WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Троцкий Лев Давидович Дневники и письма Под редакцией Ю. Г. Фельштинского Лев Давидович Троцкий Настоящее издание включает все дневники и записи дневникового ...»

-- [ Страница 4 ] --

- Вы остаетесь, чтобы вы ни говорили и ни делали, нашими непримиримыми противниками. Но вы преданы партии, мы знаем это. Партия требует от вас новой жертвы, более полной, чем все предшествующие: политического самоубийства, жертвы вашей совестью. Вы скрепите эту жертву, идя сами навстречу смертной казни. Только в этом случае можно будет поверить, что вы действительно разоружаетесь перед Вождем. Мы требуем от вас этой жертвы, потому что Республика в опасности. Тень войны падает на нас, фашизм поднимается вокруг нас. Нам необходимо любой ценой добраться до Троцкого в его изгнании, дискредитировать его рождающийся Четвертый Интернационал, сплотиться в священном единении вокруг Вождя, которого вы ненавидите, но которого вы признаете, потому что он сильнее. Если вы согласитесь, у вас останется надежда на жизнь. Если вы откажетесь, вы так или иначе исчезнете."

Виктор Серж имел возможность ближе и дольше нас всех наблюдать капитулянтов, их среду, их настроения. Он отводит большое место в поведении главных подсудимых, [таких] как Зиновьев, Каменев, Смирнов, их преданности партии и преклонению перед ее единством. Эти люди духовно родились в большевистской партии, она сформировала их, они боролись за нее, она подняла их на гигантскую высоту. Но организация масс, выросшая из идеи, выродилась в автоматический аппарат правящих. Верность аппарату стала изменой идее и массам. В этом противоречии безвыходно запуталась мысль капитулянтов.

У них не хватало духовной свободы и революционного мужества, чтобы во имя большевистской партии порвать с тем, что носило это имя. Капитулировав, они предали партию во имя единства аппарата. ГПУ превратило фетиш партии в удавную петлю и постепенно, не спеша, затягивала ее на шее капитулянтов. В часы просветления они не могли не видеть, куда это ведет. Но чем яснее становилась перспектива моральной гибели, тем меньше оставалось шансов вырваться из петли. Если в первый период фетиш единой партии служил психологическим источником капитуляций, то в последней стадии формула "единства" служила лишь для прикрывания конвульсивных попыток самосохранения.

5 января [1937 г.] Тем временем мы продвигаемся вперед. Температура воды 22°, в воздухе на солнце - 30°.

Показались дельфины, акулы и как будто небольшой кит (разногласия среди моряков).

Сегодня с утра проходили мимо берегов Флориды. Наша "Руфь" обогнала американское судно такого же примерно сложения. Капитан был доволен, и мы вместе с ним. Голые по пояс матросы висят на реях, придавая им белоснежный вид. Палубы, мачты окрашены заново. Приближаясь к Новому Свету, "Руфь" наводит свой туалет... В свободные часы я, кроме монографий о Мексике, читаю биографию сэра Базиля Захарова[3], которого Англия сделала баронетом, а Франция - кавалером самого большого креста Почетного легиона.

Пусть благомыслящая пресса обличает низкий моральный уровень революционеров... Но не будем уклоняться в область общей политики: мы еще не вышли из-под власти норвежского "социалистического" правительства, а сэра Базиля, несмотря на то, что сам он уже умер, можно без основания отнести к "актуальным", т. е. запретным, вопросам.

* * * В начале 1935 г., когда развертывалось первое дело об убийстве Кирова, мы жили с женой во французской деревушке, под Греноблем, (Isere), "инкогнито", т.





е. под чужим именем (с ведома полиции, разумеется). В телеграммах ТАССа проскользнуло мое имя в связи с предложением "консула" передать Троцкому письмо от Николаева[4], будущего убийцы Кирова. (Обвинительный акт ни словом не упоминал о реакции Николаева на это предложение, из чего с несомненностью следует, что Николаев ответил изумленно предприимчивому консулу: "А зачем я стану писать Троцкому?") Я немедленно же послал в печать короткое заявление о том, что дело идет о явной провокации агента ГПУ, вероятнее всего, консула одного из маленьких соседних государств, ибо ГПУ не решилось бы проделать такую операцию с консулом великой державы. В те дни "консул" оставался еще анонимным. Только через неделю советское правительство оказалось вынуждено открыто назвать его по настоянию дипломатического корпуса, подтвердив мое предположение: дело шло о консуле Латвии.

7 января [1937 г.] Остается два-три дня пути. Не знаю, скоро ли удастся в Мексике создать условия спокойной работы, как здесь на пароходе. Между тем, остается еще много недосказанного...

Температура воды 22°С. При открытых двери и иллюминаторе в каюте ночью было душно.

Сегодня появились, наконец, летающие рыбы. Вследствие постоянного изменения времени офицеры пропускают нередко норвежские эмиссии, так что новостей нет. Капитан вчера проявил большое удовольствие по поводу того, что в Америке не знают еще ничего о перемене курса нашего корабля: он явно боится покушений ГПУ, вероятно, со слов полиции.

Никто не называет, по крайней мере при мне, ГПУ по имени. Об опасности говорят намеками, неопределенно, вроде того, как если бы дело шло о подводных рифах. Так намеками во время войны говорили на испанском пароходе, везшем нас из Барселоны в Нью-Йорк, о немецких подводных лодках...

* * * Что бы ни говорили святоши чистого идеализма, мораль есть функция социальных интересов, следовательно, функция политики. Большевизм мог быть жесток и свиреп по отношению к врагам, но он всегда называл вещи своими именами. Все знали, чего большевики хотят. Нам нечего было утаивать от масс. Именно в этом центральном пункте мораль правящей ныне в СССР касты радикально отличается от морали большевизма.

Сталин и его сотрудники не только не смеют говорить вслух, что думают; они не смеют даже додумывать до конца, что делают. Свою власть и свое благополучие бюрократия вынуждена выдавать за власть и благополучие народа. Все мышление правящей касты насквозь проникнуто лицемерием. Чтоб залепить открывающиеся на каждом шагу противоречия между словом и делом, между программой и действительностью, между настоящим и прошлым, бюрократия создала гигантскую фабрику фальсификаций. Чувствуя шаткость своих моральных позиций, питая острый страх перед массами, она со звериной ненавистью относится ко всякому, кто пытается прожектор критики направить на устои ее привилегий. Травлю и клевету против инакомыслящих сталинская олигархия сделала важнейшим орудием самосохранения. При помощи систематической клеветы, охватывающей все: политические идеи, служебные обязанности, семейные отношения и личные связи, люди доводятся до самоубийства, до безумия, до прострации, до предательства. В области клеветы и травли аппараты ВКП, ГПУ и Коминтерна работают рука об руку. Центром этой системы является рабочий кабинет Сталина. Отсюда методически подготовлялся московский процесс.

Старый норвежский социалист Ш., долгие годы входивший в ряды Коминтерна, рассказывал мне, как во время его пребывания в Москве (или, может быть, в Крыму) пресса Коминтерна открыла против него кампанию личной клеветы, о политических мотивах которой он мог лишь строить догадки. "Первая моя реакция,- говорил Ш.,- имела чисто физиологический характер: со мной приключился припадок рвоты, который длился не менее получаса... После этого я порвал с Коминтерном". Норвежец уехал в Норвегию. Но опальному советскому гражданину уехать некуда. В таком же положении находятся многочисленные эмигранты из фашистских стран. ГПУ рассматривает их просто как сырой материал для своих комбинаций.

На Западе не имеют и приблизительного представления о том количестве литературы, которое издано в СССР за последние 13. лет против левой оппозиции вообще, автора этих строк в частности и в особенности. Десятки тысяч газетных статей в десятках миллионов экземпляров, стенографические отчеты бесчисленных обвинительных речей, популярные брошюры в миллионных тиражах, толстые книги разносили и разносят изо дня в день самую отвратительную ложь, какую способны изготовить тысячи наемных литераторов, без совести, без идей и без воображения.

Во время нашего интернирования мы наталкивались несколько раз у радиоприемника на речи из Москвы (после некоторых колебаний и проволочек социалистическое правительство великодушно разрешило нам иметь радиоприемник в нашей тюремной квартире) на тему о том, что Троцкий хочет опрокинуть правительство народного фронта Испании и Франции и истребить советских вождей, чтоб таким образом обеспечить победу Гитлера в будущей войне против СССР и его союзников.

Монотонный, безразличный и вместе [с тем] наглый голос "оратора" отравлял в течение нескольких минут атмосферу нашей комнаты. Я взглянул "а жену: на лице ее было непреодолимое отвращение; не "ненависть", нет, а именно отвращение. Я повернул штифт и закрыл оратору глотку. В Sundby можно было позволить себе такую роскошь. А в СССР?

Иностранная печать Коминтерна настраивается по камертону московской "Правды" и, если силы позволяют, пытается превзойти ее. После первого кировского процесса (январь 1935 г.), где в обвинительном акте упоминалось мимоходом, без выводов, что некий консул просил у Николаева письма к Троцкому, L'Humanite, главный орган Сталина на Западе, заявила: "Руки Троцкого в крови Кирова". Автором статьи был Duclos[5], нынешний вицепрезидент палаты депутатов и давний литературный агент ГПУ. "Правда" в те дни оставалась значительно осторожнее: тема о латышском консуле жгла пальцы... После набега норвежских наци на мою квартиру6 та же L'Humanite сообщала, под видом телеграммы из Осло, что норвежское правительство открыло против меня расследование, так как установлена моя связь с фашистами, которые нанесли мне ночью визит. Я беру первые попавшиеся примеры и, наверное, не самые яркие. Грязный поток лжи извергался свыше 12 лет, прежде чем принял форму московского судебного процесса, самого вероломного, самого подлого из всех процессов, какие бесчестили нашу планету.

Французская Лига прав человека решила высказать авторитетное слово по поводу московского процесса. Она создала комиссию почти исключительно из буржуазных "друзей СССР". Комиссия поручила представить доклад адвокату Розенмарку[7]. Какие у него данные для этого, не знаю. Мне написали, что это крупный адвокат по гражданским делам.

Его доклад представляет второе издание доклада D. N. Pritt'a[8]. Лига поспешила доклад Розенмарка (высокий образчик юридического кретинизма и политической недобросовестности!) напечатать в своем официальном издании. О, конечно, лишь в качестве личного мнения докладчика, но с какими комплиментами по его адресу!

Расследование еще только предстоит. Как оно ведется, в каких рамках и какими темпами, неизвестно. А пока что в порядке "дружбы" с СССР пущен в оборот постыдный документ.

Розенмарк прямо пишет, что во всякой другой стране Троцкий был бы приговорен к смерти par contumace[9], московский же суд постановил "только" арестовать Троцкого в случае его появления на советской территории... Этот буржуазный делец считает, таким образом, доказанной мою "террористическую" деятельность в союзе с гестапо. Нужно ли дивиться?

Если порыться во французских изданиях 1917 и следующего годов, то нетрудно убедиться, что все эти Розенмарки считали тогда Ленина и Троцкого агентами немецкого генерального штаба. Французские демократические патриоты остаются, таким образом, в традиции;

только в 1917 г. они были против нас в союзе с царскими дипломатами, с Милюковым и Керенским, а теперь они выступают в качестве официальных "друзей" Сталина, Ягоды и Вышинского[10]...

"Лига прав человека" примыкается, конечно (справа), к народному фронту и его правительству. С этой стороны небесполезно напомнить, что когда правительство Даладье[11] представило мне в 1933 году право убежища, вся печать Коминтерна, являющаяся в то же время печатью ГПУ, трубила, что я прибыл во Францию с целью помогать Даладье и Блюму осуществить, наконец, военную интервенцию против СССР. Что Леон Блюм является одним из активных организаторов военного похода против советского государства, считалось в то время вполне доказанным: Леон Блюм был тогда не союзником, не другом, не "дорогим товарищем" (L'Humanite), а просто-напросто социал-фашистом. Но времена меняются, и подлоги ГПУ меняются вместе с ними.

* * * Неряшливо монтируя процесс, ГПУ явно переоценило свои силы и во всяком случае упустило из виду, что я и мой сын можем успеть нанести сокрушительный удар, по крайней мере, той части московской амальгамы, которая касается нашей жизни и деятельности за границей. Уже во время самого процесса мне удалось через норвежское телеграфное бюро опровергнуть показания двух важнейших свидетелей: Гольцмана[12] и Ольберга[13].

После того работа не прекращалась ни на один день. Перед самым отъездом из Норвегии я получил из Парижа сообщение, что в результате долгих усилий удалось разыскать в министерских архивах телеграмму моей жены тогдашнему министерству Эррио и телеграфное распоряжение Эррио французскому консулу в Берлине о выдаче нашему сыну визы на въезд во Францию для свидания с нами во время нашего возвращения из Дании в декабре 1932 г.

Эти две телеграммы в сочетании с визами на паспорте сына - даже независимо от показаний нескольких десятков свидетелей - полностью, окончательно и бесследно опровергают показания Голъцмана о том, как мой сын встречал его в копенгагенском отеле Бристоль (несуществующем с 1917 г.) и отводил на свидание со мною.

Пример Гольцмана особенно ярко, отчетливо, неопровержимо показывает, как подсудимые в угоду ГПУ лгали сами на себя - только затем, чтоб втянуть в дело меня. Если так обстоит дело с показаниями Гольцмана, почему оно должно обстоять лучше с показаниями других обвиняемых?

И оно действительно обстоит не лучше. Признания Ольберга, взрывающиеся собственными противоречиями, опровергаются сверх того аутентичными документами и безупречными показаниями. Де-сятки свидетелей, неотступно охранявших меня в течение моего недельного пребывания в Копенгагене, уже дали показания под присягой о том, что среди моих посетителей (список их точно установлен) не было ни Бермами, ни Фрица Давида[14]. Элементарный анализ показаний этих двух агентов Коминтерна обнаруживает, как несчастливо, несмотря на осторожность, они лгут. Десятки побочных обстоятельств, точно установленных и документированных, присоединяются к тому, чтоб от всей "копенгагенской" главы, имеющей решающее значение для процесса, не оставить камня на камне. Показания Мрачковского[15] и Дрейцера[16] (история с химическим письмом) не выдерживают прикосновения "технической" критики и находятся, к тому же, в прямом противоречии с показаниями других подсудимых. "Признания" Смирнова, несмотря на то, что они нагло сокращены и лживо "резюмированы" в официальном отчете, дают достаточно яркую картину трагической борьбы этого честного и искреннего старого революционера с самим собою и со всеми инквизиторами. Менее уязвимы, на первый взгляд, признания Зиновьева и Каменева: фактического содержания в них нет совершенно; это агитационные речи и дипломатические ноты, а не живые человеческие документы. Но именно этим они выдают себя. И не только этим. Нужно сопоставить признания Зиновьева и Каменева в августе 1936 г. с их же признаниями и покаяниями, начиная с декабря 1927 года, чтоб установить на протяжении девяти лет своеобразную геометрическую прогрессию капитуляций, унижения, прострации. Если вооружиться математическим коэффициентом этой трагической прогрессии, то признания на процессе 1б-ти предстанут перед нами как математически необходимое заключительное звено длинного ряда...

