153 позволяют осветить почти не упоминавшийся факт сотрудничества С.Н. Глинки в «Русском вестнике» 1840-х гг.

Труды современников С.Н. Глинки, касающиеся как его биографии, так и его деятельности, можно разделить на публицистику, мемуары, сатирические произведения и переписку.

Значительный интерес представляют адресованные издателю «Русского вестника» статьи П.И. Шаликова в издававшемся им журнале «Аглая»154. Вместе со статьями С.Н. Глинки, в которых он отвечал Шаликову, они составляют интересный эпизод полемики между сторонниками соответственно шишковистов и карамзинистов, впервые воспроизведенный в данном исследовании.

Специфическим отражением восприятия деятельности С.Н. Глинки либеральной общественностью являются сатирические поэмы К.Н. Батюшкова «Видение на брегах Леты»155 и А.Ф. Воейкова «Дом сумасшедших»156, которые оказались важны для написания второй главы исследования.

К исследованию нами были привлечены все опубликованные мемуары современников С.Н. Глинки. Невелики по объему, но характеристичны воспоминания поэта, писателя, декабриста Федора Николаевича Глинки157, касающиеся периода обучения его родного брата в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе и его деятельности в 1812 г. «Записки»

В.И. Ярославского158 освещают важный для биографии С.Н. Глинки, но мало интересовавший исследователей период его пребывания на Украине в должности учителя. Воспоминания Ф. Ф. Вигеля159 оказались интересны, благодаря оценке издательской деятельности С.Н. Глинки. И.И. Лажечников, литературная деятельность которого началась на страницах «Русского вестника», оставил замечательное по своей живости описание пропагандистской работы С.Н. Глинки в 1812 г.160 Обойдены вниманием исследователей оказались воспоминания А. Н. Корсакова161. Он обучался в Московском кадетском корпусе вместе с сыном С.Н. Глинки и запомнил занятия последнего с кадетами в кадетском театре.

Некоторые мемуары современников С.Н. Глинки освещают его жизнь и деятельность на протяжении всей или ряда лет его жизни. К таким материалам можно отнести воспоминания М.А. Дмитриева162, рассказывающие о ряде ранних литературных сочинений С.Н. Глинки, его «Русском вестнике», «Русской истории», деятельности на посту цензора и прекрасно характеризующие его личностные качества. П.А.

Вяземский оставил впечатления о Глинке в своей «Старой записной книжке»163. Однако особую ценность для нашего исследования представляет написанный им некролог С. Н. Глинки164, содержащий, на наш взгляд, очень точные оценки личности, литературной, публицистической и общественно-политической деятельности фигуранта исследования. Воспоминания С.Т. Аксакова165 содержат информацию о Глинке в 1812 г., в период содержания им пансиона для донцов и во время его работы в Московском цензурном комитете. Схожий круг вопросов освещают воспоминания К.А. Полевого166.

Отражает оценку разных направлений деятельности С.Н. Глинки и позволяет очертить круг его общения переписка современников. Письма А.С. Шишкова167, К.Ф. Калайдовича168, М.П. Погодина169 выражают их мнение о «Русском вестнике». Письмо П.А Вяземского к Д.Г. Бибикову170 характеризует деятельность Глинки в 1812 г., а письмо Н.М. Карамзина к А.С. Шишкову171 содержит высокую оценку историографом «Русской истории». Для написания четвертой главы настоящего исследования важное значение имели письма Карамзина к И.И. Дмитриеву172 и самому Глинке173, раскрывающие обстоятельства жизни последнего в середине 1820-х гг. Наконец, письмо П.А. Вяземского к Е.М. Хитровой174 касается положения дел Глинки после потери им места цензора и свидетельствует о ходатайстве за него автора письма.

Использование широкого круга исторических источников и исследовательской литературы позволило полностью реконструировать факты биографии, идейно-политические взгляды и деятельность С.Н. Глинки.

Автор книги выражает глубокую благодарность за помощь в создании книги своему научному руководителю д.и.н. Аркадию Юрьевичу Минакову, а также искренне благодарит за ценные советы Михаила Дмитриевича Карпачева, Николая Ивановича Цимбаева, Максима Михайловича Шевченко и Вадима Суреновича Парсамова.

1 Федоров Б. М. Пятидесятилетие литературной жизни С. Н. Глинки. СПб., 1844.

2 Там же. С. 3.

3 Там же. С. 11.

4 Божерянов И. Н. Сергей Николаевич Глинка // Рус. вестн. 1895. №. 3. С. 155-174.

5 Галахов А. Д. Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. СПб.,

1864. Т. 2 ; Галахов А. Д. Русская патриотическая литература. 1805-1812 // Филол. зап.

1867. Вып. I. С. 1-32 ; Богданович М. И. История царствования императора Александра I и Россия в его время. СПб., 1869 Т. 3 ; Попов А. И. Эпизоды из истории 1812 г. // Рус.

арх. 1892.

6 Булич Н. Н. Очерки по истории русской литературы и просвещения с начала XIX в.

СПб., 1902. Т. 1. С. 201-220.

7 Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1908. 587 с.

8 Там же. С. 200.

9 Там же. С. 115.

10 Там же. С. 248.

11 Там же. С. 276.

12 Булич Н. Н. Указ. соч. С. 217.

13 Там же. С. 205.

14 Там же. С. 207.

15 Там же. С. 216-217.

16 Там же. С. 210.

17 Там же. С. 214.

18 Бочкарев В. Н. Консерваторы и националисты в России в начале XIX в. // Отечественная война и русское общество. 1812 -1912. М., 1911. Т. 2. С. 194-220.

19 Евдокимов И. В. Забытый патриот 1812 года // С.-Петерб. ведомости. 1912 г. 29 авг. №

195. С. 7-26.

20 Там же. С. 26.

21 Замотин И. И. «Русский вестник» Глинки // Отечественная война и русское общество.

1812-1912. М., 1911. Т. 5. С. 130-138.

22 Там же. С. 132.

23 Там же. С. 138.

24 Там же. С. 135.

25 Замотин И. И. Указ. соч. С. 138.

26 Сивков К. Глинка С. Н. // Русский биографический словарь. М., 1995. «Герберский – Гогенлоэ». С. 290-297.

27 См. например : Богданович М. И. Указ. соч. С. 75.

28 Божерянов И. Н. Указ. соч. С. 160.

29 Мельгунов С. Глинка Сергей Николаевич // Энциклопедический словарь Русского Библиографического института Гранат. Т. 15. Гирке-Город. С. 143-145.

30 Например : Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер. XVIII – первая треть XIX века.

М., 1978. С. 133-135.

31 Предтеченский А. В. Русский вестник С. Н. Глинки // А. В. Предтеченский. Из творческого наследия. СПб., 1999. С. 118-132. Статья датируется началом 30-х гг. XX в.

32 Там же. С. 121.

33 Там же. С. 131.

34 Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М.-Л., 1957. С. 232.

35 Дурылин С. Н. Русские писатели в Отечественной войне 1812 г. М., 1943.

36 Там же.С. 18.

37 Там же. С. 17.

38 Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 189, 225.

39 Там же. С. 188-189.

40 Познанский В. В. Очерк формирования русской национальной культуры : первая половина XIX века. М., 1975. С. 47.

41 Там же. С. 47-48.

42 Там же. С. 47, 53.

43 Там же. С. 49-50.

44 Прийма Ф. Я. «Слово о полку Игореве» в русском историко-литературном процессе первой трети XIX в. Л., 1980. С. 222.

45 Акопян Э. А. Арменоведческие взгляды А. Н. Радищева и С. Н. Глинки // Литературные связи : исследования и материалы. Ереван, 1981. Т. 3. С. 93-125.

46 Глинка С. Н. Обозрение истории армянского народа от начала бытия его до возрождения области Армянской в Российской империи. Ч. 1-2. М.,1832-1833. Ч. 1. 1832. 273 с. ; Ч. 2.

1833. 294 с. Книга была переиздана Глинка С. Н. Обозрение истории армянского народа / [Арменовед. благотворит. о-во]. – [Репринт. воспроизведение изд. 1832 г.] – Ереван, 1990. 294 с. ; Глинка С. Н. Описание переселения армян аддербиджанских в пределы России, с кратким предварительным изложением исторических времен Армении, почерпнутое из современных записок Сергеем Глинкою. М., 1831. 142 с. Книга была переиздана Глинка С. Н. Описание переселения армян азербайджанских в пределы России, с кратким предварительным изложением исторических времен Армении.

Почерпнутое из современных записок Сергеем Глинкою. Баку, 1990. 142 с.

47 Акопян Э. А. Указ. соч. С. 121, 125.

48 Киселева Л. Н. Идея национальной самобытности в русской литературе между Тильзитом и отечественной войной (1807-1812): автореф. дис. … канд. филол. наук.

Тарту, 1982. С. 1.

49 Там же. С. 8.

50 Киселева Л. Н. Система взглядов С. Н. Глинки (1807-1812) // Учен. зап. Тартус. ун-та.

1981. Вып. 513. С. 52-72.

51 Киселева Л. Н. С. Н. Глинка и кадетский корпус (из истории «сентиментального воспитания» в России) // Там же. 1982. Вып. 604. С. 48-64.

