WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«Е.А. Климов, О.Г. Носкова История психологии труда в России Учебное пособие ББК 88.4 К49 Рецензенты: В. А. Кольцова, кандидат психологических наук, Е. М. Иванова, ...»

-- [ Страница 1 ] --

Е.А. Климов, О.Г. Носкова

История психологии труда в России

Учебное пособие

ББК 88.4

К49

Рецензенты:

В. А. Кольцова, кандидат психологических наук,

Е. М. Иванова, кандидат психологических наук.

Климов Е. А., Носкова О. Г.

К49 История психологии труда в России. Учеб. пособие. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1992.

– 221 с.

ISBN 5-211-02151-7

В пособии рассматривается система психологических представлений о труде и

трудящемся, реконструированная на основе памятников материальной и духовной культуры нашего народа в разные периоды его истории (Древняя Русь и средневековье, XVII, XVIII, XIX вв., начало XX в.).

Материал впервые освещается с историко-психологических позиций и существенно дополняет и отчасти меняет сложившиеся взгляды на возникновение и развитие отечественной и советской психологии труда и смежных отраслей психологии.

Предназначено для студентов психологических отделений и факультетов университетов, индустриально-педагогических факультетов вузов и для всех специалистов, интересующихся проблемами человеческих факторов труда и производства.

ВВЕДЕНИЕ...Противу мнения и чаяния многих толь довольно предки наши оставили на память, что, применяясь к летописателям других народов, на своих жаловаться не найдем причины. Немало свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели.

М.

В. Ломоносов Полагаем, что наука, как область истинного знания, не имеет национальной принадлежности, хотя и имеет соответствующее происхождение. В конечном счете, истина не может быть русской, татарской и так далее, в этом же роде. Авторам хотелось бы в будущем видеть историю психологии труда, построенную на основе интеграции материалов, добытых в культурах самых разных народов. Но пока что соответствующие вопросы мало разработаны, и далее мы в порядке неизбежного ограничения чаще всего опираемся на материалы, имеющие славянское, русское происхождение.

Представим себе, что наши далекие потомки будут анализировать вещественные памятники нашего времени и, в частности, заметят, что кабина большого трактора подрессорена, снабжена виброфильтрами, установкой искусственного климата. Вполне естественно, что на основании этих вещей они реконструируют психологические, эргономические идеи, которые были свойственны их создателям, включая заботу о комфортных условиях труда водителя, о средствах, снижающих утомление, повышающих производительность труда. Но если мы в свою очередь анализируем вещественные памятники труда наших предков, включая и далеких, то мы тоже не должны приписывать появление «умных» вещей случайным обстоятельствам, но видеть в них реализацию здравых душеведческих идей. Если далекие предки могли придумать и сделать колесо, то не откажем им в способности придумать адекватные и полезные психологические модели.

Здесь необходимо признать существование следующей зависимости. Представим себе некоторую шкалу или параметр: «психологическая идея - внедрение (овеществление идеи), и чем в большей степени рассматриваемый исторический материал характеризуется признаками правого полюса указанного параметра, тем в большей мере требуется именно реконструкция самой идеи. В самом деле человек дописьменной эпохи был, так сказать, «принципиальным внедренцем» - он не мог стремиться делать трактаты, но делал полезные вещественные или функциональные (например, социально-организационные) продукты со следующими эффектами: скажем, удачно организованную охоту на опасного зверя, погоню за ним или соблюдал порядок хранения собранных плодов и пр.





Иначе говоря, что касается дописьменной эпохи существования человека, то здесь мы можем располагать только именно памятниками, свидетельствами о внедрениях душеведческих идей. В эпоху письменности с ее речевыми средствами фиксации идей создаются возможности сравнительно легко отслеживать собственно их «драму», но зато возникает риск двоякого рода: а) погружения в мир нежизнеспособных схоластических домыслов и

б) ухода, отвлечения исследовательского внимания от массива овеществленных идей, от того, что К. Маркс называл «раскрытой книгой человеческих сущностных сил», «чувственно предлежащей перед нами человеческой психологией» [1. С. 628-629].

Психология труда дописьменного периода не была, разумеется, «немой». Но речевой этап фиксации психологических идей этого периода - этап устной и, возможно, внутренней речи - канул в вечность, отразившись лишь в явлениях фольклора, мифах, речевых формулах по поводу типичных жизненных ситуаций, ритуалов, обычаев.

Итак, задачи истории психологии труда сводятся к реконструкции психологического знания о труде и трудящемся (включая и группу как «совокупный»

субъект труда) на основании всего доступного комплекса исторических свидетельств - как вербальных так и невербальных. Мы примем в качестве предмета истории психологии труда историю прежде всего внедренных идей, связанных с овладением человеком (и человечеством) своей психикой в труде, ее фактами и закономерностями.

Следует признать, что историки, палеоантропологи, филологи, искусствоведы и другие специалисты, обращаясь к анализу тех или иных процессов и результатов деятельности человека в прошлом, фактически очень часто реконструируют явления сознания, психики человека. И специалисту-психологу здесь нередко остается, реализуя свои задачи, сделать только еще один шаг - сличить реконструированные факты и зависимости с категориальным строем современной психологии, дать интерпретации им в рамках собственно психологических понятийных схем, включить добытое другими в концептуальный строй истории психологии труда. При этом возможна и реинтерпретация ранее известных фактов - новое слово по поводу старого материала. Так, мы полагаем, что многие исследователи сознания первобытного человека несколько акцентированно приписывают ему собственные мотивы, намерения, в частности, намерение «объяснить»

мир. Полагаем, что первобытный человек мог быть не менее озабочен вопросами фиксации, сохранения частного успешного и полезного опыта, и многие магические действия, ритуалы несли не предрелигиозную функцию, а функцию фиксации достижений. В самом деле, зачем (и это при бедности позитивного знания) первобытному человеку культивировать мистические, далекие от истины объяснения реального мира?

Человек первобытной эпохи, как и современный человек, нуждается во внутренних средствах удержания в сознании важных, добытых опытом истин. Миф, например, это своеобразная общая технологическая карта; представления о добрых или злых духах детальная разработка этой карты, указывающая на необходимость, в частности, состояния бдительности, на осторожность, на необходимые защитные действия или действия эмоционально окрашенные, чтобы дольше не забыть что-то или дольше сохранить нужное состояние души. Представления древних славян об упырях, берегинях, божествах [72] все это, за неимением лучшего, достаточно удобные модели в голове, обеспечивающие саморегуляцию, регуляцию поведения, взаимопонимания и согласованный совместный труд. Современные математики сколько угодно пользуются представлениями о памяти электронной вычислительной машины как о некоем шкафе с ячейками, расположенными в определенном порядке. Все понимают, что никакого «шкафа» и «ячеек» нет, но это мифологическое по своей гносеологической сути представление позволяет правильно обращаться с памятью ЭВМ; оно полезно и поэтому живет в профессиональной практике.

И таких психотехнических средств можно встретить много в любой современной профессии.

Будем исходить из предпосылки, что «социум не терпит пустоты знаний»:

если какие-то представления, мысленные модели живут и передаются из поколения в поколение, значит, они полезны (а то, что эти модели, представления могут быть кем-то использованы злонамеренно, характеризует не их сами по себе, а уровень общественных отношений).

§ 1. Знания по истории психологии труда в профессиональной культуре специалиста-человековеда Работа в области науки, понимаемая как производство достоверной информации определенного рода, обязательно предполагает акты оценки этой информации по признаку новизны. Вопрос о степени новизны приходится ставить себе всякий раз, прежде чем окончательно будут сформулированы цели, определены планы, средства и условия научной работы. А что касается конечных ее результатов, то соответствующий вопрос задают научному работнику ответственные представители общества - рецензенты, оппоненты, члены аттестационных, квалификационных комиссий, редакционных советов, заказчики научных работ и т.

д. Решение вопроса о новизне научного продукта предполагает сличение сделанного и делаемого с фактически имеющимся запасом знаний о фактах и зависимостях в области психической регуляции труда, развития человека как субъекта труда. Дело осложняется тем, что сами психические регуляторы труда имеют признаки социально-исторической типичности и претерпевают с ходом времени изменения. Это тем более требует изощренной ориентировки в рассматриваемом предмете.

Разумеется, исчерпывающая информация о накопленных в прошлом достоверных знаниях о труде и трудящемся должна содержаться прежде всего в хранилищах внешней памяти - в монографиях, справочниках, картотеках, информационных системах на базе ЭВМ и т. д. Но для того, чтобы правильно пользоваться средствами внешней памяти, и даже для того, чтобы у специалиста в нужный момент возникла мысль об использовании таких средств, ему совершенно необходима базовая, «контурная» ориентировка в истории психологических знаний о труде и трудящемся. Ситуация «выпадения» профессиональноисторической памяти приводит к целому ряду нежелательных следствий: а) засорению научных текстов новыми словесными обозначениями давно известных вещей (фактов, зависимостей), т. е. к появлению своего рода нежелательных «двойников» в науке (синонимии терминов), а также к безоговорочному использованию уже фактически «занятых» слов-терминов, связанных с определенным исторически конкретным этапом развития психологии труда; б) затрате сил и средств на фактически не нужные исследования там, где можно было бы делать уже разработки для практического внедрения; в) замедлению темпов производства научной (достоверной) информации; г) снижению логической строгости психологии труда как науки.

Работа специалиста-человековеда в области практики (консультирование, коррекция развития, коррекция состояний человека в труде, оптимизация сложных систем «человек - средства труда» и др.) непременно требует творческих усилий по структурированию задач и оперативному их решению. Это предполагает ориентировку специалиста в типологии этих задач и уже имеющихся в прошлом опыте фактах их удачного решения. А это снова обращает нас к области истории психологии труда.

Пора отметить, что профессиональная культура как некое сложное качество специалиста-человековеда предполагает не только его осведомленность, «кругозор» (это легко компенсировать, обратившись к банку соответствующих данных, к экспертной системе на базе ЭВМ и пр.), но и определенные характерологические качества, убеждения, позволяющие противостоять некоторым варварским вмешательствам в область душеведческой работы с людьми, противостоять ситуативным нежелательным тенденциям в этой области. Так, например, время от времени в сознании организаторов производства возрождаются идеи, инициативы, либо отбрасывающие нас назад (скажем, ко времени арестантских рот или ко времени распространения тейлоризма), либо - к практике парциальной оценки человека как сенсомоторной системы как бы лишенной собственных желаний, помыслов и пр., кроме желания «заработать» и т. д. История психологии труда в этом случае выступает как богатый источник убедительных аргументов для обоснования оптимальных стратегий и обесценивания тех, которые кажутся оптимальными, «современными», но являются порочными в свете гуманистических идеалов, закономерностей психического развития человека, группы, коллектива.

Ориентировка специалиста-человековеда в вопросах истории психологического знания о труде и трудящемся необходима для поиска правильных ответов на вопросы о тенденциях развития исследований, а также самих научных общностей, коллективов в каждый данный момент в каждом данном месте. В самом деле, что происходит в психологии труда «здесь и сейчас»: застой, регресс или прогресс? Ответ на такого рода вопрос совсем не очевиден. Разумеется, люди часто исходят из приятной предпосылки, что все мы погружены в некий глобальный поток научно-технического и социального прогресса, в котором каждый из нас так или иначе «плывет вперед». Но, как предупреждал В. И. Ленин, «представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад недиалектично, ненаучно, теоретически неверно» [4. С. б]. Это предупреждение можно отнести и к оценке истории психологии труда, и к оценке любого современного состояния этой науки, поскольку современность есть частное выражение исторического процесса.

Из только что сказанного следует, что и взгляд в будущее психологии труда, т. е.

определение и выбор перспективных направлений исследований и сфер практического приложения сил психологов труда, не может не определяться ориентировкой специалиста в вопросах истории нашей отрасли науки.

Творческое задание к § 1.

1. Ниже перечислен ряд признаков. Мобилизовав всю свою предшествующую психологическую и общекультурную подготовку, постарайтесь выбрать из них совокупность таких, которые, лично с Вашей точки зрения, наиболее соответствуют понятию «профессиональная культура специалиста-человековеда».

а) способность мысленно представлять и прочно удерживать в памяти знания о психических особенностях разных людей;

б) способность мысленно оперировать представлениями о психических особенностях разных людей;

в) владение научно упорядоченной системой знаний о фактах и закономерностях психики;

г) положительное отношение к человеку как таковому, независимо от его возраста, пола, индивидуальных особенностей и социального положения;

д) владение мысленными схемами и практическими навыками изучения человека и психологического воздействия на него;

е) гуманистическая направленность личности, выражающаяся в преследовании таких целей, как формирование, коррекция свойств психики в сочетании с уважением к наличному индивидуальному своеобразию человека.

§ 2. Предмет и задачи истории психологии труда В общем виде речь о предмете и задачах истории психологии труда была уже начата в введении, ибо без некоторого предварительного представления об этом вопросе нельзя было говорить о роли интересующих нас знаний в профессиональной культуре психолога.

Если предъявить к психологии труда как науке высокие требования, а именно, пожелать видеть ее в строгом концептуальном оформлении, т. е. как систему взаимно непротиворечивых понятий и суждений, хорошо согласующихся с реальностью и поэтому способных служить основаниями для актов предвидения и конструктивного отношения к процессам труда, то придется признать, что писать историю психологии труда в целом пока еще рано. Можно говорить лишь об истории отдельных вопросов, проблем, направлений, подходов. Но если встать на более реалистическую позицию и понимать под психологией труда множество более или менее истинных, полезных и обобщенных знаний о труде и трудящемся, а именно, знаний о психических регуляторах трудовой деятельности, о человеке как субъекте труда и его развитии, то обозначенная выше теоретическая трудность вполне преодолима.

Если под психологическим знанием о труде и трудящемся понимать только то, чем оперирует специалист-психолог, стоящий более или менее в стороне от собственно трудовых процессов, или понимать под этим знанием только то, что отражено в специальных научных текстах, то представление и о психологии труда, и о ее историй резко сужается, не говоря уже о том, что в сферу рассмотрения историка этой отрасли науки может попасть немало вздорных вербальных конструкций, не прошедших очистку практикой. Строго говоря, психологическим знанием является и такое, которое порождено и самим трудящимся - субъектом труда, если оно может быть подведено под категории данной науки. То, что трудящийся воплощает его не в научном сочинении, а в практике, не снижает самого по себе качества знания (истинности, полезности, обобщенности).

