WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ОСТРОВ РУСЬ с предисловием и послесловием Юрия Магаршака Совершенно Секретно Перед прочтением сжечь Для внутреннего российского потребления Перевод на иностранные ...»

-- [ Страница 3 ] --

профессии существуют для того, чтобы подстраивать их к потребностям человека, а не наоборот. Мы самые гибкие люди на земле. Но уж если тверды в чем то, так именно в гибкости.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: В хаосе безразличия начинают выясняться отдельные образы, которые с изумлением смотрят на стену, воздвигнутую вековою русскою готовностью. И вспоминается нам многострадальная история этой готовности. Вспоминается, как они, бия себя в перси, на целый мир возглашали: мы люди серые, привычные! Нас хоть на куски режь, хоть огнем пали, мы на все готовы! Вспоминается, как они суетились, разоряли, громили, жгли – и все это без ненависти, без злобы, даже без мысли. Единственно ради похотливого желания доказать, сколь талантлив может быть человек, когда знает, что его за эту талантливость не подвергнут телесному наказанию.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Что правда то правда. Ради всеобщего счастья мы готовы вечно страдать.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Эта стена, однако ж, не с неба свалилась и не из земли выросла. Мы имели свою интеллигенцию, но она заявляла лишь о готовности следовать приказаниям. Мы имели так наываемую меньшую братию, но и она тоже заявляла о готовности следовать приказаниям. Никто не предвидел, что наступит момент, когда каждому придется жить за собственный счет. И когда этот момент наступил, никто не верит глазам своим; всякий ощупывает себя словно с перепоя и, не нахоя ничего в запасе, кроме талантливости, кричит: «Измена! Бунт! »

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Никогда нельзя терять бдительности. А то враги и либералы такого наворотят!

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Есть три способа избавиться от глухой стены. Первый заключается в том, чтобы признать прихоливыми все требвания жизни, которые почему-нибудь нам не по нутру.

Эта задача очень трудная (едва ли можно отыскать человека, который дал бы уверить себя, что ощущаемые им потребности прихотливы). Другой способ (тоже не весьма надежный) заключается в том, чтобы уверить общество, что положение у глухой стены есть самое выгодное для него положение. Этот тезис еще труднее, но и его защитить не невозможно, если есть знание объекта беседы и подготовленность к принятию возражений. Опять таки знание и ум.

Наконец, третий способ представляется в откровенном признании законности вновь народившихся потребностей и в приискании для них правильного исхода. Этот способ самый надежный, но тут уж просто-напросто требуется ума палата.

Какой бы из этих трех путей ни был избран, во всяком случае, талантливость играет здесь роль далеко не первостепенную. Ни предложить что нибудь прочное, ни даже помочь обмануть – ничего она собственню силою не может. Везде на первом плане требуется знание, пример, навык. Они одни могут дать содержание талантливости. И в некоторых случаях даже обузать ее стремительность.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Ну, насчет того, что талантливость не может помочь обмануть, это вы, Михаил Евграфьевич, конечно же заблуждаетесь. Я бы сказал даже, что чем выше уровень цивилизации, тем шире поле для свежего человека.

Время, в которое я имею честь пребывать, просто неисчерпаемый полигон для людей вертких. Шустри – не хочу! Вертись и лукавь, ловчи и радуйся. Совсем недавно присутствовал я при разговоре одного инженера с одним членом совета директоров, во время которого последний сказал с твердым ощущением своего подавляющего профессионального превосходства: «Ты умеешь только создать. А я умею продать!!! » Так что насчет того, везде на первом плане требуется знание, пример, навык, и только на втором или семьдесят третьем талантливость тех, кто знать не знает, что и как производится, то я бы не спешил с такими революционными заявлениями; это далеко не так, причем не только в России а во всем мире: хотим мы этого или не хотим, одобряем или не одобряем – сие есть незыблемый факт. Что же касается обуздания нашей стремительности, то, как показала История, это совершенно бесполезно, даже и пытаться не стоит.





МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Человек, который на одной талантливости созидает здание своего будуещго благополучия, - это человек, у которого есть пламенное сердце, но в этом сердце нет ничего, кроме погадки готовности. С этой погадкой ему предстоит одно из двух: или удивить мир предерзостью, или наполнить вселенную зловонием.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Одно без другого не бывает, Михаил Евграфович. В стране, в которой каждый второй в любую наугад выбранную минуту вглядывается в сизую даль и синие небеса, главная трудность – не вступить во время этого величественного обзора во что нибудь неподобающее эпохальности момента под ногами.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Ни измена, ни бунты, по нашему извечному обычаю, не требуют определений. Оба эти слова для каждого ясны сами по себе, то есть ясны именно в том смысле, какой тот или другой талантливый субъект желает им сообщить. С произнесением краткого и вто же время совершенно неопределенного звука приобретаелся и исходный пункт, и материал для наполнения всей последующей карьеры. Затем уже следуют обуздания.

А что же кроме обузданий произвела на свет наша талантливость за все время ее векового и притом вполне беспрепятственного сущестования?

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Эх, Михаил Евграфьевич, сразу видно что вы не деревенский человек. Если б вас хоть раз послали на уборку картофеля, и то вы б знали что, чтобы на поле выросла пшеница, надо постоянно обуздывать сорняки.

На одной степной вольнице, при которой стихийно происходит произрастание всего на свете, далеко в цивилизацию не ускачешь. Мы же не Чингиз Ханы какие нибудь, мы спутники запускаем.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Представьте себе такой случай: директор департамента призывает к себе столоначальника и говорит ему: «Любезный друг! Я желал бы, чтоб вы открыли Америку».

Я не берусь утверждать, чтоб столоначальник осмелился возразить, но он все-таки поймет, что открытие Америки совсем не его ума дело. Поэтому, всего вероятнее, он поступит так: роазошлет во все места запросы, и затем постарается кончрть это дело измором.

Но пускай тотже директор тому же столоначальнику скажет:

«Любезный друг! Я желал бы, чтоб вы всех этих Колумбов привели к одному знаменателю!»

Вы не успеется оглянуться, как Колумбы подлинно будут обузданы, а Америка так и останестя неоткрытою.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: В том то и дело, в том то и сила нашей культуры, что призывы к открытию Америк у нас чередуются с призывами привести к общему знаменателю Колумбов. И что же? Как доказала История, производительность наших Колумбов нигде не была так высока, как в концентрационных лагерях!

Разговариворился я тут кстати как то с одним греческим бизнесменом, который хотел купить на корню пару десятков российских программистов и спрашивал у меня совета почем они. Но вслед за этим встал следующий логичный вопрос: Где их разместить? В Москве нельзя – во первых недешево, во вторых разболтаются, да и раскрадут сделанные ими задания в силу нерушимого принципа нелояльности россиянина к месту, в котором он получает зарплату. В Афинах? Ни в коем случае – говорит греческий бизнесмен. – Будут работать, как наши, греческие – толку мало от них будет, особенно летом, когда девушки приезжают и загарают.

- На остров их! – предложил я. – На Наксос какой нибудь. Или, на худой конец, Санторини.

- Хорошая идея – согласился грек. – Но только на зиму. Летому туда опять таки приезжают туристки толпами и работы не будет. Больно климат хороший.

- Ну так пусть это будет необитаемый остров.

- Очень хорошая идея. Но как изолировать место работы от моря? Уж больно климат хорош. Работы не будет. Да и со связью проблема. Разве оградить пляжи колючей проволокой, тогда да. А так – нет и еще раз нет.

- Послушайте! – воскликнул я после раздумья. И рассказал об опыте Иосифва Виссарионовича, создавшего научно исследовательские шарашки за колючей проволокой. У бизнесмена загорелись глаза. Но быстро потухли.

- Это было бы идеально – сказал он с воодушевлением. – Но в условиях современной Греции нереально. Демократия… Ничто не способствует открытию Америк более чем обуздание Колумбов, Михаил Евграфьевич – это я вам со знанием дела заявляю.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Митрофаны не изменились.

Как и во времена Фонфизина, они не хотят знать арифметики, потому что приход и расход сосчитает за них приказчик; они презирают географию потому что кучер довезет их куда будет приказано: они небрегут историей, потому что старая няька всякии истории на сон грядущий расскажет. Одно право они упорно отстаиват – это право обуздыват, право свободно простирать руками вперед.

Митрофан на все способен, потому что на все готов.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Да да, именно на все. Это вы тонко подметили. Почему думаете, мы сокрушаемся о выезде из страны лучших умов? Не потому что хотим предложить им лучшую работу или лучшую жизнь – это было бы социально неэтично по отношению к рядовому народу – а потому, что каждый россиянин является достоянием всех остальных россиян. Выражусь еще яснее: Митрофан это народ. Интеллигент – это тупик. Да, да, Михаил Евграфьевич, мы с вами исторические тупики, как ни обидно сознавать это. Митрофан поддерживает любую традицию. А интеллигенты только и могут, что создавать новые, и как правило тщетно. Интеллигент это бесконечная цепь мутаций, тогда как народ – генетическая наследственность. Когда из рук Митрофана утекает народное добро, каковым является все остальные, он приходит в неистовство. Это понятно и закономерно.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Дайте «выжиге» рубль серебра, он заложит душу черту; дайте пять рублей – он сам сделается чертом.

Ему и это сделать легко, потому что он один в целом мире знает, где найти черта и что у него просить.

Это ходячий кошмар, который прокрадывается во все закоулки жизни и умеет до такой степени прочно внедриться всюду, что, несмотря на свою безазбучность, успевает сделаться необходимым человеком и подлинным мужем совета.

И все благодаря лишь тому, что простота задач продолжает привлекать все сердца.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Да вы просто описываете элиту российского общества следующего за вашим столетия, Михаил Евграфович. Или, говоря еще более высоким штилем, слуг народа. Класса, сермяжная простота которого очевидна при первом же взгляде на физию любого его представителя. В одном категорически не согласен: что те кто сверху - наш ходячий кошмар. Они наша ходячая гордость.

Чтобы убедиться в этом, достаточно включить программу новостей на любом телевизионном канале и проанализировать то, чем душа наполнится за десять минут.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Нам еще чудится, что надо нечто разорить, чему-то положить предел, что-то стереть с лица земли.

Не полезное что-нибудь сделать, а именно только разорить. Ежели признаться по совести, то это собственно мы и разумеем, говоря о процессе созидания.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Созидание обуздательно по природе своей. Возьмите все живое. Если живые клетки готовы до умопомрочения размножаться, то головной мозг обуздывает и контролирует их. Кто более ответственнен за возникновение человека: безответственно размножающееся ДНК или обуздывающий эту свободу организм? Правильный ответ: оба! Но обуздание более.

Ваше пророчество о созидательном разорении воплотилось в нашей истории в явь так дотошно, что о большем и мечтать нельзя. Да пожалуй, и некому, паки из тех, по кому это вополощение прокатилось, в живых единицы остались.

Наши отечественные обуздания созидательные. Поэтому обуздыватели в России неизменно живут лучше и дольше обуздываемых.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Митрофаны не унывают. Они продолжают думать, что карьера их только что началась и что вселенная есть ни что иное, как выморочное пространство, которое им еще долго придется наполнять своими подвигами. Каким образом могли зародиться все эти смелые надежды? где их отправный пункт? Увы! Уследить за этим не только трудно, но даже совсем невозможно.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Считаю уместным отрапортовать: мы продолжаем наполнять пространство подвигами, не успокаиваясь на достигнутых ни на минуту.

Уследить же за каждым из нас действительно невозможно, не смотря на неоднократно принимаемые попытки. Не только вследствии нашей неисчеслимости, но и как результат нашей неудержимости.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: В XVIII веке Митрофан впервые выступил на дорогу деятельности во всем блеске своей талантливости. В эту достопамятную эпоху со всех сторон сыпались на него стрелы просвещения, а он с какою-то ребяческою отвагой подставлял им свое рыхлое тело. Но в действительности он облюбовал только одну из них, а именно ту, которая называется табелью о рангах, и в ней замкнул весь смысл своего сущестования. Все, что стояло рядом с этой табелью, все математики, химии, механики, фортификации и проч., о насаждении которых, с жезлом в руках, хлопотал Петр Великий, - все это только внешним образом окатило Митрофана, оставив в его теле лишь легкий озноб. Но табель о рангах внедрилась, вошла в плоть и кровь. С этой табелью в руках, хмельной от приливов талантливости, он рыскалпо долам и горам. Внося в самые глухие закоулки смелую проповедь о чиноначалии и заражая самые убогие хижины своею просветительною деятельностью. Перед немеркнущим блеском табели о рангах тускло, почти презренно светились прочие вопросы жизни, то есть все то, что составляет действительную силу страны. Жизнь осталовилась, охваченная со всех сторон безнадежнейшим эмпиризмом; источники воочию иссякали под игом расточительности и хищничества; стихии бесконтрольно господствовали над трудом и жизнью человека, а Митрофан ничего не замечал ни перед чем не останавливался и упорно отстаивал убеждение, что табель о рангах даст все: и славу, и богатство, и решительный голос в деле устройства судеб человечества.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Смею заверить вас: в деле развития рангов и табелей за последние сто пятьдесят лет произошли преобразования воистину революционные.

Так например, если в ваше время наместником Бога на земле был Государь, то ноне им является монолит, состоящий из миллионов и миллионов ему подобных.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Известно, что ничто так не окрыляет фантазию, как отсутствие фактов.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Как это правильно сказано! Не могу не прервать Вас, чтобы подчеркнуть согласие с этой путеводной директивой.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Нет фактов – значит, есть пустое пространство, не ограниченное никакими межевыми привидениями. Поэтому, как только Митрофан вступает на почву упований, он делается смел до дерзости, необуздан до самозабвения.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: И это легко объяснимо: ведь молодецкая удаль – одна из коренных добродетелей, начертанных на скрижали завета Народа Нашего.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Никто, конечно, не спорит, что политические и общественные формы, выработанные Западной Европой, далеко не совершенны. Но здесь важна не та или другая степень несовершенства, а то, что Европа не примирилась с этим несоврешенством, не покончила с процессом создания и не сложила рук, в чаянии, что счастие само свалится когда нибудь с неба. Митрофан же смотрит на это дело совершенно иначе. Заявляя о неудовлетворительности упомянутых форм, и в особенности напирая на то, что у нас они (являясь в виде заношенного чужого белья) всегда претерпевали полнейшее фиаско, он в то же время завиняет и самый процесс тврочества, называет его бесплодным метанимем из угла в угол, анархией, бунтом. По обыкновению, больше всего достается тут Франции, которая, как известно, выдумала две вещи: ширину взглядов и канкан.