52 Там же. С. 60.

53 Киселева Л. Н. Еще раз о С. Н. Глинке – читателе «Слова о полку Игореве» // Finitis duodecim lustris : сб. ст. к 60-летию проф. Ю. М. Лотмана. Таллинн, 1982. С. 97-100.

54 Киселева Л. Н. К языковой позиции «старших архаистов» (С. Н. Глинка, Е. И. Станевич) // Учен. зап. Тартус. ун-та. 1983. Вып. 620. С. 18-30.

55 Там же. С. 29.

56 Попов И. В. Преддекабристская публицистическая критика о патриотизме // Писатель и критика. XIX в. : межвуз. сб. науч. тр. Куйбышев, 1987. С. 3-27.

57 Там же. С. 4.

58 Там же. С. 5.

59 Там же. С. 8.

60 Минаков А. Ю. Русский консерватизм в современной российской историографии:

главные направления и тенденции изучения // Отеч. история. 2005. № 6. С. 134.

61 Проскурин О. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М., 2000. С. 129-142.

62 Володина Т. А. Русская история С. Н. Глинки и общественные настроения в России начала XIX в. // Вопр. истории. 2002. № 4. С. 147-161.

63 Там же. С. 160.

64 Володина Т. А. Сергей Николаевич Глинка // Против течения: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия. Воронеж, 2005. С. 142-170.

65 Велижев М., Лавринович М. «Сусанинский миф» : становление канона // Новое лит.

обозрение. 2003. № 63.

66 Бокова В. М. Беспокойный дух времени. Общественная мысль первой трети XIX в. // Очерки русской культуры XIX в. М., 2003. Т. 4. Общественная мысль. С. 17-152.

67 Цимбаев Н. И. Либералы сороковых годов // Там же. С. 164-196.

68 Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2004. 416 с.

69 Минаков А. Ю. Роль событий 1812 года в становлении русского консерватизма // Консерватизм в России и Западной Европе. Воронеж, 2005. С. 7-18.

70 Там же. С. 17.

71 Там же. С. 15-16.

72 Лупарева Н. Н., Минаков А. Ю. «Русский вестник» // Общественная мысль России XVIII-начала XX в. : Энциклопедия. М., 2005. С. 473-474 ; Минаков А. Ю. Глинка С. Н.

// Там же. С. 109-110.

73 Велижев М. Об источниках «петровской» концепции С. Н. Глинки // Петр Великий. М.,

2007. С. 34-67.

74 Лупарева Н.Н. Глинка Сергей Николаевич // Русский консерватизм середины XVIIIначала XX в. : Энциклопедия. М., 2010. С. 114-117; Лупарева Н.Н. «Русский вестник» // Русский консерватизм середины XVIII-начала XX в. : Энциклопедия. М., 2010. С. 418Мирзоев Е.Б. С.Н. Глинка против наполеоновской Франции. У истоков консервативнонационалистической идеологии в России. М., 2010. 164 с.

76 Там же. С. 68.

77 Там же. С. 101.

78 Там же. С. 119.

79 Там же. С. 124-132.

80 Walker F.A. Reaction and Radicalism in the Russia of Tsar Alexander I: The Case of the Brothers Glinka // Canadian Slavonic papers. 1979 (Dec.). Vol. 21, № 4. P. 399.

81 Ibid. P. 498.

82 Ibid. P. 501.

83 Ibid. P. 501-502.

84 Ibid. P. 399.

85 Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries : Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997. 294 p.

86 Ibid. P. 5.

87 Мартин А. «Воспоминание» и «пророчество»: возникновение консервативной идеологии в России в эпоху наполеоновских войн и «Священного союза» // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998. С. 85-102; Мартин А. «Россия есть Европейская держава…» : проблема «Россия и Европа» в консервативной мысли эпохи Александра I (А.С. Шишков, С.Н. Глинка, А.С. Стурдза) // Консерватизм:

История и современность. Исследования по консерватизму. Пермь, 1998. Вып. 5.

Политика и культура в контексте истории. С. 14-22 ; Мартин А. «Патриархальная»

модель общественного устройства проблемы русской национальной самобытности в «Русском вестнике» С. Н. Глинки (1808-1812) // Консерватизм в России и мире : в 3 ч.

Воронеж, 2004. Ч. 1. С. 85-116.

88 Уортман Р. Сценарии власти : мифы и церемонии русской монархии : в 2 т. М., 2004. Т.

1. 605 с. ; Т. 2. 796с.

89 Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия (М. Н. Катков и его издания). М., 1978. 280 с. ; Твардовская В. А. Достоевский в общественной жизни России. М., 1990. 340 с.

90 Цимбаев Н. И. Славянофильство (из истории русской общественно-политической мысли XIX в.) М., 1986. 274 с.

91 Гросул В. Я., Итенберг Б. С., Твардовская В. А., Шацилло К. Ф., Эймонтова Р. Г. Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000. 400 с.

92 Кирьянов Ю. И. Правые партии в России. 1911-1917 гг. М., 2001. 464 с.

93 Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (к. 1850-х – сер. 1870-х гг.) М., 2002. 441 с.

94 Карпачев М. Д. Общественно-политическая мысль пореформенной эпохи // Очерки русской культуры XIX в. М., 2003. Т. 4. : Общественная мысль. С. 197-399.

95 Репников А. В. Консервативные концепции переустройства России. М., 2007. 520 с.

96 Шульгин В. Н. Русский свободный консерватизм первой половины XIX в. СПб., 2009.

496с.

97 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 11. 1 л.

98 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 13. 8 л.

99 Русское Чтение, издаваемое Сергеем Глинкою. Вып. 1-4. СПб. Вып. 1. Отечественные исторические памятники XVIII и XIX столетия. 1845. 74 с. ; Вып. 2. То же. 1845. 75-143 с. ; Вып. 3. То же. 1845. 144-256 с. ; Вып. 4. То же. 1845. 257-312 с.

100 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 14. 40 л.

101 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 19. 1 л.

102 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 20. 166 л.

103 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 21. 11 л.

104 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 22. 2 л.

105 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 23. 97 л.

106 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 24. 8 л.

107 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 26. 5 л.

108 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 238 л.

109 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 29. 66 л 110 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 9, 10.

111 Вестн. Европы. 1872. № 9. С. 239-263.

112 Современник. 1865. № 9. С. 217-231.

113 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 25.

114 Автобиографическая записка Глинки Сергея Николаевича. 18 сентября 1830 г. // РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 3. Е.х. 35. 5 л.

115 РО ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Е.х. 653-669 ; ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 10. 51 л. ; РГАЛИ.

Ф. 2591. Оп. 1. Е.х. 300. 1830 г. 26 л.

116 РО ИРЛИ. Ф. 234. Оп. 3. Е.х. 159. 4 л.

117 ОР РНБ. Ф. 859. Н. К. Шильдер. К-34. №-39. Л. 115-116; РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х.

121. Л. 160-167.

118 РО ИРЛИ. Ф. 527. Е.х. 127. Л. 10-11.

119 РО ИРЛИ. Ф. 583. Е.х. 375. 5 л.

120 РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 1. Е.х. 220. 12 писем на 21 л.

121 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 18. 1 янв. 1844 г. 212 л.

122 РО ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Е.х. 671. Б/д. 24 л.

123 История России. Отрывки: Глава 1. О быте русских крестьян до Петра I и ответы о полагаемом новом состоянии русских крестьян. Глава 2. Временное прекращение Юрьева дня и торжественное возобновление царем Борисом Юрьева дня и вольности перехода крестьян // ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 12. 1844 ? 32 л.

124 ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 1512. Е.х. 28. 2 л.

125 ОР РНБ. Ф. 171. Е.х. 171. 1854. 3 л.

126 Глинка Василий Сергеевич. Очерк жизни Сергея Николаевича Глинки // РО ИРЛИ. Ф.

265. Оп. 2. Е.х. 675. Б/д. 20 л.

127 РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 121. 237 л.

128 Статьи-доклады «Сергей Николаевич Глинка», «Pro domo sua» по поводу доклада о С.

Н. Глинке. Черновая запись доклада о С. Н. Глинке // РГАЛИ. Ф. 1246. Оп. 1. Е.х. 120.

1913. 26 л.

129 Рус. вестн. 1841. № 8. С. 428-434 ; 1842. № 7. С. 1-28 ; 1861. №№ 1-2 ; 1863. № 4. С. 793С. 205-267 ; 1866. № 1. С. 231-271 ; № 2. С. 650-686 ; № 3. С. 103-141 ;

№ 5. С. 211-221 ; № 7. С. 30-47 ; 1867. № 12. С. 521-560.

130 Современник. 1844. Т. 34. С. 149-154 ; 1865. Т. 60. С. 217-232.

131 Прибавление к журналу Министерства Народного Просвещения. 1845. № 1. С. 3-28.

132 Глинка С. Н. Записки. СПб., 1895. 380 с.

133 Золотой век Екатерины Великой : Воспоминания. М., 1996. С. 19-165.

134 Глинка С. Н. Записки. М., 2004. 464 с.