Например, работница многократно замечала, что если она начинает воображать, что сортируемые ею детали приобретают якобы разные цвета (т. е. она старается видеть их то как бы голубыми, то розовыми и пр.), то у нее снимаются появляющиеся чувства скуки, утомления, и работа идет по-прежнему хорошо. Это описанное выше средство она сама изобрела, и оказалась, что оно помогает бороться с утомлением не только ей. Спрашивается, должна ли история психологии труда фиксировать факты порождения психологического знания непсихологами? Ответ может быть только один положительный. Более того, следует признать, что факт существования общности специалистов-психологов характеризует лишь самые новейшие этапы развития науки, в то время как необходимые человеку психологические знания порождались и применялись им с незапамятных времен, и это нашло отражение в устных преданиях, памятниках письменности, материально-производственной культуры, в обычаях, обрядах. (И к этому вопросу мы еще вернемся в § 3.) Следует специально оговорить, что форма, в которой зафиксированы и применяются людьми достоверные и полезные психологические знания о труде и трудящемся, сильно зависит от частных социально-исторических условий. Современный психолог может выразиться примерно так: «УПД зависит от ООД» (УПД - успешность практического действия, ООД - ориентировочная основа действия). Но примерного же самое знание еще несколько веков назад мог иметь неграмотный человек, для которого это знание было зафиксировано в иной формуле, например: «Не знавши броду, не суйся в воду», «Семь раз отмерь, один - отрежь», «Не поглядев в святцы, не звони в колокола» и т.

п. И здесь всякому было ясно, что речь идет вовсе не о броде или колоколах, а о том, что вообще прежде, чем что-то делать практически, надо разобраться в ситуации, сориентироваться в ней.

Форма фиксации психологического знания может быть и невербальной - в качестве ее может выступать орнамент или процедура некоего ритуала. Так возникший в глубинах первобытной эпохи и дошедший до наших дней ромботочечный знак (например, встречающийся в народных вышивках обрамленный квадрат, разделенный в свою очередь на четыре одинаковых квадрата, в середине каждого из которых сделана точка) символизирует поле, засеянное семенами, или первый росток [72. С. 45]. Оставим в стороне то обстоятельство, что эта идеограмма была так или иначе связана с магией плодородия [72. С. 42], и посмотрим на нее именно как на средство фиксации идеи, полезного опыта и как на средство овладения человеком своими психическими процессами. В этом случае ромботочечный знак предстанет перед нами как своего рода невербальная памятка, или инструкционная карта, или контурная схема, обеспечивающая, например, правильную разметку усадьбы. Оказывается, описан специальный обряд, совершаемый перед постройкой усадьбы для молодой семьи, в котором, пусть с магическим антуражем, но и с большой практической пользой обыгрывается идея ромботочечного знака. Здесь и «освящение», и правильная, соразмерная разметка будущей усадьбы. Таким образом, перед нами многократно проверенное и основательно внедренное средство регуляции деятельности человека в ответственной ситуации. Строго говоря, таким средством является не только сам ромботочечный знак, но и весь традиционный обряд (Там же. С. 42).

Еще пример: имеются находки, свидетельствующие о том, что первобытные люди устанавливали «манекен» медведя и совершали вокруг него некоторые церемонии, действия, в частности, поражая его.копьями; рисовали также изображения добычи, на которых есть следы ударов копьями [72. С. 114 - 115]. По этнографическим данным известно, что если во время охотничьего ритуального «танца» метатели копий промахивались, то и настоящая охота отменялась (можно подумать, что если бы космонавты все время промахивались в действиях стыковки на наземных тренажерах, имитирующих космические корабли, то реальный полет не был бы отменен, пока они нужные действия уверенно не усвоят). Не будем рассматривать первобытного человека как чудака, неизвестно зачем предающегося ритуалам, танцам и пр., и посмотрим на упомянутые действия как на средство фиксации полезного психологического или педагогического (поскольку речь идет об обучении) знания. Выражаясь современным языком, и манекен медведя, и рисунки, поражаемые копьями, это совершенно необходимые тренажеры. Ну, где и как охотнику попробовать свою руку, приобрести и упрочить, улучшить навыки, необходимые в смертельно опасном труде? Разумеется, как теперь бы сказали, в модельной деятельности. Если нет успеха в модельной деятельности, естественно ожидать, что его не будет и в реальной, поэтому вполне разумно эту реальную деятельность, в данном случае охоту, отложить. Анализ подобного рода явлений (обрядов, идеограмм, вещественных средств труда и т. д.) позволяет реконструировать эту здравую - истинную, достаточно обобщенную и полезную психологическую мысль. Полагаем, что в этих явлениях не больше магического балласта, чем в торжественных шествиях, например, в «День знаний»

или «День первокурсника». Никто не сомневается, что современный плакат (например, на тему безопасного труда) или чертеж (например, более или менее эргономичного средства труда) могут быть предметом психологической интерпретации и основанием для реконструкции заложенных в них психологических идей. Поэтому нельзя отказывать в этом качестве и невербальной продукции наших предшественников.

Итак, предметом истории психологии труда является развитие психологического знания о труде и трудящемся, независимо от формы фиксации этого знания и независимо от принадлежности людей, генерирующих это знание, к профессиональной общности специалистов-психологов. Соответственно основная задача данной отрасли психологии установление фактов и закономерных зависимостей, характеризующих процесс развития указанных знаний, построение научной картины этого процесса.

Творческие задания к § 2.

1. Предлагаемым ниже высказываниям и фактам постарайтесь дать истолкование в терминах психологии.

Примерно в середине 80-х годов прошлого века в России попечительство харьковской арестантской роты возбудило перед высшими инстанциями вопрос о поощрении арестантского труда, ссылаясь на опыт, «...успех в производстве работ, скорое и правильное выполнение их арестантами могут быть достигнуты единственно только при известном вознаграждении арестантов за их труд, что показал на деле и опыт харьковского тюремного комитета, который увеличив прежнюю плату арестантам...

достиг этим полного успеха, так что самое число вещей, которое в прежнее время производилось арестантами в течение шести месяцев, в текущем году окончено ими в два месяца, и кроме сего, на эту работу явились и те арестанты, которые до сего скрывали свои познания в мастерствах» [39. С. 5].

2. В 1895 г. в России в журнале «Железнодорожное дело» (№№25-32, 35, 38, 41-48) вышла серия очерков И. И. Рихтера под общим названием «Железнодорожная психология.

Материалы к стратегии и тактике железных дорог». Имеется и ряд других его работ.

Ниже приводятся краткие фрагменты из работ И. И. Рихтера. Постарайтесь дать им толкование и оценку с позиций современной психологии труда.

а) «В то время, как долговечность каждого рельса и каждой шпалы составляет предмет столь же тщательных, сколько важных, статистических исследований, личный состав наших железных дорог представляет собой «незнакомца», судьба которого до сих пор не признавалась предметом, достойным изучения...»

б) «...факт безусловной связи, существующей между организацией вещественных и личных аппаратов движения, может быть установлен двояким путем: вопервых, путем изучения коллективной и индивидуальной психологии железнодорожных служащих в зависимости от рода обслуживаемых ими аппаратов, функций последних и окружающей среды; во-вторых, сравнением психологии железнодорожных служащих за более или менее продолжительный период времени в связи с изменением организации вещественных аппаратов и их функций».

3. В связи с информацией, содержащейся в предшествующих заданиях (пункты 1 и 2), дайте оценку следующего высказывания из книги, изданной в 1973 г. [47].

«В начале нашего столетия появляются работы по практическому использованию психологии в промышленности, на транспорте, других сферах трудовой деятельности. Эти работы знаменовали зарождение психологии труда, которую в то время называли психотехникой...»

«В конце XIX-начале XX ст. появляются работы Ф. Тейлора, в которых наряду с проблемами организации труда и управления предприятиями рассматриваются и некоторые физиологические и психологические вопросы - профотбор, нормирование труда, система оплаты, поощрений и взысканий, приспособления инструмента к рабочему» [47. С. 27-28].

4. Ниже приведены слова М. В. Ломоносова. Постарайтесь увидеть в них психологическое содержание и выразите его языком современной психологии.

Предлагая и описывая новый способ «находить и наносить полуденную линию»,

М. В. Ломоносов приводит, в частности, следующие доводы в его пользу:

«Обыкновенный способ требует раздвоения внимания наблюдателя, именно последний должен и следить за движением звезды, и отмечать время; а наш не требует часов, не отвлекает внимания и ничем иным не отвлекает зрение, занятое одним делом» [45. С. 395].

§ 3. Источники и методы исследования Если, как мы условились в § 2, понимать под предметом изучения в нашем случае любое полезное психологическое знание о труде и трудящемся, сохраняемое людьми тем или иным способом (и следовательно, в той или иной мере отражающее, моделирующее истину), то круг возможных источников истории психологии труда становится весьма широким, разнообразным, и сводится к следующему:

высказывания, предметом которых является психологический аспект труда отдельного человека или группы людей, включая характеристики и самого субъекта труда (индивидуального или коллективного);

вещественные и функциональные продукты труда в той части, в какой они ориентированы на особенности человека (его потребности, способности, отношения), так или иначе отражают эти особенности;

орудия, средства, условия труда (предметные и социальные) в той мере, в какой они отражают психические особенности человека, группы;

факты, закономерности идеологии, образа жизни в той мере, в какой они позволяют характеризовать субъекта труда, процессы труда, его организацию, вещественное оснащение и т. д.

Предлагаемый подход несет с собой ряд трудностей для исследователя. Так, часто можно оказаться в море уникального, недостаточно обобщенного, т. е. находящегося далеко за пределами собственно науки, психологического знания о труде и трудящемся (хотя и истинного и полезного), в связи с чем возникают специальные задачи проведения большой работы по его описанию, схематизации, классификации. Поскольку внедренное психологическое знание - это знание как бы исчезнувшее в продукте, или средствах, или условиях труда, формах его организации, то возникают специальные задачи по его реконструкции, а еще раньше - задачи по распознанию тех фактов, событий, которые могут послужить основанием, материалом такой реконструкции. Если М. В. Ломоносов говорит о «раздвоении внимания» или «умалении скуки», то в этом случае несложно усмотреть чисто психологические соображения о распределении внимания и преодолении одного из неблагоприятных функциональных состояний - здесь достаточно лишь перевести слова автора на более привычный современный язык. А если перед нами удобная рукоятка топора или обычай одевать чистую одежду и возносить перед важным делом молитву, призывающую бога вселиться в работника, то мимо этих обстоятельств легко пройти, не заметив в первом случае решения эргономической задачи, а во втором психологической преднастройки к ответственной работе.

В связи с тем, что в поле внимания исследователя должно попасть внедренное психологическое знание, основной метод предполагает инверсию привычного пути «идея

- внедрение», а именно, путь должен стать таким: «внедрение идеи (или внешнее выражение) - сама идея» (психологическое знание о труде и трудящемся). Но сложность дела состоит в том, что если на пути от идеи к внедрению человек делает выборы из многих возможностей, то, реконструируя этот путь, необходимо всякий раз пытаться представить себе множество тех возможностей, которые могли открыться перед интересующим нас субъектом истории психологии труда, и реконструировать именно каждый выбор, прослеживая цепь возможных событий. Ясно, что эти заключения всегда будут проблематичны и придется удовлетворяться некоторыми наиболее вероятными выводами, оставляя их с ясным сознанием того, что они правомерны и могут «жить» лишь до появления других, более вероятных и правдоподобных выводов.

Охарактеризованная выше задача реконструкции психологического знания выступает всякий раз в нестандартном виде и должна принципиально пониматься как творческая, но мы все же рискнем предложить в качестве методического средства некоторые обобщенные алгоритмы, которые, как надеемся, помогут заинтересованному историку психологии труда справляться с поставленными задачами.

«Распознающий» алгоритм (облегчающий отнесение исторического факта к «нашей» или «не нашей» области):

1. Рассмотрев факт, событие, проверить, характеризует ли его хотя бы один из признаков, приводимых ниже:

а) отражается труд в широком его понимании (т. е. как создание чего-то полезного при взаимодействии человека, группы с биологическими или техническими, или социальными, или знаковыми, или художественными объектами) ;

б) отражается процесс подготовки к труду, организации режима труда и отдыха, обучения, воспитания в связи с трудом.

Если «нет», то факт, случай далее не рассматривать и перейти к рассмотрению другого, если «да», перейти к пункту 2.

2. Проверить, характеризуется ли рассматриваемый факт (событие, явление) хотя бы одним из признаков, приводимых ниже:

а) речь идет или может идти (при анализе) о психологических признаках труда (замысел, предвосхищение ценного результата, произвольная регуляция, сознание обязательности, владение средствами труда, создание средств, осознание межлюдских отношений в труде и др. [см. подробнее: 34. С. 61-68];

б) речь идет или может идти о каком-либо психическом регуляторе труда [см.: Там же. С. 19-29];

в) речь идет, может идти хотя бы об одной из двенадцати разновидностей эмпирических феноменов установления взаимодействия особенностей человека и объективных требований работы: 1) естественный профотбор; 2) самостоятельное профессиональное самоопределение; 3) профессиональное самообразование;

самовоспитание;

4) самостоятельное улучшение, рационализация условий и средств труда; 5) профотбор на научной гуманистической основе; 6) профконсультация по выбору профессии, адаптации к ней, по расстановке кадров; 7) специальное, профессиональное образование, воспитание, реабилитация инвалидов, психотренинг, прикладная физкультура; 8) специальное проектирование и внедрение более совершенных эргономичных» - условии и средств труда; 9) жесткий профотбор, ограниченный функцией отсекания непригодных; 10) работа по профориентации, профконсультации, адаптации к профессии, по расстановке кадров с позиции «жесткого» управления человеческим фактором; 11) формирование профессионально ценных качеств с позиций «жесткого» управления человеком; 12) проектирование и внедрение условий и средств труда с позиций вытеснения человека из эргатических систем [см. подробнее: Там же. С.

52-60].

Если «нет», считать, что в рассматриваемом случае нет предмета рассмотрения, и перейти к другому факту, событию, если «да», перейти к пункту 3 (ниже).

3. Определить (по усмотрению исследователя) круг вопросов, проблем современной психологии труда, в связи с которыми может рассматриваться данный исторический факт, и перейти к пункту 4.

4. Мысленно представить ту реальность (предметную, социальную, психическую), с которой имел дело рассматриваемый субъект деятельности, «интуитивный» или «научный» психолог, и описать результаты анализа на современном научном языке.

«Разрешающий» алгоритм (облегчающий системный анализ факта истории психологии труда. Нумерация шагов алгоритма продолжается):

5. Если речь идет, может идти о вербальных свидетельствах, следовать к пункту 9, если о невербальных, к пункту 6.

6. Сделать (сформулировать в терминах психологии) предположения о психологических знаниях, которыми руководствовался, не мог не руководствоваться обсуждаемый субъект истории психологии труда (индивид, группа, народ). Оставить те предположения, которые трудно отвергнуть на рациональной основе. Следовать к пункту 7.

7. Дать связное описание реконструируемого.психологического знания на современном научном языке с указанием специфической исторически конкретной формы его проявления. Следовать к пункту 8.