Из того числа:

канкан принят Митрофаном с благодарностью, от ширины взглядов он отплевывается и доднесь со всею страстностью своей восприимчивой натуры.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Должен сознаться, что по обоим пунткам достигнутый за отчетные полтора века прогресс совершенно беспрецедентен. Ширина взглядов сегодня у нас такая, что включает в себя как миниимум два противоположных ответа на всякий вопрос. Что же до восхищения канканом, то это, извините, просто инфантильность, свойственная вашему отсталому времени. По части полового вопроса мир так далеко вперед учесал, что вам и представить немыслимо. Ну можете ли вы хотя бы вообразить секс по интернету или любовь с помощью телефонного кабеля? Конструктивное предложение: избрать для следующей стыковки Вас и меня какой нибудь элитный клуб. Заодно и попаримся.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: И за все тем нас ждет еще «новое слово»… но, боже мой! Сколько же есть прекрасный и вполне испытанных старых слов, которых мы даже не пытались произнести, как уже хвастливо выступаем вперед с чем-то новым, которое мы, однако ж, не можем даже определить! Есть ли расчет предпочесть неизвестное известному? и честно ли, наконец, угрожать вселенной «новым словом», когда нам самим незезызывестно, что материал для этого «нового слова» состоит исключитекльно из «кратких начатков» да из первых четырех правил арифметики?

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Насчет угрозы это вы верно отметили. Угроза исходит от россиян, как жар от солнца, даже тогда, когда мы по-братски целуем кого либо.

Полагаю, что в наших объятьях европеец чувствует себя примерно так же, как если бы его лобызал бенгальский тигр или сжимал сибирский удав. Причем испуг этот рефлекторен и происходит совершенно независимо от наших телодвижений и слов, которыми они сопровождаются. Отчетливо помню, как еще в советские времена сидевший рядом со мной на митинге солидарности с кем-то австралиец услышав слова: КОММУНИЗМ НЕИЗБЕЖЕН всякий раз испуганно вздрагивал.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Где ж элемент будущего, вот вопрос.

У нас есть опыты крестьянского самоуправления… погодите! еще время не ушло!

- Погодите, не торопитесь! Куда спешить! – в один голос вопиют все Митрофаны, и вопиют так громко, что посторониий человек останавливается в каком-то странном недоумении. С однйо стороны, судя по непрерывности предостерегающих криков, ему кажется, что в сей пространной веси происходит либеральное столпотворение; с другой стороны, он видит, ясно видит, что вся поспешность здесь заключается в том, чтобы не спешить.

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Вот именно: мы поспешаем неспешно, елико нам спешить некуда. Да и неоткуда.

МИХАИЛ ЕВРГРАФЬЕВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН: Молчание – вот единственный ясный результат, который покуда выработала наша так называемая талантливость.

Затем, в ожидании того таинственного «нового слова», которому предстоит обновить мир, все-таки остается во всей своей неприкосновенности очень серьезный вопрос:

Где ж элементы будущего?

ИВАН ДЕРЖАВНЫЙ: Как где? Да вот оно. Я например. Зримый пример будущего.

Можете даже потрогать, чтобы убедиться воочию. Хотя я так до конца и не понял, кто из нас сегодня явился: вы мне или я вам?

Где элементы будущего, спрашиваете? Да все вышеперечисленное и является нашим будущим. И не элементом, не атомом, не элементарной частицей, и даже не водородом из которого состоит подавляющее большинство вселенной, а будущим во всей его полноте. Наша готовность неистребима. Наша стремительность неудержима. Наше мгновение вечно. Наша талантливость всеобъемлюща.

Постойте. Куда же вы?

Михаил Евграфьевич смотрел на меня и одновременно сквозь меня – и вдруг начал исчезать. Удаляться в какое то бесконечное далеко, не двигаясь с места. И только блеск его глаз, его незабываемых синих глаз продолжал сверкать в воздухе даже после их полного исчезновения.

–  –  –

НЕБЫТИЕ И СОЗНАНИЕ

Говоря, что бытие определяет сознание, классики ошибались.

СОЗНАНИЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ НЕБЫТИЕ

По крайней мере в России.

Примат идеи над материей, слова над делом, небытия над бытием и компетентных органов над органами чувств в нашей суперстране очевиден на каждом шагу, куда ни ткни, ни глянь и ни вступи. Мертвые души поражали воображение современников Гоголя – но не нас, осчастлививших третье тысячелетие своим присутствием в нем, ибо души эти расплодились в каждом учреждении, как привидения. Каждый россиянин входит в состояние андерсоновской Тени и выходит из него не реже чем раз в месяц – причем без малейшего затруднения. Поручики Киже, существующие только на бумаге, давно объединились в полки и дивизии и победоносно проходят по полям сражений и трудовых полигонов, держа равнение на грудь четвертого человека и чеканя несуществующий шаг. Зато и наоборот: если тебе положено не существовать – то доказать, что ты есмь, превыше сил человеческих.

Истинно, истинно говорю вам: небытие определяет сознание. Мы, которым доверено контролировать превращение небытия в бытие и обратно, сидя на командных пунктах и держа палец на красных кнопках – Боги Земли Нашей.

НЕНАВИСТЬ К СЛОВАМ

Если бы какой-нибудь докучливый европеец попросил меня объяснить ему различие между Европейской и Русской культурами, стоя на одной ноге, то есть не более чем за десять секунд, как некогда попросили в той же неустойчивой позицьи объяснить содержание Библии одного мудреца (и он, как известно, ответил: не делай другому того, чего бы ты не хотел, чтобы сделали тебе, с двойным, кстати сказать отрицанием, которое в России тоже далеко не то же, что на Западе, ибо на прежнее место утверждение не возвращает) то я бы сказал (и честное пионерское, встал на одну ножку, как при игре в классики; а вы засекайте время):

В России начиная с 37 года и по сей день в разное время самыми ненавистными (перечисляю в порядке приближения во времени):

–  –  –

Как видите, мы умеем быть лаконичными. А если какому-нибудь оголтелому европейцу непонятно, как такое возможно, пусть спросят любого первого попавшегося навстречу русского. Люди молодые объяснят причину ненависти народа к одному-двум словам из списка – в зависимости от возраста. Люди постарше припомнят причину ненависти к каждому жупелу из сей ненавистной (если смотреть из России) или великолепной (если смотреть из Европы) четверки и с удовольствием разъяснят их инопланетянам с Запада. Не исключено, что во время этого ликбеза с губ патриархов, прошедших через все, не будет сходить ностальгическая улыбка. Дескать, были когда-то и мы русаками, ими и остаемся.

Знай наших, Европа!

СТРАХА НЕ ЗНАЮЩИЕ

“Все громче музыка атаки” Булат Окуджава Когда я смотрю на прекрасные лица депутатов Думы и сенаторов, министров и бизнесменов, всех тех, кто принадлежит славной когорте «Шестисотых» (ибо ныне породу меряют по лошадиным силам, как некогда по лошадям), я наполняюсь гордостью за нашу страну, как воздушный шар гелием.

Такие решительные мужчины просто не могут не нравиться! Достаточно сказать, что они достойно представляют нашу Родину даже молча.

Что объединяет членов клуба «Шестисотый Мерс»? Что общего между прокурором и подследственным, бизнесменом и вором в законе, налоговой инспекцией и олигархом, кроме марки автомобиля? Отвечаю: отсутствие страха.

Когда видишь – на экране или наяву – схватки титанов в шестисотых, у шестисотых и за шестисотыми, с применением гранатометов и мин, автоматов и карате, или между депутатами Думы из того же клуба с применением стаканов с жидкостью и кулаков с дыню, можно только радоваться за праздничность их будней, которые отбрасывают яркий отблеск на всю страну.

И ведь что характерно: прекрасны только атакующие! Только они привлекают внимание и вызывают симпатию. Никто не помнит того, кому в лицо с высокой трибуны было выплеснуто содержимое стакана. Но все помнят, кто это сделал, и с нетерпением ждут от всенародного любимца новых аттракционов!

Много лет не мог я найти в мире животных достойного млекопитающего, пернатого, рыбы или насекомого, изображение которого не стыдно было бы поместить на герб Ордена Новых Русских, не умаляя его достоинства. Долгие годы не мог сделать я свой выбор.

Разумеется, каждый из повелителей повелителей мира в какой-то мере напоминет того или иного хищника:

одни нападают бесшумно, как пантеры; другие обнаруживают жертву по запаху ее крови, как акулы; третьи подобны львицам: охотятся командно, а бросаются поодиночке – до нападения всем прайдом эти не опускаются; четвертые - кидаются на жертву всей стаей сразу, как шакалы; пятые, подобно орлам, падают на ничего не подозревающую жертву с неба; шестые, как муравьи, помаленечку доят тлей, да так деликатно, что и к хищникам-то их, тихарей, вроде даже причислить нельзя – придраться не к чему, всего лишь эксплуататоры, не более; седьмые, как пауки, обнаруживают себя не раньше, чем жертва окончательно запутается в их паутине и станет беспомощной, восьмые… семнадцатые…сто восемьдесят девятые… Но все это было не то. Ибо характеризовало только индивидуальных владык владык а не популяцию в целом. Так бы, возможно, и провел я остаток жизни в бесплодных поисках, если бы случайно не узнал от биологов, что известные горные животные, имеющие рога (не будем называть их по имени для политкорректности), не имеют гормона страха. Ну, нет у них такого гормона! Оказывается, именно отсутствие этого присутствия позволяет рогатым красавцам горделиво стоять на краю отвесной скалы, как будто риск сорваться в пропасть и разбиться насмерть на них не распространяется; скакать по скалам, вызывая зависть и восхищение тех, кому посчастливилось увидеть на фоне неба их грациозные пируэты; стыкаться с соперником так яростно, что искры из рогов сыплются, – но головы при этом остаются целы и невредимы… Отсутствие одного единственного гормона - ! делает повадки этих копытных такими божественными, что ими невозможно не залюбоваться. То, что стадо сих братьев наших меньших, не раздумывая, бросается с обрыва, если вожак прыгнул с него первым, устраняет последние сомнения в том, что этот горделивый отряд не знающих страха является тотемным побратимом и сакральным символом лучших из лучших из нас.

ЗОЛОТОЕ ДНО ОБЩЕСТВА

Воистину свалка – золотое дно нашего общества! Ничто не стоит у нас так дорого и не ценится так дешево, как то, что объявлено несуществующим.

Списанные, как ветошь, костюмы тоннами экспортируются, редкоземельные металлы металлоломируются эшелонами, а якобы проржавевшие линкоры сдаются на вес, уплывая из территориальных вод с полным вооружением (последнее служит неопровержимым доказательством неисчерпаемости наших военных недр).

А какой жизнеутверждающей свалкой являются архивы! Надежда на то, что где-нибудь в закромах министерства культуры или подвалах НКВД до сих пор хранятся рукописи Мандельштама и Бабеля, Цветаевой и Гумилева являются залогом нашей уверенности в том, что рукописи не горят.

Самой же окрыляющей и надеждоемкой из наших свалкок была, есть и остается, конечно же, не та, на которую выбрасывают отходы, а та, на которую выбрасывают отработанный материал. Поодиночке и парами. Рядами и колоннами.

Семьями и поколениями.

Не было еще у нас поколения, которое коллективно не предавали бы хотя бы анафеме. И это закономерно. Идею первородного греха придумал не я.

Мы оптимисты. Мечту о двух непоротых поколениях мы вечно лелеем.

–  –  –

Говорят, дескать, коммунисты виноваты перед всем миром. Говорят, Сталин сгноил в концентрационных лагерях больше россиян, чем убил Гитлер.

Говорят:

Советский Союз поработил больше народов, чем Навуходоносор. Говорят:

покайтесь, русские, вам же на пользу пойдет.

На это мы гордо отвечаем: “Тьфу на вас!

Нам каяться не в чем.

Немцы, вона, покаялись в преступлениях гитлеровцев – и что они с этого получили?

Самое большее, на что мы можем пойти в наших уступках – это простить наших жертв.

“А на большее, - как поется в песне, - ты не рассчитывай”, мировое сообщество.

ТАНЦЫ ПОД ОБСТРЕЛОМ

ТАНЦЫ ПОД ОБСТРЕЛОМ

Нигде в мире смелость не ведет к успеху и власти так прямо, как у нас.

Придешь в Америке в какую-нибудь фирму, посмотришь на яйцеголовых менеджеров и директоров – со скуки помереть можно от их одинаково постных рож. Не то на наших бескрайних просторах: ни один интеллигент не стал еще начальником в России только за свои знания, никто не разбогател из-за своей квалификации, никто не построил палаты каменные трудами праведными. Наша страна – планета удальцов. Такой поднапрет, извернется, глядишь – а он уже наверху, выше колен в небесах растворяется, по облакам ходит, только подошвы сапог мелькают.

Смелость в России является не только этической и социальной, но и эстетической категорией. Десятки лет люди, услышав что-либо актуальное со сцены или из репродуктора, шептали: смело! И разражались овацией.

Многие поколения россиян были воспитаны с таким расчетом, чтобы понимать намек лучше, чем сказанное напрямик, и читать между строк быстрее, чем сами строки. Если мы слышали со сцены то, что сами произнести боялись, у нас происходило какое-то переключение в голове. Мы приходили в неистовство, мы начинали безудержно смеяться и ликовать, как никто в мире. Этот процес переключения со страха за себя на удивление от смелости другого и назывался у нас эстетическим наслаждением.

Рад доложить: описанная выше эстетика развитого социализма ушла в небытие, которое определяет сознание навсегда.

Представьте себе солдата, который танцует под обстрелом. Этот храбрец научился уклоняться от пуль и одновременно выделывать кренделя. У тех, кто сидит в окопе, искусство воина одновременно исполнять пируэты и оставаться невредимым вызывает восторг; кто-кто, а они знают цену риску и смелости. Только они, собратья по оружию, могут по достоинству оценить каждое движение солдата, а после его выхода, так сказать, за кулисы, они, знатоки жанра, наградят лихого однополчанина за каждый прыжок бурей аплодисментов и выстрелов.

Но вообразим себе, что те же самые кренделя мы смотрим не из окопа, а из зрительного зала, в котором мы коротаем время за поеданием мороженого и обниманием ближнего. Допустим еще смелее: что зрителям забыли сообщить, что пляска на экране происходит во время боя.

Что ж: в таком случае мы будем оценивать движения как таковые, без скидок на риск. У такого неподготовленного зала танец под обстрелом, несомненно, будет вызывать удивление. Движения танцора покажутся зрителю вычурными и неоправданными, хореография надуманной. А если даже нам, обнимающим ближнего и облизывающим сухофрукт, объяснят, с какими трудностями был сопряжен танец, мы пожмем плечами (хотя бы мысленно, но пожмем) и скажем (или по крайней мере подумаем): Nu i chto?