135 Глинка С. Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского ополчения. СПб., 1836. 401 с.

136 Глинка С. Н. Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхода 1812 года до половины 1815 года, с присовокуплением статей: 1) Александр I и Наполеон; 2) Наполеон и Москва. СПб., 1837. 370 с.

137 Глинка С. Н. Сумбека, или Падение Казанского Царства : трагедия в пяти действиях.

М., 1806. 79 с.

138 Глинка С. Н. Михаил, князь Черниговский : трагедия в пяти действиях. М., 1808. 107 с.

139 Глинка С. Н. Зеркало нового Парижа, от 1789 до 1809 г. Ч. 1-2. М., 1809. Ч. 1. 147 с. ; Ч.

2. 173 с.

140 См. роспись номеров «Рус. вестн.» в : Колюпанов Н. Биография А. И. Кошелева. М.,

1889. Т. I, кн. 2. С. 401-406.

141 Русская история в пользу воспитания, сочиненная Сергеем Глинкою. Ч. 1-8. М., 1817Ч. 1. 1817. 161 с. ; Ч. 2. 1817. 186 с. ; Ч. 3. 1817. 166 с. ; Ч. 4. 1817. 160 с. ; Ч. 5. 1817.

186 с. ; Ч. 6. 1818. 167 с. ; Ч. 7. 1818. 296 с. ; Ч. 8. 1818. 351 с.

142 Русская история в пользу воспитания, сочиненная Сергеем Глинкою. Ч. 1-8. М., 1818Ч. 1-2. 1818. 404 с. ; Ч. 3-4. 1818. 331 с. ; Ч. 5. 1818. 186 с. ; Ч. 6. 1818. 166 с. ; Ч. 7.

1819. 324 с. ; Ч. 8. 1819. 352 с.

143 Русская история, сочиненная Сергеем Глинкою. Ч. 1-14. М., 1823-1825. Ч. 1. 1823. 228 с. ; Ч. 2. 1823. 228 с. ; Ч. 3. 1823. 185 с. ; Ч. 4. 1823. 173 с. ; Ч. 5. 1823. 215 с. ; Ч. 6. 1823.

203 с. ; Ч. 7. 1823. 231 с. ; Ч. 8. 1823. 208 с. ; Ч. 9. 1823. 263 с. ; Ч. 10. 1823. 194 с. ; Ч. 11.

1824. 258 с. ; Ч. 12. 1824. 221 с. ; Ч. 13. 1824. 225 с. ; Ч. 14. 1825. 103 с.

144 Глинка С. Н. Поэма о нынешних происшествиях или воззвание к народам о единодушном восстании против турок. Сочинение Вольтера. Подражание Сергея Глинки. С историческими примечаниями сочинителя и подражателя. М., 1828. 30 отд.

л. Книга была запрещена к печати цензурой.

145 Глинка С. Н. Обозрение внутренности Турции Европейской, почерпнутое из древних и новых писателей. С присовокуплением 12-ти картинок, изображающих окрестности Константинополя, древние и новые памятники зодчества, находящихся в стенах его. М.,

1829. 94 с.

146 Глинка С. Н. Картина историческая и политическая новой Греции. М., 1829. 127 с.

147 Глинка С. Н. Картина историческая и политическая Порты Оттоманской, от начала существования поколения турецкого до взятия Константинополя и до падения греческой державы, с присовокуплением о войнах турков со времени вторжения их в Европу до 1830 года. М., 1830. 308 с.

148 Глинка С. Н. Обозрение истории армянского народа от начала бытия его до возрождения области Армянской в Российской империи. Ч. 1-2. М.,1832-1833. Ч. 1. 1832. 273 с. ; Ч. 2.

1833. 294 с. Книга была переиздана Глинка С. Н. Обозрение истории армянского народа / [Арменовед. благотворит. о-во]. – [Репринт. воспроизведение изд. 1832 г.] – Ереван, 1990. 294 с.; Глинка С. Н. Описание переселения армян аддербиджанских в пределы России, с кратким предварительным изложением исторических времен Армении, почерпнутое из современных записок Сергеем Глинкою. М., 1831. 142 с. Книга была переиздана Глинка С. Н. Описание переселения армян азербайджанских в пределы России, с кратким предварительным изложением исторических времен Армении.

Почерпнутое из современных записок Сергеем Глинкою. Баку, 1990. 142 с.

149 Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 21 марта 1807 г. // Державин Г. Р. Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1876. Т. 6. С. 201-203 ;

Письмо Глинки С. Н. к Державину Г. Р. 8 мая 1807 г. // Там же. С. 203-204.

150 Сергей Глинка – графу Аракчееву. 30-го марта 1808 г. Москва // Дубровин Н. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. Пб., 1883. С. 6 ; Сергей Глинка – графу Аракчееву. 31 апреля 1808. Москва // Там же. С. 7-8.

151 Письмо Сергея Николаевича Глинки // Записки Ксенофонта Алексеевича Полевого.

СПб., 1888. С. 352-353.

152 Письмо Глинки С. Н. к Жуковскому В. А. С.-Петербург, 1844, 15 сент. // Рус. арх. 1899.

№ 5. С. 90-91.

153 Письмо Глинки С. Н. Сербиновичу К. С. 18 февр. 1840 г. // Рус. старина. 1895. № 2.

С. 222 ; Письмо Глинки С. Н. Гречу Н. И. 24 июля 1841 г. // Рус. арх. 1869. С. 605-606;

Глинка С. Н. – Гречу А. Н. 13 окт. 1842 // Вестн. всемир. истории. 1900. № 6. С. 86-87.

154 О Русском вестнике // Аглая, издаваемая П. И. Шаликовым. 1808. Ч. 2. Кн. 1. Апрель. С.

56-60; К издателю Русского вестника // Там же. Ч. 3. Кн. 2. Август. С. 45-60 ; Скромное благодеяние // Там же. 1809. Ч. 3. Кн. 2. Ноябрь. С. 38-41.

155 Батюшков К. Н. Полное собрание стихотворений. М.: Л., 1964. С. 98.

156 Цит. по : Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971. С. 297.

157 Глинка Ф. Н. Взгляд на прошедшее // Москвитянин. 1846. № 2. С. 37-38 ; Глинка Ф. Н.

Письма русского офицера. М., 1987. С. 23.

158 В. И. Ярославский. Записки // Киев. старина. Т. 19. Сент. 1887. С. 109-152.

159 Вигель Ф. Ф. Записки: в 2 кн. М., 2003. Кн. 1. 608 с. ; Кн. 2. 752 с.

160 Лажечников И. И. Новобранец 1812 года (Из моих памятных записок) // Собр. соч. И.

И. Лажечникова: в 8 т. СПб., 1858. Т. 7. С. 270-272.

161 Корсаков А. Н. Воспоминания московского кадета // Рус. арх. 1879. Кн. 2. № 7. С. 304Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. М, 1869. 297 с.

163 Вяземский П. А. Старая записная книжка. 1813-1877. М., 2003. 960 с.

164 Вяземский П. А. Глинка Сергей Николаевич // Глинка С. Н. Записки. М., 2004. С. 435Аксаков С. Т. Литературные и театральные воспоминания (1812-1826) // Собр. соч. Т. 3.

М., 1996. 5-142.

166 Полевой К. А. Записки о жизни и сочинениях Николая Алексеевича Полевого // Полевой Н. А. Материалы по истории русской литературы и журналистики 30-х гг. Л.,

1934. С. 250-258.

167 Письмо Шишкова А. С. к Бардовскому Я. И. от 19 июля 1811 г. // Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Берлин, 1870. С. 318-321.

168 Письмо Калайдовича К. Ф. к Глинке С. Н. // Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву.

СПб., 1866. С. 0177 примечаний.

169 Письмо Погодина М. П. к Глинке С. Н. // Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина.

СПб., 1894. Кн. 8. С. 34.

170 Письмо Вяземского П. А. к Бибикову Д. Г. // Рус. арх. 1899. № 5. С. 87-88.

171 Письмо Карамзина к Шишкову о Глинке // Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Ч. 2. С. 399-400.

172 Карамзина к Дмитриеву. 10 февр. 1825 г. // Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. 2. С. 400.

173 Письмо Карамзина к Глинке // Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. 2. С. 400; Письмо Карамзина Н. М. к Глинке С.Н.

// Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 441.

174 Письмо Вяземского П. А. к Хитровой Е. М. // Рус. арх. 1899. № 5. С. 83-87.

ГЛАВА I. СТАНОВЛЕНИЕ ИДЕйНО-ПОЛИТИЧЕСКИх

ВЗГЛЯДОВ СЕРГЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГЛИНКИ

§ 1. Детство сергея Николаевича глиНки.

обучеНие в сухопутНом шляхетНом каДетском корпусе.

Сергей Николаевич Глинка родился 5 июля 1775 (по надгробной надписи) или 1776 г. (по его «Запискам»)1 в небогатой дворянской семье, в с. Сутоки Духовщинского уезда Смоленской губернии. Род Глинок был старинный. Отдаленные предки Глинки были поляками. Во второй половине XIV в. они уже носили фамилию Глинок, по названию их поместья в Польше – Глинки, и подписывались Глинка из Глинок (Glinka de Glinki).