8. Дать возможно полный набор доводов в пользу принимаемого варианта описания и набор доводов (или единственный довод) против него. Считать работу по реконструкции психологического знания о труде (или трудящемся) на данном этапе законченной до получения новых доводов, фактов «про» и «контра». Следовать к пункту 12.

9 (от пункта 5). Максимально полно реконструировать те предпосылки, из которых не может не исходить автор высказываний (субъект истории психологии труда - индивид, группа, общность, народ). При этом важно четко различать исторически конкретное значение слов, с одной стороны, и реальность, с другой. (Так, например, во времена М. В.

Ломоносова альтернатива «Науки и художества» означала различение науки и практики, а первейшим художеством он считал, скажем, металлургию; «худог» - умелый, искусный.) При реконструкции знаний полезно опираться на схемы умозаключений. Компактные сведения по логике умозаключений можно почерпнуть в кн. [36]. Следовать к пункту 10.

10. Дать связное описание реконструируемых предпосылок суждений рассматриваемого субъекта истории психологии труда с указанием исторически конкретной формы выражения соответствующего знания. Следовать к пункту 11.

11. Дать возможно полное обоснование принятого варианта реконструкции и считать работу законченной до получения новых данных или возражений. Следовать к пункту 12.

12. Включить построенное описание в имеющийся контекст истории психологии труда (т. е., в частности, критически оценить традиционно существовавший «пробел», те подходы, точки зрения, которые с ним так или иначе связаны; показать, что» новые данные так или иначе согласуются с методологическими предпосылками или пересмотреть сами эти методологические положения или их толкование). Считать цикл работы по реконструкции рассматриваемого фрагмента истории психологии труда относительно законченным.

Рассмотренные выше примерные алгоритмы относятся к сфере собственно методики исследования и входят в более общую систему методов, включающую: а) методы организации исторического исследования («срезовая» характеристика развития психологического знания о труде и трудящемся применительно к определенному временному периоду, эпохе; «длинниковая» характеристика развития отдельных идей, понятий, направлений, подходов и т. д.; характеристика психологических знаний о труде и трудящемся, локализованная по признакам типа профессий, персоналиям, регионам и т.

д.); б) методы и процедуры сбора эмпирических материалов, их фиксации, регистрации, первичной обработки, классификации (типичным может быть, например, такой ход дела, когда историк психологии труда систематически просматривает экономические, этнографические, технические, технологические и т. п. источники, публикации в надежде вычерпать фрагменты, содержащие ценный с историко-психологической точки зрения материал). Следует отметить, что распространенность психологических инградиентов в непсихологической литературе иной раз превосходит самые оптимистические ожидания.

Так, например, открыв «Полевой определитель минералов» [40. С. 5], мы встречаем основанное, надо полагать, на опыте утверждение о том, что при «некотором навыке»

может быть сформировано «умение» распознавать различный характер блеска»

минералов, причем имеется в виду шкала градаций блеска в девять ступеней (от «металлического, алмазного» и так далее до «жирного» и «смоляного»). Еще пример:

открыв именной указ Петра Первого «Об учреждении академии...» 1724, января 28 дня, встречаем психологическую характеристику профессионального типа личности работника науки - «§ 19. Ученые люди, которые о произведении наук стараются, обычно мало думают на собственное свое содержание...» (и далее говорится, что должны быть определены кураторы, которые бы специально заботились о нуждах и благосостоянии работников науки) [Цит. по: 9. С. 34].

Творческие задания к § 3

1. Ниже приведены краткие, высказывания. Постарайтесь выделить те из них, которые могут рассматриваться как источники информации для построения истории психологических знании о труде и трудящемся. Постарайтесь обосновать свой выбор некоторыми доводами.

а. «Помочи - сложный по своей структуре обычай, в центре которого - совместный неоплачиваемый труд крестьян для аккордного завершения какого-либо срочного этапа работ у отдельного хозяина. В рассматриваемый период характерными, но не обязательными признаками помочей являлись проведение их в праздник или воскресенье и угощение, выставляемое хозяином... Хозяин был любезен и приветлив с помочанами.

Он не мог принуждать, указывать, как и сколько кто-либо должен работать. Крестьянская этика исключала также замечания хозяина, если чья-либо работа ему не нравилась. Он мог лишь просто не пригласить такого человека в следующий раз к себе на помочь» [22. С. 33, 35].

б. «С выделением местного самоуправления возникают губные и земские грамоты.

В них содержится предписание общинам избирать из своей среды грамотных и способных людей для занятия должностей губных и земских старост и целовальников, исполнявших как уголовно-полицейские, так и хозяйственно-финансовые функции. Первая губная грамота относится к 1530 г....грамота вменяет в обязанность выборных лиц борьбу с татьбой и разбоями путем розыска, суда и казни «лихих людей» [69. С. 33, 35].

в. «Для буржуазного историка психологии с его пониманием психики как замкнутого, субъективного мира переживаний, с его интроспективным методом изучения психики, оригинальная материалистическая система психологических взглядов Ломоносова была неприемлема и даже непонятна. В этом отношении он разделил судьбу Герцена, Чернышевского, Добролюбова, чьи психологические взгляды также игнорировались реакционными, идеалистическими исследователями истории психологии»

[57. С. 106].

2. Постарайтесь реконструировать психологические соображения (соображения об особенностях человека как субъекта труда, об особенностях регуляции деятельности), лежащие в основе приведенных ниже высказываний, взятых из непсихологической литературы.

а. «Инструментом и принадлежностями электросварщика являются:

электродержатель, щиток или маска... Электродержатель должен удовлетворять следующим требованиям: быть легким (не более 0,5 кг) и удобным в обращении... Масса щитка или маски не должна превышать 0,6 кг...» [83. С. 33, 35].

б. «...когда вокруг все празднуют, надевают лучшее платье, пекут пироги, идут друг к другу в гости, актер бежит на утренник и вечерний спектакль, на ходу проглотив бутерброд, надевает пропыленный театральный костюм, мажет лицо гримом. И если это доставит вам радость, идите в актеры, а если вы будете завидовать отдыхающим в праздники, займитесь другим делом. Ваш праздник - репетиция, спектакль» [65. С. 47].

в. «Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому из детей моих она будет люба, пусть примет ее в сердце свое и не станет лениться, а будет трудиться... Если и на коне едучи, не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, - нежели думать безлепицу, ездя... На войну выйдя, не ленитесь... а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает.

Лжи остерегайтесь и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело. Куда же придете и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол... Не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите...

Если не будете помнить это, то чаще перечитывайте... Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь». (Поучение Владимира Мономаха, XII в. [цит.

по кн.: 85. С. 35 - 7]).

§ 4. Краткий историографический обзор (по отечественным материалам) Психическая реальность, с одной стороны, не легко отделяется при анализе от целостного трудового процесса, его организации и участников. Поэтому, несмотря на то что мыслями о труде пронизаны все формы общественного сознания, начиная от мифов о сотворении мира, фольклора и кончая рафинированными работами по современной робототехнике, собственно история знания о психической регуляции труда пока еще не получила массивного самостоятельного выражения. С другой стороны, мир труда настолько многолик и настолько не прост в каждом случае, что всякий раз составляет предмет очень специальной компетенции. А что касается в связи с этим психологических знаний о труде и трудящемся, то если они рождены полезными, то они конкретны, а если они конкретны, то настолько «впаяны» в контекст определенного вида труда, что их нельзя ни оценить, ни даже достаточно хорошо понять, не вникнув в тонкости этого определенного вида труда. Как правило, профессию осваивают годами, и не так уж легко понять тонкости труда семеновода или сварщика, пионервожатого или бухгалтера, или гравера в текстильной промышленности и т. д. А без этого неоткуда взяться тонкостям понимания или пониманию тонкостей психологии соответствующего труда. Вследствие сказанного, несмотря на то что развитие психологических знаний в историческом аспекте очень часто является предметом рассмотрения (достаточно сказать, что в каждой диссертации всегда есть раздел об истории соответствующего вопроса, не говоря уже о специальных книгах по истории отечественной и мировой психологии), собственно история психологии труда оказалась отраженной в печати в основном только в той части, в какой она имеет демонстративные признаки социальной оформленности (так, скажем, советские психотехники активно заявили о себе - «попали в историю»). Однако в связи с описанной выше коллизией (неявность психики для трудоведов и неведомость труда для психологов) дело обстоит так, что психологические сведения о труде и трудящемся порождались часто вне рамок собственно психологии как науки или направлений науки и оказались рассеянными по разным и многим источникам (см. отчасти § 3): инженернотехническим, юридическим, экономическим, этнографическим, палеоантропологическим, филологическим, историческим (гражданская история) и др. Все это накладывает своеобразный отпечаток и на историографию рассматриваемой здесь отрасли науки.

Множество историографических источников можно упорядочить следующим образом.

1. Исторические разделы диссертаций по психологии труда, инженерной психологии, эргономике. Общая их отрицательная особенность состоит в том, что сообразно предвзятой традиции, а отчасти сообразно желанию авторов «блеснуть»

знанием зарубежной литературы многие авторы склонны видеть источники, истоки тех или иных идей, фактов, направлений, достижений именно за рубежом - «в мировой литературе», в то время как достижения отечественных авторов нередко остаются за бортом. Что касается дореволюционной мысли, относящейся к психологии труда, то часто авторы исходят из предпосылки, что ее в нашей стране не было [см. подробнее: 54].

Удивляет логическая несообразность: обычно полагают, что стимулом развития психологии труда является возникновение капиталистической индустрии, и ведут родословную многих идей почему-то именно из недр зарубежной капиталистической индустрии, хотя всем известна работа В. И. Ленина «Развитие капитализма в России» [5], из чего следует, что надо бы думать над вопросом - почему же у нас капитализм был, а психологии труда не было? На самом же деле она как раз была, и очень многие идеи, культивировавшиеся в зарубежной и советской психотехнике нашего века, были предвосхищены в дореволюционной общественной мысли России еще в прошлом веке, при этом были специальные психологические работы [70 и др.]. Поэтому исторические обзоры диссертаций, посвященных психологическим проблемам того или иного труда, следует воспринимать с поправкой на указанное выше обстоятельство.

2. Специальные общие работы по развитию психологии в России и Древней Руси [30; 57; 75 и др.]. Они интересны, но как правило, совершенно стерильны в отношении проблематики психологии труда.

3. Специальные непсихологические работы по истории конкретных видов труда, отраслей науки, производства, народного хозяйства или исторические разделы работ, посвященных разным видам труда [10; 20; 21; 24; 58; 71; 73; 74; 79 и др.].

Как правило, на эти работы можно взглянуть как на работы по истории профессиональных деятельностей и увидеть при этом немалый психологический материал. Откроем книгу Ю. И. Соловьева «История химии в России» (М., 1985). Но это вместе с тем и история деяний профессионалов-химиков - их замыслов, волевых усилий и операций по реализации идей, история делового взаимодействия и т. д. В книге встречаются даже обобщения о профессиональных типах личности: «На смену ученомупросветителю приходит естествоиспытатель нового типа (курсив - Ю. И. Соловьева). Он видит свою основную задачу не только в пропаганде и популяризации химических знаний, но и в практическом применении научных знаний» [76. С. 9]. Такого рода материалы совершенно не освоены психологами.

4. Специальные работы по истории психологии труда в России. Их немного [13; 33;

37; 38; 50; 60; 64 и др.], и предметом анализа в них является начало 20-х годов XX в.

5. Небольшие разделы учебников и пособий по психологии труда и инженерной психологии [25; 42; 63 и др.]. Большинство авторов связывает возникновение психологии труда в дореволюционной России с именем выдающегося отечественного физиолога и психолога И. М. Сеченова (1829-1905), однако это справедливое указание оставляет в тени вопрос о социально-историческом контексте его прикладных исследований.

Очевидно, что воссоздание целостной картины зарождения психологических знаний о труде, формирования научного подхода в данной области знания и далее, выделение психологии труда (или дисциплин другого названия, но близкого содержания) как обособленной отрасли науки требует системного освоения всех обозначенных историографических источников.

Вопреки традиции, мы будем рассматривать историографию психологии труда не «от Адама», а от современности. Если исходить из понимания труда в широком значении, т. е. как социально ценной продуктивной деятельности человека, занятого биологическими, техническими, социальными (люди как объект труда), знаковыми, художественными системами [34], то и историю психологического знания о труде и трудящемся нельзя связывать только с развитием материального производства, хотя и следует оставлять за ним приоритетное значение. Поэтому в круг историографических объектов необходимо включать работы достаточно разнообразного профиля, если они содержат, хотя бы в неявном виде, психологическую информацию (например, работы по истории средств труда умственного, административного, труда в области искусства)

–  –  –

о психической регуляции труда Для исторической науки в целом реконструкция религиозных представлений является важным критерием уровня духовного развития человеческой общности изучаемого периода, ибо с религией тесно переплетены формы ведения хозяйства, особенности развития искусства, познания мира в целом. Для истории психологии труда особый интерес имеют те проявления религиозного мироизучения и культуры, которые зарождались, развивались и сохранялись в народной памяти в связи с потребностями хозяйственной деятельности людей. То есть нам интересна прежде всего так называемая «низшая» форма мифологии, представленная в виде сказок, преданий, культовых хозяйственных обрядов, в обрядовых песнях, заговорах, пословицах и поговорках, в предметах народного декоративного творчества.

Интересно, что по замечанию специалистов в области истории мифологии [49; 72], именно эта относительно аморфная «низшая» разновидность мифов оказалась более устойчивой и сохранной по сравнению с системой «высших» мифологических конструкций, отражающей мифологических героев-покровителей военно-княжеской верхушки общества, как системы, более зависимой от изменчивой социальноисторической обстановки.

С другой стороны, именно эта «низшая» мифология, вырастающая из недр хозяйственной деятельности людей, имеет чрезвычайно много общего для разных племен и народов, территориально разделенных [49; 51]. Мифы имеют содержательное сходство (хотя мифические существа могут по-разному называться) в той мере, в какой имеется общее в способах ведения хозяйства, природных и бытовых условиях людей ранних стадий общественного развития [51 и др.].

Не подлежит сомнению также и то, что «огромный период в жизни человечества был безрелигиозным», как это показано в специальном исследовании [29]. Отсюда следует вывод о том, что религиозные представления в своих примитивных формах охотничьего тотемизма, «аниматизма» (по Н. М. Никольскому), анимизма появились не сразу в истории человечества, а лишь на определенной ступени, которой предшествовала длительная предрелигиозная эпоха, связанная уже с элементами коллективного орудийного труда. Несколько слов об основных формах мифологических представлений.