Мораль сей басни: имеют ли наши упражнения в смелости какойлибо смысл для тех, кто никогда не жил под обстрелом? И даже для, образно говоря, фронтовиков, которые бывали на, так сказать, фронте, но под другим обстрелом, например, вместо как бы шрапнели их била тяжелая артиллерия, или как бы вирусы нападали, или, так сказать, саранча… А может быть, мы, россияне, есмь порода людей, которая духовно не скрещивается ни с какой другой, и наше искусство, история и страсти существуют только для нас? Неужели Россию не только не понять, но и не почувствовать, сестренки и братцы? Неужели действительно Земля состоит из двух планет: Россия

– и все остальное?

Ответа у меня нет. Есть только вопрос, висящий в воздухе, как топор в прокуренной комнате.

ИМПЕРИЯ СМЕЛЫХ

Кто смел, тот и съел Русская народная мудрость Наша страна испокон века была, есть и будет державой смелых! Которые сильнее страха, властно пронзающего общество по вертикали сверху донизу и цементирующего его с севера на юг и с запада на восток.

Его Величество Страх есть тот цемент, который удерживает Республику Страсти от того, чтобы она распалась на отдельных людей, как Вавилонская башня на кирпичи. Страх превращает нас в народ, как охлаждение превращает вечно текущую воду в вечно застывший лед. Страх-чудотворец надевает на преступника смирительную рубашку, на хама - намордник, на Дон Жуана - презерватив и на вора

- узду. Страх вставляет в рот правдолюбцу кляп. Страх слепляет индивидумов в единое целое.

Люди здесь серьезны от страха, но страх же делает их и весьма учтивыми. Я никогда не видел, чтобы множество людей, причем из всех классов общества, так уважительно обходились друг с другом. Кучер с облучка дрожек неизменно приветсвтует своего товарища, а тот, проезжая мимо, не преминет ответить поклоном на поклон. Грузчик приветсвует маляра, и все остальные ведут себя так же. Шляпа и палка – крайне значимые в России предметы. Кто это написал? Нипочем не догадаетесь. То же самый ДеКюстин, которого трудно заподозрить в лести нашей стране. Насчет учтивости кучеров – это мы воспринимаем со вздохом. И с удивлением узнаем, что снятие шляпы было у нас зримым фактором общественного согласия. На моей памяти учтивых кучеров не было, как, впрочем, и самих кучеров. Уменьшение учтивости за истекшие полтора века, несомненно, связано с уменьшением роли второго (по наблюдению Кюстина) значимого предмета в России: палки. В качестве орудия воспитания она давно отступила перед браунингом и автоматом Калашникова. Результат: учтивость на душу населения в обществе резко уменьшилась, так как испытавшие на себе пулю вместо порки не имеют шанса демонстрировать положительный результат этого воспитания. Технический прогресс неизбежно ведет к одичанию нравов. И наоборот: абсолютизм – отец аристократических манер.

Страх в России есть мировая константа. На смену страху быть расстрелянным приходит страх оказаться без отопления и электричества. Едва исчез страх перед рекетирами пришел страх перед людьми в масках. Это вам не карнавал в Рио, это покруче: никто, кроме господа Бога, не может отличить бандита в натянутой на лицо лыжной шапочке от того, кто его ловит.

Самое большее, на что может рассчитывать в России чернь, – это чтобы мы оставили ее в покое. Мир никогда не будет принадлежать интеллигентам, для которых надпись «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» - непреодолимый редут.

Вот классический анекдот, из которого психологическая пропасть, разделяющая власть имущих и быдло по признаку смелости, видна, как на ладони.

- К вам можно? – Нельзя. - А почему другие идут? - А они не спрашивают.

В нашей стране мутанты, страха не знающие, на которых, так сказать, надет бронежилет бесстрашия, обречены побеждать. Завидев их молодецкие щеки, редкая девушка не залюбуется ими.

–  –  –

живут вместе с младенчества, будучи товарищами по классу пернатых вопреки природе, как это бывает на площадках молодняка. Какой-то невежда предположил, что когда-то ворона эта исполняла роль матери осиротевшему орленку-сироте, да так и пошло. Хотя орлов, разумеется, не кормят ни грудью, ни соской, и орел не кукушка.

Оказалось однако, что ни то, ни другое, ни третье. Оказалось, что, вопервых, ворону никто в клетку не помещал, она сама пробралась между прутьями и совершенно свободно входила в клетку и выходила из нее – на зависть орлу. И вовторых – и это самое поразительное – ворона ничуть не боялась орла. Более того, вела она себя в клетке предельно нагло, как хозяйка: улучив момент, бесцеремонная птица, не признающая табель о рангах, выхватила из хвоста орла перо и, пока разъяренный царь птиц разворачивался, шустрячка успела обежать вокруг него и выхватить другое перо!

Разумеется, на свободе орел свернул бы голову вороне в мгновенье ока. Но в клетке царем птиц стала ворона. А орел был низведен до роли униженного и оскорбленного диссидента.

В чем причина этого противоестественного парадокса? Она проста. В клетке, в которую его посадил человек, орел не может расправить крылья. И ему негде летать.

Эта история навела меня на глубокие размышления. О том, что клетка для сильного – рай для для слабого. Что даже орел, если его лишить возможности летать и поместить в клетку на радость почтеннейшей публики, может быть унижен вороной. Что никакой видимой цели кроме демонстрации своего превосходства, орлу в нахождении вороны в орлиной клетке усмотреть невозможно.

И наконец:

если правильно ограничить свободу, то царем (птиц, людей, инфузорий) может стать кто угодно.

КРАСОТА ТАЙНЫ

Николай Гумилев, великий русский поэт – всего лишь поэт, не прозаик, не патриот и не государственный деятель – одно из своих самых прославленных стихотворений закончил словами: ТАЙНА НЕКРАСИВА. Которые, как заклинание, следом на ним повторяют демократы и их приспешники. О, до чего же он неправ, до чего близорук. Насколько же этот Николай Неугодник, ослепленный гуманизмом, эстетикой и милосердием, далек от понимания красоты тайны.

Насколько ж он – человек не бездарный но бесконечно далекий от нового времени, кое, как ящик пандорры, открылось с приходов Великого Октября, был слеп.

Потому что на якобы гениальных глазах были очки, ослепляющие всех, кто безропотно и догматически следует десяти заповедям.

Тайна – это одно из самых великих и восхитительных изобретений человека с тех пор, как он, произойдя от обезьяны, слез с дерева – и по сей день. Мир тайн так же всеобъемлющь и бесконечен, как мир. Стоит лишь погрузиться в него – и все эти Пушкины, Шекспиры, Эйнштейны и Ньютоны иже с ними кажутся ну просто детьми. Бездари и недотепы. Которые, если их всего лишь на десять минут подвесить за ноги, или наступить на член сапогом, или загнать иголки под ногти, переметнутся куда угодно. Мир тайн – это самая прекрасная красота, которую создало человечество от самого своего основания. Его чарующую лепоту не понять тем, кто в него не погружен с потрохами, кто как говорится ненаш человек. То что для нас – восхождение, для гуманистов и демократов – спускание в преисподнюю. И наоборот: такая вот относительность перед лицом пистолета, такой вот марксистско-ленинский ванька-встанька. Но НАМ то что за дело до этого! Ведь настоящее и будущее – за нами, а не за поэтическими субьектами.

Что же до Гумилева, мне его даже жаль. Небездарный поэтишка. Да и Анну Ахматову завоевал и кажется даже овладел ею – одно это, казалось бы, уже гарантирует место в иконостасе. Но нет! Не понял он, недалекий, за кем будущее и настоящее.

Записался б в чекисты – никто б Николашу не расстрелял, а напротив:

сам бы расстреливал. Становясь богом для тех, на кого направлено дуло. Жил бы и жил. Прославляя империю тайны и ее высшее проявление: ЧК-ВЧК-ГПУ-ОГПУНКВД-МВД-КГБ-ФСБ. Но а с идеями вроде ТАЙНА НЕКРАСИВА – конечно, в новом мире Гумилову было одно место: в канаве с пулей в затылке. Что с него взять: человек прошлого. Или что то же самое, небытия. В которое его и отправили.

ГОРЕ ПОСТРАДАВШИМ

–  –  –

Самая склочная категория граждан в нашей стране – пострадавшие. В отличие от палачей, которые в целом люди с позитивным жизненным настроем, поддерживающие существующую власть, ибо они, как и Власть, от Бога, – жертвы вечно недовольны происходящим. Они имеют сутяжную тенденцию писать во все инстанции и пытаться добиться оправдания даже спустя много лет после того, как их выпустили из мест заключения, отобрали квартиру, выслали из страны и вообще наказали. Неприятные люди! Для общества было бы определенно лучше, если бы оно было последовательно до конца и отправляло всех без исключения пострадавших на тот свет.

Насколько же выше и благороднее жертв мы, хозяева жизни, принимающие решения. Мы не склочники и не сутяги. Если пострадал – значит виновен: неужели не ясно?

В чем именно виновен? Да хотя бы в том, что ты пострадал. За это одно уже полагается срок.

В 1839 года маркиз ДеКюстин писал: Россия – страна, где беда покрывает незаслуженным позором всех, кого постигает. Ах, ты господи, какие мы гневные!

Да с чего же вы взяли, маркиз, что позор попавших в беду не заслужен ими?

Неужели вы забыли о первородном грехе, и что, стало быть, каждый человек виновен уже самим фактом своего появления на свет? Но даже отвлекаясь от теологических глубин, а в чисто прагматической сфере: неспособность карательных органов найти преступника идет во вред обществу – с этим, надеюсь, мы с вами согласны. И наоборот: если преступник найден – общество морально удовлетворено.

Отсюда краеугольный принцип нашего неписаного правосудия:

каждый арестованный на примере собственной жизни должен способствовать увеличению уверенности народа в неотвратимости наказания. Осужденные же, как правило, оказываются недостаточно сознательными. Они понимают и признают, что искусство управления государством требует жертв. Но как только этими жертвами становятся они сами, начинают возмущаться и писать апелляции.

Непрриятные люди!

За семьдесят лет с 1917 по 1987 компетентные органы в нашей стране не ошибались ни разу. Каждый арестованный был виновен. Сомнение в нашей непогрешимости являлось верным признаком ненашего человека, и за него одно уже полагалась высшая мера. Вопрос: за что тебя арестовали? – являлся главным, который задавал следователь. И допрашивал: день за днем, месяц за месяцем, не прекращая упорно работать на благо общества ни на минуту до тех пор, пока не получал четкий ответ на него.

После одна тысяча девяносто первого года в стране все изменилось.

Правосудие стало даже гуманнее, чем могли мечтать самые оголтелые гуманисты.

Теперь по желанию клиента можно не только закрыть уголовное дело, но и открыть его. Так что непонятно, на что вообще пострадавшие могут жаловаться. А они все клянчат и клянчат у нас, чтобы их справедливость восторжествовала над нашей.

Неприятные люди.

Самое большее, о чем может мечтать пострадавший – быть реабилитированным. То есть получить согласие общества забыть то зло, которое оно причинило ему. О том, чтобы пострадавший отомстил тем, из-за кого он пострадал, ему нельзя даже мечтать. Может ли мечтать заяц отмстить волку?

Может ли курица строить хитроумные планы, как отомстить лисе? Если живы остались – это уже необычайное везение и предел мечтаний.

Сколько раз мы предлагали нашим жертвам руку дружбы! Сколько раз предлагали им достигнуть с нами общественного консенсуса! Сколько раз предлагали забыть зло, которое мы им причинили! А они - ни в какую. Такие злопамятные!

Истинно, истинно говорю вам:

Горе пострадавшим. Они вечно виноваты – уж тем одним, что были осуждены.

ПРОЩАНИЕ С ЕВРОПОЙ

“Adieu, adieu! Hamlet, remember me” Напутствие духа отца сыну

ПАРОВОЗ ВРЕМЕНИ

Воспоминание детства. Отправляется поезд. Паровоз пыхтит, не двигаясь с места, так что пар его застыл в воздухе. Все ждут гудка. Все прощаются, обнимая друг друга, целуясь, напутствуя. Наконец дают зеленый свет. Чувства достигает апогея, клубятся, носятся в воздухе, как тополиный пух в суховей. Строгое предупреждение из репродуктора: провожающие, выйдите из вагонов. Слезы, крики радости, последние напутствия; поцелуи – поспешные, бесконечные. Поезд трогается и – я смотрю на кончики пальцев влюбленных – она на подножке, он на перроне – или наоборот? – два пальца нехотя отрываются друг от друга, только потому что одного из них увозит поезд. Для пальцев неважно, кто остается и кто уезжает. Для пальцев существует только пространство между ними. Для пальцев все что больше нуля – бесконечность, все расстояния между ними равны. Не равно только отсутствие расстояния, когда они чувствуют друг друга, когда со-при-ка-саю-тся. Для расстающихся пальцев земля такой же поезд, как и тот, во главе которого пыхтит паровоз, не лучше и не хуже. И вот: пальцы неотвратимо разъединяются, как бы под фугу Баха, достигают той стадии некасания, которая увековечена на потолке Сикстинской капеллы между Адамом и Родившим Его, но которую почему то никто не трактует, как предвкушение удаления. Разъединяются и – разъезжаются. Звуки в пространстве пара становятся все резче, все обрывистее, как многоточия, падающие с небес вместо манны небесной. Поезд трогается и – ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ.

Немая сцена. Все в недоумении. После чего в воздух взлетают возгласы, восклицания, улыбки, картузы. Еще бы! Есть еще несколько подаренных секунд сказать самое главное, что не успели. Все быстро-быстро говорят что-то, торопливо прискасаются друг к другу, как пальцы. Впрочем, и пальцы тоже. Все быстробыстро о чем то машут. И поезд опять трогается. А я, мальчик в заячьей шапке навырост, опять завороженно наблюдаю чудо удаляющихся друг от друга рук. Ктото изнутри рисует на стекле пальцем по пыли последний иероглиф. А с платформы заранее кричат им: не понимаю, дескать, пиши еще раз. Куда там! Поезд не стоит на месте, поезд идет. Все быстрее и быстрее. Идет, идет, и – опять останавливается. И стоит еще двадцать восемь минут.

Надо было видеть, как изменялись лица провожающих и уезжающих. Как мрачнели они, глядя друг на друга, какая ненависть пылала в их взглядах на зеленый сигнал. С каким нетерпением ждали они, когда же кончится эта мука. И когда поезд все-таки поехал, в воздух не летели ни картузы, ни чепчики. Даже руки влюбленных не расставались более. Они заранее были уже где то далеко-далеко друг от друга, и каждая сама по себе.