Вся эта работа анализа и критики фактической стороны судебного отчета уже произведена, отчасти опубликована (брошюры Л. Седова, В. Сержа, ряд статей и пр.). Всего этого материала более чем достаточно для того, чтоб требовать организации контрпроцесса.

Авторитетная и беспристрастная следственная комиссия, действующая в обстановке полной независимости, способна будет, несмотря на противодействие ГПУ и Коминтерна, взвесить и оценить по достоинству все составные части московского процесса, т. е. все ингредиенты сталинской амальгамы. Создания такой международной комиссии мы добьемся. Уже сейчас над этой задачей работают в разных странах многие тысячи людей, в том числе видные деятели с безупречными именами. Пред лицом этой будущей комиссии мы предстанем не с пустыми руками. Мы вовсе не хотим недооценивать силы ГПУ. Дело идет для московских "вождей" о слишком большой ставке, и они не остановятся перед самыми сильнодействующими средствами (грабеж архивов в Париже - только скромное начало!)[17], чтоб помешать нам раскрыть правду. Тому или другому из нас могут физически помешать довести работу до конца. На этот счет техника ГПУ вполне стоит на высоте его злой воли.

Но и физическая ликвидация еще оставшихся в живых "обвиняемых" не поможет московским Борджиа[18]. Вопрос поставлен открыто перед мировым форумом. Одно-два дополнительных убийства из-за угла лишь еще глубже всколыхнули бы общественное мнение рабочих организаций и совесть всех честных людей. Выпав из одних рук, расследование было бы подхвачено другими руками. Процесс Сталина и К0 будет доведен до конца!

Этими страницами дорожного дневника я не пытаюсь заменить расследование, а хочу лишь дать к нему политическое и психологическое введение. Все, что я пишу на этих беглых, может быть, слишком беглых, страницах, настолько связано со всей моей жизнью, с мыслями и чувствами каждого дня, что мне самому очень нелегко судить, насколько убедительно то или другое соображение для читателя. Во всяком случае я стараюсь дать ему хотя бы важнейшие нити для самостоятел[ьного анализа].

* * * 15 сентября, т. е. через две с лишним недели после интернирования, я отправил своему адвокату г. Пюнтервольду[19] обширное письмо, которое привожу ниже с некоторыми сокращениями:

"1. Советское правительство не считает возможным требовать моей выдачи. Почему?

Дело ведь идет об убийстве и покушениях на убийство. Заговор с моим участием ведь "доказан". Доказательства могли иметь неоспоримый и непреодолимый характер, иначе нельзя было бы расстрелять 16 человек. Почему же не предъявить эти доказательства норвежской юстиции? Этим была бы достигнута двойная выгода: 1) недоверие всего цивилизованного человечества к московскому процессу было бы устранено одним ударом;

2) я был бы выдан. Этого, однако, они не сделали. Почему? Потому что они не имеют никаких доказательств, ни даже тени их. Потому что все это дело есть хладнокровно подстроенный подлог, не способный выдержать и легкого прикосновения свободной критики Образ действий советской дипломатии (требование высылки, а не прямой выдачи) есть прикрытое, но безошибочное доказательство преступления ГПУ. Общественное мнение всего мира должно отдать себе в этом отчет.

2. Рядом со мною объявлен "виновным" и мой сын, хотя и он не был ни судим, ни даже вызван в суд. Мой сын, оказывается, подбирал этих удивительных террористов из гестапо для посылки их в Москву. Сын мой проживает во Франции. Советское правительство обратилось со своей недружелюбной йотой только к норвежскому правительству, но не к французскому. Почему? Не потому ли, что Франция больше? Но разве юстиция измеряется квадратными километрами? Или потому, что Москва находится в союзе с Парижем? Или, наоборот, потому что со стороны французского правительства она опасалась более энергичного отпора? В разбор этих вопросов я не вхожу. Я констатирую лишь в высшей степени важный факт: Москва попыталась оказать открытое давление только на норвежское правительство.

Что касается двух нот норвежского правительства, то они интересуют меня здесь, разумеется, не с политической, а с юридической точки зрения. Москва говорит по существу:

Троцкий организовал террористические акты, мы требуем его высылки из Норвегии. На это норвежокое правительство отвечает: "Но ведь мы его уже интернировали!" Фальсификаторы, в которых недостатка нет, могут истолковать этот ответ так, как если [бы норвежское правительство интернировало меня из-за террористических актов... В действительности же паспортная контора и норвежское правительство обвиняют меня не в том, что я, в союзе с гестапо, хочу опрокинуть русские Советы посредством террористических актов, а в том, что я, посредством своих статей и писем, хочу помочь рабочим массам Франции учредить французские Советы. Иначе сказать, норвежское правительство интернировало меня по обвинению в том, что я веду литературную работу в духе и смысле Четвертого Интернационала. Установление этого обстоятельства имеет важнейшее значение для противодействия ложным и клеветническим истолкованиям причин нашего (моего и моей жены) интернирования.

Последняя нота советского правительства гласит, что норвежское правительство несет отныне "полную ответственность за дальнейшее пребывание Троцкого в Норвегии". Эти слова можно было бы расценивать как пустую дипломатическую фразу для прикрытия отступления. По моему мнению, такая оценка была бы ложна. Московский процесс, если взять его в зеркале мирового общественного мнения, есть страшное фиаско. Но ведь 16 человек все же убиты! Правящая клика не может перенести это фиаско.

Как после крушения первого кировского процесса (январь 1935 г.) она вынуждена была подготовить второй, так и теперь, для поддержания своих обвинений против меня, она не может не открывать новые "покушения", "заговоры" и пр. Более того она должна позаботиться и о том, чтоб перенести операционную базу моего "терроризма" из Копенгагена в Осло (или даже Sundby).

В этой связи необходимо спросить себя: почему ГПУ столь неудачно уцепилось за Копенгаген, где мы провели всего только 8-9 дней? Ведь гораздо осторожнее было бы перенести мои "террористические" свидания в Турцию, где мы прожили четыре с половиной года. Объяснение напрашивается само собою: Копенгаген нужен был как параллель к Осло, как средство давления на норвежское правительство. С этой "параллелью" они, как вы знаете, скандально провалились. Не остается, значит, ничего другого, как исправить этот провал при помощи новой амальгамы. Возвещаются новые процессы. Новые провокаторы творят свою работу.

Как может, однако, ГПУ создать какую-либо "норвежскую" амальгаму? Этого я не знаю.

Само ГПУ этого, может быть, еще не знает. Дело во всяком случае не легкое. Но оно должно быть выполнено, так как ставка "вождя" слишком велика. Я ограничусь поэтому здесь чисто гипотетическими соображениями:

а) среди 16-ти казненных не было ни одного "троцкиста": все они, если оставить в стороне агентов-провокаторов, капитулировали уже в 1928-29 гг. и с того времени открыто и резко боролись против меня. Этих людей ГПУ могло месить, как тесто. В Советском Союзе имеются, однако, действительные "троцкисты": тысячи их находятся в тюрьмах и ссылке.

Эти люди не подходили для амальгам ГПУ. Их оставили поэтому в стороне. Теперь, однако, после процессов и казней, все они попадут под дуло ультиматума: либо раскаянье и "признанье", либо смерть. Возможно, что часть дрогнет под этим адским давлением и будет применена для новой судебной инсценировки.

б) Расстрел 16-ти, самоубийство, аресты новых тысяч, пытка голодом десятков тысяч, травля - все это может вызвать у известной части молодежи действительные террористические тенденции. Так всегда бывало в старой России. Так может случиться и на этот раз. Как в деле Кирова, ГПУ будет изо всех сил раздувать каждый террористический огонек. На этом пути можно избавиться мимоходом от какого-нибудь неудобного сановника и построить на этом новый, совсем свеженький процесс против троцкистов. Искусство ГПУ сведется в данном случае к тому, чтобы найти Ольбергов, Берманов-Юриных и пр., которые получили свои директивы прямехонько из Осло... Кто знает? Агент ГПУ может заявиться к вам, г. адвокат, чтобы самым дружественным образом справиться о моем здоровье, а затем этот негодяй заявит на новом процессе, что через посредство адвоката Пюнтервольда он получил химически написанные террористические инструкции, которые он затем, разумеется, "из предосторожности", сжег. Чтоб украсить свои показания, он может украсть с вашего стола парочку даже и таких "вещественных доказательств"!

6. Кто-нибудь скажет: после опыта 16-ти, которые все поплатились жизнью, никто не пойдет больше на такого рода сделку. Иллюзия! Процесс 16-ти не первый в своем роде и не последний. ГПУ не оставляет своим жертвам большого выбора. Упорствующим господа инквизиторы говорят: "Тех мы расстреляли, так как они были действительно террористами, но вы ведь не виновны, и вам нечего бояться..." И все идет дальше своим чередом.

Потому я и говорю: если сталинская клика совершила на дипломатическом пути некоторое тактическое отступление (ничего другого ей в данный момент и не оставалось), то только для того, чтоб тем лучше подготовить стратегическое наступление. В этом и состоит дерзкое предупреждение насчет "ответственности" норвежского правительства".

Я просил адвоката копию этого письма переслать правительству, другую копию вручить печати. Таким образом, я хотел хоть отчасти затруднить инсценировку новых амальгам. Но находчивое "социалистическое" (просят не забывать!) правительство конфисковало письмо по дороге к адвокату и не позволило ему даже снять копию для моего а,рхива. К счастью, у меня сохранился черновой набросок... Иногда я спрашиваю себя: кто играл за последние полгода в моей судьбе более отталкивающую роль: "вождь народов" Сталин или социалистический премьер Нигорсвольд?20 Не будем себе, однако, ломать голову над этим вопросом...

* * * Инструкция мексиканскому консулу в Осло гласила: сообщить в дискретной форме

Троцкому или его адвокату, что Троцкий может получить визу, если пожелает. Я заявил:

немедленно и с благодарностью обращусь за визой, как только согласую с друзьями вопрос об условиях переезда. Правительство отказало в свидании с друзьями и получило визу само.

Как? Об этом я узнаю только в Мексике. Но виза не действительна без моей подписи. Я дам ее, когда будут обеспечены мне и моей жене элементарные интересы при высадке. Мы не можем и не хотим очутиться на незнакомой нам пристани без друзей, без языка и вдобавок без денег (норвежское правительство не выдало нам наши деньги на руки, а обещало их переслать в Мексику). "Капитан сообщил обо всем этом нашему консулу в Тампико, ответил офицер, - но в таком случае мы и вопрос о револьверах отложим до завтра". Он взял со стола револьверы и разорвал уже выданную мною расписку [в их получении]. Маленькая буря в стакане воды, вернее, последний всплеск бурь в Осло и в Sundby... Капитан (формулировал с моей помощью телеграмму в Тампико. Посмотрим, что принесет завтрашний ответ.

8 января [1937 г.] Из-за нездоровья пришлось прервать работу. Едем на Tampico. Положение с высадкой остается неопределенным. Об ответе норвежского консула нам ничего не говорят. В то же время танкер со вчерашнего вечера убавил ход, чтоб прибыть в Тампико не сегодня вечером, а завтра утром. Путь займет, следовательно, почти 21 сутки. При замедленном ходе танкер дрожит, точно от сдерживаемого нетерпения. Писать (трудно. Закончить работу придется уже на суше.

Только что приходил полицейский офицер. Правительство из Осло сообщает ему на основании американских газет, что из Соединенных Штатов прибывает в Мексику "один из друзей Троцкого, Новак[21], для принятия мер личной безопасности". От консула в Тампико получено пока лишь предложение прибыть не вечером, а утром. Полицейский выражает надежду, что все будет all right[22]... Воспользовавшись замедленным ходом судна, моряки спустили в воду большой крюк с мясной наживой для акулы.

Показания Троцкого об отбытии из Норвегии[23] Мы с женой выехали из Норвегии, после 4-месячного интернирования, на танкере "Руфь". Организация поездки принадлежала норвежским властям. Подготовка была произведена в совершенной тайне. Норвежское правительство, насколько я понимаю, опасалось, как бы танкер не стал жертвой моих политических противников. Путешествие продолжалось почти 20 дней. Танкер шел без всякого груза, если не считать 2 000 тонн морской воды. Погода нам чрезвычайно благоприятствовала. Со стороны капитана танкера и всего вообще экипажа мы не встречали ничего, кроме внимания и доброжелательности. Им всем моя жена и я выражаем здесь искреннюю благодарность. Во время пути я получил от американских агентств и газет радиограммы с просьбой ответить на ряд вопросов.

Я не мог, к сожалению, выполнить этой просьбы, так как норвежское правительство, считая себя призванным охранять Соединенные Штаты и другие страны от моих идей, отказало мне в праве пользоваться радио танкера. Я не мог даже снестись с американскими друзьями по чисто практическим вопросам самой поездки. Для контроля нас сопровождал старший полицейский офицер. Из Норвегии мы увезли чувства искренней симпатии и уважения к норвежскому народу. Что касается так называемого социалистического норвежского правительства, то единственным объяснением его поведения является дипломатическое и коммерческое давление извне. Является ли этот факт оправданным, я здесь говорить не буду.

Я надеюсь высказаться по этому вопросу вскоре с необходимой подробностью.

Официальным мотивом моего интернирования явилась моя открытая литературная деятельность за пределами Норвегии, в частности и в особенности моя статья о французских делах в нью-йоркском еженедельнике Nation. Как это ни невероятно, но это так! Что касается моей жены, то она была интернирована даже без попытки объяснения.

Во время нашего заключения я особым исключительным законом лишен был права привлекать клеветников к судебной ответственности и вообще предпринимать какие бы то ни было шаги для опровержения чудовищных обвинений. К счастью, сын мой, Leon Sedoff, проживающий в Париже, успел выпустить за это время "Livre rouge sur proces de Moscou". Ha стр. 125 этой книжки собраны совершенно неопровержимые материалы для раскрытия московских фальсификаций.

Готовность мексиканского правительства предоставить нам право убежища мы встретили с тем большей благодарностью, что беспримерный образ действий норвежского правительства чрезвычайно затруднял получение визы в какой-либо другой стране.

Мексиканское правительство может не сомневаться, что я ни в чем решительно не нарушу тех условий, которые мне поставлены и которые вполне совпадают с моими собственными намерениями: полное и абсолютное невмешательство в мексиканскую политику и столь же полное воздержание от каких бы то ни было актов, способных нарушить дружественные отношения Мексики с другими странами. Что касается моей литературной деятельности в мировой печати, всегда за моей подписью и ответственностью, то она нигде до сих пор не вызывала каких бы то ни было легальных -преследований. Не будет вызывать, надеюсь, и впредь.