В 1631 г. петроковским коронным трибуналом род Глинок герба Тржаска был признан древним дворянским, а немного раньше польский король Сигизмунд и его сын Владислав IV пожаловали Глинкам за какие-то особые заслуги перед Речью Посполитой поместья в Смоленской области.

Когда при царе Алексее Михайловиче в 1654 г. Смоленская область отошла к России «на веки вечные», то Викторин Владислав Глинка, живший в пожалованном ему имении, принужден был для сохранения своих имуществ перейти из католичества в православие и сделаться русским подданным. Глинка перекрестился и стал зваться Яковом Яковлевичем.

В 1655 г. от царя Алексея Михайловича он получил жалованные грамоты на новые поместья, а его потомки за службы государству не переставали пользоваться благоволением и милостями от следующих русских государей. В XVIII в. Глинки были уже «совершенно русскими» дворянами2.

Сведений о раннем детстве С.Н. Глинки, проведенном в родительском доме, немного. В своих мемуарах рассказу о семье и родителях он отвел очень скромное место. Об отце Глинки, Николае Ильиче, известно лишь то, что в молодости он служил в гвардии, вышел в отставку в звании капитана и поселился в деревне, где стал заниматься сельским хозяйством. По словам Глинки, его отец был «примерным хозяином», «жил без спеси и без чванства, в мире с самим собой и со всеми»3. Мать Глинки, Анна Яковлевна, урожденная Каховская, была женщиной чувствительной, набожной и сердобольной: «Вдовы и сироты называли ее матерью.

Со страдальцами делилась слезами, а с бедными тем, что Бог посылал в избытках домашних. Была она и примерной хозяйкой. Все Сутокское славилось в Смоленске и отправлялось в Петербург»4. Помимо Сергея, в семье было еще шесть сыновей – Егор, Василий, Иван, Николай, Григорий, Федор5 - и дочь Варвара.

Видимо, семья имела скромный достаток и жила типичным для провинциальных дворян средней руки укладом, хотя в «Записках» Глинки описание быта отеческого поместья максимально приближено к сентиментальному идеалу «природного» образа жизни:

«Алчная роскошь не отделяла еще тогда резкими чертами помещиков от почтенных питателей рода человеческого…, то есть от крестьян. Кроме губернского мундира, одежда будничная и праздничная почти вся была домашнего изделия. Таратайка или одноколка заменяла щегольскую и великолепную карету. Домоводство цвело изобилием, под животворным надзором хозяйским. Упитанные сельские тельцы не уступали яствам героев Омировских. Вместо часто поддельного Клико в круговых чашах Оссиановских кипел родной мед и липец, а вместо пунша ароматного подносили варенуху»6. Количество крепостных крестьян, судя по черновикам «Записок», не превышало 200 душ7.

Столь же скромным был интеллектуальный уровень семьи. Характерно упоминание С.Н. Глинки о том, что «кроме некоторых духовных книг, у нас, сколько помню, вовсе не было книг»8. Маленького Сережу начали учить на пятом году. Его первым учителем был его дядя, майор и масон Николай Петрович Лебедев, которого Глинка характеризует как человека строгой чести и прекрасно образованного9 и который, вероятно, оказал определенное влияние на первоначальное развитие племянника. За довольно короткий период времени он научил племянника бегло читать и неплохо писать. Затем Глинка перешел под надзор «дядьки» Иоганна, полунемца-полурусского. Последний, судя по «Запискам», мало думал об обучении воспитанника и только присматривал за ним10. Как видно, домашнее образование не носило систематического характера, но мальчика готовили к поступлению в одно из самых престижных в то время учебных заведений – Сухопутный Шляхетный кадетский корпус в СанктПетербурге.

История зачисления Глинки в это учебное заведение – отдельный интересный эпизод. В июне 1781 г. на обратном пути из Белоруссии в Петербург через деревню Глинок Холм проезжала Екатерина II. На перемене лошадей вся семья устроила ей сельское угощение. Николай Ильич в то время был капитан-исправником в Духовщинском уезде, и в знак благоволения за исправное исполнение служебных обязанностей императрица собственноручно записала трех его сыновей в кадетские корпуса - Сухопутный шляхетный и Пажеский. Посещение Екатерины со временем превратилось в семейное предание, которое Глинка выделил в небольшую, но отдельную главу своих воспоминаний11. Ее содержание прекрасно передает чувства верноподданичества и пиетета к монархине и государственной власти, которыми жила семья и которые не могли не отразиться на личности С. Н. Глинки. Через год после посещения императрицы мальчика отправили в Санкт-Петербург.

«Старинный кадет, мечтатель отжившего XVIII столетия» - такова автохарактеристика Глинки12. С точки зрения Л. Н. Киселевой, С. Н. Глинка находился «внутри» воспитательной системы кадетского корпуса и был проникнут ее логикой даже в момент написания своих мемуаров13. Это утверждение можно считать небезосновательным хотя бы потому, что в стенах корпуса, изолированный от живого течения жизни, Глинка провел решающие для личностного формирования годы - с шести до 19 лет (1782-1795 гг.). Поэтому нам кажется вполне обоснованным пристальное внимание к этой странице его биографии.

Основанный в 1732 г. и долгое время являвшийся центральным в стране учебным заведением, Сухопутный Шляхетный кадетский корпус был подвергнут коренной реорганизации в к. 1760 – нач. 1770-х гг. в связи с предпринятой правительством попыткой реформирования российского образования14. Ее организатором и активным проводником в жизнь стал общественный деятель и педагог И. И. Бецкий. Его педагогическая теория оформилась под влиянием взглядов европейских мыслителей (Дж. Локка, Я. А. Коменского), в частности французских философовэнциклопедистов, с некоторыми из которых (Ф.-М. А. де Вольтером, Д.

Дидро, Ж.-Ж. Руссо) он был лично знаком. Сообразно с характерным для просветительской педагогики критическим отношением к действительности и представлением о необходимости изменить ее, новая школа должна была изолировать воспитанников от «пагубного» влияния окружающей среды и создать «новую породу» людей в России. Приоритет отдавался не столько наукам и художествам, сколько воспитанию. При этом религиозное воспитание было сведено к минимуму и ограничивалось изучением Закона Божиего. Бецкий провозглашал идеалы гуманитарного образования, порицал методы насилия и принуждения по отношению к учащимся. Исходя из теории «естественного человека», он считал, что задачи воспитания должны ограничиваться наблюдением и уходом за всеми самобытными, оригинальными склонностями каждого воспитанника. Бецкий полагал, что дети по природе своей не злы, источник же их злонравия объяснял дурным жизненным опытом, а душу ребенка сравнивал с мягким воском, из которого можно вылепливать самые разнообразные формы. Сообразно с масонской философией, Бецкий воспринимал воспитанника как необработанный материал, которому в руках педагога предстоит получить огранку. Эта теория нашла отражение в двух программных документах – «Генеральном учреждении о воспитании юношества обоего пола» (1764) и обновленном «Уставе» (1766) Сухопутного Шляхетного кадетского корпуса, генерал-директором которого И. И. Бецкий являлся в 1766-1773 гг.15 Почти треть «Записок» С. Н. Глинки посвящена воспоминаниям о кадетском корпусе, и это самые яркие и полные мемуары из всех, оставленных его воспитанниками. С особым восторгом он пишет о графе Ф. Е. Ангальте, годы директорства которого – 1786-1794, – по общему признанию современников, стали «золотым веком» в истории корпуса.

Граф Ф. Е. Ангальт (Фридрих Август), четвертый сын наследного принца Вильгельма Густава, родной внук знаменитого полководца Леопольда I и родственник императрицы Екатерины II в третьем колене, будучи генерал-лейтенантом саксонской службы, перешел в 1783 г. на русскую службу и приобрел почетную известность как сподвижник Екатерины II на педагогическом поприще16. Будучи глубоко проникнут идеями просветительской педагогики17, он как нельзя лучше подходил на роль реализатора воспитательной теории И. И. Бецкого.

По словам Глинки в лице графа Ангальта в корпус вступил «и начальник, и отец, и наставник»18. Роль «отца», центральная и связующая в этой триаде, была сознательно выбрана графом и отражает влияние на него просветительской философии. Именно в рамках французской просветительской литературы в качестве оптимальной основы для семейного, а шире – общественного и политического руководства, была сформулирована такая модель взаимоотношений между руководителем и подданными, в которой первый выступал как добрый, заботливый отец, а вторые

– как благодарные, послушные дети19. Поведение графа Ангальта полностью соответствовало этому образцу. Будучи генерал-адъютантом, он имел немало придворных обязанностей, однако они не мешали ему ежедневно посещать корпус, невзирая на капризы петербургского климата20.

Описывая его общение с кадетами, Глинка прибегает к таким терминам, как «отеческая забота», «терпение», «кротость», «голос любви»21. Эта система взаимоотношений закреплялась соответствующей фразеологией.

«Любезные дети» - обычное обращение графа к кадетам22. Оторванные от своих семей и лишенные родительского тепла, воспитанники отвечали ему такой же любовью. Вот надпись кадета С.Н. Глинки к портрету графа

Ангальта:

Как нежный он отец Кадет всегда любя, Был Титом для других, Катоном для себя23.