РИСТАЛИЩЕ Из Цикла “Поединки с Покойниками” Наш народ интересуется мнением о себе иностранцев, как никакой другой.

Это является естественным следствием того, что в сверхдержаве, со всех сторон окруженной от остальной суши нейтральной полосой, по которой непрерывно идет убивающий нарушителя наповал ток высокого политического напряжения, мы, властители правды, являемся богами. В нашей зоне мы неудержимы. Что хотим, то и делаем! Наш атом водорода самый тяжелый. Наша луна светит на пятнадцать процентов ярче, чем американская. Но едва мы вступаем в контакт с инопланетянами, живущими во Вселенной, на которую наше Русское Поле не распространяется, возникают проблемы. Надо признать: редкие дискуссии с представителями ненашего разума с глазу на глаз и тет-на-тет, как, например, с Маргарет Тэтчер, ни разу не кончились победой-нокаутом. Лучшие стратеги идеологического фронта так и не смогли справиться с железной дамочкой. В первый вечер у телевизора на глазах у всей страны трое мужиков-журналистов беспомощно перебивали госпожу премьер-министершу на каждом слове. В следующий раз напротив железной женщины был посажен самый изворотливый кит нашей идеологии.

Отличающийся недюжинной сметкой, Наш Человек изобрел гениальный прием, как одержать победу в свободной дискуссии с англоязычницей:

он воспользовался преимуществом своего поля в том смысле, что сидящий перед телевизорами народ понимал только русскую часть диалога, в то время как госпожа министерша, естественно, только английскую. После каждой реплики железной леди, закаленной, как сталь, наш лучший ум, отвернувшись от премьер-леди к камере, скороговоркой (которая переводчика как бы и не касалась) подводил идейный итог ее безыдейным репликам и немедленно задавал новый вопрос. И что же? На первой же скороговорочке женщина из металла нахмурила брови, соображая, что к чему, а уже на второй – стала толковать комментарии нашего главного умницы, прежде чем приступить к ответу на следующий подвох.

Результат? Тот же. О котором не хочется вспоминать.

Таким образом, бросаемый мною вызов самому одиозному нашему оппоненту вступить в словесный поединок один на один со мной является событием, не знающим прецедента. По отчаянности моей смелости он может быть сравним разве что с подвигом Самсона, вышедшего на оголтелого льва вооруженным лишь своими голыми руками, да еще с первой поездкой наших хоккеистов, ведомых Всеволодом Бобровым, на матчи с канадскими профессионалами, которых мы, кстати сказать, тоже разделали в пух и в прах.

Прецеденты вселяют надежду. А кроме того: где наша не пропадала? Нигде наша не пропадала! А там где наша не пропадала, там она не пропадет!!! – таков вечный боевой клич русских богатырей.

Как оптимист и гуманитарий, считаю своим гражданским долгом дать отпор каждому злопыханию маркиза ДеКюстина, чего бы мне этого не стоило. Не поминайте лихом и другими неуместными восклицаниями. Мое последнее желание таково: если из рыцарского поединка я выйду не со щитом, а на щите, прошу считать меня патриотом.

***

Итак:

Маркиз ДеКюстин (“М. ДеКю.”) : Человек здесь лишен свободы и превращен в деньги; он приносит своему барину, почитаемому свободным оттого, что он владеет рабам, около десяти рублей в год.

Я (“ И. ДЕРЖ. ”): Ценное историческое свидетельство. Оно неопровержимо доказывает, что количество гуманизма в России постоянно.

Господа двадцать первого века в валовом исчислении столь же гуманны, как господа девятнадцатого:

нынешние, хоть и с перебоями, но все-таки платят дворовым зарплату; тогдашние же, в отличие от нынешних, регулярно кормили их и постоянно держали в тепле.

М. ДеКю.: Российские политические порядки не выдержали бы двадцати лет свободных сношений между Россией и Западной Европой.

И. ДЕРЖ.: А экономика Запада не выдержала и трех лет свободного общения с нашими бизнесменами!

М. ДеКю.: Или цивилизованным мир не позже, чем через пять десятков лет вновь покорится варварам, или в России свершится революция куда более страшная, чем та, последствия которой до сих пор ощущает европейский Запад.

И. ДЕРЖ.: Ловлю Вас на ошибке господин ДеКюстин! В своем “пророчестве” вы ошиблись на целых двадцать восемь лет!

М. ДеКю.: У русских есть названия для всех вещей, но нет самих вещей.

И. ДЕРЖ.: Еще одно достойное доверия свидетельство, что наша страна – сказочная и что все происходящее в ней – либо мираж, либо притча.

М. ДеКю.: Здесь вообще никто не произносит ни единого слова о предметах, могущих заинтересовать кого бы то ни было.

И. ДЕРЖ.: Российская школа красноречия, маркиз, заключается в том, чтобы понимать не то, что тебе говорят, а то, что тебе не говорят. Да будет вам известно, что о том, что всех интересует, русский народ красноречиво молчит. В нашей ни на какую другую непохожую стране решающие дискуссии происходят без слов.

М. ДеКю.: Российская империя – это лагерная дисциплина вместо государственного устройства, это осадное положение, возведенное в ранг нормального состояния общества.

И. ДЕРЖ.: Русскому народу нужен порядок, идущий сверху, чтобы хоть как- то уравновесить его отсутствие, идущее снизу. Это истина с грифом секретности, о которой не принято говорить на пресс-конференциях.

М. ДеКю.: По их понятиям, быть цивилизованным – значит, быть покорным.

И. ДЕРЖ.: Посмотрел бы я как бы ты запел, если бы тебе прописали исправительного Берлага лет этак на двадцать пять, или даже всего лишь в штрафбат отправили на пару недель. Ты бы стал первым певцом покорности, как основы цивилизованного существования – готов поспорить на что угодно.

М. ДеКю.: У них два выражения лица: я говорю не о слугах – у слуг лица всегда одинаковые, - но о господах; когда они едут в Европу, вид у них веселый, свободный, довольный; они похожи на вырвавшихся из загона лошадей, на птичек, которым отворили клетку; все – мужчины, женщины, молодые, старые – выглядят счастливыми, как школьники на каникулах; на обратном пути те же люди приезжают … с вытянутыми, мрачными, мученическими лицами; они говорят мало, бросают отрывистые фразы; вид у них озабоченный, Я пришел к выводу, что страна, которую ее жители покидают с такой радостью и в которую возвращаются с такой неохотой, - дурная страна.

И. ДЕРЖ.: Наблюдение ценное, да вывод противоположный правильному. Только в легкомысленных странах, завидев улыбающегося человека, его не спрашивают, чему он радуется. В державах серьезных и по заслугам претендующим на мировое величие, смех без причины – признак дурачины.

М. ДеКю.: “Рабство извратило человеческое слово до такой степени, что русские стали видеть в нем всего лишь уловку.

Поэтому, как ни мало говорят русские, они всегда говорят больше, чем требуется.” И. ДЕРЖ.: Еще одно свидетельство того, насколько ни на кого не похож наш народ, передающий из поколение в поколени вековые обычаи! “Болтун – находка для шпиона”; “Cлово – серебро, молчанье – золото” - французу, который, вторя Вольтеру и Монтескье, уверен, что высшее достоинство человека – говорить, что вздумается, вовек не понять нашего молчания, которое неизмеримо красноречивее любых речей.

М. ДеКю.: Меня поражает неумеренная тревога русских касательно мнения, какое может составить о них чужестранец; невозможно высказать меньше независимости; русские только и думают, что о впечатлении, которое произведет их страна на стороннего наблюдателя. Что стало бы с немцами, англичанами, французами, со всеми европейскими народами, опустись они до подобного ребячества?

И. ДЕРЖ.: Что стало бы? Они стали бы таким же вечно молодыми народами, как мы! Мы – вечно юны, и у нас все вечно впереди! – этого факта ни на минуту не следует забывать. Неудивительно, что, как всякому растущему организму, нам далеко не безразлично, что думают о нас взрослые.

М. ДеКю.: К концу дня мои бедные мысли начинают путаться, и я решительно теряюсь; это-то и нравится русским; когда мы перестаем понимать, что говорить и думать об их стране, они торжествуют.

И. ДЕРЖ.: Еще бы не торжествовать! Ведь одно из высших наслаждений, данных человеку Богом - остаться непонятым.

“Наши беды не переводимы,” – сказал Жванецкий.

“Наша непостижимость – предмет нашей вечной гордости”, - говорю я.

М. ДеКю.: Россия –страна, где беда покрывает незаслуженным позором всех, кого постигает.

И. ДЕРЖ.: Ценное наблюдение, лишний раз доказывающее, что краеугольный принцип нашего судопроизводства: КАЖДЫЙ ПОСТРАДАВШИЙ ВИНОВЕН, и его безупречно логичное юридическое следствие: КОМПЕТЕНТНЫЕ ОРГАНЫ НЕ ОШИБАЮТСЯ – не изобретен товарищем Сталиным из головы, а имеет многовековые корни в родной земле.

Так что, не обольщайтесь, барон. Каждый позор заслужен. Незаслуженного позора, незаслуженного осуждения и незаслуженного наказания нет и быть не может.

М. ДеКю.: В России разговор равен заговору, мысль равна бунту: увы! Мысль здесь не только преступление, но и несчастье.

И. ДЕРЖ.: В этом отрывке ДеКюстин описывает идеальную обетованную землю гармонии и покоя, прямо невидимый град Китеж какой-то. Увы! коренное население давно разболталось, и направить его мысли в правильном направлении – задача, прямо скажем, не для слабохарактерных руководителей.

М. ДеКю.: Прослыть впавшим в немилость – значит, заживо себя похоронить.

И. ДЕРЖ.: Судя по этому бесценному наблюдению, право номенклатуры на непотопляемость, согласно которому ни один начальник не может опуститься ниже достигнутого им уровня, а лишь переведен горизонтально по номенклатурному “столу” или пойти на повышение – точь-в-точь, как некогда князья из гнезда Всеволодова перемещались княжить из одного города в другой – и не ниже! – было даровано классу чиновников лишь после победы Великого Октября.

М. ДеКю.: Первая же давка, которая возникнет в Петербурге, окончится плачевно; в обществе, устроенном так, как это, толпа породит революцию.

И. ДЕРЖ.: И впрямь! как в вещую воду глядел: уже через час после обнародования Манифеста Николая Второго, разрешившего собираться в общественных местах больше двух человек (что до того в течение многих лет возбранялось строжайше), начались многомиллионные митинги, а к утру уже по всей стране вовсю полыхал пожар революции! Господи, да как же он это предчувствовал? Тонкая штучка этот Кюстин. Музыку сфер ловит и шелест слышит.

М. ДеКю.: Францию и Россию разделяет китайская стена – славянский характер и язык. На что бы ни притязали русские после Петра Великого, за Вислой начинается Сибирь.

И. ДЕРЖ.: Всего лишь Сибирь? А я так думаю, что Европа и Россия –две разные планеты. Которые разделяет не световой год и не полярная ночь, а межзвездная пыль. Между Европой и Нами пролегла глубокая и непреодолимая теория относительности. То есть, глядя с планеты Европа на планету Россия, кажется, что они впереди, а глядя на них с нашей, очевидно, что наоборот – это они от нас безнадежно отстали.

М. ДеКю.:: Русские льстят далеким предкам царствующих императоров и клевещут на их непосредственных предшественников.

И. ДЕРЖ.: Вековая традиция не прерывается, маркиз, рискну Вас заверить.

М. ДеКю.:: Двор русский напоминающий мне театр, где актеры всю жизнь участвуют в генеральной репетиции, Ни один из них не знает своей роли, и день премьеры не наступает никогда, потому что директор театра никогда не бывает доволен игрой своих подопечных.

И. ДЕРЖ.: “Других артистов у меня для вас нет,” – сказал бы Иосиф Виссарионович Сталин, чтобы развить эту мысль.

М. ДеКю.:: Природа для русских – еще один враг, которого они одолели благодаря своему упорству; во всех их развлечениях присутствует подспудно радостная гордость победителя.

И. ДЕРЖ.: Ту же идею сто лет спустя выразил великий садовод двадцатого века Мичурин – и даже почти теми же самыми словами: “Мы не можем ждать милостей от природы: взять их у нее - наша задача.” Господи, да как же он, находясь в России государя императора Николая, сумел предчувствовать великий Сталинский план преобразования природы? Каким сверхчеловеческим нюхом?!

М. ДеКю.: Передать приказ, засвидетельствовать свое почтение, выказать повиновение господину, кто бы он ни был – вот мотивы, приводящие в движение большую часть населения в Петербурге и во всей империи.

И. ДЕРЖ.: Вертикаль всенародной власти… Паутина всеобщей гармонии… М. ДеКю.: Из домашней мебели меньше всего в ходу у русских кровать. Женская прислуга спит на полатях, похожих на те, какие существовали когда-то во француских привратницких, а мужчины валяются по ночам на полу, на подушках, брошенных на лестнице, в передней и даже, говорят, в гостинной.

И. ДЕРЖ.: Занятное свидетельское показание. Хотя и – ну совершенно ни к селу, ни к городу.

М. ДеКю.: У славян, когда они красивы, тонкий, изящный стан, от которого, однако веет силой; у них у всех миндалевидный разрез глаз, а взгляд бегающий и плутоватый, азиатский. Глаза могут быть и черные, и голубые, но они всегда прозрачны и отличаются живостью, переменчивостью и большим обаянием. Ибо умеют смеяться.

И. ДЕРЖ.: Приятно слышать. Спасибо за комплимент.Такие вот восхищенные замечания дают основания удостовериться в объективности ДеКюстина. Что он вовсе не был завзятым русофобом, как можно подумать из его кинжальных филиппик, а очень даже наоборот, был очарован нашей страной, и писал о всяческиих несуразностях, которые его непредубежденные глаза кололи, просто как добросовестный бытописатель. Хотя, как известно со времен Козьмы Пруткова, в России верить своим глазам может только неграмотный.

М. ДеКю.: Русские обыкновенно проявляют свою сообразительость не столько в старании усовершенстовать дурные орудия труда, сколько в разных способах использовать те, что у них есть.

И. ДЕРЖ.: Ценное свидетельство того, что движение рационализаторов, немыслимое ни в одном европейском народе, у нас существовало задолго до Советской власти.