За двадцать дней путешествия я привел в порядок те показания, какие я давал в течение четырех часов перед норвежским судом в качестве свидетеля по делу о ночном нападении группы норвежских фашистов на мои архивы (5 авг[уста] 1936 г.). Мои показания касались не только самого нападения, не только моей политической деятельности и причин и условий моего интернирования, но и московского процесса 16-ти (Зиновьев и др.) и выдвинутого против меня лично чудовищного обвинения в организации террористических актов в союзе с гестапо. Я присоединил к этим показаниям, данным мною под судебной присягой, обширный комментарий, характеризующий подготовку последних московских процессов, личность главных подсудимых, методы извлечения добровольных признаний и т.

д. Эта книжка, которая выйдет вскоре на разных языках[24], облегчит, как я надеюсь, широким кругам читателей понимание того, где именно следует искать преступников: на скамьях обвиняемых или на скамьях обвинителей. Я всемерно подчеркиваю выдвинутое выдающимися и безупречными деятелями политики, науки и искусства разных стран требование о создании международной следственной комиссии для рассмотрения всех материалов и данных относительно последних советских процессов. В распоряжение такой комиссии я охотно предоставлю свои обширные архивные материалы.

Что касается моих дальнейших планов, то пока я могу сказать о них немногое. Я хочу ближе познакомиться с Мексикой, вообще с Латинской Америкой, так как в этой области мои познания особенно недостаточны. Я намерен возобновить свои занятия испанским языком, прерванные свыше 20 лет тому назад. Из литературных задач на первом месте стоит окончание биографии Ленина: "болезнь, затем интернирование прервали эту работу на полтора года. В нынешнем году я надеюсь закончить ее[25].

Я покинул Европу, раздираемую ужасающими противоречиями и потрясаемую предчувствием новой войны. Этой всеобщей тревожностью объясняется возникновение бесчисленных панических и ложных слухов, распространяющихся по разным поводам, в том числе и по поводу меня. Мои враги искусно пользуются против меня этой атмосферой общей тревоги. Они продолжат, несомненно, свои усилия и в Новом Свете. На этот счет я не делаю себе никаких иллюзий. Моей защитой остается моя постоянная готовность представить общественному мнению открытый отчет о моих взглядах, планах и действиях. Я твердо надеюсь на беспристрастие и: объективность лучшей части печати Нового Света.

По поводу смерти Льва Седова[26] Рана еще слишком свежа, и мне трудно еще говорить, как о мертвом, о Льве Седове, который был мне не только сыном, но и лучшим другом. Но есть один вопрос, на который я обязан откликнуться немедленно: это вопрос о причинах его смерти. Должен сказать с самого начала, что в моем распоряжении нет никаких прямых данных, которые позволяли бы утверждать, что смерть Л. Седова есть дело рук ГПУ. В телеграммах, полученных моей женой и мною из Парижа от друзей, нет ничего больше того, что заключается в сообщениях телеграфных агентств. Но я хочу дать некоторые косвенные сведения, которые могут, однако, иметь серьезное значение для судебного следствия в Париже.

Неверно, будто сын страдал хронической болезнью кишечника. Сообщение об этой болезни явилось для матери и для меня полной неожиданностью. Неверно, будто он тяжело болел в течение нескольких последних недель. В моих руках - последнее полученное мною от него письмо, от 4 февраля. В письме, очень оптимистическом по тону, ни слова не говорится о болезни. Из письма видно, наоборот, что Л. Седов развивал в те дни очень большую активность, особенно в связи с предстоящим процессом убийц Рейсса[27] в Швейцарии, к собирался продолжать ее.

Смерть Л. Седова последовала, видимо, в ночь с 15 на 16. Между письмом и смертью протекло, таким образом, всего 11 дней. Другими словами, заболевание имело полностью характер внезапности.

Нет, разумеется, основания сомневаться в беспристрастности судебно-медицинской экспертизы, каковы бы ни были ее заключения. Не будучи специалистом, я позволю себе, однако, указать на одно важное обстоятельство: если допустить отравление, то нужно помнить, что дело идет не об обыкновенных отравителях.

В распоряжении ГПУ имеются столь исключительные научные и технические средства, что задача судебно-медицинской экспертизы может оказаться более чем трудной. Каким образом ГПУ могло найти доступ к сыну? И здесь я могу ответить только гипотетически. За последний период было несколько случаев разрыва агентов ГПУ с Москвой. Все порывавшие, естественно, искали связи с сыном, и он - с тем мужеством, которое отличало его во всех его действиях, - всегда шел таким свиданиям навстречу. Не было ли, в связи с этими разрывами, какой-либо западни? Я могу только выдвинуть это предположение. Проверить его должны другие.

6) Французская коммунистическая печать уделяла Льву Седову много внимания, разумеется, враждебного. Однако о смерти его ни одна из коммунистических газет не поместила ни строки (см. телеграммы из Парижа). Совершенно так же было и после убийства Игнатия Рейсса в Лозанне. Такого рода "осторожность" становится особенно многозначительной, если принять во внимание, что в острых для Москвы вопросах французская печать Коминтерна получает непосредственные инструкции от ГПУ через старого агента ГПУ Жака Дюкло и других.

Я ничего не утверждаю. Я только сообщаю факты и ставлю вопросы.

18 февраля, час пополудни, 1938 г.

Койоакан Л. Троцкий Телеграмма для прессы[28] Всем многочисленным друзьям, которые в течение этой черной недели поддержали нас своим сочувствием, мы выражаем самую глубокую и искреннюю благодарность.

23 февраля 1938 г. Наталья Седова Койоакан Лев Троцкий Процесс Бухарина Мы живем с женой эти дни так же, как жили всегда, только под гнетом самой большой утраты, какую нам пришлось пережить. Рабочий день начинается с чтения телеграмм о московском процессе. Несмотря на все, мы не разучились ни изумляться, ни возмущаться. Я сажусь за писание очередных статей и заявлений. Жена и мои молодые сотрудники разыскивают материалы и документы. Почта приносит нам каждое утро многочисленные письма сочувствия со всех концов света. Не уменьшая нашего горя, письма дают нравственное удовлетворение. Звонки телефонов. Мои сотрудники записывают со слов журналистов последние новости о процессе. Мы переглядываемся с усталым изумлением по поводу показаний несчастных подсудимых. Мои статьи и заявления переводятся тем временем на иностранные языки. Каждая дата и цитата тщательно проверяются. Из НьюЙорка прибывает по воздушной почте "Нью-Йорк Таймс". Мы читаем телеграммы из Москвы, уточняем детали в статьях. Наступает вечер. Статьи отправлены на телеграф. Отдых состоит в воспоминаниях о сыне, жизнь которого так неразрывно была связана с нашей жизнью за последние три десятилетия. Ночь и снова день. Нас поддерживает мысль, что мы продолжаем служить делу, которому служили всю жизнь.

8 марта 1938 г.

Этапы сталинской историографии[29] 1) 25 окт. 1918 г. - статья Сталина. Смысл ее: не думайте, что один Троцкий, и другие принимали участие.

2) Троцкий дрался хорошо, но дрались и другие.

3) Никакой особой роли Троцкий не играл.

4) Троцкий был противником восстания (это последняя статья). Достоверность утверждений Сталина обратно пропорциональна квадрату времени.

Дополнительное заявление Г-н судебный следователь![30] В дополнение к моему заявлению от 19 июля[31] я имею честь присовокупить нижеследующие соображения:

Я советовался с компетентными врачами. Ни один из них не может, разумеется, рискнуть противопоставить заочную экспертизу экспертизе высококвалифицированных французских специалистов, оперировавших над трупом. Однако врачи, с которыми я совещался, единодушно находят, что ход болезни и причины смерти не выяснены следствием с той необходимой полнотой, которой требуют исключительные обстоятельства данного дела.

Ярче всего неполнота следствия подтверждается поведением хирурга, г-на Тальгеймера.

Он отказался давать объяснения, сославшись "а "профессиональную тайну". Закон дает такое право врачу. Но закон не обязывает врача пользоваться этим правом.

Чтоб укрыться за профессиональную тайну, у врача должен быть, в данном случае, налицо исключительный интерес. Каков же интерес г-на Тальгеймера? Не может быть и речи в данном случае об охранении тайны самого врача. В чем же может состоять эта тайна? У меня нет никакого основания подозревать г-на Тальгей мера в преступных действиях. Но совершенно очевидно, что если бы смерть Седова естественно и неизбежно вытекала из характера его болезни, то у хирурга не могло бы быть ни малейшего интереса или психологического побуждения отказываться от дачи необходимых разъяснений.

Укрываясь за профессиональную тайну, г-н Тальгеймер говорит этим самым: в ходе болезни и в причинах смерти есть особые обстоятельства, выяснению которых я не желаю содействовать. Никакого другого толкования поведению г-на Тальгеймера дать нельзя.

Рассуждая чисто логически, нельзя неприйти к выводу, что к ссылке на профессиональную тайну врач мог, в данных обстоятельствах, прибегнуть в одном из следующих трех случаев:

а) если б он был заинтересован в сокрытии собственного преступления;

б) если б он был заинтересован в сокрытии собственной небрежности;

в) если б он был заинтересован в сокрытии преступления или небрежности своих коллег, сотрудников и прочее.

Демонстративное молчание г-на Тальгеймера само по себе уже указывает программу следствия: надо во что бы то ни стало раскрыть те обстоятельства, которые побудили хирурга укрыться за профессиональную тайну.

Неясными, недостаточными и отчасти противоречивыми являются показания владельца клиники д-ра Симкова. Знал или не знал он, кто таков его пациент? Этот вопрос не раскрыт совершенно. Седов был принят в клинику под именем "Мартэн, французский инженер".

Между тем д-р Симков разговаривал с Седовым в клинике по-русски. Именно благодаря этому сиделка Эйсмон узнала, по ее словам, что Мартэн - русский или владеющий русским языком. Запись Седова под чужим именем была сделана, как отмечают сами документы следствия, в целях безопасности. Знал ли об этих целях д-р Симков? И если знал, то почему обращался к больному по-русски в присутствии сиделки Эйсмонт? Если он делал это по неосторожности, то не проявил ли он ту же неосторожность и в других случаях?

Д-р Жирмунский, директор клиники, считался, по сведениям полиции, "сочувствующим большевикам". Это в наши дни очень определенная характеристика. Она означает: друг кремлевской бюрократии и ее агентуры.

Жирмунский заявил, что о действительной личности больного он узнал только накануне его смерти от г-жи Молинье. Если принять эти слова на веру, то придется заключить, что г-н Симков, который предупредил по телефону Жирмунского о прибытии больного заранее, скрывал от своего ближайшего сотрудника действительную личность "французского инженера Мартэна". Вероятно ли это? При сестре Эйсмонт Симков, как уже сказано, разговаривал с больным по-русски. Жирмунский знает русский язык. Или же у Симкова были специальные причины остерегаться Жирмунского?

Какие именно?

"Сочувствующий большевикам" - это очень определенная характеристика. Следствие явно останавливается здесь на полдороге. В условиях русской эмиграции такое "сочувствие" не остается, в наши дни, платоническим. "Сочувствующий" становится обычно во враждебное отношение к белой эмиграции. Из каких рядов почерпал г-н Жирмунский своих клиентов? Общается ли он с кругами советского посольства, торгпредства и проч. ? Если да, то в круг его клиентов входят, несомненно, наиболее ответственные агенты ГПУ.

О политических симпатиях владельца клиники, г-на Симкова, в документах не сказано почему-то ничего. Это серьезный пробел. Тесное сотрудничество Симкова с Жирмунским заставляет пред полагать, что и г-н Симков не враждебен советским кругам, и, возможно, имеет в этой среде связи. Какие именно?

Д-р Симков является сотрудником медицинского издания "Эвр Ширужикаль ФранкоРюсс". Какой характер носит это издание: является ли оно делом блока французских врачей и советского правительства, или же, наоборот, от имени русской медицины выступают белые эмигранты? Этот вопрос остался без всякого освещения. Между тем не только полиция, но и младенцы знают, что под прикрытием всякого рода медицинских, юридических, литературных, пацифистских и иных организаций и изданий ГПУ создает свои укрепленные пункты, которые служат ему, особенно во Франции, для безнаказанного совершения преступлений.

Нельзя не упомянуть здесь об одном в высшей степени важном обстоятельстве, на которое я позволяю себе обратить ваше особое внимание, г-н судья. Г-н Симков имел, как известно, несчастье потерять в этом году двух сыновей, ставших жертвой обвала. В тот период, когда действительная судьба мальчиков оставалась еще загадочной, г-н Симков в одном из интервью, данных им французской печати, заявил, что если его сыновья похищены, то это могло быть сделано только "троцкистами" как месть за смерть Седова.

Эта гипотеза поразила меня в свое время своей чудовищностью. Я должен прямо сказать, что такое предположение могло прийти в голову либо человеку, совесть которого не была вполне спокойна; либо человеку, который вращается в смертельно враждебных мне и Седову политических кругах, где агенты ГПУ могли прямо натолкнуть мысль несчастного отца на фантастическое и возмутительное предположение. Но если у г-на Симкова существуют дружественные отношения с теми кругами, которые систематически занимаются физическим истреблением "троцкистов"", то нетрудно допустить и то, что эти дружественные отношения могли быть, и даже без ведома г-на Симкова, использованы для преступления против Седова.

В отношении персонала клиники, начиная с г-на Жирмунского, полицейское расследование неизменно повторяет формулу о "непричастности" этих лиц к активной политической деятельности, считая, видимо, что это обстоятельство освобождает от необходимости дальнейшего расследования. Такой взгляд является заведомо фальшивым.

Дело идет вовсе не об открытой политической деятельности, а о выполнении наиболее секретных и преступных заданий ГПУ. Агенты такого рода, подобно военным шпионам, разумеется, не могут компроментировать себя участием в агитации и пр.; наоборот, в интересах конспирации они ведут в высшей степени мирный образ жизни. Однообразные ссылки на "неучастие" всех допрошенных в активной политической борьбе свидетельствовали бы о чрезвычайной наивности полиции, если бы за ними не скрывалось стремление уклониться от серьезного расследования.

10. Между тем, г-н судья, без очень серьезного, напряженного и смелого расследования преступлений ГПУ раскрыть нельзя.

Для того, чтобы дать приблизительное представление о методах и нравах этого учреждения, я вынужден привести здесь цитату из официозного советского журнала "Октябрь" от 3-го мартa этого года. Статья посвящена театральному процессу, по которому был расстрелян бывший начальник ГПУ Ягода. "Когда он оставался в своем кабинете, говорит советский журнал об Ягоде, - один или с холопом Булановым, он сбрасывал свою личину. Он проходил в самый темный угол этой комнаты и открывал свой заветный шкаф.

Яды. И он смотрел на них. Этот зверь в образе человека любовался склянками на свет, распределял их между своими будущими жертвами"32. Ягода есть то лицо, которое организовало мою, моей жены и нашего сына высылку за границу; упомянутый выше в цитате Буланов сопровождал нас из Центральной Азии до Турции как представитель власти.