Одной из первых примитивных форм религиозного мировоззрения был антропоморфный «аниматизм» (по Н. М. Никольскому), зародившийся еще в каменном веке. Суть его в том, что человек воспринимал все окружающие его явления природы (растения, животных, метеорологические явления, неодушевленные предметы) как существ живых, чувствующих, подобных человеку. Так, в сказках камни живут, растут и размножаются [51. С. 7], на Севере еще в 20-е гг. XX в. бытовало поверье, что «лучшее средство от вихря - бросить в него ножом, и тогда вихрь улетит, оставив по себе следы крови» [51. С. 7].

Такого рода проекция качеств субъекта на объекты, т. е., так сказать, неписьменное приписывание очевидным объектам неочевидных, но реальных субъектных свойств, может быть понята как несомненный признак знания людей о субъектных свойствах и как своеобразная форма фиксации этих знаний. Реальным психическим механизмом, хотя и неосознаваемым, но неизменно обеспечивающим успех фиксации знания, является механизм ассоциации (по смежности или по времени, по некоторому сходству и т. д.).

Своеобразно фиксировались в мифологических представлениях и межлюдские отношения, связанные с трудом.

Все предметы и живые существа делились человеком на две группы: «группа объектов, сильнее человека» и «группа объектов, слабее человека» [51. С. 8]. Всем объектам, сильнее человека, приписывалась и особая сверхъестественная способность.

Они могли помогать человеку и вредить ему. Поэтому человек старался задобрить «сильные» существа, принести им жертву, создавался культ «сильных», который позволял новым поколениям знакомиться с «сильными существами», узнавать их полезные и коварные свойства и способ обхождения с ними.

«Аниматизм» рассматривается не столько как религия, а как примитивная форма мировоззрения, на основе которой развиваются культовая магия, верования.

Так, объекты, обладающие «силой», становились фетишами и амулетами стражами, охраняющими человека, имеющего изображение «сильного» существа. Живые существа, имеющие особую «силу», особенно опасны для человека, рассматривались как предшественники племени и защитники. Им поклонялись. Такие звери выполняли роль «тотема». Другой более поздней по возникновению формой мифологического мировоззрения был анимизм, состоящий в вере в воображаемых существ, которых никто не видел, но с их действиями связывали вредные и полезные, добрые для людей события, состояния. Это, кстати, симптом развивающегося воображения человека. Одно дело реагировать на камень или на вихрь, другое - регулировать поведение в соответствии с образом воображения. Так, славяне верили в опасных упырей, вампиров, сосущих человеческую кровь, и добрых берегинь. В христианской религии первые продолжили свое существование в виде чертей и бесов, а вторые - в роли святых и ангелов. Упыри души умерших насильственной смертью, убитых, жертв несчастий. Они населяли опасные места - болота, лес и пр. Берегини - тоже души умерших красивых девушек, в виде птиц и рыб (или смеси человеческого обличья с ними): они обитали по берегам рек, и поэтому здесь люди чувствовали себя в относительной безопасности, здесь их «оберегали». К таким невидимым, но «сильным», т. е. обладающим сверхъестественной силой, существам, от которых зависит успех, здоровье, урожай или, напротив, несчастье в соответствующей сфере жизни, хозяйственной ситуации относились домовые (души предков семьи), полевики, лесовики, водяные и множество существ, каждое из которых несло свою роль: «Крикса» - которая нападает на ребенка, когда он кричит [51. С. 15];

«Лень» - которая поселяется за пазухой у ленивого работника; «Смерть» - старуха с косой;

«Горе-злосчастье»- невидимка, вспрыгивающая на плечи человека и делающая его несчастным «Чума», «Трясца» - болезни, «Зима» и Дед Мороз, «Весна» - времена года;

«Обида», «Сон» и пр. [51. С. 25]. Все это не что иное, как регуляторы поведения, в систему которых «впаяны» и регуляторы труда (надо стряхивать с себя несчастья, отгонять лень и т. п.).

Анимизм - удобный способ учета различных существенных, но непонятных для данной ступени культуры явлений, при котором причину данного явления приписывают соответствующему «духу». Для понимания не требуется ни особой подготовки человека, ни напряженной работы мысли. Если аниматизм имеет основой реальные условия предметной деятельности, людей, то анимизм - более сложно опосредованная образами и вербальными понятиями форма отношения к миру, составляющая базу для развития религии и магии. Магией называют культовые действия, связанные с «силой» слова (разного рода «заговоры», заклинания) *.

* Глубокое исследование форм анимизма содержится в работе Эдуарда Тайлора (1871) [77} По мере становления русской государственности к Х в. с развитием торговли и военной сферы, городов и городских ремесел в славянской мифологии формировалась система богов - пантеон (Перун, Дажьбог, Стрибог, Волос и др.). Произошло, как и у других народов, выделение верховного бога - покровителя военно-купеческой среды Перуна (бога грома и молнии). При этом фетиши, которые изготовляли на время и уничтожали (например, сжигали соломенное чучело «Зимы» на масленницу), заменялись постоянными представителями религиозного культа - идолами, которых делали из дерева или камня. Все это - отображение, фиксация меняющихся межлюдских, в частности, производственных отношений в обществе. С введением на Руси христианства (официально - в 988 г.) языческие боги были свергнуты и заменены новыми, более приемлемыми для «верхов», и поэтому не осталось подробных русских описаний славянского языческого пантеона. Что же касается верований трудящихся масс, то они во многом сохранили пережитки язычества (в форме элементов аниматизма и анимизма дохристианского периода) в устном народном творчестве, сказках, преданиях, былинах, пословицах, обрядовых песнях и ритуалах, в предметах быта.

В целом для древней мифологии, если ее рассматривать в аспекте регуляции поведения, в частности в труде, характерны конкретность понятий, образов, связь мифов с конкретными ситуациями, предметами, неразвитость логических операций, отсутствие четких границ понятий, ограниченность познавательных возможностей мифологического мышления, приписывание объяснительных свойств явлений воображаемым,. а не реально действующим силам, тесная связь мифологических представлений с аффективными переживаниями человека, эмоциями [12].

Если рассматривать мифологическое знание, как определенную закономерную ступень исторического развития общественного сознания, обусловленную характером бытия, накопленными обществом сведениями о действительности, в частности о психической реальности, а также возможностями и способами мышления людей, если видеть в мифах не только ступень к развитым формам религии, но и ступень к подлинно научному знанию, знанию, адекватному потребностям общественной практики, то эта позитивная их роль, на наш взгляд, во многом может быть связана именно с высокой эмоциональной насыщенностью, яркой образностью, а также опорой на ряд действий, процедур (пусть пока культовых). Именно эта их аффективно действенная, а позже эмоционально-вербальная (в сказках) сторона, с нашей точки зрения, позволяла сделать мифы средством управляемого воздействия на последующие поколения, средством передачи общественно важных способов осмотрительного поведения (безопасного труда), аккуратного пользования орудиями труда.

Первоначальной формой, вероятно, были действия с аналогами трудовых ситуаций, но для их особой эмоциональной окраски они совершались при вечернем сумеречном свете костров «священного огня», в священных пещерах, под особые звуки песен, в условиях особого одеяния участников.

Возможно, что возникновение культовых ритуалов закрепляло именно те постепенно найденные формы воздействия на людей, которые позволяли более эффективно создавать у них восприимчивое состояние сознания, управлять их памятью и вниманием, направленно воспитывать в людях требуемые полезные для коллективной жизни в условиях постоянной борьбы со стихией личные качества.

Мы присоединяемся к мнению Г. А. Антипова [7] о том, что «...охотничьи и вообще трудовые танцы» служили в первобытной культуре «специфической формой социальной памяти, где в весьма еще нерасчлененном виде откладывался социальный опыт». И далее Г. А. Антипов цитирует высказывание М. С. Кагана (Лекции по марксистско-ленинской эстетике. Л., 1971. С.

257), которое мы также приведем:

«Исполняя охотничий танец перед тем, как отправиться на охоту, люди думали, что они заклинают зверя. В действительности же они заклинали... самих себя, т. е.

подготавливали себя к охоте и подготавливали всесторонне: физически и духовно, практически и психологически. Иначе говоря, магический танец оказывался средством общественного воспитания всех участников - воспитания физического, профессионального и эстетического» [цит. по. 7. С. 181].

Мы, конечно, не можем ручаться по поводу того, о чем и как «думали»

первобытные люди, следуя ритуалам указанного рода, но, в основном принимая ценную позицию двух цитированных авторов, полагаем, что обсуждаемые мифы и соответствующие действия, ритуалы как раз и были той формой, в которой люди знали о преднастройке к работе, о средствах регуляции соответствующего поведения ее участников - всех и каждого. Да, не было многих и многих абстракций, которые сейчас упорядочивают наше знание о психических регуляторах труда, но были другие формы и средства знать о психике. По-видимому, эти формы и средства складывались в течение очень длительных (в историческом смысле) периодов времени. Но и внешние средства труда в те далекие времена совершенствовались крайне медленно. Полагают, что каменное рубило совершенствовалось примерно в течение ста тысяч лет, прежде чем аморфный камень с заостренным краем стал удобным миндалевидным инструментом.

Особенности динамики состояний в труде, профессиональных умений и т. п. гораздо менее очевидны, чем внешний предмет. Чтобы их.освоить, неизбежны были не только затраты времени, но и своеобразная информационная избыточность: современный человек может в короткое время научиться и воспользоваться очищенными от всякой магии и мифологии средствами, например аутогенной тренировкой или мнемотехникой, чтобы овладеть своим состоянием, своей памятью. Но не будем это относить к людям первобытной эпохи. Для них средства овладения психикой составляли просто важную часть самого образа жизни. Критика и перестройка любого образа жизни, его внедрение должны предполагать, в частности, и соответствующий новый психорегулятивный компонент, если не мифологические образы, то столь же эффективные другие внутренние средства.

Как видно будет из второго раздела книги. сравнительно резкий прогресс машинного капиталистического производства во второй половине XIX в. существенно изменил требования к образу жизни и труда «рядового» члена общества, не предложив соответствующих средств саморегуляции и самоорганизации работников. И вот результат

- необычайный рост аварий, катастроф, увечий и несчастных случаев.

Наряду с могущественными силами природы, реальными опасностями, хищниками, окружавшими людей в течение многих столетий перед оформлением славян в некоторую общность, которое произошло в первую половину 3 тыс. до н. э. [72], особой «силой» в сознании народа оказывались орудия труда, придававшие людям дополнительные возможности, казавшиеся им «дивными». Орудия труда становятся фетишами обретают «сверхъестественные» качества в мифах и верованиях, которые в той или иной форме сохраняются в славянской мифологии до XIX-XX в. Причем их «сила»

распространяется на широкое поле ситуаций. Мифотворчество вокруг орудий труда может быть следствием особого внимания к ним людей, закрепившегося в древние эпохи, когда действия с орудиями были священными, ритуальными. Постепенно культовые обряды могли исчезнуть, а представления о мифической силе фетишей еще долго жили в народе. Так первым орудием труда был камень, он имел способность быстро двигаться по направлению, заданному человеком, поражал зверей, врагов; наткнувшись на камень, можно было пораниться. Поэтому камень - это не только орудие труда (в охоте, борьбе), но может быть и помощником человеку, отгонять врагов уже своим видом. По данным проф. Н. М. Никольского [51. С. 10], в XI в. на территории Белоруссии существовал культ перуновых стрел, связанный с «культом стрелок и топоров громких» - орудий каменного века.

Существовали фетиши палок (деревянных или из рыбьей кости), которые упоминаются, например, в сказках о каликах - странниках, манипулирующих волшебной клюкой. Так, в сказании об Илье Муромце, описывается, что он был исцелен от 30-летней неподвижности посохом калик и живой водой. Широко известен посох «Деда Мороза», обладающий в сказках морозящей силой.

Особой «силой» обладали и продукты прядения - нити. Прядение началось уже в каменном веке, ибо рыбу ловили с помощью сетей, сплетенных из волокнистых растений [72. С. 240]. Женщины-пряхи не только готовили одежду, но и участвовали, таким образом, в добыче продуктов питания. Славянское божество «Судьба» или «Среча»

представлялось в виде красивой девушки, прядущей золотую нить и заботившейся о благополучии нив, садов, помогавшей в борьбе со злом. «Несреча» - злая судьба, она по сербской поговорке «тонко пряде», и поэтому такая нить легко обрывается [72. С. 240].

Прядение, образование нити, верчение, постоянное движение пряхи, ее рук и веретена связывалось с представлением о времени, смене суток, дня и ночи, с представлением о нити жизни, судьбе. Этнографом описывается случай, когда в мордовской деревне в 1918гг. во время эпидемии крестьяне заставили девочку 12-ти лет спрясть длинную нить, которой окружили деревню, чтобы спасти жизнь односельчан [72. С. 242].

Если природный, от молнии огонь и вообще огонь особо почитался у всех древних народов, особенно в эпоху палеолита, холодного климата как средство охраны от хищников и средство борьбы с ними, то особой «силой» обладал, по мнению праславян, «священный» огонь, добытый трением. Такой огонь разводили, чтобы спасти селение от заразы во время эпидемий и эпизоотий [72. С.11].

Во всех земледельческих мифах (у славян, в том числе) почитается земля, как источник плодородия, дающий человеку полезные растения, пропитание. Священное отношение к земле-кормилице воспитывалось и в сезонных сельскохозяйственных культовых обрядах и в песнях, в сказках, преданиях. Считалось у древних славян, что земля обладает «силой» и эта сила выходит, когда ее пашут. В белорусских обычаях до начала XX в.

сохранились обряды задобривания земли перед вспашкой, когда в борозду ставили хлеб, сыр [51]; интересен обряд избавления селения от заразной болезни:

женщины должны раздеться до рубашки, распустить волосы. Одна впрягается в соху, другая правит, и они делают борозду вокруг деревни, чтобы дать земле возможность выпустить свою «силу» при этом. Следом за пахарями идут по борозде другие женщины и криками разгоняют нечисть, болезни прочь от деревни. А «сила» земли должна им в этом помочь. Проф. Никольский считает, что это поверье отражает ту древнюю стадию земледелия, когда им занимались преимущественно женщины [51].

В качестве фетишей оказывались и растения, возделываемые людьми: они тоже имели не просто утилитарную роль продуктов питания, но и особую «силу». В качестве таких растений были горох, рожь.

Превращение сельскохозяйственных животных и растений в фетиши и тотемы, придание им священных особых свойств связывалось с тем, что эти священные «силы»

будут покровительствовать людям лишь в том случае, если последние позаботятся об их пропитании и безопасности. В роли таких тотемов - фетишей у славян были: собака, конь, корова, козел [72].

Таким образом, из этих примеров видно, что у древних славян и их преемников предметы и орудия труда, домашние животные и культурные растения, которые, как и орудия труда, требовали особых способов обращения, оказывались окруженными мифами, воспринимались как особые явления действительности, которые могут быть весьма полезны человеку, но при соблюдении им особых правил, социальных, деятельностных норм обращения с ними. Мифологическая окраска восприятия этих явлений жизни требовала особого к ним эмоционального отношения, трепета, чуткого внимания, поклонения, вероятно, не лишних в процессе овладения ими молодыми поколениями и хранения в течение всей жизни, как особо важных ценностей. Миф выступает здесь как форма фиксации социального опыта, знания о труде и отношения к нему.