М. ДеКю.: Люди здесь серьезны от страха, но страх же делает их и весьма учтивыми. Я никогда не видел, чтобы множество людей, причем из всех классов общества, так уважительно обходились друг с другом. Кучер с облучка дрожек неизменно приветствует своего товарища, а тот, проезжая мимо, не преминет ответить поклоном на поклон. Грузчик приветствует маляра, и все остальные ведут себя так же. Шляпа и палка – крайне значимые в России предметы.

И. ДЕРЖ.: Неужели это о России? Отчего же все так разительно переменилось? Не оттого ли, что на смену палке и плети пришли автомат Калашникова и пистолет Макарова? Горячее оружие в смысле воздействие на вежливость масс оказалось отнюдь не столь действенным, как испытанное веками холодное вследствие своей чрезмерной эффективности, ибо тем, кто испытал воспитательное действие пули, не суждено более быть учтивыми.

М. ДеКю.: Все люди равны перед Богом, но для русского человека Бог – это его повелитель; сей высший повелитель вознесся столь высоко над землей, что не замечает дистанции между рабом и господином.

И. ДЕРЖ.: Мысль, совершенно совпадающая с моей генеральной концепцией о высоком полете, в котором вечно парит наш народ. И о еще несравненно более высоком полете, в котором парит наше правительство. Таком высоком, что руководимый им народ, хотя и парящий в поднебесье подобно правительству, видится его властителям далеко внизу и в совершенном тумане.

М. ДеКю.: Смертная казнь в этой стране отменена для всех преступлений, кроме государственной измены; однако ж есть преступники, которых власти хотят убить. И вот, чтобы примирить мягкость законоуложения и традиционно свирепые нравы, здесь поступают так: когда преступник приговорен к сотне и больше ударов кнута, палач, зная, что означает подобный приговор, третьим ударом из человеколюбия убивает несчастного, Но зато смертная казнь отменена!

И.С: Вот и Иосиф Виссарионович: отменил смертную казнь к десятилетию Советской Власти, а врагов народа продолжал казнить миллионами, как бешеных собак, ибо они нелюди и к ним, как к курицам, слово казнь неприменимо… Кстати:

а зачем это в девятнадцатом веке на Руси смертную казнь отменяли? Неужели все по той же причине тупого давления Запада, не способного уразуметь, насколько мы вечно другие? И почему это Европа требует отменить смертную казнь только у нас, а Америка казни-на-здоровье? Вам не приходило в голову задуматься о причине такой двойной бухгалтерии, маркиз?

М. ДеКю.: Я вижу этого колосса, и мне представляется, что главное его предназначение – покарать дурную европейскую цивилизацию посредством нового нашествия.

И. ДЕРЖ.: Мысль пророческая. Но почему только европейскую? Дурных цивилизаций много, а Русь одна.

М. ДеКю.: Вам ни в чем не отказывают, но повсюду сопровождают; вежливость здесь превращается в разновидность слежки.

И. ДЕРЖ.: Насчет вежливости во время слежки за Вами - это Вам, мосье, ну, просто необыкновенно повезло.

М. ДеКю.: Русские до сих пор верят в действенность лжи; и мне странно видеть это заблуждение у людей, столько раз к ней прибегавших.

И. ДЕРЖ.: Мы верим не в действенность лжи, а в действенность правды. Маркиз ошибочно принимает одно за другое.

М. ДеКю.: В России повсюду властвует секрет – административный, политический, общественный.

И. ДЕРЖ.: От власти – если она достойна этого имени – обязана исходить тайна.

При условии, что это народная, а не антинародная власть.

М. ДеКю.: Себя русские держат довольно хорошо; по правде говоря, их парные бани выглядят отталкивающе: в них моются испарениями горячей воды – я бы предпочел просто чистую воду, и побольше; однако ж этот кипящий туман омывает и укрепляет тело, хоть и старит прежде времени кожу.

И. ДЕРЖ.: Яркий пример того, как мало залетный в наши края французишка понимает в гигиене здорового и закаленного морозом тела. Да и кто бы говорил, если даже в Версале при Людовиках не было туалетов (не считая тех, что на дамах, разумеется). И галантные прелестницы вместо того, чтобы принимать ванну, душились духами, чтобы перебить запах.

Это не в порядке ответного злопыхательства или алаверды, а токмо исторической правды ради.

М. ДеКю.: Все считают, что обнародовать злодеяние неудобнее, нежели позволять ему длиться дальше.

И. ДЕРЖ.: Правильный у нас народ. Нутром чует, что то, о чем никто не говорит, не существует.

М. ДеКю.: Жертвы этой гнусной политики… позабыли даже свое имя, тюремщики же, жестоко и всегда безнаказанно издеваясь над ними, потехи ради спрашивают, как их зовут, - в глубинах этой пропасти беззакония царит такой беспорядок, а потемки в ней столь непроглядны, что в них нельзя различить никаких следов правосудия.

И. ДЕРЖ.: Это вам, маркиз, человеку близорукому и безнадежно отсталому, не различить следов света нашего правосудия. В двадцать первом веке тюремщик спрашивает у заключенного его имя вовсе не потехи ради, как кажется вам, а проявляя гуманность. Как всемирно известно, в странах менее либеральных, чем Россия, к заключенному обращаются только по номеру. Сохранение за ним имени есть проявление гуманности правосудия. В том числе нашего.

М. ДеКю.: Несмотря на стояние на коленях и все внешние проявления набожности, русские обращаются не столько к Богу, сколько к императору.

И. ДЕРЖ.: Этот пример доказывает наличие математического ума у простого русского мужика. Раз всякая власть от Бога, то она и есть Бог. Не очевидно это может быть разве что европейцу.

М. ДеКю.: Крестьяне меньше всех страдают от отсутствия свободы: они больше всех порабощены, но зато у них меньше тревог.

И. ДЕРЖ.: Ценнейшее свидетельство истинной заботы правительства Николая Первого о народе! Первая поправка к российской конституции (даже при наличии отсутствия последней) состоит в том, что каждый человек имеет право на свободу от тревог. Со своей стороны я могу засвидетельствовать под присягой, что никогда в жизни не чувствовал себя более беззаботно, чем в армии. А когда меня в первый раз повели кормить, да к тому же, мало того, что повели, так еще и строем!

организованно! – от умиления я чуть не расплакался.

М. ДеКю.: Презрение к слабым заразительно; это чувство становится здесь таким естественым,что самые рьяные защитники угнетенных в конце концов начинают разделять его. Я сужу по себе.

И. ДЕРЖ.: Наш народ любит сильных. Такова наша принципиальная позиция.

Сирым и убогим диссидентам место на кладбище.

М. ДеКю.: При дурном правлении женщины развращаются не так быстро, как мужчины, выполняющие приказания властей, и потому в большей степени подверженные воздействию общественных предрассудков своей эпохи и страны.

И. ДЕРЖ.: Я тоже много раз замечал, что женщины в России могут позволить себе больше вольностей, чем мужики. Даже на партсобрании о солидарности с какимнибудь Мозамбиком или об осуждении какого- нибудь Пастернака им дозволялось ляпнуть что-нибудь несуразное. Дескать, баба она и есть баба, что с нее, взять?

М. ДеКю.: Насколько мне известно, нет другой страны, где бы жертвы боготворили своих палачей.

И. ДЕРЖ.: А как же иначе? Палач – он ведь не просто посланник Бога, он твой Бог и есмь! А участковый милиционер, к которому тебя прикрепили – он-то и есть закон. Во плоти и крови.

М.Де Кю.: В Санкт-Петербурге опасным людям затыкают рот, а неудобные факты изображают небывшими; благодаря этому власти могут позволить себе все, что угодно.

И. ДЕРЖ.: Вы нас недооцениваете, маркиз. Мы и в условиях свободы слова можем себе что угодно позволить. Вспомните, что говорил вельможа, описанный

Герценом, которому некий начинающий взяткодатель, вручая конверт, шепнул:

“Здесь двести рублей, и я никому не скажу”, – после чего вельможа долго смеялся, и, нахохотавшись вдоволь, изрек громовым голосом, так чтобы все слышали:

“Давайте пятьсот и говорите кому угодно. ” М. ДеКю.: Только русский может говорить об Иване III так, как говорит Карамзин, и при этом полагать, что произносит монарху хвалу. “Пишут, что робкие женщины падали в обморок от гневного, пламенного взора Иоаннова; что просители боялись идти к трону; что вельможи трепетали и на пирах во дворце не смели шепнуть слова, ни тонуться с места, когда Государь, утомленный шумною беседою, разгоряченный вином, дремал по целым часам за обедом: все сидели в глубоком молчании, ожидая нового приказа веселить его и веселиться. ” …Явное сходство панегирика славному правителю с приговором извергу позволяет оценить, насколько смутны идеи и чувства, владеющие лучшими русскими умами.

В этом неразличении добра и зла – напоминание о том, как велика пропасть, отделяющая Россию от Европы.

И. ДЕРЖ.: В нашем неразличении добра и зла – доказательство того, как высоко над добром и злом мы воспарили. Никакая пропасть не отделяет нас от Европы;

наша страна стоит над пропастью между нами на таком высоком утесе, с которого Европейский континент, разбитый у подножия этой скалы далеко внизу, как парк культуры у подножья Тарпейской Скалы, кажется какой-то расплывшейся под дождем акварелью.

М. ДеКю.: Вся Москва (при Петре Великом) оказалась узницей; выехать из ее пределов без ведома монарха значило совершить непростительное преступление.

И. ДЕРЖ.: На определенном этапе нашего роста это закономерно. Российская империя с самого своего возникновения была обречена стать вечно и бесконечно расширяющейся Вселенной; или, на худой конец, островом – с таким расчетом, чтобы у нее не было никаких соседей.

М. ДеКю.: Жителям города предписывалось под страхом смерти шпионить за соседями и доносить на них.

И. ДЕРЖ.: Прекрасная, скажу я вам по секрету, традиция. Способствующая устойчивости существующего строя, как никакая другая.

М. ДеКю.: Либо Россия не выполнит того назначения, какое, по моему убеждению, ей предначертано, либо в один прекрасный день Москва вновь станет столицей империи.

И. ДЕРЖ.: Опять угадал француз! Вот проницательная зараза какая!

БдК: Бедняги! Чтобы стать счастливыми, им надо впасть в забытье.

И. ДЕРЖ.: Вы это о нас, сударь? В таком случае в порядке отпора я без колебаний пригвожу к стенке французский народ: бедняги, чтобы оставаться счастливыми, им нельзя напиваться.

М. ДеКю.: Я слышал, что некогда русские крепостные крестьяне в своем простодушном самоотречении верили, будто попасть на небо суждено только их хозяевам: как ужасно это смирение обездоленных!

И. ДЕРЖ.: Так-таки и ужасно? А я был уверен, что Спаситель учил всех христиан, не только православных, но и католиков тоже, что нет ничего более праведного, чем смирение обездоленных.

М. ДеКю.: Крестьянки в России куда хитрее жительниц города; иногда эти юные дикарки, развращенные вдвойне, нарушают первейшие заповеди своего ремесла, чтимые любой проституткой, и убегают со своей добычей, даже не исполнив того постыдного долга, за который получили плату.

И. ДЕРЖ.: Грани между городом и деревней давно стерты – а эта больше, чем какая-либо другая. Мне, например, лично известна по имени студентка Московского Унивеситета, которую на комсомольском собрании (дело было давно, и речь идет об одной из первопроходок самой популярной, если верить опросам, профессии в постсоветской России) не осудили застрельщицу за многолетние занятия интердевичеством только потому, что, как показало медицинское освидетельствование, она сохранила свою непорочность!

М. ДеКю.: Русские были бы нравственнее, оставайся они более дикими;

просвещать рабов – значит подрывать устои общества.

И. ДЕРЖ.: Наивное утверждение человека девятнадцатого века. В двадцатом веке утверждать такое мог бы только оголтелый идеалист.

М. ДеКю.: Напоив весь трактир, главарь вертопрахов забавы ради наклоняется к разряженному крестьянину и подает ему пенящуюся чашу. “Пей – приказывает он. – … пей, негодяй; я даю тебе шампанского не ради тебя, а ради твоих лошадей; если кучер не будет пьян, он не сможет заставить их всю дорогу мчаться вскачь! ” На что все присутствующие ответили хохотом, криками “ура!” … Тон у моего собеседника был настолько изысканный, что, слушая его, я на мгновение забыл, где происходит наш разговор, и решил, что оказался в Версале времен Людовика XIV.

Наконец мой повеса уехал в поместье, где собирается провести три дня.

Приятели его именуют это развлечение летней охотой.

Нетрудно догадаться, чем забавляются эти вертопрахи в деревне; они проводят время по меньше мере так же, как и в Москве; сцены повторяются прежние, но с новыми актрисами. С собой они везут целые пачки гравюр, воспроизводящих самые прославленные полотна французских и итальянских мастеров; они собираются разыгрывать их в лицах, слегка изменив костюмы.

И. ДЕРЖ.: Какие целомудренные забавники были русские аристократы. Наши, теперешние, резвятся не в пример круче!

М. ДеКю.: Здесь свободу путают с развращенностью.

И. ДЕРЖ.: Давайте не будем обобщать. Критика должна быть конкретной.

М. ДеКю.: ЗДЕСЬ свободу путают с развращенностью.

И. ДЕРЖ.: А во Франции – с целомудрием, что ли?

М. ДеКю.: Когда правосудие не пользуется уважением, в почете оказывается злодейство.

И. ДЕРЖ.: Ну почему же так сразу злодейство? Забить стрелку, поставить на счетчик, прикрепить к радиатору наручниками, обстрелять Мерседес из гранатомета…И правосудие наведено, и цивилизация налицо. По части авторитета правосудия и правосудия авторитетов Россия от времен государя императора Николая Павловича далеко вперед ускакала!

М. ДеКю.: Нет ничего прекраснее русских стариков… А ведь верно! Право, не ожидал такого комплимента, аж зарделся. Но ведь и в самом деле: разве от покоя сидящего на лавочке седовласого русского старца не излучается боголепие?

М. ДеКю.: Нет ничего прекраснее русских стариков – и ничего ужаснее старух.

И. ДЕРЖ.: Эх, француз, француз, не может не подсиропить … Одно слово – европеец. А ведь так хорошо начал! Не дорос ты еще до звания русского, парень.

Не все еще ты постиг.

М. ДеКю.: В каком ослеплении государство, чьи нравы годны самое большее для того, чтобы цивилизовать бухарцев и киргизов, осмеливается притязать на руководство миром? Вскоре Россия возжаждет не только уравняться в правах с прочими нациями, но и вознестись превыше их.

И. ДЕРЖ.: А почему бы и не вступить на пьедестал, который возведен для нас провидением? Мы выше всех, потому что стоим на плечах пигмеев.

М. ДеКю.: Россия – больной, которого лечат ядом.