Я не вхожу в обсуждение того, действительно ли Ягода и Буланов были повинны в тех преступлениях, в которых их сочли нужным официально обвинить. Я привел цитату лишь для того, чтоб охарактеризовать словами официозного издания обстановку, атмосферу и методы деятельности секретной агентуры Сталина. Нынешний начальник ГПУ Ежов33, прокурор Вышинский и их заграничные сотрудники нисколько, разумеется, не лучше Ягоды и Буланова.

Ягода довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства другую. Он арестовал двух моих зятей, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез. ГПУ довело своими преследованиями до самоубийства двух моих секретарей: Глазмана и Бутова, которые предпочли смерть позорящим показаниям под диктовку Ягоды. Два других моих русских секретаря, Познанский и Сермукс, бесследно исчезли в Сибири. В Испании агентура ГПУ арестовала моего бывшего секретаря, чехословацкого гражданина Эрвина Вольфа[34], который исчез бесследно. Совсем недавно ГПУ похитило во Франции другого моего бывшего секретаря Рудольфа Клемента. Найдет ли его французская полиция? Захочет ли она его искать? Я позволяю себе в этом сомневаться.

Приведенный выше перечень жертв охватывает лишь наиболее мне близких людей. Я не говорю о тысячах и десятках тысяч тех, которые погибают в СССР от рук ГПУ в качестве "троцкистов".

В ряду врагов ГПУ и намеченных им жертв Лев Седов занимал первое место, рядом со мною. ГПУ не спускало с него глаз. В течение по крайней мере двух лет бандиты ГПУ охотились за Седовым во Франции как за дичью. Факты эти незыблемо установлены в связи с делом об убийстве И. Рейсса. Можно ли допустить хоть на минуту, что ГПУ потеряло Седова из виду во время его помещения в клинику и упустило исключительно благоприятный момент? Допускать это органы следствия не имеют права.

Нельзя без возмущения читать, г-н судья, доклад судебной полиции за подписями Hauret и Boilet. По поводу подготовки серии покушений на жизнь Седова доклад говорит: "Повидимому, его политическая деятельность действительно составляла предмет достаточно тесного наблюдения со стороны его противников". Одна эта фраза выдает судебную полицию с головой?! Там, где дело идет о подготовке во Франции убийства Седова, французская полиция говорит о "достаточно тесном наблюдении со стороны анонимных противников" и прибавляет словечко "по-видимому".

Г-н судья, полиция не хочет раскрытия истины, как она ее не раскрыла в деле похищения моих архивов, как она ничего не раскрыла в деле похищения Рудольфа Клемента. ГПУ имеет во французской полиции и над ней могущественных сообщников. Миллионы червонцев расходуются ежегодно на то, чтоб обеспечить безнаказанность сталинской мафии во Франции. К этому надо еще прибавить соображения "патриотического" и "дипломатического" порядка, которыми с удобством пользуются убийцы, состоящие на службе Сталина и орудующие в Париже как у себя дома.

Вот почему следствие по делу о смерти Седова носило и носит фиктивный характер.

24 августа 1938 г.

Койоакан Л. Троцкий

ПИСЬМО МИНИСТРУ ЮСТИЦИИ ФРАНЦИИ

7 февраля 1939 г.

Милостивый государь г. министр!

Если я позволю себе утруждать Ваше внимание по личному делу, то не потому, конечно, что оно имеет исключительное значение для меня - этого было бы совершенно недостаточно, - а потому, что оно входит в область Вашего ведения. Дело идет о моем тринадцатилетнем внуке Всеволоде Волкове, который проживает в настоящее время в Париже и которого я хочу перевезти к себе в Мексику, где в настоящее время проживаю сам.

История этого ребенка в кратких словах такова: в 1931 г. он прибыл из Москвы со своей матерью, моей родной дочерью Зинаидой, по мужу Волковой, которая, с разрешения советского правительства проделывала за границей курс лечения от туберкулеза. Именно в этот период советские власти лишили меня, а заодно и мою дочь, прав советского гражданства. Паспорт был у дочери отнят, когда она явилась в советское консульство в Берлине. Оторванная от остальных членов семьи, Зинаида Волкова кончила самоубийством такого-то числа. Всеволод оставался в семье моего сына Льва Седова, который проживал в то время в Берлине вместе со своей подругой, французской гражданкой Жанной Молинье.

После прихода Гитлера к власти сын оказался вынужденным переселиться в Париж вместе с Жанной Молинье и с мальчиком. Как Вы, может быть, осведомлены, г. министр, сын мой умер 16 февраля 1938 г. при обстоятельствах, которые продолжают оставаться для меня загадочными. С того времени мальчик оставался в руках госпожи Жанны Молинье.

Юридическое положение Всеволода Волкова таково:

Мать его, как уже сказано, умерла. Отец его, проживавший в СССР, уже около пяти лет как исчез бесследно. Так как он участвовал в свое время активно в оппозиции, то не может быть ни малейших сомнений, что он погиб во время одной из "чисток". Советские власти считают, несомненно, Всеволода Волкова лишенным прав гражданства. Ждать каких бы то ни было справок или документов с их стороны было бы совершенно иллюзорно.

Единственным кровным родственником Всеволода, моего законного внука, остаюсь я, нижеподписавшийся. Если факт этот нелегко при нынешних условиях доказать официальными документами, то его можно без труда установить (если вообще необходима проверка) десятками свидетельских показаний со стороны французских граждан, прекрасно осведомленных о моем семейном положении. В приложении к этому письму я даю перечень известного числа таких граждан.

Никаких других кровных или сводных родственников во Франции или в какой-либо другой стране мира у Всеволода Волкова нет. Г-жа Жанна Молинье не находится с ним в родстве, ни в свойстве. Я предлагал Жанне Молинье, на руках которой находится сейчас Всеволод, прибыть с ним в Мексику. По причинам личного характера она от этого отказалась. Так как я сам не имею возможности прибыть во Францию, то я вынужден организовать переселение моего внука через посредство третьих лиц. Представителем моих интересов в этом вопросе является метр Жерар Розенталь.

Очень простое и совершенно бесспорное в своей фактической основе дело может, однако, ввиду указанного выше переплета обстоятельств, представиться в высшей степени сложным юридически, так как у Всеволода Волкова нет никаких бумаг, которые доказывали бы все изложенные выше факты. При чисто бюрократическом подходе дело такого рода может затянуться на неопределенно долгий срок. Ваше авторитетное вмешательство, г.

министр, способно разрубить запутанный узел в 24 часа.

Именно это и заставляет меня утруждать Ваше внимание.

Прошу Вас, г. министр, принять уверения в моих искренних чувствах.

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ "НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС"35 Милостливый государь господин редактор!

25 ноября в Вашей газете напечатано письмо г. Гамильтона, которое начинается со слов "Л. Троцкого письмо в Нью-Йорк Таймс" полно недоказанными инсинуациями". Это очень серьезное обвинение и т. д. Вы позволите мне, надеюсь, доказать, что оно ложно, не попутно обнаружить какими недостойными методами Москва и ее агенты вводят в заблуждение значительную часть общественного мнения всего мира. Данный повод особенно благоприятен, так как теоретический и политический вопрос, затронутый в моем письме, сам по себе представляет огромный интерес для всякого мыслящего человека, независимо от идеологического направления, и так г. Гамильтон - по неведению или по неосторожности нажал на клапан, особенно неприятный богатыми сюрпризами как для него самого, так и для его подзащитного Сталина. В моем письме заключалось утверждение, что Ленин и вся большевистская партия без единого исключения считали невозможным построение социалистического общества в отдельной стране, тем более столь отсталой, как Россия; и что Сталин только в конце 1924 г. совершил в этом вопросе поворот в 180°, объявив свой собственный вчерашний взгляд "контрреволюционным троцкизмом". Политическая причина поворота Сталина состояла в том, что советская бюрократия успела к этому времени построить свой собственный "социализм", т. е. прочно обеспечить свою власть и благополучие... в отдельной стране. Вопрос этот давно уже вышел за пределы внутренних споров в марксизме. Нельзя понимать ни эволюцию правящей партии СССР, ни характера нынешней советской власти и ее международной политики, если не отдать себе ясный отчет в том, как и почему Сталин порвал с традицией большевизма в вопросе о международном характере социалистической революции. Чтобы доказать, что никакого разрыва не было, г.

Гамильтон приводит следующую цитату из статьи Ленина, написанной в 1-915 г. [:].

"Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной отдельно взятой капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств".

Эти строки выражают ту элементарную мысль, что социалистическая революция не может возникнуть в одно и то же время во всех странах мира, а должна неизбежно начаться "сперва" (first или in the beginning) в немногих или даже в одной стране. Под "победой социализма" Ленин понимает здесь, как видно из всей цитаты, завоевание власти пролетариатом и национализацию средств производства, а отнюдь не построение изолированного социалистического общества. Наоборот, Ленин прямо говорит, что завоевание власти должно дать в руки пролетариата средства для развития революции в международном масштабе.

Весь аргумент Гамильтона, как и его московских учителей, опирается на отождествление победы социалистической революции с построением социалистического общества. Это грубый софизм! Октябрьскую революцию мы не раз называли "победой социализма". Но мы видели в ней лишь начало исторической эпохи, которая должна преобразовать человеческое общество в международном масштабе.

Разве не поразительно, в самом деле, что по вопросу о построении социализма в отдельной стране Гамильтон не находит ничего, кроме ложно истолкованной цитаты 1915 года. Власть была завоевана большевиками в 1917 году. За пять лет, в течение которых Ленин стоял во главе советской страны, он несчетное число раз в статьях и речах высказывался об условиях осуществления социалистического общества. В своей "Истории русской революции" я привожу десятки высказываний Ленина (за годы 1917-1923). Позвольте привести здесь немногие из них: "Русский пролетариат не может одними своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может... облегчить обстановку для вступления в решительные битвы своего главного, самого надежного сотрудника, европейского и американского социалистического пролетариата". 23 апреля 1918 года Ленин говорил на заседании московского Совета: "Наша отсталость двинула нас вперед, и мы погибнем, если не сумеем удержаться до тех пор, пока мы не встретим мощную поддержку со стороны восставших рабочих других стран". В 1921 году он говорит на съезде партии (стр. 448)[36]: "В России мы имеем меньшинство рабочих в промышленности и громадное большинство мелких земледельцев. Социальная революция в такой стране может иметь окончательный успех лишь при условии поддержки ее своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах..." В третью годовщину Октябрьского переворота Ленин говорит (стр. 450): "... Наша ставка была ставкой на международную революцию, и эта ставка безусловно была верна... Мы всегда подчеркивали, что в одной стране совершить такое дело, как социалистическая революция, нельзя"... В феврале 1921 года Ленин заявил на съезде рабочих швейной промышленности: "Мы всегда и неоднократно указывали рабочим, что коренная, главная задача и основное условие нашей победы есть распространение революции, по крайней мере, на несколько наиболее передовых стран". Я ограничиваюсь этими немногими цитатами не потому, что они самые яркие, - далеко нет! - а потому, что самые короткие. Г. Гамильтон ссылается на то, что цитата Ленина 1915 года мне известна и что я, следовательно, сознательно скрываю ее от читателей New York Times. Но дело в том, что мне известна не только эта цитата, но все вообще произведения Ленина и весь ход его мыслей. Ложно истолкованная цитата 1915 г.

составляет единственный капитал Кремля и его агентов. Дело дошло до того, что прокурор Вышинский включил в обвинительный акт против меня и других эту цитату. Она составляла поэтому предмет особого разбирательства со стороны комиссии доктора Джона Дьюи[37].

Можно не соглашаться с Д. Дьюи и его сотрудниками в области философии и политики:

таково именно мое положение. Но вряд ли есть на свете здравомыслящий человек, который посмел бы отрицать исключительную интеллектуальную честность Дьюи, не говоря уже об его способности анализа текстов. Его сотрудники Эдвард, Антворт Росс, Джон Чемберлен, Сюзар, Лафолет38 и другие являются сплошь людьми высокой умственной и моральной квалификации. Более авторитетного исследования, особенно для американского общественного мнения, нельзя себе представить. Послушаем заключение комиссии: "Статья Ленина (1915)...Может быть понята в том смысле, что социализм может быть окончательно установлен в отдельной стране только в том случае, если выпустить ближайшие выражения "первоначально" и вырвать цитату из контекста... во-вторых, Троцкий и Ленин были солидарны в основном, что социалистическая революция может начаться на национальной основе, но закончиться интернационально". И далее: "Тщательное изучение относящегося исторического материала убедило комиссию, что действительный взгляд Ленина на этот вопрос был таков, что социалистическая революция может восторжествовать первоначально в отдельной стране, но не может быть в дальнейшем успешной без помощи победоносных социалистических революций в других странах..."

Г. Гамильтон только повторил давно разоблаченную фальсификацию прокурора Вышинского. Инициатива фальсификации принадлежала, однако, не Вышинскому, а Сталину. В апреле 1924 г. в брошюре "Основы ленинизма" Сталин писал: "... свернуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране - писал он в своих "Вопросах ленинизма" - еще не значит обеспечить полную свободу социализма. Главная задача социализма -организация социалистического производства - остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно.

Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны -об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны как Россия уже не достаточно -для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран"... Изложение этих мыслей Сталин заканчивает словами:

"Таковы в общем характерные черты ленинской теории пролетарской революции". В конце того же года он изменил это место следующим образом: "Упрочив свою власть и поведя за собою крестьянство, - писал Сталин в новом издании той же работы, -пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество". "Может и должен!" После этого следуют те же заключительные строки. Таким образом, в течение одного полугодия Сталин приписал Ленину два прямо противоположных взгляда по основному вопросу революции. Доказать правильность его нового взгляда возложено на Ягоду, начальника ГПУ.

Гамильтон попытался обвинить меня в скрытии одной цитаты Ленина. Я обвиняю Коминтерн не в сокрытии цитаты, а в систематической фальсификации идей, фактов, цитат в интересах правящей клики Кремля. Кодифицированный сборник такого рода фальсификацией, "История ВКП", переведен на все языки цивилизованного человечества и издан в СССР и за границей в десятках миллионов экземпляров. Я берусь доказать перед любой беспристрастной комиссией, что в библиотеке человечества нет книги более бесчестной, чем эта "История", которая служит ныне основой не только политической пропаганды, но и директивой для советской живописи, скульптуры, театра, фильма и пр. К сожалению, не приходится сомневаться, что противники не примут моего вызова.

4 декабря 1939 г. Л. Троцкий ПИСЬМО СОВЕТСКИМ РАБОЧИМ[39] Вас обманывают!

ПИСЬМО В СССР Привет рабочим, колхозникам, красноармейцам и краснофлотцам СССР из далекой Мексики, куда я попал после того, как сталинская клика выслала меня в Турцию, а буржуазия гнала меня затем из страны в страну!

Дорогие товарищи! Лживая сталинская печать давно и злостно обманывает вас насчет всех вопросов, в том числе и насчет меня и моих политических единомышленников. У вас нет рабочей печати. У вас есть печать бюрократии, которая систематически лжет вам, чтобы удерживать вас в темноте и обеспечивать господство привилегированной паразитической касты.