Педагогическое кредо графа ярко иллюстрирует следующее высказывание: «Воспитание есть наставница кроткая, вкрадывающаяся в сердца:

она неприятельница насилия и принуждения. Сия матерь нежная любит действовать силою одного убеждения; уста ея всегда произносят только то, что прилично рассудку и истине – словом, она облегчает путь к добродетели, делая ее любезною»24. Следуя этому принципу, граф создал в корпусе атмосферу толерантности, уважения к мнению каждого воспитанника, а процесс воспитания и обучения постарался сделать легким и «ненавязчивым». Так, окружавшую корпус стену он приспособил для записи нравственных изречений, дат исторических событий, статистических данных и общих сведений, которые, с его точки зрения было необходимо запомнить. Эта стена была названа «говорящей»25. Ее дополняла рекреационная зала, где помещались словари, справочные издания (например, знаменитая Энциклопедия), модели, чертежи, карты и таблицы с различными сведениями и нравоучительными афоризмами. Все свое время в корпусе граф Ангальт посвящал прогулкам с кадетами, и каждая такая прогулка «была или историческим, или нравственным уроком. Передав говорящей стене какое-нибудь изречение, он всегда прибавлял к нему свои замечания»26.

В беседах с кадетами граф Ангальт воспитывал в них способность к размышлению и высказыванию своего мнения. Заполнявшие стену и залу высказывания он издал в виде двух брошюр – «Говорящая стена» (1790 г.) и «Рекреационная зала» (1791 г.), в которых отразилась его система взглядов.

В ней нет места политической проблематике, эти две книжечки, по сути, представляют собой своеобразный морально-этический кодекс, который, вероятно, должен был стать путеводителем его воспитанников во взрослой жизни. Не случайно по окончании корпуса обе эти брошюры в подарок получал каждый кадет27. С. Н. Глинка был единственным учеником Ангальта, кто в 1829 г. переиздал обе его книжки под названием «Искусство учиться прогуливаясь, или ручная энциклопедия для воспитания, составленная графом Ангальтом». Ее содержание в совокупности с «Записками» позволяет реконструировать основу философии графа Ангальта.

В центре этой философии – человек и филантропия. Одна из надписей «говорящей» стены гласила: «О братия! Мы все вместе отправляемся в путь: одни на север, другие на юг, на восток. Нам нужны и различные одежды и различные запасы жизненные, - но по душе и по сердцу мы все дети одного семейства, а вождь и отец его, дав нам различные блага, вложил в душу и в сердце нераздельную любовь к человечеству. Солнце освещает мир вещественный, а любовь освещает мир нравственный, мир человечества»28. Здесь также проявляется важный лейтмотив учения Ангальта – человечество как семья, равенство всех людей перед Творцом при врожденном неравенстве их качеств. Более глубокое осмысление эти темы получают в так называемой «Восточной сказке»: «Однажды, обремененный мрачными мыслями и обозря все состояния очами недовольными, я погрузился сперва в задумчивость, а наконец в глубокую дремоту: дивное представилось мне сновидение. Мне казалось, что какоюто необычайною силою перенесся я из уединения моего в отдаленные пределы от бурных волнений земного мира… Внезапно небо послало мне дар разумения наречия пернатых… со свода лазурного спустился призрак или видение… и дух произнес сии слова: «Внемлите, что повелело мне возвестить вам Вышнее Существо! Вы равны достоинствами но не сходны качествами, ибо вы назначены к различным должностям. Орел рожден для войны, крик его, выражающий силу, не может быть приятен. Сова не ловила бы под завесою ночи насекомых и пресмыкающихся, если б очи ея переносили блеск солнечный. Соловей и малиновка, одаренные сладостным и легким пением, наделены для того и нежными орудиями голоса… Будьте тем, чем вы сотворены; живите, наслаждайтесь, отриньте ропот и кичение. Наблюдайте различныя свои племена, а не недостатки»29. Суть этой повести сводится к следующим важным положениям: природное неравенство людей предопределяет строго иерархическое мироустройство, в котором каждому человеку отведено место, соответствующее его способностям и возможностям. Но это внешнее социальное неравенство людей отступает на второй план перед главным равенством людей по достоинству. «Достоинство, а не порода, не богатство, не степени блистательные составляют человека; прах поднимаемый ветром, все прах, а алмаз и в пыли не теряет цены своей. Истинная слава подруга истинного достоинства»30. Отсюда закономерно неприятие графом сословных предрассудков и воспитание в кадетах уважения к считавшимся неблагородными сословиям, прежде всего, к крестьянам: «Любезные друзья, в какой бы вы ни были службе, какие бы степени ни занимали, уважайте всегда труды земледельцев: они питают ваше отечество!»31. Интерес к народной тематике проявлялся и в другом важном аспекте. Значительную часть брошюр Ангальта занимали русские народные пословицы32, с помощью которых, вероятно, под влиянием европейских романтиков, он пытался ознакомить кадетов с национальной культурой, традициями и нравственностью33.

В тексте брошюр интересным кажется редкое обращение к религиозной тематике. Л. Н. Киселева говорит о деистическом, в духе Руссо, характере рассуждений, что вообще вписывалось в аморфную в религиозном плане атмосферу корпуса. Иллюстрацией может служить эпизод из «Записок»: во время изучения кадетами катехизиса инспектор корпуса Фромандье принес «Задига» Вольтера и заставил иеродиакона прочитать главу о пустыннике, «в которой Вольтер так разительно представил пути Провидения»34.

Наконец, то общее, что объединяло материалы обеих брошюр, – это этика нравственного самоанализа и самосовершенствования, трудолюбия, терпения и добронравия.

Закономерно, что при графе Ангальте в корпус вошло увлечение античностью, и он сам преподавал кадетам греческую и римскую историю, где культ личного достоинства и добродетели человека достиг своей вершины. Как вспоминал Глинка, «граф не пускался в разбор критический, а наставлял примерами и нравственными замечаниями»35. Кадет окружала соответствующая символика; так, рекреационная зала была уставлена статуями и изображениями богов и героев античности36. «Голос добродетелей древнего Рима, голос Цинциннатов и Катонов громко откликался в пылких и юных душах кадет»37 и, как справедливо отметила Л. Н. Киселева, прочно связывался в их сознании с идеалами гражданственности, свободомыслия и республиканизма38. Так, С. Н. Глинка писал: «Древний Рим стал и моим кумиром. Не знал я под каким живу правлением, но знал, что вольность была душой римлян. Не ведал я ничего о состоянии русских крестьян, но читал, что в Риме и диктаторов выбирали от сохи и плуга. Не понимал я различия русских сословий, но знал, что имя римского гражданина стояло почти на чреде полубогов. Исполинский призрак древнего Рима заслонял от нас родную страну - и в России мы как будто видели и знали одну Екатерину»39.

Таким образом, в учении Ангальта присутствовали идеологемы, опасные с политической точки зрения, и позже проявившие себя во французском революционном движении – нравственная чистота простонародья и героев античности. Потому вполне обоснованным выглядит заявление А. Мартина о том, что в случае с С.Н. Глинкой общность истоков русского консерватизма и французской революции наиболее очевидна: «Подобно Робеспьеру и Камиллу Демулену в их лицее десятилетием ранее, Глинка был взращен на героической греческой и римской истории, на сентиментальном морализме и аморфном эгалитаризме Руссо и его последователей»40.

Закономерно, что знакомство с античностью осуществлялось также посредством произведений французских философов-просветителей XVIII столетия. В черновиках «Записок» Глинка рассказывает о постановке в корпусном театре трагедий Вольтера «Брут» и «Смерть Кесаря».

Причем его восторг и трепет вызывают следующие слова:

Что нужды римлянам, Что нужды в том вселенной, Что Кесарь покорит еще себе рабов?

Нет! Не хотим влачить позорных мы оков!

Свобода нам нужна…41 Вообще, влияние французской культуры в корпусе, где почти все преподаватели были французы и общение велось большей частью на французском языке42, было очень велико. Так, Глинка вспоминает, что учитель французской риторики Аллер внушал кадетам «раболепное благоговение к французскому театру»43, что даже Кампе они читали во французском переводе44, и хоры в честь Екатерины II пели не русские, а французские45.

И Глинка, «полюбив страстно французский язык», «затеял уверять, будто бы родился во Франции, а не в России»46.

Еще одной приметой корпуса ангальтовских времен была свобода в отношении круга чтения кадет. Наиболее интересен факт наличия в нем запрещенных книг с явным антимонархическим содержанием: «Вадим, князь Новгородский», «Горе моему отечеству» Я. Б. Княжнина, «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, не говоря уже об обилии книг европейских просветителей, среди которых был и запрещенный Екатериной II роман Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании», бывший одним из основных источников устава корпуса 1766 г.47 Исходя из принципа «незнание существующего увлекает ум в потемки»48, граф Ангальт стремился знакомить кадет с современными политическими событиями. В центре рекреационной залы был установлен стол с ежемесячными русскими изданиями: «Зритель» и «Санкт-Петербургский Меркурий» И.А. Крылова и А.И. Клушина, «Академические известия»

и «Московский журнал» Н.М. Карамзина. Годы директорства Ангальта совпали с кульминационными событиями французской революции. По словам Глинки, граф никогда не произносил даже слова «революция»49, но посреди той же залы был поставлен стол и с заграничными периодическими изданиями. «В корпусе, а не по выходе из него узнал я о всех лицах, действовавших тогда на обширном европейском театре»50, - писал С.Н. Глинка. Безусловно, эти новшества не могли понравиться официальному Петербургу, и довольно скоро граф Ангальт оказался в немилости у императрицы.