И. ДЕРЖ.: Вот вам еще одно свидетельство того, что наша страна – родина гомеопатии. А ведь мы и не претендовали – сам признал!

М. ДеКю.: Когда б я мог показать вам Петербург с его улицами и обитателями таким, каким он предстает перед мной, я бы в каждой строчке описывал жанровую сценку – столь мощно восстает славянский национальный гений против бесплодной одержимости своего правительства.

И. ДЕРЖ.: В этом описании столицы Империи отсутствует единообразная красивость, наведенная государем императором Николаем Первым на подотчетный ему мир. В том то и дело, что русские города и деревни таковы, что, пересекши улицу, кажется, что переплыл океан, а, гуляя из кабака в кабак, скачешь по континентам.

М. ДеКю.: Единообразие – верховное божество в России.

И. ДЕРЖ.: И это при том что куда ни глянь – жанровая сцена? Вы противоречите себе, маркиз!

М. ДеКю.: Среди здешних чиновников честность была бы так же опасна, как сатира, и так же смешна, как глупость.

И. ДЕРЖ.: У ДеКюстина извращенное понимание честности. Светлейший Князь Меньшиков, который по этой части был значительно большим докой, после смерти

Петра Великого первым делом представил государыне Екатерине дерзкий проект:

перестать платить чиновникам жалованье вовсе, ибо они в любом случае живут мздоимством. Законопроект не прошел по смехотворной, хотя и уважительной, причине: государыня Екатерина скончалась, а после похорон история резко пошла по другому пути, и светлейшему Меньшикову было уже не до дерзких законопроектов.

Кстати, не вижу причин, почему бы Государственной Думе не вернуться к всестороннему рассмотрению этой идеи. Ну зачем стоящим выше закона законодателям еще и пособие от государства, выплачиваемое ежемесячно?

М. ДеКю.: Простонародье топит свою тоску в молчаливом пьянстве, а знать – в пьянстве шумливом.

И. ДЕРЖ.: Это о какой-то другой стране, не нашей!

М. ДеКю.: Русские крестьянки обыкновенно ходят босыми; мужчины же чаще всего носят нечто вроде башмаков, грубо сплетенных из тростника; издали обувьэта очасти походит на античные сандалии.

И. ДЕРЖ.: Лишнее доказательство нашего родства не только с греческой церковью, но и с древними греками как таковыми. Не только лапти ведут свою родословную от сандалий, в которых щеголяли афиняне эпохи Перикла, но и русская рубаха, подпоясанная на поясе, как было неоднократно замечено мною – правнучка туники, в которую облачался Сократ.

М. ДеКю.: При слиянии Волги и Оки лодки составлены так плотно, что Оку можно перейти пешком, перешагивая с джонки на джонку.

И. ДЕРЖ.: Занятное наблюдение. Картина… М. ДеКю.: На просторных улицах ярмарки самый редкий товар – покупатели; что бы я ни видел в этой стране, я всякий раз восклицаю: “Слишком много места и слишком мало людей.” И. ДЕРЖ.: Времена изменились. “Нас слишком много” – сказал, как отрезал Жванецкий. А коли так, мы будем стремиться к тому, чтобы нас стало меньше. И в этом нашем движении МЫ успешно преуспеваем. Как, впрочем, и во всех прочих.

М. ДеКю.: Между обманщиком и обманутым существует совершенное сходство, и различаются они лишь силою.

И. ДЕРЖ.: Таким же бросающимся в глаза совершенным сходством сто пятьдесят лет спустя обладают новые русские и их охранники. Впрочем, я об этом уже говорил.

М. ДеКю.: Никто и не думает помочь людям, тонущим в Неве, никто даже не осмеливается рассказать об их гибели!

И. ДЕРЖ.: Как художественно одарен наш народ! Как тонко умеет он не замечать неверных мазков, которые портят сочную и красочную картину русской жизни, совершенный и вечный шедевр, если взирать на него правильным взглядом и с правильного расстояния.

М. ДеКю.: В России есть порядок: одному Богу ведомо, когда в ней появится цивилизация.

И. ДЕРЖ.: А спорим на полбанки, что никогда?! Цивилизация - такое же бранное слово в России двадцать первого века, как в конце двадцатого века слово “либерал”, а в третьем тысячелетии - демократ. Да будет вам известно, маркиз, что наш народ выше цивилизации. Мы идем другим путем, не таким путем надо идти.

М. ДеКю.: Едва избавленному от чужеземного ига, русскому народу казалось свободою все что угодно, кроме монгольского владычества; оттого, в радости своей и неискушенности он даже крепостное рабство принял, как освобождение, потому что оно исходило от его законных государей.

И. ДЕРЖ.: Если свой бьет, значит, любит. Не ясна эта прописная истина может быть только французу.

М. ДеКю.: Книга эта, ускользув благодаря какому-то чуду или чьей-то уловке от бдительности цензуры, воспламенила всю Рассию. Все беспокойно ждало приговора, который решил бы участь столь великого преступника: решение дела затягивалось, и впору было уже отчаяться в верховном правосудии, но тут император, в бесстрастном милосердии своем, объявил, что нет ни причин для наказания, ни преступника, коего должно покаратть, а есть лишь безумец, коего должно держать взаперти; больной, добавил он, будет препоручен заботам лекарей.

Сей новый род пытки был незамедлительно применен, да с такою суровостью, что объявленный безумцем едва не оправдал нелепого приговора.

И. ДЕРЖ.: Потрясающая информация к размышлению. Я-то думал, что карательная медицина, при которой власть сообщает диагноз лечащему врачу, а не наоборот – изобретение коммунистов. Странности с первым политсумасшедшим России этим, однако, не ограничиваются. В двухтысячном году, когда казалось бы издано все, я попробовал найти в книжных магазинах собрание сочинений Чаадаева, чтобы поспорить с ним. И что же? Ни в одной книжной лавке не сумел обнаружить я ни одной книги некогда опального литератора! По-видимому диагноз “БЕЗУМЕЦ” все еще не отменен, - помню, подумал я, - и не только потому, что отменять его некому.

Мыслитель, с которым сравнивал Евгения Онегина Пушкин, называя его “вторым Чаадаевым” (хотя и то верно: зачем нам два Чаадаевых, если и одного выше крыши!), не реабилитирован, и книги его не помилованы. Проблема Чаадаева в наше время в том, что он не был узником Сталинского Гулага. Кому охота пересматривать дело жертвы репрессий Николая Первого, чей приговор за давностью лет стал частью истории, как храм Василия Блаженного и Куликовская битва!? И кто вправе отменить высочайший диагноз? Президент? Патриарх?

Пенклуб? Российское общество Психиатров? И на каком основании его отменять?

А вдруг он и вправду страдал какой-нибудь вяло текущей шизофренией, этот Чаадаев? Вопрос философский и скорее абстрактный, чем практический.

Гражданин Чаадаев виноват тем, что пострадал. А это грех смертный. И не только у нас.

М. ДеКю.:: Здесь не бывает ни ссор, ни уличных драк: все боятся тюрьмы и кандалов, которые чаще всего ждут и правых и виноватых.

И. ДЕРЖ.: Боже, какие стабильные были времена! Какие патриархальные, какие вегетарианские…Вы, маркиз, посетили Россию в золотой век Николая Первого, о котором через полтора столетия можно будет только вздыхать… М. ДеКю.: В Петербурге солгать – значит исполнить свой гражданский долг, а сказать правду, даже касательно предметов на первый взгляд совершенно невинных, - значит сделаться заговорщиком.

И. ДЕРЖ.: От комментариев воздержусь. Но и спорить не буду. Набравшись терпения, я все еще жду, когда Вы прекратите утверждать и начнете наконец спрашивать. Вы ведь гость. А гостю уместнее интересоваться происходящим, чем учить жить хозяев, не так ли, господин дворянин?

М. ДеКю.: Русские уважают искренность лишь в поведении других и считают ее полезной лишь для того, кто сам ею не пользуется.

И. ДЕРЖ.: Да. Мы такие. Не нравится? Нас это не колышет. Хотите нас перекроить на свой лад? Пробовать не советую. Руки у тебя для этого коротки, Европа!” ************************* Этим могучим ударом, против которого нет приема, я поставил в поединке точку. Дух маркиза ДеКюстина исчез, не произнеся даже, подобно призраку отца Гамлета, “Прощай, прощай! И помни обо мне” на прощание, а просто взял и растворился в воздухе по-английски: не прощаясь, словно его, невежи, и не было.

Оставив меня на поле нашей брани в гордом победоносном одиночестве.

Отдадим должное безвременно ушедшему: он был достойным соперником.

Несмотря на это, в поединке с ним я не уступил ни пяди – народ свидетель. Кроме того, нельзя отрицать, что я был тверд, но вежлив. Однако: если вы, благородные судьи и зрители, решите, что можете дать отпор покойному лучше меня, то со своей стороны я буду это только приветствовать. Вот вам, товарищи, мое копье, мое стило, мое забрало и мои латы. И – храни вас, милые, Русский Господь.

НАША

КОЛЛЕКТИВНАЯ КРАСОТА

Прекрасные русские лица бывают мужские и женские. Хотя мать и отец у наших девушек и юношей, жен и мужей, так сказать, общие, они так же мало похожи друг на друга, как ласточка и граммофон.

–  –  –

Наши мужчины бывают прекрасными коллективно и индивидуально.

Впрочем, мы не сексисты: в коллектив коллективно прекрасных мужчин могут входить и женщины, потому что для коллективной красоты пол значения не имеет.

КОЛЛЕКТИВНАЯ КРАСОТА МУЖСКОГО ПОЛА

О, как коллективно прекрасно наше лицо на первой встрече с новым царем, как бы он ни назывался: генсек, император, президент, великий князь, а то и еще более поэтично: исполняющий обязанности заведующего батареей… А как особо коллективно прекрасны мы в первые десять минут после явления нового владыки народу или его избранникам, когда наше коллективное “МЫ” дружно пытается сквозь оболочку обряда, сквозь клятву на Библии или на конституциях, сквозь тронную или инноагурационную проповедь проникнуть в самое сокровенное: куда бежать? И как, уловив направление и тональность этого главного дела, наше коллективное “МЫ”, осененное созидательным зудом, нетерпеливо ерзает, как по нашему коллективному лицу из конца в конец, от края и до края, носятся чувства, как оно, наше коллективное “МЫ”, повизгивает от счастья, точь-в-точь как почувствовавший себя половозрелым щенок, и как, наконец, оно, казалось бы такое единое и неделимое, в мгновение ока распадается на отдельные организмы, чтобы сорваться с места, сметая друг друга и перегоняя друг друга - но не раньше, чем утихнет последний долго нескончаемый аплодисмент.

Вот так, буквально на глазах, как рождающаяся из куколки бабочка, внутри нас рождается новый человек, не имеющий с предшествующей аватарой ничего общего кроме общего тела. Кто там на троне (подиуме, амвоне, плахе)? Борис Годунов? Никита Хрущев? Петр Великий? Константин Черненко? Екатерина Вторая? Леонид Брежнев? Владимир Красно Солнышко? Глядя на коллективное выражение “глаз” можно сразу определить, кто именно является нашим теперешним поводырем. Если на трибуну вдруг снизойдет Иван Грозный собственной персоной – нашему лицу меняться не придется – только его выражение будет приведено в соответствие с интуицией – и все! Повелитель еще говорить не начал, только нахмуриться соизволил, или откашляться, или просветлеть – а наши лица уже готовы. К чему? Дурацкий вопрос. Готовы – и все!

А когда вдруг на месте Федора Иоановича на паперти оказывается Иосиф Сталин (как в телевизоре: бенц! и вместо одного кадра другой) – что ж? без малейшей задержки, без тени инерции мы уже мысленно бегаем взад-вперед и, становясь на задние ноги, так бы и лизнули его, родного, в самое дорогое! И что самое главное:

никакого намека в нашем лице самый рентгеновский Бенкендорф не найдет от вчерашнего выражения, от того, куда оно устремлялось всего лишь днем ранее, нет!

следы прошлого на нашем коллективном набалдашнике нельзя обнаружить никаким миноискателем; абсолютный ноль на любом счетчике, непобиваемый мировой рекорд! А если вдруг – чем наш черт не шутит? пред нами предстанет Иисус Христос собственной персоной и трибуна волшебным образом превратится в амвон – что ж? Мы готовы и к этому: разве что наше выражение лица с гневного тотчас переменится на благочинное, как если бы их склеили из двух кинолент, предварительно разрезанных ножницами. Никаких заносов на виражах! Легкость перестройки необыкновенная! Мы и плавными быть можем, как умирающий от одиночества лебедь, и скачки совершать, как тот же лебедь при появлении принца.

В любое мгновение мы можем сделать кувырок, скачок, аксель, сальто мортале, но лучше всего нам удается соскок с Ленинского бревна с поворотом на семьсот двадцать градусов и ни на градус меньше. О, как прекрасны при исполнении элементов высшей категории политической сложности коллективные “МЫ”!

Что является постоянным в нашем неуклонном движении во всех направлениях? Отвечаю: цементом, скрепляющим кирпичи нашего “МЫ” является наша готовность. Она неизменна. Как и бессмертное выражение лица, ее отражающее – хоть бери кисть и пиши ею икону с любого.

О! Как прекрасно наше выражение коллективной готовности! Но не менее прекрасно и то, как на смену ему постепенно приходит просветление коллективного непонимания, когда мы дружно начинаем слепнуть или, наоборот, – куда нибудь прозревать. Но это уже не фотография. Это уже кино.

А как дружно меняется выражение нашего лица – словно оно, тысячеголовое, принадлежит одному сверхпрогрессивному организму, как если бы мы были новой, невиданной общностью – гомо экранусами, которым на плечи вместо того, что бывает на плечах у смертных смертных, эволюция поставила телевизор, по которому транслируют изображение Нашей Головы – одной на всех.

Но вот собрание (инноагурация, панихида) окончено. Готовность тоже. И, дождавшись мгновения, когда нам это будет высочайше разрешено, мы, еще секунду назад такие покойные, что никакой ударной волной с места не сдвинешь – уже мчимся в новый перед с криком “ура!”, сметая на своем пути менее расторопных. О, Боже! Как мы при всем этом коллективно прекрасны!

ЖЕНСКАЯ КОЛЛЕКТИВНАЯ КРАСОТА

Что касается женской красоты, то о ней можно сказать единственно одно:

коллективной она не бывает.