Всякого, кто поднимает голос против ненавистной бюрократии, называют "троцкистом", агентом иностранного государства, шпионом, вчера - шпионом Германии, сегодня шпионом Англии и Франции и подвергают расстрелу. Десятки тысяч революционных борцов погибли от маузеров ГПУ в СССР, как и в других странах мира, особенно в Испании.

Всех их изображали агентами фашизма. Не верьте подлой клевете! Их преступление состояло в том, что они защищали рабочих и крестьян от насилий и грабежа бюрократии.

Сталин истребил всю старую гвардию большевизма, всех сотрудников и помощников Ленина, всех борцов Октябрьской революции, всех героев гражданской войны. В историю он войдет навсегда под презренным именем Каина!

Октябрьская революция была совершена в интересах трудящихся, а не новых паразитов.

Но вследствие запоздалости мировой революции, усталости и, в значительной мере, отсталости русских рабочих, особенно же крестьян, над советской республикой поднялась новая антинародная, насильническая и паразитическая каста, вождем которой является Сталин.

Бывшая большевистская партия стала аппаратом этой касты. Та мировая организация, которая была некогда Коммунистическим Интернационалом, сегодня является послушным орудием в руках московской олигархии. Рабочие и крестьянские Советы давно погибли. Их заменили развращенные комиссары, секретари и чекисты.

Но от Октябрьской революции еще сохранились, к счастью, национализованная промышленность и коллективизированное сельское хозяйство. На этом фундаменте рабочие Советы могли бы строить новое более счастливое общество. Этого фундамента мировой буржуазии сдавать мы не должны ни в каком случае. Революционеры обязаны защищать зубами и когтями всякую позицию рабочего класса, идет ли дело о демократических правах, о заработной плате или о таком гигантском завоевании всего человечества как национализация средств производства и плановое хозяйство. Кто не умеет защищать старые завоевания, тот не способен бороться за новые. От империалистического врага мы будем охранять СССР всеми силами. Однако завоевания Октябрьской революции только в том случае будут служить народу, если народ сумеет расправиться со сталинской бюрократией, как он расправился в свое время с царской бюрократией и с буржуазией.

Если б советское хозяйство велось в интересах народа; если б бюрократия не расхищала и не губила зря большую часть дохода страны; если б она не попирала жизненные интересы населения, СССР был бы великим магнитом для трудящихся всего мира, и неприкосновенность СССР была бы обеспечена. Но бесчестный насильнический режим Сталина лишил СССР притягательной силы. Во время войны с Финляндией не только финские крестьяне, но и рабочие оказались в большинстве на стороне своей буржуазии. Не мудрено: они знают о неслыханных насилиях сталинской бюрократии над рабочими в соседнем Ленинграде и во всем СССР. Так сталинская бюрократия, кровожадная и беспощадная внутри страны и трусливая перед империалистическими врагами, стала главным источником военных опасностей для СССР.

Старая большевистская партия и Третий Интернационал разложились и сгнили. Честные передовые революционеры организовали за границей Четвертый Интернационал, который уже имеет свои секции в большинстве стран мира. Я являюсь членом этого нового Интернационала. Участвуя в этой работе, я остаюсь под тем же знаменем, под каким стоял вместе с вами или вашими отцами и старшими братьями в 1917 г. и в годы гражданской войны; под тем же знаменем, под которым мы вместе с Лениным строили советское государство и Красную армию.

Цель Четвертого Интернационала - распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время возродить СССР, очистив его от паразитической бюрократии.

Достигнуть этого можно только путем восстания рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов. Для подготовки такого восстания нужна новая партия, смелая и честная революционная организация передовых рабочих. Четвертый Интернационал ставит себе задачей создать такую партию в СССР.

Передовые рабочие, становитесь первыми под знамя Маркса к Ленина, которое стало отныне знаменем Четвертого Интернационала. Учитесь создавать в сталинском подполье тесно спаянные к надежные революционные кружки. Устанавливайте связи между этими кружками. Учитесь через верных и надежных людей, в частности, через моряков, устанавливать связи с вашими революционными единомышленниками в буржуазных странах. Это трудно, но это возможно.

Нынешняя война будет все больше расширяться, все больше нагромождать развалин, все больше порождать горя, отчаяния, протеста и приведет весь мир к новым революционным взрывам. Мировая революция снова пробудит мужество и твердость рабочих масс СССР и подкопает бюрократические твердыни сталинской касты. К этому моменту надо готовиться путем упорной, систематической революционной работы. Дело идет о судьбе страны, о будущности народа, наших детей и внуков.

Долой Каина Сталина и его камарилью!

Долой хищную бюрократию!

Да здравствует СССР, крепость трудящихся!

Да здравствует мировая социалистическая революция!

С братским приветом, Л. Троцкий Предупреждение. Печать Сталина заявит, конечно, что это письмо переправлено в СССР "агентами империализма". Знайте заранее, что и это ложь. Письмо это будут доставлять в СССР надежные революционеры, готовые рисковать собою за дело социализма.

Переписывайте это письмо и распространяйте его как можно шире.

[25 апреля 1940 г.] Л. Т.

ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ МЕКСИКИ

Г. Президент![40] В конце 1936 г., в минуту крайней опасности не только для моей жизни, но и для моей политической чести, я обратился к Вам из далекой Норвегии, и Вы оказали мне великодушие, гостеприимство. Сейчас в критическую минуту, когда полицейские власти Мексики совершают явную ошибку и явную несправедливость по отношению к моим сотрудникам и ко мне, я вынужден снова апеллировать непосредственно к Вам. Мой дом подвергся атаке банды ГПУ[41]. Генерал Нунез[42] объявил мне от Вашего имени, что полиция сделает все для раскрытия преступления. Ничего другого я, разумеется, и не мог ожидать от руководимых Вами властей. Однако я должен с огорчением констатировать, что отношение полиции к делу резко изменилось за последние три дня. То обстоятельство, что нападавшим, несмотря на приведенную ими в движение огромную машину убийств, не удалось убить меня, косвенно как бы ставится мне в вину. Банда из 20-ти человек напала ночью на мой дом, связала полицейских, сломала двери моего кабинета, бросила в доме и во дворе зажигательные снаряды, ранила моего внука и увела, видимо, одного из членов моей охраны. Раскрыты ли преступники? Я не знаю. Однако два моих близких сотрудника, бывшие вместе со мною жертвами атаки, подверглись аресту по... - и я говорю заранее заведомо ложным подозрениям. Отто Шюсслер[43] сопровождает меня в моих скитаниях на протяжении 11 лет. Чарли Коронель живет в моем доме около года. Если бы полиция спросила меня об этих двух моих сотрудниках прежде чем арестовать их, я несомненно, рассеял бы ложные подозрения, так как я знаю обоих как безукоризненно честных людей, безусловно лояльных по отношению к Мексике, преданных мне лично и верных своим принципам. Однако я ни разу и никем не был спрошен об обстоятельствах, которые послужили поводом к их аресту и которые я, конечно, должен знать лучше, чем кто-либо другой.

Объективно за эти дни ничего не изменилось: мой дом еще полон следов произведенного разгрома, мой внук ежедневно ездит на перевязку. Не изменилось, разумеется, и мое стремление оказать властям полное содействие в раскрытии преступления. Но резко изменилось отношение следственных властей к населению моего дома: жертвы нападения все больше превращаются в обвиняемых.

Г. Президент, этот образ действий не нов. Когда банда норвежских фашистов совершила в 1936 году нападение на мой дом, чтобы похитить мои архивы и, если возможно, меня самого, норвежские власти начали с ареста преступников, но затем пошли по линии наименьшего сопротивления: объявили атаку фашистов "шуткой" и арестовали меня и мою жену. Несколько месяцев назад авторы "шутки" помогли Гитлеру овладеть Норвегией.

Следствие вступило на ложный путь. Я не боюсь сделать это заявление, ибо каждый новый день будет опровергать постыдную гипотезу самопокушения и компрометировать ее прямых и косвенных защитников.

Г. Президент! Я не могу лучше выразить свое глубокое уважение к Вашей личности, как сказав Вам открыто правду. Я готов по первому Вашему требованию дать все необходимые разъяснения.

[после 24 мая 1940 г.] Л. Троцкий. Покушение 24 мая Ночь покушения Нападение произошло на рассвете, около 4-х часов. Я спал крепко, так как после напряженной работы принял снотворное. Проснувшись от грохота выстрелов с тяжелой головой, я вообразил сперва, что за оградой происходит народный праздник с ракетами. Но взрывы раздавались слишком близко, тут же, в комнате, возле меня и надо мною. Запах пороха становился все резче и ощутительнее. Ясно: случилось то, чего мы всегда ждали: на нас напали. Где полиция? Где стража? Связаны, захвачены или перебиты? Моя жена уже успела вскочить с постели. Выстрелы продолжались непрерывно. Позже жена сказала мне, что она подтолкнула меня на пол, в пространство между кроватью и стеной: это было совершенно правильно. Сама она еще несколько секунд простояла надо мной у стены, как бы защищая меня своим телом, но я шепотом и движениями убедил ее спуститься на пол.

Выстрелы шли со всех сторон, на откуда именно, трудно было отдать себе отчет. В известный момент жена, как она сказала мне позже, ясно различала огоньки взрывов:

следовательно, стреляли тут же, в комнате, но мы никого не видели. Впечатление было такое, что выстрелов было в общем около двухсот, из них около сотни тут же, возле нас.

Осколки оконных рам и стен падали в разных направлениях. Несколько позже я почувствовал, что правая нога была легко контужена в двух местах.

Когда выстрелы притихли, раздался голос внука, который спал в соседней комнате:

дедушка! Этот детский голос во тьме под выстрелами остался как самое трагическое воспоминание этой ночи. Мальчик после первого выстрела, пересекшего по диагонали его постель, как свидетельствуют следы в двери и в стене, бросился под кровать. Один из нападавших, очевидно, в состоянии паники, выстрелил в кровать: пуля пробила матрац, ранила внука в палец ноги и прошла сквозь пол. Бросив тут же два зажигательных снаряда, нападавшие покинули комнату внука. С криком: "дедушка!" он выскочил, вслед за ними, во двор, оставляя кровавый след, и под выстрелами перебежал в помещение одного из членов охраны, Гарольда Робинса.

Моя жена бросилась на крик внука в его комнату, которая оказалась уже пуста. В комнате горели пол, дверь и небольшой шкаф. "Они захватили Севу", - сказал я жене. Это была наиболее жуткая минута. Выстрелы еще продолжались, но уже дальше от нашей спальни, где-то во дворе или непосредственно за оградой: видимо, террористы прикрывали отступление. Жена поспешила потушить разгоревшийся пожар, набросив на огонь ковер. В течение недели ей пришлось потом лечиться от ожогов.

Появились два члена охраны, Отто Шюсслер и Чарльз Коронель, которые в минуту нападения были отрезаны от нас пулеметным огнем. Они подтвердили, что нападавшие, видимо, уже скрылись, так как во дворе никого не видно. Исчез также сам ночной дежурный, Роберт Шельдон. Исчезли оба автомобиля. Почему молчали полицейские внешней охраны? Они оказались связаны нападавшими, которые при этом кричали: "Да здравствует Альмазан!"[44] Таков был рассказ связанных.

Мы с женой были в первый день совершенно уверены, что нападавшие стреляли только через окна и двери и что в спальню никто не входил. Однако изучение траекторий выстрелов с несомненностью свидетельствует, что те восемь выстрелов, которые оставили следы в стене у изголовья кроватей, продырявили в четырех местах оба матраца и оставили следы в полу под кроватями, могли быть выпущены только внутри самой спальни. Об этом же свидетельствовали и найденные на полу гильзы, а также два следа в одеяле, с обожженной каймой.

Когда террорист вошел в спальню? В первый ли момент операции, когда мы еще не успели проснуться? Или, наоборот, в последний момент, когда мы лежали на полу? Я склоняюсь ко второму допущению. Всадив через двери и окна несколько десятков пуль в направлении кровати и не слыша ни криков, ни стонов, нападавшие имели все основания думать, что они с успехом выполнили свою работу. Один из них мог в последний момент вскочить в комнату для проверки. Возможно, что одеяла и подушки сохранили еще форму человеческих тел. В четыре часа утра в комнате царил полумрак. Мы с женой оставались на полу неподвижны и безмолвны. Перед тем как покинуть нашу спальню, террорист, пришедший для проверки, мог дать "для очистки совести" несколько выстрелов по нашим кроватям, считая, что дело закончено уже и без того.

Было бы слишком утомительно разбирать здесь различные легенды, созданные недоразумением или злой волей и легшие прямо или косвенно в основу теории "самопокушения". В прессе говорили о том, будто мы с женой находились в ночь покушения вне нашей спальни. "Эль Популяр" писал о моих "противоречиях": по одной версии, я будто бы забрался в угол спальни, по другой - опустился на пол и пр. Во всем этом нет ни слова правды. Все комнаты нашего дома заняты ночью определенными лицами, кроме библиотеки, столовой и моего кабинета. Но как раз через эти три комнаты проходили нападавшие, и там они нас не нашли. Мы спали там же, где всегда: в нашей спальне. Я, как уже сказано, спустился на пол в углу комнаты; немножко позже ко мне присоединилась моя жена.

Каким образом мы уцелели? Очевидно, благодаря счастливому случаю. Кровати были взяты под перекрестный огонь. Возможно, что нападавшие боялись перестрелять друг друга и инстинктивно стреляли либо выше, либо ниже, чем нужно было. Но это только психологическая догадка. Возможно также, что мы с женой помогли счастливому случаю тем, что не потеряли головы, не метались по комнате, не кричали, не звали на помощь, когда это было бы безнадежно, не стреляли, когда это было бы безрассудно, а молча лежали на полу, притворяясь мертвыми.

"Ошибка" Сталина Непосвященным может показаться непонятным, почему клика Сталина выслала меня сперва за границу, а затем пытается за границей убить меня. Не проще ли было бы подвергнуть меня расстрелу в Москве, как многих других?

Объяснение таково. В 1928 г., когда я был исключен из партии и выслан в Центральную Азию, не только о расстреле, но и об аресте невозможно было еще говорить: поколение, с которым я прошел Через Октябрьскую революцию и гражданскую войну, было еще живо.

Политбюро чувствовало себя под осадой со всех сторон. Из Центральной Азии я имел возможность поддерживать непрерывную связь с оппозицией. В этих условиях Сталин, после колебаний в течение года, решил применить высылку за границу как меньшее зло. Его доводы были: изолированный от СССР, лишенный аппарата и материальных средств Троцкий будет бессилен что-либо предпринять. Сталин рассчитывал, сверх того, что, когда ему удастся окончательно очернить меня в глазах страны, он сможет без труда добиться от дружественного турецкого правительства моего возвращения в Москву для расправы.

