WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«К. В. Стволыгин ОТКАЗЫ ОТ ВОЕННОЙ СЛУЖБЫ ВСЛЕДСТВИЕ УБЕЖДЕНИЙ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ Монография Минск РИВШ УДК 947 ББК 63.3(2) С11 Рекомендовано Cоветом филиала РГСУ в г. Минске ...»

-- [ Страница 2 ] --

возникают секты скакунов, прыгунов, скопцов, малеванцев, немоляков, неплательщиков, чуриковцев или трезвенников, толстовцев и др. Наряду с сектами российского происхождения возникают и секты, имеющие западные корни: меннониты, адвентисты, баптисты, иеговисты и др. Кроме того, из числа религиозных сект выделяются их отдельные представители, которые, порвав отношения с сектами, объединяются в особые группы и называют себя «свободными христианами», «свободомыслящими», «сынами свободы». Появление религиозных сект обусловливалось неудовлетворенностью духовных запросов верующих в официальной церкви и возникающими вследствие этого духовными исканиями, негативными сторонами церковной жизни, недостатками духовенства, неразрешенными проблемами в семейной и общественной жизни [201, ст. 603—639].

Точно оценить масштабы такого явления, как российское сектантство достаточно проблематично. Подтверждением тому могут служить оценки российского религиозного сектантства в XIX в. и всей сложности исследования его истории, приведенные известным советским историком Н. М. Никольским в работе «История русской церкви»: «…секты появляются одна за другой в бесчисленном количестве, возникая иногда по ничтожным поводам или одновременно появляясь в одном и том же виде в разных углах России; одни возникают заново, другие являются трансформациями более ранних сект. Если мы при этом примем в расчет, что огромное большинство сект возникло в безграмотной крестьянской среде, лишь изредка захватывая краем городское мещанство, то сразу станет ясно, насколько трудно рассмотрение всех этих сект» [114, с.

269—270]. Кроме того, репрессии властей в отношении сектантов вели к тому, что это сектантство как явление приобретало латентный характер. В силу этого приводимые ниже данные весьма условны и могут значительно отличаться от данных, взятых из других источников. Однако иметь, пусть и неточное, представление о численности российских религиозных сект необходимо, поскольку в большинстве своем именно их представители, как уже отмечалось выше, претендовали на освобождение от военной службы вследствие своих убеждений. В Энциклопедическом словаре Гранат (опять же с оговоркой на их относительную точность) приводятся следующие официальные сведения о численности последователей различных сект в России. В начале 60-х гг.

XIX в. Министерство внутренних дел определяло численность всех российских сект (за исключением старообрядческих) в 220 тыс.

человек. Из них 110 тыс. сектантов были представителями рационалистического направления в сектантстве (молокане и духоборы) и 110 тыс. сектантов — мистического (хлысты и скопцы). По результатам первой всеобщей однодневной переписи 1897 г. общее число сектантов в России определено в 176 199 человек. К рационалистическим сектам (духоборы, молокане, субботники, общие, штундисты, пашковцы, немоляки, жидовствующие, ушковайзет, иеговисты, толстовцы) отнесено 171 тыс. человек, а к мистическим (хлысты, скопцы, шалопуты, монтане, марьяновцы, богомолы, белоризцы и малеванцы) — оставшиеся 5139 человек [201, ст. 601— 602]. Наряду с этим в словаре Гранат приводятся данные, опровергающие эти официальные сведения и свидетельствующие о том, что численность религиозных сектантов в России во второй половине XIX в. в реальности была значительно выше. Так, по данным того же Министерства внутренних дел, только в одной Тамбовской губернии духоборов числилось 200 тыс. человек [201, ст. 601].

По результатам переписи 1897 г. число хлыстов определялось в 4217 человек, в то время как в начале 60-х гг.





XIX в. по сведениям Министерства внутренних дел хлыстов и скопцов в России было 110 тыс. человек. При этом по официальным свидетельствам во второй половине XIX в. численность секты хлыстов постоянно и быстро росла, как и численность последователей рационалистических сект [201, ст. 602]. Добавим к этому, что в приведенных выше сведениях о численности российских сектантов не упоминаются меннониты. Данные по меннонитам приводятся в другой статье того же словаря Гранат. В частности, по сведениям, полученным в результате переписи 1897 г., численность меннонитов в России — 66 564 человека [202, ст. 472]. В итоге, даже если брать в расчет только эти весьма противоречивые официальные данные, число сектантов в России измерялось сотнями тысяч человек.