ИНДИВИДУАЛЬНАЯ КРАСОТА

Индивидуальная красота в России имеет место. Но по сравнению с нашей коллективной красотой она – ничто. Пожалуй, лучше всего выразил эту нашу самобытность журналист, начавший много лет назад первое описание Всемирного хотя конкурса красоты в российской печати глазами очевидца такими словами:

конкурсы красоты отвратительны сами по себе… Лучше не начнешь и не кончишь. Так что и продолжать незачем.

НАША ПОДКОРКА

НАША ВЕЧНОСТЬ

Столетие за столетием русские люди задаются вопросом: приходит ли на Русь каждый день новая жизнь или – и сегодня все-то у нас же самое, что и во времена Слова о полку Игореве, без существенных и несущественных перемен?

Причем при поверхностном рассмотрении проблемы кажется, что верны оба ответа в зависимости от того, как и откуда посмотреть на нее.

В самом деле: с одной стороны, что ни поколение – то новая жизнь, ни в чем не похожая на прежнюю:

• при Петре Первом народ стал брить бороды и кланяться в соответствии с табелью о рангах.

• При Елизавете Петровне мы научились гордиться нашим национальным величием и устраивать карнавалы.

• При Екатерине Алексеевне – строить потемкинские деревни и быть в случае.

• При Павле Петровиче – ходить маршевым шагом и опускать доносы в почтовые ящики.

• При Александре-Освободителе – бросать бомбы в императоров и заседать в суде присяжных.

• При Николае Втором – посылать телеграммы и устраивать революции.

• При Ленине – проводить продразверстки и уничтожать.

• При Сталине – искоренять и испепелять.

• При Хрущеве – летать в космос и разоблачать культ.

• При Брежневе – оказывать братскую помощь и равняться на генеральную линию.

• При Андропове – скрываться от облав в банях и стоять социалистическим лагерем.

• При Горбачеве – бороться с алкоголизмом и перестраиваться на ходу.

• При Ельцине – быть новыми русскими и отбиваться от внезапной нахлынувшей на Запад любви к нам … Все – подчеркиваю: ВСЕ! - вышеперечисленное совершенно очевидно и не вызывает ни малейшего сомнения. Но с другой стороны, столь же очевидно и также не вызывает сомнения, что на Руси:

–  –  –

Какая же точка зрения верна?

Как разрешить это фундаментальное противоречие русского бытия? Ответ: неверен вопрос. Точнее (совершенно, кстати сказать, нерусское по природе) предположение, его породившее, что из двух и более точек зрения верной может быть не более чем одна.

Правильный русский ответ: верны обе!

Точнее:

–  –  –

Господи, да это же так очевидно. Особенно после того, как высказано и сформулировано.

СТАРЫЙ ЗАКОН ЛУЧШЕ НОВОГО

СТАРЫЙ ЗАКОН ЛУЧШЕ НОВОГО

Салтыков-Щедрин заметил где-то на просторах собрания своих сочинений (и чуть ли не к собственному удивлению) что старые законы лучше новых уже по одному тому, что они старые. Наблюдение это поразительно по своей глубине. В самом деле: возьмите любой закон наш, и вы увидите, что его применение не имеет ничего общего с намерением законодателей. Впрочем, и сами законодатели, будучи плоть от плоти нас с вами – поменяй нас с ними местами и не отличишь, как стулья из одного гарнитура! – издают законы не столько для всеобщего блага, сколько ради дыр в них. То есть работают на, так сказать, благо в интересах. Заранее со свойственной нам дальновидностью мастерят так сказать не примитивный горшок, сквозь дно которого не просочится ни-крошки- ни-капли, а сито, в котором равно важны и перегородочки между дырочками, и сами дырочки. Понятно, что спроектировать решето – дело намного более хитрое, чем просто заделать дыру.

Решетку сита, как и свод законов, можно произвести множеством способов – воистину широкое поле для законодательной деятельности, в отличие от создания дна кастрюли.

По принципу сита в Брежневской конституции было сформулировано, например, право человека на свободу слова. Там было четко сказано, что Каждый человек имеет право на свободу слова в интересах укрепления советского строя.

Вот это да! Свобода в интересах! Как размашисто и умно! Иди гадай: то ли свобода слова в СССР существовала в интересах укрепления Советского Строя, то ли допускалась только такая свобода слова, которая в интересах укрепления Советского строя, а всякой прочей надо затыкать хлебало кляпом, пока она не начала чревовещать.

Западному человеку трудно понять, как это сто пятьдесят лет – со времен Алексея Михайловича и далее – (в том числе весь восемнадцатый век!) – в России жили по уложению, то есть свода законов не издавали, а только указы вводили. Но мы-то понимаем, что нам законы, если и нужны, то не для того, чтобы их соблюдать, а для того, чтобы с их помощью их же и обходить. Любой новый закон, каким бы продуманным и не имеющим лазеек он не казался, мы на так перелицуем, что через год его от старого не отличишь. Да чего там: можно сказать, что Тришкин Кафтан – это и есть идеальный свод законов для нашего государства. О котором власть имущие могут только мечтать и к которому стремятся, как к коммунизму, те же большевики. Дай нам хоть законы Хаммурапи, хоть кодекс Юстиниана, хоть свод законов Солона, хоть английский, хоть американский, хоть шириат, – мы их через полгода на свой лад переделаем, да так самобытно, что друг от друга кодексы эти нипочем не отличишь, и из них из всех - из каждой статьи! будет глядеть наша довольная физия с головой, расчесанной на все четыре ветра от макушки.

Засим: нет ничего более россиянского, чем жить по законам, по которым жили и деды, и прадеды, каковы бы эти законы ни были. Нам в старых законах, как в старых штанах на прополке – вольготнее. Старые законы утряслись и приобрели законченный вид, как днище утонувшего корабля, покрытое ракушками. Общество знает, как к ним примеряться и как обходить. Ну, изменим мы их. Обновим.

Обскоблим. А что толку? Они через пару-тройку лет до того похожими на прежние станут (если, конечно, судить не по их тексту, а по результату, который они произвели в обществе) – под “мелкоскопом” от того ветхозаветного, по которому наши пращуры жили и умирали – не отличишь.

Да и нужны ли законы людям, если величайший математический результат двадцатого века - теорему Геделя - в применении к юриспруденции можно в доступной форме сформулировать так: нет и не может быть такого совершенного свода законов, чтобы ум человеческий не мог в нем найти дыры, каким бы многотомным этот свод ни был. Вместо законов государству очень даже неплохо иметь сказку. Вроде Сталинской конституции, вне всякого сомнения, самой демократичной в мире, которая обладала еще одним громадным достоинством, а именно: она не имела ни малейшего отношения к реальности. И написавший сию юридическую феерию Бухарин сразу по завершении работы над ней угодил за решетку, а затем и в иной мир, в котором ему уже не нужны были больше никакие конституции, даже Сталинские.

Да что законы… А инструкция? А распоряжения Для служебного пользования? Не понравился какому-нибудь Степану Филимоновичу закон, придумалось ему как удобственно обойти его, и что ж? Он уже инструкцию пишет, аки новый Бухарин. И вот вам сказочное превращение: был вроде бы просто Степан Филимонович – а вот он тебе уже верховный судья.

А еще умнее – засекретить свои указующие сочинения к ядреням – тут самый дотошный адвокат не подкопается: не будет иметь доступа к тому, что защищать должен, и дело с концом! Да чего далеко за примером ходить: возьмем все ту же пресловутую (как презрительно называли ее отцы-коммунисты) свободу слова. Которую Ельцин дал нам в том же разудалом стиле, что и власть губернатором: берите столько свободы слова, сколько можете, мать вашу, дети мои

– шапку оземь! Но пришел Следующий – и лишил нас этой гарантированной конституцией свободы тишайшим способом: всего лишь инструкцией всего лишь по министерству, ОБЯЗАВШЕЙ провайдеров установить подслушивающую аппаратуру ЗА СЧЕТ КЛИЕНТОВ, то есть за денежки тех, кого подслушивают. Вот умница, вот молодец! Просто и эффективно, а главное – тихо. А то разговорились, понимаете...

Да что Степан Филимоновичи – сама Екатерина Великая свод законов, государственными мужами на западный манер разработанный, в одном экземпляре хранила в драгоценной шкатулке, закрытой на изящный замочек, и шкатулку эту показывала избранным иностранцам – к их европейскому умилению. Только трогать никому не давала – дабы законы не истрепать, что заведомо не в высочайших государственных интересах. А показывать - показывала. Издалека.

Истинно, истинно говорю вам: не нужны нам законы. Не будет в России законов – не будет и беззакония.

ИМПЕРИЯ ДРУЖБЫ

Нет в мире народа дружнее нашего. В дружбе мы верны, как никто в мире.

Если ты стал нашим другом хоть на одну секунду – знай: это навечно.

Друг думает, что он нам друг и все. Но мы то знаем, что дружба с нами не простая, а кровная. Мы тебе друг, но ты то нам – брат. Брат до гроба.

Быть старшим другом – наша историческая миссия на земле.

Наша человечность больше чем человечность. Солидарность у нас в крови – не корысти ради, а по зову сердца. Для того, чтобы оказать братскую помощь, мы готовы заплатить любую цену, независимо от того, просят нас заплатить ее те, на кого она нацелена, или открещиваются от нее.

Мы всепрощенцы. Поэтому перестать быть нашим другом трудно. Почти невозможо..

–  –  –

Год от года и век от века жить нам становится все лучше, все веселее. Наши спутники летают все выше. Наши ученые копают все глубже. Наши корабли уплывают все дальше. Наши взгляды становятся все тверже. Наши ракеты становятся все нацеленнее. Наши избранники становятся все достойнее. Наши идеалы становятся все материальнее. Наши планы становятся все конструктивнее.

Наши символы становятся все величавее. Наши жены становятся все миловиднее.

Жизнь прекрасна и удивительна. Работа спорится, рождаемость увеличивается. У нас только четыре стихийных бедствия: зима, весна, лето и осень; только три проблемы: что делать, с чего начать и как положить конец; только две недовольные группы граждан: мужчины и женщины; и только один вечный вопрос: кто виноват?

РУССКИЙ КАНОН

Русский канон есмь отклонение от канона. Русское правило – это исключение из правила. Русский закон – это обход закона. Русский идеал красоты – в его поиске.

Если вы хотите зримо представить русский канон и, глядя на его воплощение, понять, в чем его принципиальное отличие, скажем, от канона, в соответствии с которым был построен Парфенон, остановитесь на пять минут на косогоре в Суздале, что по-над речкой, и присмотритесь к окнам храмов и изб, среди которых нет двух одинаковых.

РУССКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДОГОВОР

Неписаный общественный договор между российским правительством и народом на удивление лаконичен и прост. Правительство делает вид, что заботится о народе, а народ делает вид, что верит правительству. Этот посыл настолько самоочевиден, что выражение его любыми словами вызывает недоумение.

РУССКОЕ СУПЕРЗЕРКАЛО

Несмотря на то, что наши правители самым разительным образом отличаются от народа, если нас поменять с ними местами, получится то же самое.

–  –  –

РУССКОЕ ВРЕМЯ

Русское время растяжимо, как гармонь. А то вдруг и вовсе застынет, пока гармошку истории не возьмет в руки новый музыкант.

Мы живет во все времена одновременно: и во времени, и вне времени. Это как если бы Гулливер, который сначала оказался в стране лилипутов (которых брал на руки) а потом в стране великанов (где на руки брали его) смотрел бы на себя самого как на лилипута сверху вниз и одновременно как на великана снизу вверх.

Настоящее в русском времени не точка и не стрела, а пространство вокруг точки и стрелы. Ответа на вопрос, какое на дворе тысячелетье? – в России не существует. Отсутствие ответа на русский вопрос ближе к истине, чем любой ответ.

ПРЕКРАСНЫЕ МГНОВЕНЬЯ, ВЫ ПРЕКРАСНЫ

Недавно я раскрыл наобум томик Аркадия Аверченко и наткнулся на рассказ, в котором великий юморист вспоминает прекрасные мговения России, которые имели место быть на его памяти. И, пытаясь вспомнить событие, достойное остановки, он мысленно отматывает ленту времени в обратную сторону в поисках момента, который хотелось бы остановить на лету. Эмиграция, гражданская война, жаркое лето семнадцатого, отречение Николая, Первая мировая, Дума, опять Дума, и еще одна Дума, Столыпин, первая русская революция: лента памяти мелькает все быстрее… и наконец, останавливается … где бы вы думали, люди далекого будущего и новой, так сказать, эры? Ни за что не догадаетесь! Стремительно несущаяся назад во время пленка памяти Аркадия Аверченко останавливается и замирает в момент появления Манифеста государя-императора Николая Второго.

Почему именно на этом мгновении? Да потому, что уже через час народ, которому до того десятилетиями запрещалось собираться больше чем по два (даже нашим бабушкам, прошедшим через суровые сталинские годы – даже им трудно представить такое ограничение свободы в поговорить по душам) мгновенно организовался в толпы. А уже наутро начались выстрелы, революция и почему то – нам теперь даже трудно понять, почему – погромы. То есть буквально наутро!

- Так что же? – с изумлением спрашивает себя обладатель острейшего ума Росссии начала двадцатого века. – Это и было нашим единственным прекрасным мгновением с начала века?

Увы! Вопрос, казавшийся острым, как лезвие бритвы, оказался риторическим.

Прошло еще три четверти века. Началось новое тысячелетие. И сколько же прекрасных мгновений подарила нашей стране судьба за истекшие, так сказать, три раза по пять в квадрате? Отматывая пленку нашего времени назад, глядя на двадцатый век из следующего тысячелетия, таких счастливых мгновений, как мне представляется, после Великого Октября у нашей страны было три: парад Победы, полет Гагарина и Ельцин на танке.

Господи, да почему же так мало? Почему по пальцам одной руки можно пересчитать даже не прекрасные, а всего лишь светлые мгновения, в которые, если не всему народу, то по крайней мере его большинству одновременно хорошо? И почему сбывшаяся мечта у нас всегда бывает только мгновением? – думал я тревожно, попивая кофе на Площади перед Фонтатом де Треви в Риме, тем самым, глядя на который Николай Васильевич Гоголь писал Мертвые Души.

ИСТИНА В РОССИИ ГЛАГОЛЕТ УСТАМИ МЛАДЕНЦЕВ

И ЖЕНЩИН, РОДИВШИХ ИХ

Незнакомая женщина говорившая по телефону автомату (а я, нетерпеливый как все мужчины, ждал, чтобы скорее кончила) сказала кому-то:

- Я вчера смотрела прямую передачу из думы. Так ты не поверишь – они там все как, мой Вася. Один в один!