События показали, однако, что можно участвовать в политической жизни, не имея ни аппарата, ни материальных средств. При помощи молодых друзей я заложил основы Четвертого Интернационала, который медленно, но упорно развивался. Московские процессы 1936-1937 гг. были инсценированы для того, чтобы добиться моей высылки из Норвегии, т. е. фактической передачи в руки ГПУ. Но и это не удалось: я очутился в Мексике. Как мне сообщали, Сталин несколько раз признавал, что моя высылка за границу была "величайшей ошибкой". Чтобы поправить ошибку, не оставалось ничего другого, кроме террористического акта.

Предварительные действия ГПУ За последние годы ГПУ истребило в СССР многие сотни моих друзей, включая членов моей семьи. Оно убило в Испании моего бывшего секретаря Эрвина Вольфа и ряд моих политических единомышленников, в Париже - моего сына Льва Седова, за которым профессиональные убийцы Сталина охотились в течение двух лет. В Лозанне ГПУ убило Игнатия Рейса, перешедшего из рядов ГПУ на сторону Четвертого Интернационала. В Париже агенты Сталина убили другого моего бывшего секретаря Рудольфа Клемента, труп которого с отрезанными головой, руками и ногами был найден в Сене. Этот перечень можно продолжать без конца.

В Мексике была сделана явная попытка покушения лицом, которое явилось в мой дом с фальшивыми рекомендациями от одного политического деятеля. Именно после этого эпизода, встревожившего моих друзей, были приняты более серьезные меры охраны:

дневное и ночное дежурство, система сигнализации и пр.

Со времени активного и поистине разбойничьего участия ГПУ в испанских событиях я получал немало писем от своих друзей, главным образом из Нью-Йорка и Парижа, о тех агентах ГПУ, которые направлялись в Мексику из Франции и Соединенных Штатов. Имена и фотографии некоторых из этих господ были мною своевременно переданы мексиканской полиции. Наступление войны еще более обострило положение ввиду моей непримиримой борьбы против внутренней и внешней политики Кремля. Мои заявления и статьи в мировой печати - по поводу расчленения Польши, нападения на Финляндию, слабости обезглавленной Сталиным Красной Армии и пр. - воспроизводились во всех странах мира в десятках миллионов экземпляров. Недовольство внутри СССР растет. В качестве бывшего революционера Сталин помнит, что Третий Интернационал в начале прошлой войны был несравненно слабее, чем Четвертый Интернационал ныне. Ход войны может дать могущественный толчок развитию Четвертого Интернационала, в том числе и в СССР. Вот почему Сталин не мог не дать своим агентам приказ: покончить со мной как можно скорее.

Дополнительные доказательства Всем известные факты и общие политические соображения говорят, таким образом, с несомненностью, что организация покушения 24-го мая могла исходить только от ГПУ. Нет, однако, недостатка и в дополнительных доказательствах.

За последние недели перед покушением мексиканская пресса была полна слухов о сосредоточении агентов ГПУ в Мексике. Многое в этих сообщениях было ложно. Но ядро слухов было правильно. Обращает на себя внимание исключительно высокая техника покушения. Убийство не удалось вследствие одной из тех случайностей, которые входят неизбежным элементом во всякую войну. Но подготовка и выполнение покушения поражают своей широтой, обдуманностью и тщательностью. Террористы знают расположение дома и его внутреннюю жизнь, они достают полицейское обмундирование, оружие, электрическую пилу, морские лестницы и пр. Они с полным успехом связывают внешнюю полицейскую охрану, парализуют внутреннюю стражу правильной стратегией огня, проникают в помещение жертвы, стреляют безнаказанно в течение трех-пяти минут, бросают зажигательные бомбы и покидают арену нападения без следов. Такое предприятие не под силу частной группе. Здесь видна традиция, школа, большие средства, широкий выбор исполнителей. Это работа ГПУ.

В строгом соответствии со всей системой ГПУ забота о том, чтобы направить следствие на ложный след, включена была уже в самый план покушения. Связывая полицейских, покушавшиеся кричали: "Да здравствует Альмазан!" Искусственный и фальшивый, крик ночью, перед пятью полицейскими, из которых три спали, преследовал одновременно две цели: отвлечь хоть на несколько дней или часов внимание будущего следствия от ГПУ и его агентуры в Мексике и скомпрометировать сторонников одного из кандидатов в президенты.

Убить одного противника и набросить тень подозрения на другого есть классический прием ГПУ, точнее, его вдохновителя Сталина.

Нападавшие имели с собой несколько зажигательных снарядов, два из которых они бросили в комнате внука. Участники покушения преследовали, таким образом, не только убийство, но и поджог. Единственной целью их могло быть при этом уничтожение моих архивов. В этом заинтересован только Сталин, так как архивы имеют для меня исключительную ценность в борьбе против московской олигархии. При помощи своих архивов я разоблачил, в частности, московские судебные подлоги. Уже 7 ноября 1936 г. ГПУ, с огромным риском для себя, похитило в Париже часть моих архивов. Оно не забыло о них и в ночь 24 мая. Зажигательные снаряды представляют собою, таким образом, нечто вроде визитной карточки Сталина.

Для преступлений ГПУ крайне характерно разделение труда между тайными убийцами и легальными "друзьями": уже во время подготовки покушения, наряду с подпольной работой конспирации, ведется открытая клеветническая кампания с целью скомпрометировать намеченную жертву. То же разделение труда продолжается и после совершения преступления: террористы скрываются; на открытой арене остаются их адвокаты, которые стараются направлять внимание полиции на ложный след. Нельзя, наконец, не обращать внимания на отклики мировой печати: газеты всех направлений открыто или молчаливо исходят из того, что покушение есть дело рук ГПУ; только газеты, субсидируемые Кремлем и выполняющие его заказ, защищают противоположную версию. Это неопровержимая политическая улика!

27 мая - поворот следствия 24-го утром руководящие представители полиции просили моего содействия в раскрытии преступления. Полковник Салазар и десятки агентов обращались ко мне за разными справками в самом дружественном тоне. Я, моя семья и мои сотрудники делали все, что могли.

25-го или 26 мая два агента секретной полиции заявили мне, что следствие находится на верном пути и что сейчас уже, во всяком случае, "доказано, что дело идет о покушении". Я был поражен. Разве это еще надо доказывать? Против кого именно полиции приходится доказывать, что покушение есть покушение? - спрашивал я себя. Во всяком случае, до вечера 27-го следствие, поскольку я мог следить за ним, направлялось против неизвестных покушавшихся, а не против жертв покушения. 28-го я передал полковнику Салазару сведения, которые, как показал третий этап следствия, признаны были очень важными. Но в порядке дня стоял тогда второй этап, о котором я ничего не подозревал, а именно: следствие против, меня и моих сотрудников.

В течение 28 мая был окончательно подготовлен и совершен полный и резкий поворот в ориентации следствия и в отношении полиции к моему дому. Нас сразу окружила атмосфера враждебности. В чем дело? Мы недоумевали. Этот поворот не мог совершиться сам произвольно. Он должен был иметь конкретные и императивные причины. Никакого подобия фактов или данных, которые могли бы оправдывать подобный поворот, следствие не обнаружила и обнаружить не могло. Я не нахожу никакого другого объяснения повороту, кроме чудовищного давления аппарата ГПУ, опирающегося на всех своих "друзей". За кулисами следствия совершился подлинный coup d'etat. Кто руководил им?

Факт, который может показаться мелким, но который заслуживает самого серьезного внимания: в "Популяр" и "Насиональ" появилась утром 27 мая тождественная заметка: "Г.

Троцкий себе противоречит", приписывавшая мне противоречия по вопросу о том, где я находился в ночь 24 мая и в самый момент покушения. Заметка, совершенно не замеченная мною в те горячие часы, представляла грубый вымысел с начала до конца. Кто дал "левым" газетам эту заметку? Вопрос капитальной важности! Заметка ссылалась, в качестве источника, на анонимных "наблюдателей". Кто такие эти "наблюдатели"? Где и что они наблюдали? Совершенно очевидно, что заметка имела целью подготовить и оправдать в глазах правительственных кругов, где читаются преимущественно "Насиональ" и "Популяр", враждебный поворот следствия против меня и моих сотрудников. Расследование этого загадочного эпизода могло бы, несомненно, осветить многое.

Две прислуги дома были вызваны на первый допрос 28 мая, т. е. в день, когда мы уже задыхались в атмосфере враждебности и когда мысли полиции были уже направлены в сторону автопокушения. На следующий день, 29-го, обе женщины снова были вызваны в 4 часа дня и доставлены в Вия Мадеро (Гуадалюпе), где их до 11 часов ночи допрашивали в помещении, а с 11-ти до 2-х - в темном дворе, в автомобиле. Никакого протокола не велось.

Домой их доставили около 3-х часов ночи. 30 мая явился на кухню агент с готовым протоколом, и обе женщины подписали его не читая. Агент покинул кухню через минуту после того как вошел. Когда обе женщины узнали из газет, что мои секретари, Чарльз Коронель и Отто Шюсслер, арестованы на основании их показаний, обе заявили, что они не сказали решительно ничего, что могло бы оправдывать арест.

Почему были арестованы именно эти два члена охраны, а не другие? Потому что Шюсслер и Коронель выполняли роль агентов связи с властями и нашими немногими друзьями в городе. Подготовляя удар против меня, следствие решило первым делом изолировать полностью наш дом. В тот же день арестованы были мексиканец Сендехас и чех Базан, наши молодые друзья, посетившие нас для выражения своего сочувствия. Цель ареста была, очевидно, та же: пресечь наши связи с внешним миром. От арестованных членов охраны требовали признать "в течение пятнадцати минут", что именно я приказал им произвести "автопокушение". Я отнюдь не склонен преувеличивать важность этих эпизодов и придавать им трагическое значение. Они меня интересуют исключительно с точки зрения возможности раскрытия тех закулисных сил, которым в течение суток удалось произвести почти магический поворот в направлении следствия. Силы эти продолжают и сегодня оказывать влияние на ход следствия.

В четверг 30-го, когда Базана допрашивали в Вия Мадеро, все агенты исходили из теории автопокушения, издевались надо мною, над моей женой и моими сотрудниками. Сендехас в течение своего четырехдневного ареста имел возможность слышать немало разговоров полицейских агентов между собою. Его вывод таков: "рука Ломбардо[45], Бассольса[46] и других глубоко проникает в полицейскую деятельность и с достаточным успехом. Идея самонападения... была искусственно внушена из этого источника".

Теория "самопокушения" Давление заинтересованных кругов должно было иметь поистине непреодолимый характер, чтоб заставить представителей следствия серьезно отнестись к абсурдной идее самопокушения.

Какую цель я мог преследовать, пускаясь в такое чудовищное, отвратительное и опасное предприятие? Никто не объявил этого до сих пор. Намекают, что я хотел очернить Сталина и его ГПУ. Но разве одно лишнее покушение может что-нибудь прибавить к репутации человека, который истребил все старое поколение большевистской партии? Говорят, что я хочу доказать существование "пятой колонны". Зачем? Для чего? К тому же для совершения покушения совершенно достаточно агентов ГПУ; в таинственной пятой колонне надобности нет. Говорят, что я хотел создать затруднения мексиканскому правительству. Какие у меня могут быть побуждения создавать затруднения единственному правительству, которое оказало мне гостеприимство? Говорят, что я хотел вызвать войну между Соединенными Штатами и Мексикой. Но это объяснение уже полностью относится к области бреда. Для провокации такой войны было бы, во всяком случае, целесообразнее организовать покушение на американского посла или на нефтяных магнатов, а не на революционерабольшевика, чуждого и ненавистного империалистическим кругам.

Когда Сталин организует покушение на меня, то смысл его действий ясен: он хочет уничтожить своего врага No 1. Сталин при этом лично не рискует: он действует издалека.

Наоборот, организуя "автопокушение", я должен нести ответственность за подобное предприятие сам, рискуя своей судьбой, судьбой своей семьи, своей политической репутацией и репутацией того движения, которому я служу. Зачем мне это нужно?

Но если даже допустить невозможное, именно, что, отрекшись от дела всей своей жизни и поправ здравый смысл и свои собственные жизненные интересы, я решил организовать "автопокушение" во имя неизвестной цели, то остается еще вопрос: где и как я достал 20 исполнителей? Какими путями обмундировал их в полицейскую форму? Вооружил их?

Снабдил всем необходимым? и пр. и пр. Иначе сказать, каким образом человек, живущий почти совсем изолированно от внешнего мира, умудрился выполнить предприятие, которое под силу только могущественному аппарату? Признаюсь, я и сейчас чувствую неловкость, подвергая критике идею, которая не заслуживает критики.

ГПУ мобилизовало с большим искусством своих агентов, чтобы убить меня. Попытка случайно не удалась. Друзья ГПУ оказались скомпрометированы. Они вынуждены теперь сделать все, чтобы возложить на меня ответственность за неудавшееся покушение их собственного шефа. У них нет при этом большого выбора средств. Они вынуждены действовать самыми грубыми приемами, руководствуясь афоризмом Гитлера: чем грубее ложь, тем скорей ей поверят.

Отклики прессы Чрезвычайно ценные выводы относительно закулисной работы ГПУ можно получить из изучения поведения определенной части мексиканской прессы в дни после покушения.

Оставим в стороне la voz de Mexico, официальное коммунистическое издание, с его грубыми противоречиями, бессмысленными обвинениями, циничной клеветой. Оставим в стороне также органы правого лагеря, которые, с одной стороны, руководствуются погоней за сенсацией, а с другой, пытаются использовать покушение в своих целях, т. е. против "левых" вообще. Политически я несравненно более далек от газет типа "Универсаль" или "Эксельсиор", чем Ломбардо Толедано и ему подобные. Я пользуюсь названными газетами в целях самообороны, как я пользуюсь омнибусом для передвижения.

Маневры правых газет являются к тому же лишь преломлением внутренней политики страны и по существу имеют отдаленное отношение к вопросу о покушении и о ГПУ. Для нашей цели горазда важнее проследить линию поведения "Популяр" и, отчасти, "Насиональ". Активную политику ведет в этом случае "Популяр". Что касается "Насиональ", то он лишь приспособляется к заинтересованному коллеге.

"Популяр" и покушение 24 мая Несмотря на то, что по газетным сведениям г. Толедано выехал за два или три дня до нападения из столицы, "Популяр" располагал в критический момент совершенно ясными и точными директивами. Покушение отнюдь не застигло газету врасплох. Редакция не сделала на этот раз попытки обратить нападение в шутку, сославшись на мою "манию преследования" и пр. Наоборот, газета взяла сразу серьезный и встревоженный тон. В No от 25 мая через все колонки первой страницы дается лозунг: "Покушение против Троцкого покушение против Мексики". Передовая статья под тем же заглавием требует строжайшего расследования и примерного наказания преступников независимо от их политического направления и от той иностранной державы, с которой они связаны. Своей фразеологией статья стремится произвести впечатление высшего беспристрастия и патриотического негодования. Ближайшая цель статьи: вырыть подобие пропасти между редакцией "Популяр" и террористами, которые не сегодня-завтра могут оказаться в руках полиции. Эта мера предосторожности тем более необходима, чем более усердно "Популяр" вел в предшествующий период кампанию клеветы против меня.