Воспитательная система графа Ангальта на деле оборачивалась неподготовленностью его воспитанников к жизни вне стен корпуса. Он пытался воспитать в них ответственных, законопослушных граждан, но в европейском понимании этого слова, то есть носителями качеств, очень сложно вписывающихся в менталитет той социальной среды, в которой им предстояло жить и трудиться. Потенциально опасным с политической точки зрения было соседство культивировавшегося в корпусе уважения к личности крестьянина и читавшегося кадетами «Путешествия из Петербурга в Москву». А завладевший кадетами героический пафос античности мог обернуться сомнительными политическими симпатиями.

Так, Глинка вспоминал: «С отплытием Наполеона к берегам Египта, мы следили за подвигами нового Кесаря; мы думали его славой; его славой расцветала для нас новая жизнь. Верх желаний наших было тогда, чтобы в числе простых рядовых находиться под его знаменами. Но не одни мы так думали и не одни к этому стремились. Кто от юности знакомился с героями Греции и Рима, тот был тогда бонапартистом»51. Более того, еще в корпусе Глинка перевел на русский язык «Марсельезу», текст которой получил от учителя французского языка Паша, доставлявшего кадетам сведения о французской революции после смерти графа Ангальта52.

О силе воздействия образовательной системы Ангальта на Глинку свидетельствует сам тон его воспоминаний. Мемуары других воспитанников отличаются либо просто доброжелательностью, либо скептическим и даже критическим отношением. Воспоминания же Глинки не просто апологетичны, они по ходу всего повествования полемизируют с бытовавшим среди его современников критическим отношением к воспитательной системе Ангальта, которую прекрасно отразил его родной брат Ф.Н.

Глинка: «Ангальтову систему воспитания порицали и не без основания.

Метода Ангальта превращала корпус в какую-то нравственную оранжерею. Отделенные своею стеной от мира гражданского, питомцы науки и теории оставались, за этою стеною, безвыходно около двух десятилетий.

... вынося из своего уединения избыток чувствительности, доброты, часто простодушной до забавного, и романтическую наклонность к мечтам, они, несмотря на всю роскошь своего воспитания, долго не могли сделаться деловыми, годными работниками в огромной рабочей камере общественного быта»53. В тексте Глинки есть прямой ответ на этот выпад:

«Предложу несколько слов о предубеждении, которое и до сих пор еще существует на счет хода учения при графе Ангальте. Полагают, будто бы оно поселяло в умы наши какую-то изнеженность, отвращавшую от работ и трудов обыкновенной службы. Отвечаю на это примерами… Покойный граф Толь дослужился до всех военных почестей, кроме фельдмаршала;

сенатор Полетика достиг также всех почестей и продолжает службу; П.П.

Турчанинов служил постоянно и умер генерал-лейтенантом…»54 и т.д. Но не раз в «Записках» встречаются рассказы «о кадетах, из которых одни были ограблены плутовством карточным, а другие, не стерпя пронырливых подысков, угасли на заре жизни»55. Биография самого С.Н. Глинки слишком совпадала с характеристикой брата, и в момент написания своих мемуаров он признавался, что «едва на западе жизни спохватился пораздумать о действительности жизни»56.

Уже в корпусе Глинка увлекся словесностью. По его собственным воспоминаниям, страсть к чтению «мучила» его, потому, в соответствии с принципом индивидуального подхода к каждому воспитаннику, он был назначен библиотекарем57. Тогда же он начал писать собственные сочинения, тематика которых позволяет говорить о том, что ряд проблем, интересовавших его на протяжении всей жизни, оформился именно в корпусе.

Так, Глинка писал записки относительно вопросов воспитания58. Одной из его «книжных попыток» стал «Новый Жилблаз», написанный целой группой кадет. Из названия видно, что это было подражание сатирическому роману французского автора Алена Рене Лесажа «История Жиль Блаза из Сантильяны» (1715-1735). Видимо, книга также отличалась едким сатирическим содержанием, в пользу чего говорит тот факт, что корпусное начальство «пожурило» и «погоняло» авторов, а «Новый Жилблаз»

пошел в огонь»59. Тогда же проявилось внимание и стремление Глинки отозваться на важнейшие политические события, и, «увлекаясь порывом воображения», он сочинил «стихи на тогдашние военные действия республиканского оружия, прибавя к тому и мысли мои о новой нашей борьбе в Польше»60. Стихи касались деликатных вопросов и, очевидно, были слишком смелые, о чем свидетельствует неодобрительная оценка Г. Р. Державина61, которому их показал служивший в корпусе поручиком будущий известный драматург В. А. Озеров. Но эклектичное сознание Глинки наряду с вольнодумными рождало вполне официозные произведения. В 1794 г. было издано его первое печатное произведение «Песнь Великой Екатерине». Оно было написано по совету отца в изъявление благодарности за оказанные их семье благодеяния и напечатано в корпусной типографии62. Несмотря на упоминание в «Записках»63, лишь один исследователь И.В. Евдокимов указал на еще одну книгу64, написанную Глинкой совместно с офицером Безаком, и изданную еще в бытность его в корпусе, - «Описание столичного города Санкт-Петербурга»65. В том же 1794 г., прослушав на экзамене по русской словесности сочинение Глинки, Кутузов вынес ему пророческий приговор: «Нет, брат! Ты не будешь служить, ты будешь писателем!»66.

Годы, проведенные в Сухопутном Шляхетном кадетском корпусе, не обогатили С. Н. Глинку систематическими знаниями, но под влиянием властвовавшей в нем идеологии просвещения формировались основы его мировоззрения. Видимо, здесь в основном сложились патриархальные представления об общественном устройстве. Влиянием корпусного образования можно объяснить некоторую религиозную индифферентность, которая была характерна для Глинки в течение всей жизни, первоначальный космополитизм его взглядов, а также такие ценности как филантропия, примат нравственного достоинства человека, отрицание сословных предрассудков.

§ 2. Военная служба. Начало литературной деятельности С.Н. Глинки.

В январе 1795 г. девятнадцатилетний С.Н. Глинка вышел из кадетского корпуса в звании поручика. Поездка на родину, в Духовщинский уезд, последовавшая по выходе из корпуса, впервые ознакомила его с той реальностью, от которой он был оторван в течение 13-ти лет. Сам Глинка называет эту поездку главным впечатлением своей юности: он «получил первый урок в исследовании народного духа»67. Именно во время этой поездки открылось несоответствие идеализированных представлений Глинки о мире, сформировавшихся в стенах корпуса, и явлений обыденной жизни. В дороге с ним были три книги – «Вадим Новгородский»

Я.Б. Княжнина, «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Л. Стерна68. Исходя из этого, некоторые авторы делали вывод о радикализме юношеских взглядов С.Н. Глинки69. Безусловно, эти книги оказали определенное влияние на его мировоззрение, в частности, он всегда сохранял критическое отношение к действительности и позднее по-своему интерпретировал ряд затрагивавшихся в них проблем в своей публицистике. Но преувеличивать это влияние не стоит. Выбор Глинки был продиктован дорогой и ее маршрутом. Конечно, ему хотелось сравнить свои собственные впечатления с впечатлениями авторов, а в Новгороде его воображение вызывало образы княжнинской трагедии70. Но недовольство Глинки бедностью и убогостью жизни русских крестьян, выраженное опять же словами корпусного учителя: «Как можно так сурово обходиться с людьми, которых Я.Б. Княжнин называл почтенными питателями рода человеческого!»71,

- похоже не на политический протест А.Н. Радищева, а скорее на благородное негодование72.

Глинка настолько не вписывался в формат обычной жизни, что даже в семье им «забавлялись как ребенком; я походил на выходца из какого-то другого света, откуда появился не ведая и не зная, как живут в подлинном свете»73.

Вскоре вместе с отцом и братом Глинка отправился в Москву, чтобы просить об отпуске, т.к. он уже был распределен в один из московских батальонов Архаровского полка. Летом 1795 г. он начал службу в должности адъютанта Юрия Владимировича Долгорукова, главного начальника московских войск74. После отставки последнего в конце 1795 г.

Глинка вновь поехал на родину, но ненадолго, т.к. московские батальоны поступили под начальство строгого в отношении воинской дисциплины М.И. Кутузова75. В 1796 г. московским батальонам было приказано выступать в Литовские губернии, но после смерти Екатерины II шестого ноября 1796 г. они были возвращены в Москву76. В 1799 г. Глинка вызвался идти со вспомогательным для Суворова войском в поход в Италию. Но и он не состоялся, и, дойдя до Брест-Литовска, Глинка вернулся в Москву в чине капитана77.