–  –  –

Когда я слышу вопрос: Кому на Руси жить хорошо? – и потом, после долгого и глубокого анализа – или без оного, так сказать с бухты-барахты – приходят к выводу, что никому (!?), я отвечаю вопросом на вопрос: а кто сказал, что Господь создал человека для того, чтобы ему было хорошо жить? Покажите мне того, кто это сказал первым, люди добрые!

И: когда я слышу возгласы вроде человек создан для счастья или я так несчастна, я спрашиваю: А с чего вы взяли, что человек создан для счастья?

Почему вы так решили? Это сказал один из героев Короленко (даже не сам Короленко – заметьте!) – и тем более не Господь Бог. И вот: этот безответственный, хотя и обнадеживающий афоризм повсеместно цитируют и преподносят как абсолютную истину!

В Библии ничего не сказано о том, что мы созданы для счастья. И о том, что нам всем вместе, как виду homo sapiens, предначертано хорошо жить, в Священном писании, насколько я его знаю, нет ни словечка. Сказано в книге Бытия: “И сотворил Бог человека в образе Бога и по подобию Бога сотворил Он его, мужчину и женщину сотворил Он их, и благословил их Бог, и сказал Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю и властвуйте над нею”(Бытие 1:27).

и далее:

"И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребер его и закрыл то место плотью. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа.

Потому... прилепится человек к жене своей и будут плотью одной" (Бытие, 2:21И все. О счастье, или о том, чтобы кому-то за земле хорошо жилось, ни слова.

Другое сказано: “И увидел Бог, все что Он создал, и вот, хорошо весьма.” (Бытие, 1-31). И все. Но ведь то, что мы созданы хорошо, совсем не то же самое, что мы созданы для того, чтобы нам было хорошо, не так ли? А ежели я неправ, пусть старшие товарищи по вере меня поправят.

Если электропила создана весьма хорошо, это еще не означает, что она создана для счастья, не так ли? Может быть, мы созданы Господом не для счастья и не для того, чтобы нам хорошо жилось, как эту хорошесть ни понимай, а, для чего-то другого? Например:

для любви??

или для передачи традиций детям и внукам? ?

или для превращения времени в шар? ?

или для созерцания красоты заката с косогора? ?

Как русский человек, я убежден, что эти цели нашего существования намного осмысленнее, боголепнее и человечнее, чем навязываемые нам европейские.

Как только мы, люди добрые, вернемся к пониманию (с которого, кстати сказать, нас уже не один век пытаются сбить) того, что человек создан не для стационарного счастья из года в год, и не для того, чтобы ему изо дня в день хорошо жилось, в чем с упорством, достойным лучшего применения, нас убеждают европейцы и им сочувствующие, а для любви, страсти, мечты, полета, щедрости, широты и других вечных русских ценностей, за которые наш народ, как один человек, готов постоять и даже отдать самое жизнь, жить Нам станет лучше и веселее, привольнее и вольготнее, ярче и безмятежнее. И не в какой-то там сизойпресизой дали, а немедленно. Клянусь и ручаюсь!

–  –  –

Глубоко размышляя над природой нашей непреодолимой Тяги Вперед, а также анализируя ее внутри себя долгими ноябрьскими вечерами, я пришел к твердому убеждению, что в ней есть нечто хтоническое. Она не что иное, как вечный зов наших потомков, которые в эстремальном сознании, в котором мы находимся, как ни странно, от предков практически не отличаются. Наша Тяга Вперед – от вечных кочевников, причем даже не обязательно скотоводов. Это романтика наших туристских походов, географических и геополитических открытий наших великих первопроходцев, наших побед над татарами и турками, переходов Суворова через наши Альпы, марш-бросков гусарских и буденновских эскадронов, путешествий из Петербурга в Москву и Сочи, вездеходов, застрявших посреди Великого Бездорожья, плаваний на свободно дрейфующих льдинах и атомоходах, сплавов по тихим и бурным рекам, счастья заблудившегося в лесу, завоевания Казани Иваном Грозным и покорения Сибири Ермаком Тимофеевичем … Как человек русский, я чувствую в себе эту неодолимую тягу ВПЕРЕД, особенно усиливающуюся в сумерках, когда для того, чтобы увидеть то самое, что только что видел ясно и без всяких усилий и напряжений, чтобы мало-мальски уразуметь, что это здесь маячит и какое оно имеет отношение к тому, что было и будет, с каждой минутой надо все больше вглядываться и напрягать органы чувств. Это ведь так ясно, так понятно: и надо бы перейти к оседлой жизни, к станционарному состоянию, к постоянным ценностям и ответственности за свои действия – да все недосуг. Что неохота, то неохота. Душа на волю рвется, как конь из конюшни, как птица из клетки, как корова из стойла, как Алеша Попович из сборочного цеха, где ему осталось проработать четырнадцать лет до пенсии. В результате всего этого – то есть и опыта, и раздумья – истинно, истинно говорю вам: мы, русские – последние кочевники на земле. Мы вечно стремимся вперед, причем особенно неудержимо именно тогда, когда хорошо сидим. Нет народа мятежнее нашего! Цыгане по сравнению с нами просто эвкалипты какие-то. И это при том, что телом мы привязаны к родной земле, как никто на свете. Парадокса здесь нет. Ибо мы – кочевники духа! !

Пока я занят конкретным делом, зуд рваться вперед во мне ослабевает. Как, впрочем, и желание опохмелиться (кстати, как я заметил, эти два мощных народных зова во мне неизменно идут рука об руку – это как закон природы, вроде русского всемирного тяготения). Но стоит мне расслабиться, впасть – хотя бы и ненадолго – в удовлетворение от достигнутого, в душевное равновесие, в счастье, в безмятежность и тому подобную пустоту – в ту же минуту, я слышу в себе полковую трубу потомков. И тотчас – в худшем случае наутро – о чудо! меня уже зовут барабаны родины во плоти и крови: на демонстрацию, на собрание, в военкомат… Эта корреляция настолько феноменальна, что сомнение в том, что власть и я есмь части одного организма, развеивается, как дым от туристского костра.

А уж кто-кто, а мы знаем по опыту, что:

если бьют только барабаны – значит, ВПЕРЕДИ только начинается.

И вот я, точнее мое вечное я, уже встает и оглядывается в полной боевой готовности: куда ж нам плыть? (идтить?, скакать, лететь, стартовать, бить, громить, разоблачать, развертывать, запускаться, погружаться, бежать) с маузером на боку и сумой за спиной, с ракетой под бронежилетом и с саблей наперевес, фигой в кармане и палицей в деснице, скаткой через плечо и огнем в глазах:

ВПЕРЕД к коммунизму? ВПЕРЕД к рынку? ВПЕРЕД к опричниние? ВПЕРЕД к революции? ВПЕРЕД к трезвости? ВПЕРЕД к капитализму? ВПЕРЕД к досрочному завершению построения? ВПЕРЕД к язычеству? ВПЕРЕД к победе коммунистического труда? ВПЕРЕД к Европе? ВПЕРЕД к раскулачиванию?



Pages:     | 1 | 2 || 4 |



Похожие работы:

«Ремнева Светлана Владимировна Борьба с преступностью в Ленинграде и Ленинградской области во II половине 1950-х I половине 1960-х годов Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Специальность: 07.00.02 – отечественная история Научный руководитель – доктор исторически...»

«Рецензии Justin Martyr. Apologie pour les Chrtienes / Ch. Munier, intr., text crit., trad., not. P.: Cerf, 2006 (SC; 507). 392 p. В серии "Христианские источники" вышло новое издание Апологий мч. Иустина Философа, подготовленное Шарлем Мюнье и содержащее наряду с критическим текстом перев...»

«ЛИСТ СОГЛАСОВАНИЯ от 29.01.2016 Содержание: УМК по дисциплине "Латинская палеография" для студентов направления 46.04.01 История магистерской программы "История Средних веков" очной формы обучения Автор: Еманов А.Г. Объем 18 стр. Должность ФИО Дата Результат Примечание согласования согласования За...»

«Рентгеновские звезды А. C. Медведев доклад на спецсеминар Бочкарева Введение Ренгеновскими звездами принято считать объекты имеющую большую светимость в ренгеновском диапазоне (Lx 1035 1040 erg/s) и компактные размеры (R 1Пк). !!! слайд Ис...»

«НОВАЯ ИСТОРИЯ ИСКУССТВА ПЕРВОБЫТНОЕ ИСКУССТВО ДРЕВНИЙ ВОСТОК ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ ДРЕВНИЙ РИМ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ ВИЗАНТИЯ ДРЕВНЯЯ РУСЬ ВОЗРОЖДЕНИЕ НОВОЕ ВРЕМЯ БАРОККО РОКОКО ЕВРОПЕЙСКИЙ КЛАССИЦИЗМ ЕВРОПЕЙСКОЕ ИСКУССТВО XIX ВЕКА ИМПРЕССИОНИЗМ МОДЕРНИЗМ ПОСТМОДЕРНИЗМ АНДРЕЙ ПУНИН ИСКУССТВО ДРЕВНЕГО ЕГИПТА РАННЕЕ ЦАР...»

«КОМПЛЕКСНОЕ РЕШЕНИЕ ЗАДАЧ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ СВЯЗИ Д.В. АНАНЬЕВ, генеральный директор А.А. ЗУБРИЯНОВ, руководитель отдела СПД История пензенского предприятия НПЛ "Пульсар" насчитывает более 13 лет. Современная аппаратура связи, выпускаемая заводом, находит вс...»

«Зубарева Т.С. "История экономики" ч. 3. 65.03(0)2я73 Зубарева Т. С. История экономики: Учеб. Пособие. Новосибирск: Изд-во НГТУ, 2002, ч. 3. 90 с. Рассматриваются становление и развитие индустриальной экономической системы на Западе. Анализируются факторы и приоритеты индустриальной экономической системы,...»

«ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЕ ОБЩЕСТВО МОСКОВСКИЕ ДРЕВНОСТИ РУССКАЯ СТАРИНА Исторические и историософские статьи Москва "Сибирский цирюльник" Составитель: Д. Володихин Художник: М. Тренихин Верстка: Л. Харченко Русская старина. Исторические и историософски...»

«Государственное профессиональное образовательное учреждение Тульской области "Тульский колледж искусств им. А.С. Даргомыжского" Рабочая программа общепрофессиональной дисциплины "История стилей музыкальной эстрады" ОП. 02 по специальности 53....»

«Пинская Маргарита Владимировна ИНТЕРНЕТ-КОММУНИКАЦИЯ КАК ФАКТОР РАЗВИТИЯ КУЛЬТУРЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ САМОРЕАЛИЗАЦИИ СТУДЕНТОВ 24.00.01 – теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии Научный руководитель: Павелко Надеж...»

«ДОКУМЕНТЫ ПО ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЕ ЕВРЕЕВ В АРХИВАХ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА Путеводитель ФЕДЕРАЛЬНЫЕ АРХИВЫ Научные редакторы-составители А. И. Иванов М. С. Куповецкий А. Е. Локшин Санкт-Петербург РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ АРХИВ ФОНДЫ ГО...»

«Рабочая программа среднего общего образования по истории 10 класс Тольятти 2013 г. Пояснительная записка Рабочая программа разработана на основе Федерального компонента государственного стандарта среднего (полного) образован...»

«Виктор Владимирович Ерофеев Акимуды Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6619498 Акимуды / В. В. Ерофеев: РИПОЛ классик; Москва; 2012 ISBN 978-5-386-05063-4 Аннотация Главная героиня книги о самой книге: "Каждый поймет эту историю, как ему вздумается. Одни скажут, что это – сказка, другие – вмешательство во внутре...»

«Военно-исторический проект "Адъютант!" http://adjudant.ru/captive/index.htm Миловидов Б.П. История орловских легионов из военнопленных. 1812-1814 гг. Опубликовано: История орловских легионов из военнопленных. 1812– 1814 гг. // Эпоха 1812 г.: Исследования. Источники. Историография. Вып. VI. / Труды Государственного исто...»

«Vol. 167/2007 NR (2016) ISSN 1642-1248 ISSN 1642-1248 DOI: 10.15584/sofia.2016.16.12 Artykuy teoretyczne i historyczne Теоретические и исторические статьи Виктор П. Макаренко Южный федеральный университет, Ростов-...»

«"Consultng & Busness".–2009.-№08.-S.20-25. История "Контракта века" Ильхам Шабан, руководитель Центра нефтяных исследований Азербайджанская Республика по своим историческим традициям, геополитическому положению, наличию природных ресурсов, экономическому потенциалу и некоторым другим параметрам является важным элементом системы стран, входящих...»

«ПЕНЗЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Гуманитарный учебно-методический и научно-издательский центр Факультет педагогики, психологии и социальных наук Кафедра "Теория и практика социальной работы"XVI СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ ГОРГИППИЯ I (Материалы Анапской археологической экспедиции) Краснодарское книжное издательство 1980 П р е д и с л...»

«AK АДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) р I УСекая литература ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ Год издания четырнадцатый СОДЕРЖАНИЕ Стр. В. И. Каминский. Герой и героическое в литературе "переходного времени" 3 П. Е. Глинкин....»

«ISSN 2072-1692. Гуманітарний вісник ЗДІА. 2013. № 53 УДК 361.324.8 О.П. ПУНЧЕНКО (доктор философских наук, профессор, зав. кафедрой философии и истории Украины) Одесская национальная академия связи им. О. С. Попова E-mail:kaphedra.philos@onat.edu.ua О ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ СУЩНОСТНЫХ СОСТА...»

«Александровский Новый год (Александров – Лизуново с деревенским обедом под выступление русского народного хора Гагино Петушки Покров, 3 дня) Даты выезда: 31.12.15 Программа новогоднего тура: 07:45 сбор группы, ст. метро "Бабушкинская...»

«Отчет по метапредметному проекту "Территория чтения" "ГБОУ ШКОЛА № 2122" Подготовила педагог-библиотекарь Орлова Л. Н. Цели проекта.повышение качества обучения в образовательном учреждении;-повышение образовательного и культу...»

«РАССТРЕЛ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ В ИЮЛЕ 1918 Г. В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБСТАНОВКИ И РАССЛЕДОВАНИЕ ЭТОГО СОБЫТИЯ В ПОСЛЕДУЮЩЕЕ ВРЕМЯ 14 июля в лектории Троице-Сергиевой Лавры кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук Сергей Алексеевич Беляев прочитал лекцию на тему: "Расстрел царс...»

«УДК 130.2 А. Б. Манапова ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КАК ОБЩЕСТВЕННО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ТРАНЗИТ: ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И УГРОЗЫ КУЛЬТУРЕ На сегодняшний день, в эпоху глобализации и нарастания тенденций универсализации, с одной стороны, и тенденций самоидентификации – с другой, важными задачами являются выявление общечеловеческого соде...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.