Однако под литературной скорлупой беспристрастия скрываются осторожные инсинуации, которым предстоит в ближайшие дни получить дальнейшее развитие.

Мимоходом в одной фразе отмечается, что покушение имеет "таинственные и подозрительные аспекты". В этот день эти слова прошли незамеченными. Но теперь совершенно ясно, что автор статьи заранее резервировал для себя возможность, в случае неудачи судебного следствия, выдвинуть теорию "самопокушения". Вторая инсинуация не менее знаменательна: статья предсказывает, что "враги Мексики" будут приписывать покушение Сталину и Москве. Враги Мексики отождествляются здесь с врагами Сталина.

Торжественный призыв искать преступников независимо от той державы, с которой они связаны, получает очень ограничительное истолкование.

При всех своих зигзагах и двусмысленностях статья тщательно обдумана. Противоречия статьи вытекают из противоречивости и неопределенности самого положения. Что даст следствие - еще неизвестно. На случай его удачи надо остаться как можно дальше от огня.

На случай его неудачи надо сохранить свободу действий в направлении старой клеветы и травли. Надо в то же время отвлечь по мере сил внимание от ГПУ, не связывая себе, однако, окончательно рук. Перечитывая статью сегодня, ясно видишь, как из нее торчат в разные стороны белые нитки.

В номере от 26 мая продолжается в общем та же линия. "Популяр" требует от властей энергичной кары виновных. Опасность того, что участники покушения немедленно попадут в руки полиции, еще очень велика: отсюда суровый голос беспристрастия.

В номере от 27-го уже появляется циничная заметка "Сеньор Троцкий себе противоречит": это первая попытка развить намек насчет "подозрительных аспектов" покушения. Заметка утверждает, будто я давал разные показания по поводу того, где именно я находился во время атаки. Несообразность этой инсинуации бьет в глаза. Если человек, живущий в эмигрантском одиночестве, оказался способен мобилизовать двадцать заговорщиков и достать для них полицейское обмундирование и пулеметы, то он должен быть способен подготовить ответ на вопрос о том, где он находился во время покушения. Но не будем придирчивы к технике фальсификации. Ясно одно. "Популяр" подготовляет почву для теории "самопокушения".

Следствие наталкивается тем временем на большие затруднениям ГПУ умеет многое предвидеть заранее и хорошо заметает следы. Со времени покушения прошло три дня.

Опасность ареста главных участников покушения могла считаться устраненной, так как за этот срок они могли с полным успехом перебраться через границу по заранее заготовленным паспортам. В соответствии с этим "Популяр" 27 мая берет более смелый тон. Дело не ограничивается цитированной заметкой в хронике. Передовая статья в этот день прямо говорит, что "покушение каждый день возбуждает больше сомнений и кажется более подозрительным и менее логичным"; дальше упоминается слово "камуфляж". Статья приписывает покушение американским империалистам, стремящимся к интервенции в Мексике и опирающимся, видимо, на мое содействие. Почему империалисты выбрали объектом покушения меня, неизвестно. И каким образом покушение на русского большевика в Мексике может оправдать интервенцию С. Штатов, еще менее понятно. Вместо анализа и доказательств - набор крикливых фраз.

Остается еще напомнить, что до заключения блока Гитлер-Сталин "Популяр" изображал меня не иначе как со свастикой. В агента С. Штатов я был внезапно превращен лишь после вторжения Красной армии в Финляндию. "Популяр" пытается распоряжаться мною так же свободно, как Сталин распоряжается своими агентами. В своей устной агитации и закулисных маневрах Толедано и его союзники шли, несомненно, гораздо дальше, чем в своей печати. Особенно напряженную работу, как показали события ближайших дней, они вели в среде полиции.

28 мая следственные власти уже целиком наведены на идею "самопокушения".

Подвергнуты аресту два моих секретаря, Шюсслер и Коронель, и два лица, связанных с моим домом, Базан и Сендехас. Одержав эту победу, "Популяр" осторожно отходит & тень: в номере от 28 мая он снова занимает "объективную", т. е. выжидательную позицию. Ясно, почему руководители газеты остерегались ангажироваться до конца. Они знали больше, чем говорили; они гораздо меньше доверяли версии самопокушения, чем наведенная ими на ложный след полиция. Они боялись, что эта версия каждую минуту может быть взорвана на воздух. Вот почему, переложив ответственность на полицию, "Популяр" 28 мая снова принимает позу встревоженного патриотического наблюдателя.

В номере от 29 мая "Популяр" печатает без комментариев декларацию коммунистической партии, которая требует не наказания террористов, а высылки Троцкого из Мексики. В этот день мой дом и все его обитатели отрезаны от внешнего мира кольцом фантастических подозрений. Достойно внимания, что наиболее откровенные лозунги Кремля Толедано предоставляет и теперь высказывать вождям компартии, которым нечего терять. Сам он пытается сохранить за собою мост отступления.

1 июня напечатано в газетах мое письмо Прокурору республики, открыто называющее Ломбардо Толедано моральным соучастником в подготовке покушения. После этого Толедано наполовину выходит из тени. "С. Т. М. обвиняет Троцкого в том, что он служит инструментом войны нервов", - возвестил "Популяр" 6 июня. Что это значит? Пустая риторика, без мыслей и без фактов! От имени С. Т. М. Толедано подает властям документ, в котором покушение вплетено в широкую, но крайне неопределенную международную интригу. Помимо меня в интриге заподозрены многие факторы, учреждения и лица. Многие, но не ГПУ. Подозревать ГПУ могут, как мы уже знаем, только "враги Мексики". Так во всех своих маневрах Толедано остается другом No 1 ГПУ.

"Насиональ" В отличие от всех других газет столицы "Насиональ" даже не упомянул о покушении в первой части своего издания от 25 мая. Во второй части он поместил сообщение под заглавием "Троцкий подвергся театральному (!) покушению в своем доме". На чем газета основывала свою оценку, оставалось неизвестным. Я должен, к сожалению, констатировать, что и в некоторых предшествовавших случаях газета пыталась приписывать мне предосудительные действия, не имея на это и тени основания.

Заслуживает самого пристального внимания тот факт, что в тот самый день, когда "Насиональ" назвал покушение на Троцкого" "театральным", "Популяр" писал: "Покушение на Троцкого - покушение на Мексику". На первый взгляд может показаться, что "Насиональ" проявлял более враждебное отношение к жертве покушения, чем "Популяр". На самом деле это не так. Своим поведением "Насиональ" лишь обнаружил, что он стоит гораздо дальше от очагов сталинизма и, следовательно, от очага покушения, чем "Популяр". В "Насиональ" имеются редактора, которые изо всех сил хотят быть приятны сталинцам. Они знают, что самый простой" путь для этого - высказать какое-либо подозрение по моему адресу. Когда редакция получила сведения о покушении на мой дом, один из редакторов пустил в оборот первую попавшуюся ироническую формулу. Именно этот факт показывает, что редакторы "Насиональ", в отличие от редакторов "Популяр", не знали, о чем пишут.

В следующие дни наблюдается, однако, сближение линии этих" двух изданий.

"Насиональ", поняв из поведения "Популяр", что oн слишком неосторожно выступил со своей гипотезой "театрального" покушения, отступил назад, заняв более выжидательную позицию. Со своей стороны, "Популяр", убедившись, что никто из участников покушения не арестован, стал переходить на позицию "театрального" покушения. 27 мая заметка "Г.

Троцкий противоречит себе" появилась также и в "Насиональ".

* * * Так на основании анализа статей "Популяр" и их сравнения со статьями "Насиональ" можно с уверенностью сказать, что Толеда-но знал заранее о готовящемся покушении, хотя бы в самых общих чертах. ГПУ одновременно готовило - по разным каналам - и конспиративный заговор, и политическую защиту, и дезинформацию следствия. В критические дни "Популяр" получал инструкции несомненно от самого Толедано. Весьма вероятно, что именно он является автором статьи 25 мая. Иначе сказать: Ломбарде Toлeдано принимал моральное участие в подготовке покушения и сокрытии его следов.

Моя охрана Для лучшего выяснения обстановки покушения, как и некоторых обстоятельств следствия, нужно сказать здесь, что представляет собою моя охрана. В газетах были сообщения в том смысле, будто я "нанимаю" для охраны почти что случайных людей, которые работают из-за жалованья и пр. Все это ложно. Моя охрана существует с момента моей высылки в Турцию, т. е. почти 12 лет. Она все время менялась в составе, в зависимости от страны, где я жил, хотя некоторые из моих сотрудников сопровождали меня из страны в страну. Охрана всегда состояла из молодых товарищей, связанных со мной единством политических взглядов и отбиравшихся моими старыми, более опытными друзьями из числа добровольцев, в которых не было недостатка.

Движение, к которому я принадлежу, есть движение молодое, возникшее под небывалыми преследованиями со стороны московской олигархии и ее агентуры во всех странах мира. Вряд ли в истории вообще можно найти другое движение, которое в такое короткое время понесло бы такие многочисленные жертвы, как движение Четвертого Интернационала. Я лично глубоко верю, что в нашу эпоху войн, захватов, грабежей, разрушений и всяких других зверств Четвертому Интернационалу суждено выполнить большую историческую роль. Но это будущее. В прошлом же он знал толь-ко удары и преследования. Никто не мог надеяться за последние 12 лет при помощи Четвертого Интернационала сделать карьеру. Поэтому к движению примыкали люди бескорыстные, убежденные, готовые отказываться не только от материальных благ, но, в случае необходимости, и жертвовать жизнью. Не желая впадать в идеализацию, я все же позволяю себе сказать, что вряд ли можно сейчас в какой-либо другой организации найти такой отбор людей, преданных своему знамени и чуждых личных претензий, как в Четвертом Интернационале. Именно из этой молодежи вербовалась все это время моя охрана.

Первое время в Мексике охрану несли молодые мексиканские-друзья. Однако через некоторое время я убедился в неудобстве такого положения. Мои враги систематически стремились вовлечь меня в мексиканскую политику, чтобы сделать тем самым невозможным мое пребывание в стране. А так как молодые мексиканские друзья, живя в моем доме, действительно могли до известной степени явиться агентами моего политического влияния, то я вынужден был отказаться от их участия в охране, заменив их иностранцами, преимущественно гражданами Соединенных Штатов. Все они посылались сюда по особому отбору моих испытанных старых друзей.

Прибавлю для полной ясности, что охрана содержится не мною (у меня таких средств нет), а на средства особого комитета, который собирает необходимые денежные суммы среди друзей и сочувствующих. Мы живем - моя семья и охрана - маленькой замкнутой коммуной, отделенные четырьмя высокими стенами от внешнего мира. Все эти обстоятельства объясняют, почему я считаю себя вправе доверять своей охране и считать ее неспособной на измену или преступление.

Конечно, несмотря на все предосторожности, нельзя считать совершенно исключенной возможность того, чтобы в число членов охраны пробрался отдельный агент ГПУ. Следствие с самого начала заподозрило, что Роберт Щелдон, исчезнувший член моей охраны, был соучастником покушения. Я отвечал на это: если бы Шелдон был агентом ГПУ, он имел бы возможность убить меня ночью без всякого шума и скрыться, не приводя в движение 20 человек, которые все подвергались большому риску. Кроме того, в дни, непосредственно предшествовавшие покушению, Шелдон занимался такими невинными вещами, как покупкой клетки, ее окраской и пр... Никаких убедительных доводов в пользу того, что Шелдон - был агентом ГПУ, я не слышал. Поэтому я с самого начала заявил себе самому и своим друзьям, что я буду последним, который поверит в участие Шелдона в покушении.

Если б, однако, вопреки всем моим предположениям, это участие подтвердилось, то оно ничего существенного не изменяло бы в общем характере нападения. При помощи одного из членов моей охраны или без такой помощи ГПУ организовало заговор с целью убить меня и сжечь мои архивы. К этому сводится суть дела.

Исключенные из Компартии В своих официальных заявлениях компартия повторяет, что" индивидуальный террор не входит в ее систему действий и пр..

Никто и не думает, что покушение организовано компартией. ГПУ пользуется компартией, но вовсе не сливается с нею.

Среди возможных участников покушения лица, хорошо знакомые с внутренней жизнью коммунистической партии, назвали мне одно лицо, которое было в свое время исключено из партии, а затем за какие-то заслуги восстановлено в ней. Вопрос о категории "исключенных" представляет вообще большой интерес с точки зрения расследования преступных методов ГПУ. В первый период борьбы с оппозицией в СССР клика Сталина намеренно исключала из партии наименее стойких оппозиционеров, ставила их в крайне тяжелые материальные условия и давала этим ГПУ возможность вербовать среди них агентов для работы среди оппозиции. В дальнейшем этот метод был усовершенствован и распространен на все партии Третьего Интернационала.

Исключаемых можно делить на две категории: одни покидают партию в результате принципиальных разногласий, поворачиваются к Кремлю спиной и ищут новых путей.

Другие исключаются за неосторожное обращение с деньгами или прочие, действительные или мнимые, преступления морального порядка. Большинство исключенных этой второй категории неразрывно срослись с аппаратом партии, не способны ни к какому другому труду и слишком привыкли к привилегированному положению. Исключенные такого типа представляют драгоценный материал для ГПУ, которое превращает их в покорные орудия для самых опасных и преступных поручений.

Многолетний вождь мексиканской компартии Лаборде оказался недавно исключенным по самым чудовищным обвинениям: как человек, доступный подкупу, торговавший стачками рабочих и даже получавший денежные подачки от... "троцкистов". Самое поразительное, однако, то, что несмотря на крайне порочащий характер обвинений, Лаборде даже не оправдывался. Он показал этим, что исключение нужно для каких-то таинственных целей, которым он, Лаборде, не смеет противиться. Более того, он воспользовался первым случаем, чтобы заявить в печати о своей несокрушимой верности партии и после исключения.

Одновременно с ним исключен был ряд лиц, которые придерживаются той же тактики. Эти люди способны на все. Они выполняют любое поручение, совершают любое преступление, только бы не потерять милость партии. Возможно даже, что некоторые из них были исключены, чтобы заранее снять с партии ответственность за их участие в подготовлявшемся покушении. Указание, кого и каким образом исключать, исходит в таких случаях от наиболее доверенных представителей ГПУ, скрывающихся за кулисами.

Революция и право убежища В оправдание своей травли против меня, прикрывающей покушения ГПУ, агенты Кремля говорят о моем "контрреволюционном" направлении. Все зависит от того, что понимать под революцией и контрреволюцией. Самая могущественная сила контрреволюции нашей эпохи

- это империализм, как в своей фашистской форме, так и под квазидемократическим прикрытием. Ни одна из империалистических стран не хочет допустить меня в свои пределы. Что касается угнетенных и полунезависимых стран, то они отказываются принимать меня под давлением империалистических правительств или московской бюрократии, которая играет сейчас во всем мире крайне реакционную роль. Мексика оказала мне гостеприимство потому, что Мексика не империалистическая страна, и потому, что ее правительство оказалось в виде редкого исключения достаточно независимым от внешних давлений, чтобы руководствоваться собственными принципами. Я могу поэтому сказать, что живу на земле не в порядке правила, а в порядке исключения. В реакционную эпоху, как наша, революционер вынужден плыть против течения. Я делаю это по мере сил.