§ 6. Отражение психологических знаний о труде в сказках, легендах, заговорах, обрядах В сказках передавались народные представления о роли труда в жизни человека, превозносилось трудолюбие и мастерство. Достаточно вспомнить всем известные с детства образы Марьи-искусницы, Василисы-Прекрасной, Царевны-Лягушки, Иванушки, ухаживавшем за Коньком-Горбунком и др. Как показали результаты сравнительного лингвистического и этнографического анализа, в сказках и преданиях остались следы глубокой древности - эпохи охотничьего хозяйства в каменном веке. Так, Н. В. Новиков [53] проанализировал эпизод боя богатыря с чудищем на «калиновом мосту», который встречается в разных сказках в 20 сюжетах. В этих сюжетах отмечались такие признаки:

мифическое чудовище идет по калиновому мосту (хотя все знают, что калина – кустарник и его ветки гибкие, не выдержат и человека, тогда как чудище огромно и непомерно сильно); «змий о 12 головах и 12 хоботах», «бежит - земля дрожит»; своих противников «вбивает в землю»; после схватки - чудище бывает под «мостом»; чудище «огнем пышет».

Автор сделал предположение, что здесь описана сцена битвы с мамонтом, когда загоняли мамонтов в ямы, бросали в него горячие головни, от которых могла загореться его шерсть.

Следует учесть, что одно поколение (дед рассказывает внукам) занимало порядка 50 лет, крестьян-сказочников середины XIX в. отделяли реальные события охоты на мамонтов порядка 240 поколений, а для Сибири - 150 поколений. Схватки же с мамонтами происходили на глазах живых участников в течение по крайней мере 500 поколений. Б. А.

Рыбаков [72] предполагает, что этот сюжет не был самостоятельной сказкой, но скорее был связан с ритуальным действием, полезным в подготовке молодых охотников. Однако по своему эмоциональному воздействию этот эпизод выделялся и хорошо запоминался, обрастал другим контекстом, включался в другие сюжеты.

Как отмечал В. Я. Пропп [66], в основе волшебных славянских сказок лежали чаще всего колдовские обряды инициации - посвящения юношей в охотники, которые сопровождались не только проверкой их готовности по силе, ловкости, но и приобщением к мифологическому содержанию обряда, как считают историки и этнографы, - главным святыням племени. Такие рассказы, предания хранили старики, и до поры до времени они были для молодых под запретом. Все это можно интерпретировать как синтетический аналог диагностических и воспитательных процедур.

Однако сказки и легенды отражали также представления людей о природе, окружающих предметах и о себе, связанные с существенными новыми завоеваниями, достижениями в области труда, в хозяйственной жизни.

Так, в народном сознании с деяниями бога Сварога - небесного бога, который бросил на землю кузнечные клещи, отражено начало железной эпохи, пришедшей на смену «бронзовой». Стали изготовлять железное оружие и орудия труда (топоры, плуги, серпы и пр.) [72].

Эпоха освоения железа (которую относят на территории восточных славян к XI-Х вв. до н. э.) породила легенду о кузнецах - змееборцах Кузьме и Демьяне: «Кузьма - Демьян, говорят старые люди, был первым человеком у бога, когда создавался мир. Этот Кузьма - Демьян был первым в мире кузнецом и сделал первый в мире плуг» [71. С. 489].

Божественные кузнецы делали первые орудия для земледельцев - серпы, плуги, могли выковать меч и, обладая огромной силой, убили Змея. Подробнее легенда о кузнецах-змееборцах выглядит так: «Когда-то давно, когда еще мало было людей, повадился в одну страну летать страшный Змей и брал себе по очереди людей на съедение. Дошла очередь до княжеской дочери. Бежит она мимо кузницы, где куют Кузьма и Демьян. Кузнецы спрятали ее в своей кузне с железной дверью. Прилетело ужасное чудовище и стало требовать выдачи княжеской дочери. Кузнецы предложили Змею пролизать языком железную дверь, обещая посадить на язык его жертву. Змей пролизал дверь, а Кузьма схватил его раскаленными клещами за язык. Затем Змея впрягли в специально скованной для этой цели плуг и пропахали на нем огромную борозду («Змиев вал») от Днепра до самого Черного моря. Борозда эта в высоту была 3 сажени.

Змей просил пить, когда на нем пахали, но пить ему не давали, а кормили солеными коржами. Когда Змей дорвался до моря, то пил и пил до тех пор, пока не лопнул. Когда же он лопнул, из его тела разметались во все стороны различные змеи, гадюки, черви, мухи, комары. Вот за это-то и почитают Кузьму и Демьяна, что они уничтожили Змея» [71. С.

490J. Как показали исследования [71], эта легенда отражает реальные бои праславян, живших на Приднепровье в IX-VIII вв. до н. э., которые отразили набеги киммерийцев, благодаря освоению железа, развитию кузнечного ремесла, изготовлению железных орудий для труда и битв. Кроме того, в эту эпоху действительно были построены огромные по своим масштабам (высоте и протяженности) оборонительные сооружения, остатки которых сохранились до сих пор в виде земляного вала. Кузнечное ремесло, железоделательный промысел на многие века определил успехи в земледелии. Зерно выращивали на экспорт. Кузнецов почитали как людей сильных, которые управляются с огнем, загадочным материалом - железом, таинственным образом выплавляемым из болотной земли. Поэтому кузнецов считали людьми в то же время и опасными (ведунами, колдунами), у них просили благословения на свадьбах и защиты от болезней.

Культ кузнецов-змееборцев был настолько силен в славянском язычестве, что христианская религия оставила их народу, обратив в святых Кузьму и Демьяна покровителей кузнечного дела и свадеб.

Б. А. Рыбаков доказал, что освоение железа было широко распространено в лесостепи и лесной зоне Восточной Европы, ибо запасы болотной руды - основного источника железа были повсеместны. Речь идет именно о болотной руде, имеющей относительно низкую температуру плавления. Железо можно было выварить в глиняном горшке. Тем самым ему удалось опровергнуть существовавшее мнение о том, что Древняя Русь пользовалась только привозными металлическими изделиями. Да, так было во времена бронзового века, ибо ближайшие месторождения меди и олова - в Приуралье и Закавказье. Поэтому бронзовые изделия приходилось везти за тридевять земель, ехать за ними как за «жар-птицей».

Не случайно именно с освоением варки железа и кузнечного дела особое внимание было привлечено к «силе» ветра, воздуха, дыма. Ведь и варка железа и особенно кузнечный процесс требовали нагнетания воздуха в горн мехами. Именно кислород воздуха обеспечивал более высокую температуру в горне и успех в изменении свойств металлических изделий, придании им нужной формы и последующей закалке в воздушной струе воздуха [71]. Этот производственный трудовой процесс, его мифологизация, обожествление способствовали развитию определенной формы анимизма

- представлений о «воздушной» природе души живых и мертвых.

Обрядовые хозяйственные ритуалы ежегодно повторялись, так как воспроизводилась потребность в такого рода действиях, имевших общественно значимую ценность.

В разные годы погодные условия в наших широтах существенно меняются, весна могла быть ранней, поздней, сухой, с повышенной влажностью, заморозками и пр.

Поэтому важно было ориентироваться не столько на календарь, сколько на признаки погодные, на поведение животных, диких растений и пр. Поэтому в обрядах сельских работ нет жестких календарных сроков. Моменты начала пахоты, сева, жатвы, сенокоса начинались по решению общины, ее старейшин. Так, в Калужской губернии (XIX в.) зачин делался по решению общины при пахоте, севе и жатве, первом выгоне скота в поле весной [22]. В Белоруссии в некоторых местах начала XX в.

сохранились старые обряды, в частности, связанные со сменой времен года и ожидаемыми работами: в конце зимы, когда солнце поворачивает на лето, в обряде «рождественской коляды» делают так:

«Хозяин берет горшок с кутьей (кушанье из вареных зерен), это первобытное блюдо относится к тем временам, когда еще не умели размалывать зерен, обходит с ним 3 раза кругом двора и 3 раза стучит в окно. Хозяйка спрашивает: «Кто там стукае?» Хозяин отвечает: «Сам бог стукае с цеплою, мокрою вясною, с горячим небурливым летом, с сухой и корыстною (прибыльною) осенью». Хозяйка: «Просимо же до хаты» [51. С. 28]. В хату зовут далее Мороз есть кутью, чтобы он не морозил огородных посадок, посевов в поле, зовут «Ржу» и «Бель», портящие колосья, чтобы они пришли теперь, а не летом, приговаривая: «Хлеба нашего не убивайте, а на моховом болоте перебывайте, а коли приедете к нам у летку железными метлами очи выцарапаем» [51. С. 29]. Весной обрядность - самая яркая и живучая. В древности весну видели в форме перелетных птиц (жаворонков, аистов, ласточек и др.). Чтобы весна не запоздала, еще в марте ее начинали кликать, звать: «Вылети сизая галочка, вынеси золоты ключи, замкни холодную зимоньку, отмкни теплое летечко»[51. С. 29].

На масленицу, обозначавшую конец проводов зимы, устраивались хороводы, песни, «верчения» - танцы, и торжественно сжигали соломенное чучело - «Зиму».

Весной зародился и до сих пор жив обряд - печь пироги в виде птиц-жаворонков и съедать их. Смысл этого обряда состоит в том, что лучшим средством овладения благодетельной силой священного существа является его съедение. Поэтому приношение жертвы (едят своих тотемов, в данном случае пироги в виде птиц) означало поедание Весны. Момент спаривания домашних животных весной («Великоидный цикл весенних обрядов») тоже выбирался не случайно, но по общему решению. Перед этим ответственным событием селяне выгоняли злых духов из избы, хозяйственных построек, устраивали очищение, мытье, бани, окуривали дом и постройки дымом можжевельника, ударяли по домочадцам и животным веником из вербы [51. С. 31].

Весенние обряды требовали привлечения волхвов, умевших вступать в общение со злыми и добрыми духами посредством «вертимого плясания» [51. С. 32]. Именно весной распространялись эпидемии и эпизоотии, что отражалось в народном сознании в форме оживания злых духов. И именно весной нужно было установить добрый контакт с полезными тайными силами, от которых зависит хороший урожай. Поэтому духов кликали, жгли на нарах «калиновые вогнища», чтобы душистым дымом привлечь хороших духов [51. С. 32]*.

* Вероятно, калина была священным растением со времен охоты на мамонтов.

В конце весенних полевых работ устраивали богатый жертвенный пир, посвященный богу хлеба. Перед жатвой праздновали праздник Купалы - старого языческого божества, бога земных плодов. В начале жатвы ему приносили жертвы в виде сыра и хлеба [51. С. 33]. В XIX в. для начала жатвы русские крестьяне выбирали женщину, обычно старушку-вдову, «известную своей тихой и безупречно нравственной жизнью». Ее просили от всего мира начать жатву. Она отвечала неопределенно: «Добрые люди найдутся - зажнут». В вечер зажина в деревне никто не работал. Создавалась напряженная и торжественная обстановка ожидания важного события. Избранная женщина зажигала у себя в доме свечу перед иконами и, положив несколько земных поклонов, отправлялась жать, пробираясь к своей полосе так, чтобы ее никто не заметил. В поле, положив опять земные поклоны, она делала три снопа, складывала их крестообразно друг на друга, возвращалась домой, молилась и гасила свечу. Это было сигналом о том, что зажин состоялся, сигнал распространялся по деревне. А утром все женщины шли на жатву [22. С. 121].

И наконец, по окончании сбора урожая в начале осени, в сентябре, устраивался праздник, уходящий корнями в эпоху язычества, жертвенный пир в честь божества Рода и Рожаниц, пир во славу урожая собранного и урожая будущего года. При этом устраивались «бесовские» пляски, пение, с которым христианские миссионеры долго не могли справиться и оставили этот праздник как «Рождество Богородицы» [72; 51].

Одним из способов фиксации некоторых отношений к процессу и результату труда являются «профессиональные», например строительные, обряды. При постройке (закладке) дома в жертву приносился петух или даже конь. Полагают, что эта жертва имела значение оберега дома и жильцов от злых духов и, что интересно, служила «выкупом» за срубленные для постройки деревья (своего рода «экологическая идея» фиксация аналога современной идеи долга «производственника» перед природой) [27. С.

20].

В отличие от коллективных форм земледельческих обрядов широкое распространение в хозяйственной мифологии имели индивидуальные формы - заговоры, обереги как элемент словесного сопровождения языческого заклинательного, магического обряда. Заговоры существовали на все случаи жизни, и в том числе на удачную охоту, на охрану скота от лесных зверей, от болезней. Основа «силы» заговора состояла в связи с носителями зла («упырями», «вампирами») или «берегинями», если речь шла об охране добра. Сами действия, сопровождающие заговор, осуществлялись в местах, где водились нужные «тайные силы»: в лесу, у могил, и пр. Действия человека, проводящего заговор, носили характер, противоположный обычным действиям его в быту: «Стану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, не воротами - собачьими дырами, тараканьими тропами, не в чисто поле, а в темный лес...» [72. С. 1361. «Умоюсь не водою, не росою, утрусь не тканым, не пряденым - утрусь кобыльим хвостом...» [26. С. 6; цит. по: 72. С.

1361 Такое поведение вполне сочеталось с противопоставлением правильного, доброго начала в жизни - злому, опальному, коварному.

Для магических действий (заговоров, оберегов, обрядов) характерна обязательность выполнения всех элементов этой процедуры. Сценарий магического обряда оберега скота при первом весеннем выгоне в поле приводит Е. Н. Елеонская [26. С.

136]: «Канун Егорова дни в ночь скотине во хлеве не клади ничего. Добуди косача (тетерева), да с косачем куриче яйцо; да свечу без огне с вечера положи пред Егоря. Как люди уснут - один или два человека вас (как ко Егорю приде) - трижды поклон. Да возьми топор, да косача и яйцо и свечю возьми и зажги, то же в руки подними и неси на посолонь; а топор в правой руке по земли тяни, а в другой руке свечю отнеси и косача за горло и яйцо да поди трижды и говори: «Пусть около моего скоту железный тын стал от земли до небеси от зверя и от волку и от всякого зверя, по земле ходящего, и от леса». И обойди трижды. Пришед к Егорю, свеча с огнем поставить и яйцо по сторому, а косача убить ножыком тылем и говорить: «Тебе, святый Егорий, черной баран от меня и от моего скота и ты, святый Егорий, стереги и береги мой скот...» [26. С. 136].