Военная служба не привлекала Глинку78. Не очень уместными для армии были его восторженность и недисциплинированность, которые, видимо, давали себя знать, т.к. по признанию Глинки, над ним подшучивали, будто он не знал дороги в свою роту79. Не стоит забывать, что большая часть его службы пришлась на царствование Павла I, когда требования к воинской дисциплине были максимально ужесточены, но Глинке, по его собственным воспоминаниям, «тогдашнему баловню счастья все с рук сходило»80, а на одном из смотров император лично поблагодарил его за хорошее состояние роты81.

Единственным сдерживающим фактором для Глинки была воля родителей, видевших сына военным. Но после смерти отца в 1800 г. Глинка вышел в отставку в чине майора82. В 1801 г. умерла и его мать. Перед смертью матери Глинка пообещал ей отдать все свое наследство, движимое и недвижимое имущество и 30 душ крестьян, сестре и исполнил свое слово83. Он вернулся в Москву, весь его капитал составляли 75 рублей, которые сразу же были проиграны в карты84. Таким образом, он остался без средств к существованию, потому очень кстати оказалось предложение поработать учителем трех сыновей богатого украинского помещика Д.А. Хрущева, обещавшего платить полторы тысячи рублей годового жалованья.

Здесь необходимо внести ясность относительно времени пребывания С.Н. Глинки на Украине. Некоторые исследователи, опираясь на его «Записки», называли в качестве даты его отъезда конец 1802 г.85, тогда, имея в виду, что в поместье Хрущева он находился три года86, в Москву он должен был вернуться в конце 1805 или в начале 1806 гг. Однако указанная в «Записках» дата – явная хронологическая неточность автора. Это было замечено, но не было обосновано исследователями, изучавшими деятельность С. Н. Глинки наиболее пристально87. На эту неточность указывает ряд источников и фактов биографии С.Н. Глинки. Во-первых, в своих неизданных документах Глинка сам говорит о том, что не присягал Александру I, т.к. в это время был учителем на Украине88. Таким образом, он прибыл туда до середины марта 1801 г., когда проходила присяга Александру I. Во-вторых, сохранились воспоминания украинского чиновника В.И. Ярославского о пребывании Глинки у Хрущева, и согласно им в декабре 1801 г. Глинка уже жил в Рясном – поместье Д.А. Хрущева89.

В-третьих, 1800-1802 гг. – период затишья в литературной деятельности С.Н. Глинки, которой он продолжал заниматься параллельно с военной службой. Напротив, с 1803 г. он начинает активно печататься, в том числе и на страницах столичных журналов, о чем речь пойдет ниже. Следовательно, вернуться в Москву Глинка должен был в период с конца 1803 до середины 1804 г.

Вероятно, стать учителем выпускника кадетского корпуса и бывшего адъютанта одного из высокопоставленных сановников, успевшего окунуться в светскую жизнь одной из столиц, заставила не только нужда, как на это указывает Т.А. Володина, но и проявившийся еще в годы учебы интерес к проблемам воспитания. Кроме того, учительство давало Глинке прекрасную возможность заняться самообразованием, преодолеть бессистемность собственных знаний. Придя к выводу, что для процесса обучения необходимы «готовые средства, то есть общие и первоначальные книги, изложенные кратко и ясно», Глинка завел четыре тетради: для словесности, политики, истории и теории общего круга наук, куда записывал соответствующие мысли и изречения различных авторов90. Но, вероятно, педагогические методы С.Н. Глинки были несколько беспорядочны, в чем-то воспроизводили воспитательные приемы кадетского корпуса, на что указывают воспоминания В.И. Ярославского: «Он не имел никакой основательной системы обучения. Все учение его состояло для старших двух сыновей Александра и Петра только в чтении французских книг, любимых им, а меньшаго сына Константина в декламировании речей Гостомысла и Марфы посадницы новгородцам… Наконец все это ему прискучило; он захотел ехать в Москву, как и прежде каждый год езжал, и требовал денег. Хрущев отказал и между ними произошла ссора. Глинка грозил донести правительству об утеснении Хрущевым своих крестьян работами денно и нощно на винокуренном заводе, и уехал к Палицыну, чтобы от него ехать чрез Сумы в Москву. Хрущев в смятении уговорил меня поехать вместе с старшими его сыновьями к А. Я. Палицыну и просить его уговорить Глинку к возврату в Рясное, в чем мы и успели»91.

Три года, проведенные на Украине, не оставили Глинке никаких денежных средств92, но были, безусловно, важны для него. С точки зрения И.В. Евдокимова, именно «тут начался перелом в его убеждениях, приведший его впоследствии к патриотизму. Трехлетняя жизнь в деревне научила его понимать свой народ и смотреть на него другими глазами»93.

Но в «Записках» Глинки и их черновиках нет ни намека на подобный перелом. Скорее всего, более права Володина, считающая, что здесь он приобрел опыт, пригодившийся ему при написании истории94. На наш взгляд, пребывание на Украине во многом подготовило его и к дальнейшей издательской деятельности, в которой важное место заняли педагогические вопросы.

По возвращении в Москву Глинка пытался устроиться на государственную службу и подал прошение о принятии его в Комиссию составления законов. Его хотели взять в качестве переводчика и дали перевести один из указов для испытания. Этот перевод был опубликован в первой части законов, но сам Глинка не был принят95. Он вернулся к литературным занятиям, которые не оставлял даже во время военной службы. Еще в бытность адъютантом Ю.В. Долгорукова, Глинка вошел в литературную и театральную среду Москвы и, сведя знакомство с поэтами Н.М. Шатровым, Н.П. Николевым и с актерами С.Н. Сандуновым, В.П. Померанцевым, Я.Е. Шушериным, П.А. Плавильщиковым96, решил втиснуться в ряды литераторов. В 1795 г. он попытался опубликовать «оду на суеверие, выкраденную из Вольтера», в которой высказывались характерные для просветительской мысли XVIII в. идеи веротерпимости и христианского милосердия97, но по цензурным соображениям она не была пропущена.

Глинка не забросил литературных трудов даже служа в батальонах, и хотя «вполне втянулся в вихрь жизни военной, однако же иногда как будто бы украдкой от самого себя читал, кропал стихи, прозу, но вовсе не помышлял о названии писателя; чернильный мой скарб бросал в огонь»98. Последнее заявление – явное кокетство, потому что в это же время Глинка начал работать в качестве сочинителя и переводчика для двух существовавших тогда в Москве театров: Большого – под руководством М.Е. Медокса и театра в Воксале99. Насколько интенсивно работал Глинка, можно судить по его упоминанию о том, как «однажды в полторы недели перемахнул с французского и под французскую музыку пять опер»100. В числе переведенных им в эти годы опер были «Тайна», «Странная предприимчивость, или Притворной жокей», «Шведские рыбаки». В эти годы выходят и незначительные авторские работы101. Не осталось бесплодным время, проведенное на Украине: в 1803 г. был издан перевод четырех первых ночей поэмы английского поэта-сентименталиста Э. Юнга «Жалоба, или ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии»102, а в 1804 г. увидела свет книга «История ума человеческого от первых успехов Просвещения до Эпикура», представлявшая собой перевод книги Кондильяка103. По возвращении с Украины Глинка продолжает публиковать сочинения компилятивного характера и переводы104, в том числе в журналах «Друг Просвещения» и «Северный вестник». Последний, издававшийся И.И. Мартыновым в 1804-1805 гг., имел либеральное направление, выступал за реформы в области просвещения, культуры, законодательства, но сотрудничество с ним Глинки трудно назвать тесным, его стихи были опубликованы лишь в двух номерах журнала105. «Друг Просвещения» издавался в Москве в 1804-1806 гг. Его издателями и основными сотрудниками были граф С.П. Салтыков, граф Д.И. Хвостов, П.И. Голенищев-Кутузов, князь Д.П. Горчаков и в конце Н.Н. Сандунов. Это был аристократический журнал, «умеренный и аккуратный», орган замкнутого кружка, он был не очень популярен, но один из современных исследователей называет полемику «Друга Просвещения» с «Московским зрителем» князя П.И.

Шаликова «заметным эпизодом раннего этапа борьбы шишковистов с карамзинистами»106. Таким образом, уже применительно к этому периоду можно говорить о сближении С.Н. Глинки с кругом лиц, позднее вошедших в состав «Беседы любителей русского слова».

Думается, взгляды Глинки не претерпели серьезных изменений в течение десяти лет по выходе его из кадетского корпуса. В этот период он оставался космополитом, страстно увлеченным французской культурой.

Заметим, что переводил он в основном с французского языка сочинения французских авторов, хотя прекрасно владел и немецким107. За политическими событиями Европы он следил, пожалуй, с большим интересом, чем за внутрироссийскими, и его немало удивляло индифферентное отношение к ним высшего общества, даже государственных и военных людей вроде Ю.В. Долгорукова108.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |



Похожие работы:

«62 всеобщая история В.С. Калмыков рыцарский идеал войны и военное искусство Западной европы XIV–XV вв. статья посвящена развитию военного дела в средневековой европе. в ней рассматриваются изменения в военном деле в XIV–XV вв. и влияние этих изменений на рыцарское сословие и его идеологию. Ключевые слова: альмогавары, би...»