Давление мировой реакции, пожалуй, беспощаднее всего сказалось на моей личной судьбе и судьбе близких мне людей. Я отнюдь не вижу в этом своей заслуги: таков результат сцепления исторических обстоятельств. Но когда люди типа Толедано, Лаборде и пр.

объявляют меня "контрреволюционером", то я могу спокойно пройти мимо них, предоставив окончательный вердикт истории.

8 июня 1940 г. Койоакан Завещание Высокое (и все повышающееся) давление крови обманывает окружающих насчет моего действительного состояния. Я активен и работоспособен, но развязка, видимо, близка. Эти строки будут опубликованы после моей смерти.

Мне незачем здесь еще раз опровергать глупую и подлую клевету Сталина и его агентуры: на моей революционной чести нет ни одного пятна. Ни прямо, ни косвенно я никогда не входил ни в какие закулисные соглашения или хотя бы переговоры с врагами рабочего класса. Тысячи противников Сталина погибли жертвами подобных же ложных обвинений. Новые революционные поколения восстановят их политическую честь и воздадут палачам Кремля по заслугам.

Я горячо благодарю друзей, которые оставались верны мне в самые трудные часы моей жизни. Я не называю никого в отдельности, потому что не могу называть всех.

Я считаю себя, однако, вправе сделать исключение для своей подруги, Натальи Ивановны Седовой. Рядом со счастьем быть борцом за дело социализма судьба дала мне счастье быть ее мужем. В течение почти сорока лет нашей совместной жизни она оставалась неистощимым источником любви, великодушия и нежности.

Она прошла через большие страдания, особенно в последний период нашей жизни. Но я нахожу утешение в том, что она знала также и дни счастья.

Сорок три года своей сознательной жизни я оставался революционером, из них сорок два я боролся под знаменем марксизма. Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности.

Наташа подошла сейчас со двора к окну и раскрыла его шире, чтоб воздух свободнее проходил в мою комнату. Я вижу яркозеленую полосу травы под стеной, чистое голубое небо над стеной и солнечный свет везде. Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят ее от зла, гнета, насилия и наслаждаются ею вполне.

27 февраля 1940 г. Койоакан. Л. Троцкий.

Все имущество, какое останется после моей смерти, все мои литературные права (доходы от моих книг, статей и пр.) должны поступить в распоряжение моей жены Натальи Ивановны Седовой.

27 февр. 1940 г. Л. Троцкий.

В случае смерти нас обоих...[47] 3 марта 1940 г.

Характер моей болезни (высокое и повышающееся давление крови) таков, что насколько я понимаю - конец должен наступить сразу, вернее всего -опять-таки по моей личной гипотезе - путем кровоизлияния в мозг. Это самый лучший конец, какого я могу желать. Возможно, однако, что я ошибаюсь (читать на эту тему специальные книги у меня нет желания, а врачи, естественно, не скажут правды). Если склероз примет затяжной характер и мне будет грозить длительная инвалидность (сейчас, наоборот, благодаря высокому давлению крови я чувствую скорее прилив духовных сил, но долго это не продлится), - то я сохраняю за собою право самому определить срок своей смерти.

"Самоубийство" (если здесь это выражение уместно) не будет ни в коем случае выражением отчаяния или безнадежности. Мы не раз говорили с Наташей, что может наступить такое физическое состояние, когда лучше самому сократить свою жизнь, вернее свое слишком медленное умирание...

Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее. Эта вера в человека и его будущее дает мне сейчас такую силу сопротивления, какого не может дать никакая религия.

Л. Тр.

ИЗ ПРЕССЫ ТЕХ ЛЕТ В ссылку!

Троцкого - в Верный, Каменева - в Пензу, Зиновьева - в Тамбов Берлин, 16 января (Гавас).

Пауль Шеффер телеграфирует (телеграмма датирована 14 января) :

В четверг вечером выяснилось окончательно, что приказ о ссылке Троцкого, Каменева, Зиновьева и других будет приведен в исполнение в понедельник, если не случится чего-либо непредвиденного.

Троцкий ссылается в г. Верный (Средняя Азия). Раковский - в Астрахань. Радек должен был выехать в воскресенье на Урал, где ему будет указан дальнейший пункт следования, Каменев ссылается в Пензу, Зиновьев - в Тамбов.

В начале прошлой недели выехали в ссылку около 50 членов оппозиции.

Много троцкистов арестованы и высланы и из провинции.

Приказ ГПУ ссылается на статью 58 уголовного кодекса (контрреволюция).

Приказ о ссылке был приведен в исполнение в понедельник, так как оппозиции удалось выиграть время. Всеми сосланными были поданы в Совнарком заявления с требованием сообщить о мотивах репрессии и об ожидающей их судьбе.

"Последние новости", 17 июля 1928 г.

Изгнание Троцкого из Советской России Агентство "Юнайтед Пресс" воспроизводит следующий слух: "Согласно полученным достоверным частным сведениям... Троцкий получил от советских властей разрешение на выезд за границу и уже выехал со своей женой и своим сыном в Константинополь.

Передают, что Троцкий оттуда намерен поехать в Берлин".

Берлин, 30 января.

Коммунистические газеты, издающиеся в Берлине, сообщают, что в скором времени Троцкий вместе со своей семьей будет изгнан из Советской России.

Комментируя это известие, официальный большевистский орган "Ротэ Фанэ" пишет:

"Троцкий предатель, и поэтому он заслуживает того, чтобы его возвратили буржуазному миру, к которому он принадлежит".

Со своей стороны, "Фоссише Цейтунг" пишет, что единственной причиной высылки Троцкого нужно считать беспрерывное усиление в недрах коммунистической партии так называемой оппозиции, возглавляемой Троцким.

Несмотря на свое изгнание в Среднюю Азию, пишет та же газета, Троцкий сносился с высланными в разные места своими единомышленниками, а также с оставшимися в Москве оппозиционерами.

Эта же газета подтверждает, что Троцкий намерен поселиться или в Турции, или в Германии. Вопрос, конечно, в том, пустят ли его туда.

"Возрождение", 31 января 1929 г.

Троцкий еще в Константинополе В "Чикаго Трибюн" помещена беседа с Керенским, который выражает надежду, что иностранные правительства окажут Троцкому гостеприимство, дадут ему визу и тем самым докажут, что они с большим уважением относятся к свободе, чем это делают большевики в СССР.

"Возрождение", 2 марта 1929 г.

Как Троцкий ехал в Норвегию

Нам пишут из Осло:

Зачинщиком приезда сюда Троцкого "для чтения доклада (?) в Норвежском студенческом союзе" был председатель его Эванг, отъявленный коммунистический болтун, два года тому назад окончивший университет.

Троцкому было дано разрешение на въезд, но при условии наличия у него обратной визы, и притом всего на восемь дней житья в Норвегии. При этом было поставлено условие, чтобы он "в своем докладе" не касался норвежской политики.

Разрешение на въезд остается в силе до 15 марта, но многие страны отказали Троцкому в проездных визах, и ему вряд ли удастся "докладывать" что-нибудь в Норвегии.

Норвежцы возмущены манипуляциями Эванга. Уже известно, что норвежский Союз судоводителей резко протестовал против того, чтобы Троцкий "проехался" в Норвегию на норвежском судне. В Осло Союз норвежских моряков постановил отказаться от перевозки Троцкого в страну и вместе с тем выразил сожаление по поводу данного Троцкому разрешения на въезд. Из разных городов Норвегии все время поступали протесты.

Страна возмущена, и показателем общего возмущения может быть до крайности резкий тон норвежской печати. Так, влиятельнейшая "Афтенпостен" пишет в своей передовой:

"Власть имущие оказывают содействие для въезда к нам зачинщику гражданской войны и террора, убийце Троцкому".

Или:

"В Норвегию импортируют кровожадную собаку - Троцкого".

"Неужели будет дано разрешение на въезд обер-палачу большевистской революции? Heт, оставьте Троцкого там, где он есть".

Как видно, Троцкому в Норвегии не бывать.

"Возрождение", 4 февраля 1931 г.

Путешествие четы Троцких Копенгаген, 17 ноября (Юнайтед Пресс) Студенческий социалистический союз, пригласивший Троцкого в Копенгаген, взял на себя все расходы по поездке. Лекция Троцкого состоится в самой большой городской зале.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



Похожие работы:

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Московский государственный институт культуры УТВЕРЖДЕНО УТВЕРЖДЕНО Деканом факультета Зав. кафедрой Музыкального искусства Теории и истории музыки Зориловой Л.С. Сидоровой М.Б. 18...»

«ВЕСТНИК ОРЕНБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Электронный научный журнал (Online). ISSN 2303-9922. http://www.vestospu.ru УДК 930(470.51)“1945/1956” А. В. Ефремов Военно-промышленный комплекс Удмуртии в 1945—1956 гг.: вопросы историографии В статье анализируется литература, посвященная военно-промышленно...»

«8 Программа торгового и складского учета ФОЛИО WinCKnafl Программа "ФОЛИО WinCKnafl" дает возможность от­ слеживать историю оплаты каждого товара от момента прихода до продажи и анализировать полную информацию о продажах, прибыли и задолженностях по каждому то­ вару, поставщик...»

«УДК 351/354: 321 АРМИЯ СОСТОЯВШЕГОСЯ ГОСУДАРСТВА Рахметов М.Е., belata68@mail.ru Учащийся 11 класса Республиканской школы "Жас улан" имени генерала С.К.Нурмагамбетова, Астана Научный руководитель – Т.А. Белая В истори...»

«Деревенские истории Михаил Кликин Иван Иванович "Автор" Кликин М. Иван Иванович / М. Кликин — "Автор", 2008 — (Деревенские истории) ISBN 978-5-457-11794-5 "Ночью была буря, и старая гнилая липа, не выдержав натиска стихии, переломилась пополам и рухнула, накрыв по...»

«MT65 Beluga II Портативный терминал сбора данных Руководство пользователя Содержание История изменений Глава 1 Про данное руководство Введение Комплект документации Описание глав Глава 2 Начало работы Введение Распаковка Дополнительное оборудование (по зака...»

«РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ "История средних веков"" (наименование дисциплины) Направление подготовки: 44.03.01 "Педагогическое образование" Профиль подготовки: "История" Уровень высшего образования: бакалавриат Фор...»

«1 Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа № 1", г. Кандалакша Мурманской области Методические рекомендации по организации работы с линией "Экономика" и "Духовная сфера жизни общества" в рамках подготовки к итоговому контролю в форме ГИА. Автор: Гладина Таиса Михайловна, Учител...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ МУНИЦИПАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ "ВОЛЖСКИЙ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ, ПЕДАГОГИКИ И ПРАВА" Кафедра теории и истории государства и права МЕТОДИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И ФОНД ОЦЕНОЧНЫХ СРЕДСТВ (УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС) ДИСЦИПЛИНЫ АДМИНИСТРАТИВНОЕ...»

«Раздел 2 Реклама онлайн Социальные сети По статистике, трафик из соцсетей давно превышает трафик поисковых систем: люди ищут и находят там все, что им нужно. Именно поэтому ваш бизнес должен присутствовать в соцсетях, где ежедневно обитают миллионы людей и есть их анкеты с личной информацией. Там вы без труда на...»

«ОБЩЕСТВОЗНАНИЕ 10 – 11 КЛАСС (подготовка к ЕГЭ) Старцев Федор Николаевич Учитель истории и обществознания МОУ "Средняя общеобразовательная школа № 91" МО Котлас СОДЕРЖАНИЕ 1. ОБЩЕСТВО.. 2 2. ЧЕЛОВЕК.. 8 3. ПОЗНАНИЕ.. 15 4. ДУХОВНАЯ СФЕРА ОБЩЕСТВА. 29 5. ЭКОНОМИКА.. 37...»

«ТАЙМАСОВ Р.С. БАШКИРСКИЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ФОРМИРОВАНИЯ: ТАКТИКА И СТРАТЕГИЯ (МАРТ 1918 – ФЕВРАЛЬ 1919 ГГ.) В ходе гражданской войны в России большевикам пришлось столкнуться с самыми разнообразными противниками. Среди них были деникинские “добровольцы”, казаки, “народоармейцы” Комуча, национальные...»

«опубл.: // История страны / История кино. М.: Знак, 2004. С. 33–55. Жизненные идеалы и нормы поведения русских в "немом" игровом кино (1908–1919) Олег Усенко "История ментальностей" является о...»

«Юрий Васильевич Емельянов Разгадка 1937 года Серия "Историческое расследование (Вече)" Текст предоставлен издательством Разгадка 1937 года / Ю.В. Емельянов.: Вече; Москва; 2013 ISBN 978-5-905820-28-1 Аннотация Более семидесяти лет событий 1937 года вызывают множество вопросов. Почему в Советской стране, переживавшей период всестороннего б...»

«Елена Анатольевна Коровина Великие пророчества. 100 предсказаний, изменивших ход истории Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=590595 Елена Коровина. Великие пророчества. 100 предсказаний, изменивших ход истории: Центрполиграф; Москва; 2011 ISB...»

«ИЗ ИСТОРИИ РУССКО-ИРАНСКИХ ОТНОШЕНИЙ И ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. С. ГРИБОЕДОВА И. к. ЕНИКОЛОПОВ (Тбилиси) Деятельность Грибоедова в годы второй русско-иранской войны, его...»

«"До самой сути" через творчество М. Цветаевой и Б. Пастернака. Начало XX столетия вошло в историю литературы под красивым названием "серебряный век". На этот период пришелся великий взлет русской культуры, обогативший поэзию новыми именами. И эти имена навеки вошли в историю на...»

«Кириллов А.К. Россия капиталистическая Глава 1. Освобождение России Освобождение России: отмена крепостного права Великие реформы – это исключительный случай мирного разрешения острого общественного проти...»

«Иван Александрович Ильин Кризис Безбожия Глава первая Историческое время, выпавшее нам на долю, исполнено великого и глубокого значения: это эпоха чрезвычайной насыщенности, напряженности, эпоха круше...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО" Кафедра истории России и археологии Этнографическое изучение Сар...»

«Самюэль Хантингтон Столкновение цивилизаций Аннотация Книга Самюэля Хантингтона "Столкновение цивилизаций" – один из самых популярных геополитических трактатов 90-х годов. Возникшая из статьи в журнале Foreign Affairs, которая вызвала наибольший резонанс за всю вторую половину XX века, она по-новому описывает поли...»

«И. В. Тункина Первые исследовательские программы в классической археологии Северного Причерноморья (ХVIII — середина ХIХ в.)1 Проблемы античной истории: Сборник научных статей к 70-летию со дня рождения проф. Э. Д. Фролова / Под редакцией д-ра ист. наук А. Ю. Дворниченко. СПб....»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.