По описаниям белорусских обрядов начала XX в. перед выгоном скота в поле весной его окуривали священным растением - можжевельником, ударяли вербой (тоже имевшей особую «силу») и заклинали, обращаясь к солнцу и месяцу с просьбой сохранить скот «от стрелы вогненной, от зверя бегучего, от гада ползучего, от змеи попилухи», от полевых, лесных и водяных духов [51. С. 31].

В заговоре охотника от лихих людей перечислялись все возможные способы навредить охотнику вредоносною способностью «товарищей мысли» и «завидливого глаза»: «И втай смотрящих, и въявь смотрящих, и с хвоста смотрящих, из избы смотрящих, из окна смотрящих... И чтобы меня раба божия никто не мог ни поткнуть, не испортить, ни думою подумать, ни мыслию помыслить...» [12. С. 37; цит. по: 72. С. 141].

Такого рода перечисления были накопленным в историческом опыте «репертуаром» возможных вредных действий, источников опасности, а особый обряд, реквизит, место должны были создать особое эмоциональное состояние крестьянина (ибо он взаимодействовал с могучими тайными «силами»), и это особое состояние способствовало запоминанию «репертуара опасностей» и действий против них, которые полезно было хранить в народной памяти и передавать новым поколениям. Более тщательный анализ содержания оберегов и заговоров позволил бы, вероятно, выделить среди псевдоопасностей и реально существовавшие причины несчастий и хозяйственных бед.

Материалом для такого анализа могли бы послужить этнографические описания хозяйственных обрядов XIX - начала XX в. и старинные руководства по черной магии XVI - XVIII вв., содержащие подробные сценарии самых разнообразных магических действий [12; 26; 48 и др.].

*** Итак, поскольку земледельческий труд носил коллективный характер в сельском общине, важно было иметь формы организации коллективного труда и гарантии против ошибок, которые могли привести к неурожаю, гибели посева, скота. Поэтому нужны были формы коллективного руководства, обеспечивавшие выделение в качестве руководителей

- людей, пользовавшихся уважением, мудрых, опытных и знающих. Для обеспечения отклонений от выработанных веками, оптимальных способов и последовательностей действий нужна также была особая организационная форма. Кроме того, для поддержания и воспроизводства таких организационных способов важно было, чтобы люди не противодействовали им, а, напротив, поддерживали и испытывали положительные эмоциональные переживания. В условиях отсутствия письменности обряды, их живой красочный, эмоционально насыщенный порядок проведения, характерные действия, с ними связанные, позволяли лучше запоминать последовательность хозяйственных процедур, а магическая форма обрядов требовала от людей обязательности их точного выполнения, так как всякая мелочь имела смысл (была не случайной, но завещанной предками) и вместе с чисто культовыми элементами обрядовые действия содержали и элемент технологически необходимых для успеха хозяйственных начинаний. Система обрядов, оберегов, заговоров выполняла для неграмотного труженика земли функцию технологического (в широком смысле слова) справочника. Особенностью этого «справочника» являлось то, что он не просто информировал, что именно пора уже делать, чего опасаться, но и стимулировал, вовлекал решительно каждого в соответствующий круг забот и действий, создавал не просто ориентировку, но и личностное отношение к делу.

По мере изменения способов хозяйствования обрядовые действия утрачивали свое прямое прагматическое назначение и либо вовсе исчезали из народной жизни, либо имели уже чисто ритуальное мифическое толкование, либо обряды никак не объяснялись, что тоже устраивало людей, если они сохраняли обряд за его красочность и особые эмоциональные впечатления, которые он им доставлял, превращаясь в «бесовские игры», танцы с «бесовским верчением» и пр.; т. е. изначально необходимые (для воспроизводства хозяйственной стороны жизнедеятельности) ритуалы, обрядовые действия становились основой народного танцевального искусства, игр, развлечений, форм проведения досуга.

Сейчас есть и толстые и тонкие справочники, но, увы, как всякому известно, приходится напрягать силы научных учреждений, чтобы понять, «куда делось» или «как обеспечить»

уважение подрастающих поколений и взрослых к земле, природе, труду селянина. Честь тому, кто изобретет хороший психологический (психорегулятивный) эквивалент производственным мифам, обрядам, оберегам и т. д.

§ 7. Изобразительные средства фиксации представлений о труде у древних славян и их предков Первыми способами применения визуальных средств для фиксации элементов труда были, несомненно, изображения животных - объектов охоты - на стенах пещер в эпоху каменного века. Множество таких пещерных рисунков найдено в Испании, Франции, а также в виде наскальной живописи на территории СССР [72 и др.]. На этих рисунках контурно изображались звери, носороги, медведи, мамонты, кони, бизоны и др., проколотые стрелами, копьями. Из раненых животных льется кровь, вываливается чрево.

Встречаются изображения охотничьих сооружений, заранее заготовленных для битвы:

засеки из деревьев или «загоны» для копытных; ловчие ямы в виде шалаша, в которую угодил мамонт; завалы из огромных деревьев, прикрывавшие несколько мамонтов; к ситуациям загона в ряде случаев, вероятно, относились схематические фигурки людей сбоку от животных. Есть изображения охотников в звериных масках на голове, но явно с человеческими ногами, которые подкрадываются к диким животным, например, в пещере «Три брата»-такое изображение охотника, подкрадывающегося к бизонам [72. С. 112].

Помимо больших наскальных изображений археологи находят в значительном количестве контурные изображения зверей на гальке. Возможно, эти маленькие рисунки на гальке выполняли роль амулетов, «помогающих» в успешной охоте [72].

Содержание настенных изображений имело несомненное отношение к передаче опыта успешной охоты потомкам; сам способ передачи опыта, освоения приемов охоты для лучшей их запоминаемости и значительности был облечен в ритуал особых действий, танцев, звуков в пещере при особом освещении.

Интересно, что следы от брошенных копий, стрел на пещерных настенных рисунках подчиняются закону «Стрельбищенского рассеивания» [72. С. 115]. Фактами, поддерживающими версию о прагматическом применении рисунков животных в пещерах, могут служить найденные в пещерах Северных Пиреней тех же эпох остатки чучела медведя со следами ударов копья, а также глиняные скульптуры двух бизонов в палеолитической пещере «Тюд д'Одубер» [72. С. 114]. Вокруг бизонов на мягком грунте сохранились отпечатки ног подростков 10-12 лет. А. Ф. Анисимов связал эти фигуры с обрядом посвящения юношей в охотники [6; цит. по: 72. С. 115].

Не оспаривая оценок историков, связывающих такого рода пещерные рисунки с зарождением религиозного отношения к миру, для наших целей важно подчеркнуть, что возможные магические обрядовые действия с рисунками помимо приобщения молодежи к племенным мифам имели все же несомненное практическое значение - функцию тренировки и проверки навыков охотничьего дела. Кроме того, как тонко отмечает Б. А.

Рыбаков [72], ритуал стрельбы по рисункам зверей в пещерах мог преследовать еще одну цель - создание нужной степени уверенности в своих силах, в предполагаемом успехе.

Было замечено, вероятно, что большая уверенность действительно помогает в успехе охоты, в битве. Ведь каждая охота - борьба не на жизнь, а на смерть с дикими бизонами, табунами диких коней, медведями.

В этом же направлении Б. А. Рыбаков интерпретирует возможное применение найденных археологами на Мезинской стоянке (Черниговщина) окрашенных охрой костей мамонта. Кости принадлежали разным частям тела мамонта и имели следы ударов.

Первоначальное предположение связывало эти кости и удары по ним с первобытным «музыкальным оркестром», но правдоподобнее выглядит версия Б. А. Рыбакова, по которой части мамонта могли быть «реквизитом» церемонии «оживления зверя»; в процессе ее осуществления нужно было продемонстрировать точность попаданий в части тела мамонта с определенного расстояния [72. С. 116].

Обряд предварительной охоты сохранялся долгое время у народов примитивных стадий хозяйствования. По этнографическим данным, охота отменялась до лучших времен (например, когда месяц родился заново) в случае, если охотники не достигали желаемого успеха в условиях ритуального обряда, и тем самым люди не рисковали своей жизнью.

Это было, таким образом, одним из средств обеспечения безопасного труда, средств управления своим функциональным состоянием в труде.

Уверенность в своих силах, основанная на успешности обряда предварительной охоты, укрепляла в случае успеха реальной охоты веру в колдовскую силу обряда, в его необходимость.

Изобразительные средства в древности выполняли первоначально не столько эстетическую, сколько практическую функцию в жизни людей, ибо для восприятия и переживания эстетических эмоций требуется достаточно высокая степень духовного развития людей и некоторая свобода от бремени ежечасной борьбы за существование с силами стихии. По данным археологии, древние формы символических рисунков на предметах домашнего обихода (на глиняной посуде, например) несли на себе функцию не украшения, но мнемотехнических средств - средств сохранения и передачи потомкам идей, священных, важных для общества сторон труда. Так, на глиняных статуэтках, изображающих богинь эпохи охотничьего матриархата, отмечаются условные узоры, воспроизводящие рисунок расположения дентина на мамонтовом бивне, узор, имевший, вероятно, значение символа удачи в охоте и жизненного благополучия. Этот узор, как символ идеи успеха в охоте, блага, зародившись в эпоху верхнего палеолита (100-35 тыс.

лет до н. э.), сохранялся в народной памяти в форме орнамента на глиняных сосудах трипольской культуры праславян (III-II тыс. до н. э.) и далее вплоть до XX в. - на вышивках полотенец и одежды белорусских крестьянок [72].

Мы уже упоминали ранее ромботочечный знак - пример орнамента, получившего особый смысл в связи с трудовой деятельностью (земледелием). Он изображает зерна, засеянные по полю. Засеянная зерном земля - символ будущего урожая, плодородия, благополучия. Этот символический узор до XX в. - элемент вышивок белорусских женщин. Впервые же археологи нашли использование этого узора в эпоху первобытнообщинного строя древних славян, занимавшихся земледелием в III тыс. до н.

э. [72].

И последний пример - украшение узорами прялок. Как удалось показать Б. А.

Рыбакову, первоначальный, казавшийся историкам и искусствоведам однообразным узор на прялках, в той или иной форме представлявший солярные знаки (знаки небесного солнца), ставился на прялках не ради их украшения, но в связи с пониманием особого священного значения прялки как орудия труда и прядения как важного процесса в жизни людей (как символа жизни, символа времени, «нити жизни», столь же крепкой и длинной, как и желаемая судьба человека). И только постепенно с утратой этого мифологического значения прядения на прялках стали появляться изображения красочных бытовых сценок (в XVIII-XIX вв.).

Итак, изобразительные средства в эпоху древних славян выполняли роль внешних знаков, идеограмм, помогающих закрепить в памяти поколений важные обобщения, понятия, вынесенные народом из многовекового опыта трудовой жизни, идеи общественных ценностей, связанных с продуктивным трудом (удачной охотой, хорошим урожаем культурных растений и пр.), теми благами, которые преобразуют жизнь людей, делают ее счастливой и осмысленной. Символический характер знаков орнамента на предметах быта имел образную ассоциативную связь с существенными элементами определяющих форм хозяйственной жизни людей и составлял, таким образом, ту часть мифологической картины мира древних славян, которая была детерминирована объективной действительностью. Постепенно утрачивался исходный смысл узоров, и они оказывались традиционными элементами народного прикладного изобразительного искусства.

§ 8. Песня и ритм - средства управления функциональным состоянием человека в труде В условиях первобытнообщинного строя орудия труда были малопроизводительными, и, как правило, их изготовление или использование в труде было связано с затратой больших физических усилий, с повторением многие сотни раз однообразных движений (ударяющих, пилящих, скребущих и пр.). Наблюдениями этнографов, касающимися форм и способов выполнения различных хозяйственных работ у народностей, находящихся на низком уровне культурного и технического развития, было отмечено, что работы, как правило, выполняются в песенном сопровождении.

Причем содержание песен имеет второстепенную роль, иногда сочиняется работником в процессе труда. Главное значение имеет ритм песен. Причем ритм музыкального сопровождения зависит от характера трудовых действии, подчинен им, а не наоборот. Это замечание можно найти в интереснейшей книге немецкого историка и этнографа К.

Бюхера «Работа и ритм» [11]. Ритм выражен как способ организации своих движений во времени.

К. Бюхер собрал различные виды трудовых песен, созданных разными народами мира: песен при работе на ручной мельнице; производстве и выделке пряжи; ткачестве и плетении кружев; при черпании воды из глубоких колодцев; при выполнении земледельческих работ (срывании злаков и пр.). При выполнении ремесленных работ песни поют на этапе действий монотонных и однообразных, длительных. К. Бюхер отмечает, что среди ремесленных песен есть и такие, которые отражают эпоху создания цехов, и поэтому они воспроизводят элементы труда, характерные звуки, но их роль заключается скорее в объединении ремесленников на цеховых праздниках, нежели в помощи в самом процессе работы. Трудно петь, если работают стоя, если работа требует большого физического напряжения, но не ритмического, когда важнее регулировать дыхание для самой работы.

Песни, мелодии особенно широко применяются при работах с равным тактом (песни бурлаков, гребцов, песни носильщиков, строителей).

Особое значение имели трудовые песни при необходимости объединения большого числа работающих. Пели при косьбе, сгребании сена, жатве и других коллективных видах сельских работ. Песни имели значение не только как средство ритмизации и объединения в общин импульс усилий многих работников, но это было и средство единения людей, средство эмоционального воздействия на их настроение.

В России широко известны бурлацкие песни, помогающие в общей тяжелой работе например «Дубинушка». М. М. Громыко в книге, посвященной традициям и обычаям русских крестьян XIX в.

[22], описывает посиделки (коллективные формы зимних работ:

прядение, вышивание, ремонт хозяйственных орудий и пр.), которые устраивались по очереди в избах крестьян. При этом молодежь и взрослые участники пели песни, шутили и работали, высматривали невест и женихов.

Песни - обязательное условие при исполнении сельскохозяйственных обрядов.

Песни пели на «толоке» - широко распространенном обычае коллективной помощи односельчанам при постройке дома или других работах, требовавших многих рук [22. С.

217].

Путешественник, посетивший Россию в XVIII в., сообщал:

«По дороге в пору жатвы я увидел в поле многочисленных жнецов, отовсюду с полей неслось дикое пение, которым они сопровождали свою работу; священник сказал мне, что это языческие песни, от которых очень трудно отучить народ» [11. С. 219].

Найденное трудящимися средство управления своим состоянием в труде, средство поддержания бодрости, сил, внешнее средство, помогающее волевой регуляции своего поведения использовалось эксплуататорами для контроля и повышения темпа и объема работы больших групп людей в условиях подневольного труда. В Эстонии 70-х гг. XIX в.