«http://www.lhf.ru http://www.LHF.ru Льюис В. Спиц ВОЗРОЖДЕНИЕ И ДВИЖЕНИЕ РЕФОРМАЦИИ Том II ИСТОРИЯ РЕФОРМАЦИИ http://www.LHF.ru The translation and publishing of this book has been made by Lutheran Heritage Foundation. Translator: Ivan Bo...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ В. Л. Рабинович АЛХИМИЯ КАК ФЕНОМЕН СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЫ Издательство "Наука" МОСКВА Книга посвящена многовековой, истории алхимии. Это специфи­ чески средневековое явление, выразительно запечатлевше...»

«Виктор Иванович Носатов Фарьябский дневник Серия "Горячие точки. Документальная проза" Текст книги предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9962966 Фарьябский дневн...»

«Средняя общеобразовательная школа при Посольстве России в Алжире СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДАЮ На педагогическом совете школы Директор школы при Протокол № 1 от 27 августа 2014г. Посольстве Росси в Алжире _ /Т.Н....»

«Лурия A. P. МАЛЕНЬКАЯ КНИЖКА О БОЛЬШОЙ ПАМЯТИ Начало Начало этой истории относится еще к двадцатым годам этого века. В лабораторию автора – тогда еще молодого психолога – пришел человек и попросил проверить его память. Человек – будем его называть Ш. – был репортером одной из газет, и редактор отдела этой газеты...»

«Анна Савина "Полюбить чудовище": Д.С. Мережковский о Жане Кальвине и "деле Сервета" Среди профессиональных историков встречается весьма скептическое отношение к художественной литературе как историческому источнику. Однако в контексте проблематики исторической памяти...»

«). F П П П Т4 у С Революция С Е Р И Я ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ русской мысли Под общей редакцией М. А. Колерова ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ о-г-и Москва 1999 Д. 3. Гиппиус, МЕРЕЖКОВСКИЙ, Д. ФИЛОСОФОВ ЦАРЬ И РЕВОЛЮЦИЯ [ Париж, 19...»

«НаучНый диалог. 2016 Выпуск № 11 (59) / 2016 Суслова Е. Д. Рыболовный промысел Успенского Муромского монастыря в первой трети XVIII века / Е. Д. Суслова // Научный диалог. — 2016. — № 11 (59). — С. 334—351. Suslova, Y. D. (2016). Fishery of Dormition Murom Monastery in the First Third of the X...»

«Александр Сергеевич Грибоедов 1790 или 1795? 1829 Учитель 9 Литература русского языка и литературы класс Крюков С. Д. г. Омск Содержание Грибоедов: личность и судьба (цель урока). 5 А. С. Пушкин о Грибоедове. 6 Знакомст...»

«ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ НАУКИ В РОССИИ И МИРЕ Сборник статей по итогам Международной научно практической конференции 17 июня 2017 г. Часть 2 СТЕРЛИТАМАК, РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ АГЕНТСТВО МЕЖДУНАРОДНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ УДК 00(082) ББК 65.26 П 72 Редакционная коллегия: Юсупов Р. Г., доктор исторических наук; Ванесян А....»

«Муниципальное бюджетное учреждение культуры "Киржачский районный историкокраеведческий и художественный музей" АЛЕКСАНДР СЕМЕНОВИЧ ЛАЗАРЕВГРУЗИНСКИЙ ПРОЗАИК, ПОЭТ, ЖУРНАЛИСТ, СЕКРЕТАРЬ РЕДАКЦИИ ЮМОРИСТИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА "БУДИЛЬНИК", ДРУГ А.П. ЧЕХОВА, "КИРЖАЧСКИЙ УЧИТЕ...»

«Пашко, Р. Г. Личность князя К. К. Острожского в истории / Р. Г. Пашко // Працы гiстарычнага факультэта БДУ: навук. зб. Вып. 3 / рэдкал.: У. К. Коршук (адк. рэдактар) [i iнш.]. – Мiнск: БДУ, 2008. – C. 52–60. Р. Г. ПАШКО ЛИЧНОСТЬ КНЯЗЯ К....»

«87 РАССКАЗ ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК И ПРОБЛЕМА КРИЗИСА ЛИЧНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ ИВ. БУНИНА Ю. Катона Резкий поворот в бунинском творчестве в середине десятых РОДОВ был отмечен уже современной ему критикой, но...»

«Министерство образования Российской Федерации Томский государственный педагогический университет Снегирева Л.И. КОНТРОЛЬНЫЕ РАБОТЫ по Отечественной истории (для неисторических факультетов) Томск 2004 Печатается по решению ББ...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры "КИРИЛЛО-БЕЛОЗЕРСКИЙ ИСТОРИКО-АРХИТЕКТУРНЫЙ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДНИК" Книжная закладка О.В. Воронова Что можно найти, листая старые книги? За последние несколько лет во многих музеях и библиотеках страны прошли...»

«Р.Ф. Исмагилов, В.П. Сальников ПРаВо И СПРаВедлИВоСть:  ИСтоРИчеСкИе тРадИцИИ   И СоВРеменные моделИ (Историко-правовой анализ теоретических исследований  актуальных вопросов отношения идеи права и идеи  справедливости в ХХ-ХХI вв.) Монография Санкт-Петербург R...»

«Серия История. Политология. Экономика. Информатика. 185 НАУЧНЫ Е ВЕДО М О СТИ 2011. №19 (114). Выпуск 20 УДК 929.2Л енин ОБРАЗ ВОЖДЕЙ РЕВОЛЮЦИИ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ НАСЕЛЕНИЯ В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ (1918-1920 гг.) В стать...»

«Николай Никифорович Мальцев Курс в бездну. Записки флотского офицера Текст предоставлен издательством Курс в бездну. Записки флотского офицера: Алгоритм; Москва; 2011 ISBN 978-5-9265-0745-1 Аннотация Эта весьма необычная в план...»

«Сосковец Любовь Ивановна, Гурьева Ирина Юрьевна, Булахова Наталья Михайловна ИДЕОЛОГИЯ НАЦИОНАЛИЗМА В ЯПОНСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ КОНЦА XX НАЧАЛА XXI ВЕКА В статье выявляются доминирующие тенденции в осмыслении феномена национализма в современной...»

«"Огонёк".-2013.-№2.-С.22-24. РУССКИЙ ТРАНЗИТ: ИЗ ГРУЗЧИКОВ В ПРЕМЬЕРЫ В ИЗРАИЛЕ НА ФИНИШЕ ПРЕДВЫБОРНАЯ КАМПАНИЯ. ОТ ЕЕ ИСХОДА ЗАВИСИТ БУДУЩЕЕ СТРАНЫ Бейдер В., Иерусалим...»

«Вступительная статья Мужество быть. К философской характеристике П. Б. Струве Выдающийся мыслитель и политический деятель Петр Бернгардович Струве – фигура крупномасштабная и ключевая для понимания исторической судьбы Рос...»

«ВЕСТНИК ОРЕНБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Электронный научный журнал (Online). ISSN 2303-9922. http://www.vestospu.ru УДК 94(470.57)“1941/19...»

«Александр Махараджа Из Гоа на Бали http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8179202 Аннотация Отправиться в романтическое путешествие на Бали – мечта многих россиян. Но как решиться, если вдали ждет столько неизвестного?! Писатель из России Александр и его жена из Инд...»

«( ).. 07.00.06 diss.rsl.ru, ( )[ ]:.......:. 07.00.06 / ;[ На правах р укописи ВИТЕНКОВА Ирина Филипповна ПОЗДНИЙ  НЕОЛИТ  КАРЕЛИИ (памятники с гребенчато-ямочной керамикой) Специальность — 07.00.06 - археология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических  нау...»

«Министерство образования Республики Беларусь Учреждение образования "Гомельский государственный университет имени Франциска Скорины Е. А. КОВАЛЁВА, Т. В. КОВАЛЁВА ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ТРУДОВОГО ПРАВА БЕЛАРУСИ Гомель ГГУ им. Ф. Скорины УДК 349.2(476) ББК 67.405(4 Беи) К63 Авторы: Е. А. Ковалёва, кандидат юридичес...»

«87.8 я 73 № 4272 Д 266 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ Технологический институт Федерального государственного образовательного учреждения высшего профессионального образова...»

«ИЗ И С Т О Р И Ч Е С К О Г О НАСЛЕДИЯ 150 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ Н. В. ПОКРОВСКОГО 150-летие со дня рождения Н иколая Васильевича П о кро вско го (20 октября 1848 г., К остром ской уезд, село П о д о л ьс к о е— 8 марта 19...»

«А.А. Л Е В А Н Д О В С КИ Й ИСТОРИЯ РОССИИ ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ИСТОРИИ РОССИИ 8 62 г. — начало княжения Рюрика в Новгороде 8 82 г. — объединение Руси под властью князя Олега 9 1 2 —9 4 5 гг. — правление князя Игоря 9 5 7 г. — посольство княгини Ольги в Константинополь 9 6 2 —9 72 гг. — правление князя Свя...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.