помещики во время жатвы посылали вслед за жнецами музыкантов, игравших на волынке, а замыкали шествие надсмотрщики. «Жнецы считают большим стыдом для себя, если музыкант начинает играть какой-нибудь быстрый мотив, так как это есть признак того, что работа подвигается очень медленно; потому, пока играет волынка, все работают без передышки в такт напева; как только она смолкает, останавливается работа и, кажется, серп готов выскользнуть из рук жнецов» [11. С. 220]. Здесь традиционное пение самих работающих, которые могли сами менять его ритм, помещики заменили волынкой, служившей средством надсмотрщикам в регулировании скорости работы [11. С. 220].

В Камеруне люди, разбитые на отряды по 100 человек, мотыжили землю в такт музыке [11. С. 192]. Французы пользовались народными традициями песенного сопровождения тяжелой работы, когда строили железную дорогу в Африке. Музыканты должны были развлекать рабочих музыкой и пением и веселить их импровизациями [11.

С. 193]. Также работали в Древнем Египте при перетаскивании каменных изваяний к местам захоронения фараонов. Таким же образом организовывали коллективные усилия в Японии при общих работах, связанных с перемещением тяжестей или забивкой свай, камней. Китайцы с древнейших времен широко применяли барабан как ритмическое сопровождение общественных работ (при постройке плотины, городских стен, дворцов и пр.) [11. С. 194].

Итак, есть основания считать, что в истории развития человеческого общества именно трудовые песни создавались и хранились веками народом, как внешнее социальное средство, полезное в труде, средство управления своим состоянием, настроением и способ объединения отдельных людей в единую общность, направленную на достижение коллективных целей. Постепенно песни, мелодии из средства управления поведением и эмоциями людей в труде и ритуальных обрядах стали основой, источником народного музыкального творчества, удовлетворяющего более широкий круг социальных потребностей (Бездейственных, воспитательных, эстетических), поскольку оно отражало обобщенные формы эмоциональных переживаний.

§ 9. Психологическое знание о труде в народных пословицах и поговорках В XIX в. многие писатели, лингвисты, этнографы занимались собиранием фольклора, описаний обрядов, поверий. Именно этот период в истории нашей страны был связан с накоплением материалов указанного рода и осознанием своеобразия национальных культур России. Среди интереснейшего для психологов материала, собранного в этот период и до сих пор тщательно не изученного (именно в контексте психологического знания), большой интерес представляют пословицы и поговорки, отражающие сферу трудовой жизни народа.

Конечно, собранные в XIX в. пословицы и поговорки могли возникнуть многие века назад или отражать новые условия хозяйственной и политической жизни народа в XIX в. Несмотря на то что уже в первую половину XIX в. начали применять в сельском хозяйстве машины (паровые молотилки, конные жатки, косилки и пр.), в основной своей массе земледельческое хозяйство сохраняло традиции, сформировавшиеся в течение многих веков.

Возьмем в качестве первоисточника сборник пословиц и поговорок России, составленный В. Далем и насчитывающий порядка 30 тысяч образцов [23].

Если выбрать из этого набора пословицы, имеющие отношение к сфере труда, и упорядочить их в группы соответственно смысловому содержанию, мы получим некоторую семантическую структуру, которую можно соотнести с сеткой понятий и проблем психологии труда как отрасли науки. Может быть проведен и количественный анализ частоты встречаемости группы пословиц определенного смыслового содержания, который может дать материал, косвенно свидетельствующий о степени значимости именно данной стороны труда в народном сознании. Но это - особая задача.

Не претендуя на полноту охвата всего материала, мы ограничимся попыткой выделения в нем элементов, созвучных, аналогичных проблематике современного научнопсихологического знания, а именно: представлений о трудовой деятельности как ведущей форме деятельности в онтогенетическом развитии личности, понятий, характеризующих человека как субъекта труда с точки зрения его формирования, функционирования и принципов рациональной организации конкретной трудовой деятельности.

Так, в контексте этих вопросов среди пословиц и поговорок можно найти утверждение обязательного характера труда, его основополагающего значения в жизни -крестьянина:

«Масло само не родится»; «Не разгрызешь ореха, так не съешь и ядра»; «Без труда не вынешь и рыбку из пруда»; «Не от росы (урожай), а от поту»; «Бобы - не грибы: не посеяв, не взойдут»; «С разговоров сыт не будешь».

Здесь отражено и представление о труде, основе нравственности и морали человека:

«Не то забота, что много работы, а то забота, как ее нет»;

«Трутни - горазды на плутни»; «Праздность - мать пороков»; «Без дела жить только небо коптить».

Воспитание потребности в труде, умение трудиться оказывается несравненно важнее для крестьянина, нежели вера в бога, религиозные обряды:

«На бога уповай, а без дела не бывай»; «Гребено (прялка) не бог, а рубаху дает».

Мы видим характеристику желательных результатов (продуктов) труда, а именно, осуждается труд низкопроизводительный: «Три дня молол, а в полтора съел». Осуждается «псевдотруд»: как поведение, лишенное главного психологического признака труда: «Ты что делаешь? - Ничего. - А ты что? - Да я ему помощник»; «Он служит за козла на конюшне»; «И козлу недосуг: надо лошадей на водопой провожать»; «Пошел черных кобелей набело перемывать».

Здесь речь идет о случаях, когда у человека не сформирована (или утрачена) осознанная потребность быть полезным обществу членом. Он озабочен неким трудоподобным процессом, не имеющим социальной ценности.

Общественно ценный (а не любой!) труд объявляется основой здорового образа жизни (хорошего сна, аппетита, профилактики болезней): «Шевелись, работай - ночь будет короче» (т. е. хорошо уснешь); «Лежа цела одежа, да брюхо со свищом»; «Кто много лежит, у того и бок болит»; «Работай до поту, так поешь в охоту»

Но труд непосильный, подневольный несет несчастье людям: «Уходили сивку крутые горки»; «На мир не наработаешься»; «Работа молчит, а плеча кряхтит».

Труд - верное средство управления своим настроением, способ борьбы со скукой, это источник счастья, радости, не зависящий от случайных обстоятельств жизни: «Не сиди, сложа руки, так не будет и скуки»; «Скучен день до вечера, коли делать нечего»;

«Он в святцы не глядит, ему душа праздники сказывает».

Чтобы в жизни был не только труд, но и отдых и не только отдых, но и труд, чтобы они чередовались: «Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем» (или «с ума не сойдешь») ; «После дела и гулять хорошо».

Далее важно знать правила, принципы эффективной организации труда. Так, наряду с идеей о естественности и закономерности траты себя, своего здоровья в труде, для получения желаемого продукта труда, отраженной в пословицах («Где бабы гладки, там нет воды в кадке»; «Лежит на боку, да глядит на реку»; «Лежа не работают»; «Не отрубить дубка, не надсадя пупка»), отмечается необходимость рассчитывать свои силы в труде, управлять своим функциональным состоянием, предвидеть последствия чрезмерных усилий, переутомления; призыв к степенности, ритмичности в работе был средством дольше сохранить трудоспособность: «Ретивая лошадка недолго живет»;

«Ретивый надсадится»; «Горяченький скоро надорвется»; «Лошадка с ленцой хозяина бережет».

К принципам эффективной организации труда относится также представление о важности плана, замысла, представлений о конечном результате труда: «Фасон дороже приклада»; «Швецу - гривна, закройщику рубль»; «Как скроишь, так и тачать начнешь»;

«Не трудно сделать, да трудно задумать»; указана идея систематичности, постепенного, длительного характера труда: «За один раз дерево не срубишь»; идея необходимости доводить начатое дело до конца, требующая волевых качеств: «Сегодняшней работы на завтра не покидай».

Отмечается важность регулирования работы во времени, отношение ко времени, как особой ценности: «Время деньгу дает, а на деньги времени не купишь»; «Век долог, да час дорог»; «Куй железо, пока не остыло» (или «пока горячо»); «Работе время, а досугу час».

Вот пример заповеди, выделяющей набор важных требований к организации труда, процессу его исполнения: «Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно».

Интересны представления о роли продуманной организации коллективного труда, о психологии управления: «В согласном стаде волк не страшен»; «У семи нянек дитя без глазу»; «От беспорядка и сильная рать погибает»; «Без пригляду одни только муравьи плодятся»; «Порядок дела не портит»; «Одна дверь на замок, другая настежь».

Нередко опыт осуждает нерационально организованный труд, неэффективное распределение обязанностей, «имитацию» трудовой деятельности: «Один с сошкой (работник), а семеро с ложкой»; «Двое пашут, а семеро руками машут»; «Один рубит, семеро в кулаки трубят».

Подчеркивается значение положительных мотивов труда, необходимости желания, «охоты» трудиться для достижения хороших результатов в труде: «Сытое брюхо к работе (к ученью) глухо»; «Послал бог работу, да отнял черт охоту»; «Была бы охота, а впереди еще много работы».

Указана важность осознания смысла труда для себя как способа повышения результативности труда при снижении субъективных ощущений усталости:

«Своя ноша не тянет».

Для успешных результатов дела существенно значимы волевые качества субъекта труда, позволяющие продолжать работу, несмотря на ее трудности: «Люблю сивка за обычай: кряхтит, да везет»; «Терпенье и труд - все перетрут».

К воспитанию волевых качеств можно отнести и умение человека-труженика начать и продолжить дело, требующее огромных физических, душевных затрат, решимость и мужество выполнять так называемые «слоновые задачи»: «Глаза страшат, а руки делают»; «Муравей не велик, а горы копает».

Пословицы содержат мысль о неэффективности одновременного выполнения действий разного содержания, о важности концентрации сил на одном предмете: «Либо ткать, либо прясть, либо песни петь»; «Орать (пахать) - так в дуду не играть»; «За все браться - ничего не сделать».

В труде необходима полная отдача сил, добросовестность: «Дело шутки не любит»;

«Делать как-нибудь, так никак и не будет».

Разносторонне развита в народных пословицах проблема негодности работников, во-первых, по причине «лени». Зафиксирован внешний, поведенческий признак ленивого человека (сонливость): «От лени опузырился (распух)»; «Кто ленив, тот и сонлив»;

«Сонливый да ленивый - два родные братца»; «Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься».

Другой признак лени - болтливость: «Работа с зубами, а леность с языком».

Негодный работник - тот, кто не умеет достичь нужного результата: «У него дело из рук валится»; «Работа в руках плеснеет (гниет)». Либо тот, у кого несерьезное отношение к жизни: «Лентяй да шалопай - два родных брата».

Фиксация презрения к лени, воспитание негативного отношения к плохим и ленивым работникам выражены в поговорках. характеризующих поведение человека в труде и потреблении (в отношении к еде): «Ленивый к обеду, ретивый к работе»; «Ест руками, а работает брюхом».

Пословицы содержат и представление о формах взаимосоответствия требований профессии и человека, идею индивидуально-психологических различий людей в труде, в учении: «Пошел бы журавль в мерщики, так не берут, а в молотильщики не хочется»;

«Кто дятла прозвал дровосеком, а желну бортником?», «Всяк годится, да не на всякое дело»; «Волк- не пастух, свинья - не огородник»; «Молодой - на битву, старый - на думу»;

«Приставили козла к огороду»; «Стрельба да борьба - ученье, а конское сиденье - кому бог даст»; «Иной охоч, да не горазд, иной и горазд, да не охоч».

Есть идея, отстаивающая право человека на индивидуальный стиль деятельности, на творческую самостоятельность и своеобразие: «Мастер - мастеру не указ»; «Кто как знает, тот так и тачает»; «Всякий мастер про себя смастерит».

Народная мудрость зафиксировала представление о ценности профессионального мастерства, об особом уважении среди людей мастеров своего дела: «Не кует железа молот, кует кузнец»; «Не топор тешет, а плотник»; «Не работа дорога - уменье»; «Из одной мучки, да не одни ручки»; «Коли не коваль, так и рук не погань»; «И медведь костоправ, да самоучка»; «Не учась и лаптя не сплетешь»; «Кто больше знает, с того больше и спрашивается».

Интересны «формулы» народного опыта, относящиеся к процессу, методам обучения мастерству, ремеслу: «Учи других и сам поймешь»; «Мудрено тому учить, чего сами не знаем».

Подчеркнута особая сложность работы учителя-мастера: «Всяк мастер на выучку берет, да не всяк доучивает».

Есть идея возрастных ограничений при наборе учеников ремеслу: «Старого учить, что мертвого лечить».

Глубокая и очень важная мысль содержится в пословице: «Недоученый хуже неученого». На языке современной психологии можно здесь говорить о формировании неадекватной завышенной самооценки, уровня притязаний у «недоучки», о снижении «порога бдительности» у него, что может привести к несчастным случаям или низкому качеству работы, может быть причиной конфликтов в трудовом коллективе.

В пословицах можно обнаружить следы древности, наводящие на мысль о том, что это фонд многослойной, многовековой народной памяти, не случайно сохранившейся, но имевшей особую функциональную роль в жизни людей. Так, например, поговорка «Он на этом собаку съел» в наше время (как, вероятно, и в XIX в.) понимается так, что данный человек в данном деле - мастер, познал все его тонкости, ему нет в нем равных. Здесь можно увидеть следы тотемизма, ибо «собака» в древности выступала в роли тотема (в то время, когда ее удалось впервые приручить и она стала помощницей охотников и скотоводов). Мы уже писали о том, чтобы овладеть тайными свойствами, качествами тотема, лучшее средство - его съесть. Собак было не принято потреблять в пищу у славян, их можно было съесть только с магической целью. Утраченное со временем мифическое значение образа собаки и процедуры ее поедания в данной поговорке заменилось другим устройчивым значением - приобретения особого опыта применительно к конкретному делу.

Другой пример - свидетельство эпохи анимизма: «У него лень за пазухой гнездо свила». Здесь причина дефекта трудоспособности - «лень» представляется в виде невидимого, мифического существа, поселившегося на теле человека, аналогично «криксе», заставляющей ребенка плакать, «трясце» - причине болезни и пр.

Пословицы и поговорки живучи и потому, что создают яркий наглядный образ, играющий функцию некоторого эталона социального поведения: «Есть - так губа титькой, а работать - так нос окован»; «Тит, поди молотить! - Брюхо болит. - Тит, поди кисель есть!

- А где моя большая ложка?»; «Собака собаку в гости звала. - Нет, нельзя, недосуг. - А что? - Да завтра хозяин за сеном едет, так надо вперед забегать, да лаять».

Здесь, по сути, в этих сценках содержатся «диагностические портреты», помогающие разобраться в людях, дать им общественную оценку как членам общества, как труженикам.

Другой вариант «живучих» пословиц - выражения, использующие минимум слов, максимально обобщенные, пригодные для разных типовых ситуаций, имеющие глубокий смысл, фиксирующий народный опыт в виде легко запоминающихся словесных «формул»: «Учи других и сам поймешь». Здесь, в частности, содержится замечательная мысль о том, что двигателем общественного познания является необходимость воспроизводить новые поколения тружеников. Можно быть хорошим мастеромисполнителем, но не понимать до конца тонкости своего дела. Проблемы, неясности вскрываются именно при обучении, при передаче своего мастерства.

Конечно, и сама лингвистическая форма пословиц содействует их запоминанию и применению многими поколениями. Имеется в виду их поэтический, размерный ритм, музыкальность фразы, повторяющиеся обороты речи. Это часто строчки стиха: «Хочешь есть калачи, так не сиди на печи»; «Каков строитель, такова и обитель».

Понятно, что критерий сохранности в народной памяти пословиц и поговорок, как свидетельство полезности их использования в жизненной практике, еще не является достаточным основанием для прямого перенесения их значения в сферу научнопсихологического знания о труде. Необходимо каждый случай соотнести с системой современных психологических представлений, учитывая исторический контекст, социально-исторические условия жизни народа. Так, пословица «Кто к чему родится, тот к тому и пригодится» еще не означает общепринятого понимания «прирожденности профессиональных способностей». Здесь, может быть, скорее отражена реальная ситуация выбора профессии, передачи ремесла, профессии по наследству в условиях сословного общества и отсутствия начальной грамотности детей трудящихся, что создавало реальные препятствия свободного выбора профессии, жестко социально регламентировало профессиональное будущее обстоятельствами рождения человека. Такая трактовка опирается па разносторонне и богато представленное указание роли учения, мотивация (охоты) в профессиональной успешности.

Итак, пословицы, поговорки - это не только способ хранения и передачи моральнонравственных норм и ценностей, важных для общественной трудовой жизни в условиях, когда население в своей основной массе не владеет письменностью. Это знаковые (вербальные) орудия для фиксации социального опыта, необходимого для воспитания новых поколений тружеников, для выбора наиболее рациональных способов организации коллективного и индивидуального труда, подбора и оценки работников.

В целом мир пословиц и поговорок - богатая кладовая народного опыта, источник сведений не только для писателей и лингвистов, но и для этнопсихологии, психологии труда и ее истории.

Задание к § 9

1) Дайте интерпретацию пословиц и поговорок в контексте системы понятии и проблем психологии труда: а) «Старая кобыла борозды не портит»; б) «Крои да песни пой; шить станешь-наплачешься»; в) «Дай боже, все самому уметь, да не все самому делать»; г) «Рассказчики не годятся в приказчики»; д) «На одном месте лежа и камень мохом обрастает»; е) «Своя воля страшней неволи»; ж) «И дурак праздники знает, да будней не помнит»; з) «Хлеб за брюхом не ходит»; и) «Не боги и горшки обжигают».

Глава II. Психические регуляторы труда, отраженные в памятниках материально-производственной культуры и письменности § 10. Психологическое знание о труде в памятниках XI-XVII вв.

Летопись, как известно, «молчит» о простом человеке и тем более его труде, описывая в основном деяния правящей верхушки общества. Из работ специалистовисториков, реконструирующих «двор и дом» древнерусской «рядовой» семьи [67], мы узнаем, что в IX-XIII вв. городская усадьба-«двор» - практически не отличалась от сельской, да и сам город часто был: просто некоторым относительно плотным скоплением дворов - «сельцом» и т. д. Доставляемые археологами сведения о планировке типичного дома проливают некоторый свет на распределение трудовых функций между членами семьи и между семьями. Уже то обстоятельство, что при некоторых немногих вариациях имеет место достаточно определенная устойчивая планировка интерьера дома, который часто был для рядового горожанина-ремесленника одновременно и жильем и мастерской, говорит о том, что в сознании людей существовали определенные представления о должной структуре «рабочего места» или «рабочей зоны», если выражаться современным языком. Так, главным элементом интерьера избы была печь (к ней приноравливалась вся прочая планировка помещения). Угол напротив печного устья, где женщины не только стряпали, но и пряли, получил со временем название «бабий кут» (угол) или «середа» [67.

С. 19]. Угол по диагонали от печи (а печь располагалась в одном из углов - справа или слева от входа в помещение - парадная часть избы или «красный угол», где ставили стол, лавки, где ели, сажали гостей. Четвертый угол предназначался для мужских работ. Здесь располагалась, в частности, длинная скамейка со спинкой - «коник», мог находиться гончарный круг и т. п. К дому могло быть пристроено помещение-мастерская для специальных работ. Археологи открыли, например, остатки производственных сооружений - зольников и чанов для обработки, дубления кож, металлургических, гончарных, кузнечных горнов и др. В качестве отдельной хозяйственной постройки на дворе могла быть плавильная печь - домница и т. п.

Устойчивость функционального распределения частей избы-мастерской, а также усадьбы в целом являлась признаком материальной, вещественной фиксации некоторых деятельностных норм, норм трудовой деятельности (в отношении организации и последовательности трудовых действий).

В XIII-XV вв., судя по раскопкам археологов, встречаются и крупные усадьбы, включавшие, например, три жилища, две мастерские и семь прочих служебных построек (по М. Г. Рабиновичу. С. 30), принадлежавшие «боярину», но населенные «его людьми»

или городскими ремесленниками. В отношении богатых домов известно, что в них могли быть «светлицы» - «специальные светлые помещения, предназначенные для женских тонких работ: вышивания, художественного тканья и иных рукоделий» [67. С. 38].

Эволюция обычного жилища-мастерской состояла в том, что «бабий кут»

отделялся перегородкой и возникала кухня [67. С. 114], делались пристройки, увеличивалась площадь дома, вместо «однокамерного» делались «пятистенники» (избы с капитальной перегородкой внутри), «трехкамерные» дома и т. д. Функционально распределение площади богатых господских домов могло предполагать в дальнейшем - в XVIII-XIX вв. - и танцевальный зал, и «бильярдную» и «говорильню» («диванную»), и «кабинет», и «удобства», но вместе с тем молчаливо говорит об отношении к субъекту материально-производительного и обслуживающего труда то обстоятельство, что в «достаточном» господском, городском доме, по публикуемым в XIX в. рекомендациям, «специальных комнат для житья слуг нет: повар и кухарка отгораживают себе закуток в кухне, прачка - в прачечной, лакей и горничные спят в комнатах, кто где устроится...» [67.

С. 118].

Но вернемся к началу рассматриваемого периода истории нашей страны - к XI-XIII вв. Он характеризуется развитием феодальных отношений, при которых крестьяне (смерды) оказывались во все более тесной зависимости от феодалов- собственников земли (бояр, князей и представителей церкви).

Основу сельского хозяйства составляло пахотное земледелие. На юге пахали плугом (или ралом), на севере - сохой. Земледелие выполняло настолько важную роль в хозяйстве русского государства, что засеянное поле называлось «жизнью», а основной злак - «житом» [31. С. 62]. Использовалась уже «переложная» система, при которой отдельные поля не засеивали, чередовали посевы яровых и озимых. То есть уже в эти далекие годы сложились основы хозяйствования, сохранившиеся вплоть до XIX в. Наряду с земледелием занимались и скотоводством.

Мелкие крестьянские хозяйства (семьи) объединялись в общины, которые на основе круговой поруки платили дань, отвечали за преступления. В общину входили и сельские ремесленники (кузнецы и др.).

Древнерусское государство укреплялось благодаря развитию ремесел, торговле и военным походам князей. По летописям до XIII в. на Руси насчитывалось 224 города [71].

По данным археологов, в древних русских городах Х-XIII вв. можно было насчитать до 64-х специальностей ремесленников, занимавшихся изготовлением изделий на продажу.

Среди них: кузнецы по железу, домники, оружейники, бронники, щитники; мастера по изготовлению шлемов, стрел, замочники, гвоздочники; котельники (литейщики), кузнецы меди, литейщики крестов-складней, волочильщики медной, серебряной, золотой проволоки, серебренники, мастера по изготовлению тисненых колтов и других изделий с чернью, сережники, златокузнецы; древоделы, огородники (строители крепостей), городники, мостники, столяры, токари, бочары, резчики по дереву, кораблестроителиладейники; каменщики, каменосечцы (скульпторы-декораторы), жерносеки, кровельщики;

живописцы; кожевники, усмошвецы, мастера по изготовлению пергамена, мастера по изготовлению сафьяна, сапожники; седельники, тульники, скорняки, шорники; ткачи, опонники, портные-швецы, мастера по изготовлению набивных тканей, красильники;



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |



Похожие работы:

«Эта книга о самом поразительном человеке в современной истории бизнеса — Стиве Джобсе — великом предпринимателе эпохи высоких технологий, известном своим индивидуализмом, инакомыслием и бунтарским характером. Авторы подробно описали головокружительный взлет...»

«ZPADOESK UNIVERZITA V PLZNI FAKULTA FILOZOFICK BAKALSK PRCE Adla Zkov ZPADOESK UNIVERZITA V PLZNI FAKULTA FILOZOFICK KATEDRA GERMANISTIKY A SLAVISTIKY Современное Чешское и Русское курортное дело BAKAL...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ Учебно-методическое объединение по гуманитарному образованию УТВЕР образования Первый Респ Регистрационн ІЧІ'шп. ИСТОРИЯ и ТЕОРИЯ СОЦИАЛЬНЫХ КОММУНИКАЦИЙ Типовая учебная программа по учебной дисциплине для специальности...»

«Понятия "государства" и "личности". Николай Плотников ПОНЯТИЯ "ГОСУДАРСТВА" И "ЛИЧНОСТИ" В РУССКОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ1 В истории европейского политического сознания понятия "государство" и "личность" играют роль неких базовых констант и становятся, по крайней мере...»

«АБЫШЕВА Евгения Михайловна КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ИНВЕРСИИ: КОНЦЕПТ "ЧУДО• (НА МАТЕРИАЛЕ РУССКИХ И ИРЛАНДСКИХ ПОСЛОВИЦ ПОГОВОРОК И СКАЗОК) Специальность 10.02.20 -Сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискани...»

«УВАЖАЕМЫЕ АКЦИОНЕРЫ! Немногим более года тому назад мне выпала честь возглавить Citi в один из самых сложных периодов за всю долгую историю нашей организации. Я остро осознаю всю ту ответственность, которую вы – наши владельцы – возложили на меня и на руководство Citi, и я могу уверить вас в...»

«А.В. Карманов Томский государственный педагогический университет ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКОГО МЕНТАЛИТЕТА ЗАПАДНОСИБИРСКОГО КУПЕЧЕСТВА В XIX в. В современной исторической науке уделяется большое внимание изу...»

«О ЖУРНАЛЕ О чем мы пишем? Глобальные экономические процессы Истории успеха и поражений российских предпринимателей Оригинальные инвестиционные идеи Уникальные рейтинги и карты бизнеса Частная жизнь: как тратить деньги с умом и наслаждением Наша главная задача – дать возмо...»

«Аватков В.А. Новая идеология Турции [Электронный ресурс] // МГИМО. 18.12.2012. – Режим доступа: http://www.mgimo.ru/news/experts/document234349.phtml В.А. Аватков Новая идеология Турции 2012 год для Турции явился переломным, аккурат встраивается в текущий тренд мировой политики по победоносному возвращению на повес...»

«Приложение №3 ЦИКЛ Б1 — ГУМАНИТАРНЫЙ, СОЦИАЛЬНЫЙ И ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЦИКЛ Б1.1 Базовая часть Б.1.1.1 ФИЛОСОФИЯ 1. Цели и задачи дисциплины: формирование у студентов представлений о проблематике и языке философии, ее средств...»

«Агентство по культурно-историческому наследию РА ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ НАРОДОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ Выпуск 3-4 Горно-Алтайск ББК 63.4 63.5 82.3 (2) 83.3 Алт Изу 39 Изу 39 Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири. Выпуск 3-4. Сборник научных трудов / Под ред. В.И. Соёнова,...»

«Роман Светлов Гильгамеш http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=130276 Прорицатель; Гильгамеш; Легенда о Тевтобургском лесе: Комплект; Москва; 1994 ISBN 5-88596-009-7 Аннотация Эта книга об ист...»

«ГРАДОБОЙНОВА Екатерина Владимировна ВОССТАНИЕ В НОВГОРОДЕ И ПСКОВЕ В 1650 ГОДУ: ПРИЧИНЫ, ХОД СОБЫТИЙ, ИТОГИ. Раздел 07.00.00 – Исторические науки Специальность 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ E ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ Distr. GENERAL ЭКОНОМИЧЕСКИЙ И СОЦИАЛЬНЫЙ СОВЕТ TRANS/WP.30/2005/1 TRANS/WP.30/AC.2/2005/5 3 December 2004 RUSSIAN Original: ENGLISH ЕВРОПЕЙСКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ КОМИССИЯ КОМИТЕТ П...»

«// ИСТОРИЯ УСПЕХА "РУССКИЙ АППЕТИТ"МОЩНАЯ БИЗНЕС-АНАЛИТИКА ДЛЯ УПРАВЛЕНИЯ КОМПАНИЕЙ О ЗАКАЗчИКЕ ГК "Русский Аппетит" – одно из крупнейших предприятий общественного питания Центрально–черноземного района. СИТУАЦИЯ С целью повышения эффективности стратегического бизнес-аналитика по 200+ и оперативного управления "Рус...»

«Филинкова Александра Николаевна РАЗВИТИЕ КНИЖНОЙ ГРАФИКИ В ЕКАТЕРИНБУРГЕ-СВЕРДЛОВСКЕ В 1920-е — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ 1950-х ГОДОВ Специальность 17. 00. 04 — изобразительное и декоративно-прикладное искусство и архитектура Автореферат диссертации на соиск...»

«Людмила Алексеевна Черная Антропологический код древнерусской культуры Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=274672 Л. А. Черная. Антропологический код древнерусской культуры: Я...»

«Национальный исследовательский университет "Высшая школа экономики" Программа дисциплины "Демографическая история и демографическая теория" для направления 040100.68 "Социология" по специальности "Демография" подготовки магистра Федеральное государственное автономное образовательное учрежде...»

«2 Как сотрудничать с Духом Святым в собрании (Мария Вудворт-Эттер) Со времени событий, описанных в книге Деяний, в пятидесятнической истории не было более великого демонстратора Божьего Духа, чем Мария Вудворт-Эттер. Это была необычная женщина, обладавшая видением и духовной силой, она противостояла яростной оппозиции...»

«Наталья Александровна Берязева Уставший ангел http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11953414 ISBN 978-5-4474-2489-3 Аннотация Новая книга историй про нас, сегодняшних. Которые постоянно спешат, нервничают, переживают, страдают, плачут. Потому что не хвата...»

«ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ГОД ИЗДАНИЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Журнал в ы х о д и т 24 р а з а в год, по ч е т ы 'р е н о м е р а каждой ее ИСТОРИЯ ЯЗЫК ЛИТЕРАТУРА Выпуск 1 ЯНВАРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УН И В Е Р С И ТЕ ТА История Санкт-Петербургского...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.