Качественно характеризуя российских религиозных сектантов, отметим, что среди них были представители различных социальных слоев: крестьянства, мещанства, купечества, интеллигенции, дворянства. К примеру, в 1818—1819 гг. началась усиленная пропаганда скопчества среди петербургского гарнизона. Стали проводиться массовые оскопления среди солдат, интерес к скопчеству стал проявляться и у офицеров. Немногим ранее была сделана попытка привлечь на сторону скопчества самого императора Александра I. Для этого ему в 1804 г. был представлен проект камергера Елянского о переустройстве России и составленный им же документ под названием «Известие, на чем скопчество утверждается». В проекте скопцы предлагали себя на государственную службу, в частности, в качестве секретных советников и руководителей всех отраслей управления, военного и морского дела [114, с. 362—364]. В сравнении с православными верующими российским сектантам в большей степени были свойственны: склонность к духовным исканиям; распространение грамотности и, соответственно, начитанность, свобода от множества предрассудков и суеверий, любовь к труду; трезвость, более мягкие и любовные отношения в семейной жизни, зажиточность, солидарность и взаимопомощь [201, ст. 600].

Добавим к перечисленным выше отличительным личным качествам сектантов твердость их религиозных убеждений и готовность к любым жертвам ради них. Приведем ряд примеров в подтверждение этого. В результате церковного раскола по России прокатилась волна самосожжений, проводимых старообрядцами для того, чтобы «не погибнуть зле духом своим» [114, с. 174]. Крестьяне сжигали себя целыми семьями, целыми деревнями. По приблизительным подсчетам к концу XVII в. количество сгоревших достигало почти 9 тыс. человек [114, с. 174—175]. В первой половине XVIII в., отдавая дань мессианизму, крестьянин Владимирской губернии Никитин сжег свой дом, собственноручно убил двух своих малолетних детей. Эти жертвы показались ему недостаточными и, будучи в ссылке в Сибири, жертвуя собой за грехи мира, Никитин надел на себя терновый венец, разделся догола, несмотря на мороз, и распял себя на кресте [114, с. 317]. В начале 70-х гг. XVIII в. первый проповедник оскопления А. Блохин, придя к убеждению, что от греховного влечения к женщине можно избавиться только оскопив себя, нашел в себе силы сделать это собственноручно раскаленным железом [114, с. 294].

Можно ставить под сомнение целесообразность действий сектантов в перечисленных и аналогичных примерах, но вряд ли можно усомниться в стойкости их убеждений. Безусловно, примеры твердости убеждений, готовности идти на жертвы ради них можно найти и у представителей других вероисповеданий. Однако в рассматриваемый исторический период есть основания утверждать, что у подавляющего большинства российских сектантов данные качества были более развиты, чем у верующих других, более многочисленных религий. Ярким подтверждением этому послужат и приводимые ниже примеры, связанные с отказами от воинской повинности, а также тот факт, что гонения и репрессии, применяемые царскими, а затем и советскими властями к сектантам, в целом были более жестокими, чем те, которые применялись, к примеру, к последователям православия. Однако эти меры в большинстве своем не приводили к полному отказу сектантов от своих религиозных убеждений, в том числе и пацифистских.

Завершая краткий обзор истории религиозного сектантства в Российской империи, его количественных и качественных характеристик, используем как общий вывод оценку сектантства, приведенную в словаре Гранат: сектантство представляло собой «крупное и характерное явление религиозно-этической и культурной жизни русского народа» [201, стб. 599]. Следствием этого вывода является объективная необходимость учета в государственной политике, проводимой властями Российской империи, особенностей религиозного сектантства, в том числе и отношения сектантов к воинской повинности.

2.1.2. Отрицание воинской повинности членами религиозных Противопоставляя себя господствующей церкви и государсект российского происхождения ственным властям, российские сектанты вырабатывали для себя новые религиозные принципы. У многих религиозных сект в число таких принципов входило отрицание воинской повинности.

При этом причины такого отрицания были различными. Проанализировать отношение к воинской службе каждой из сект крайне затруднительно. Как уже отмечалось, сект было много, их вероучения были подвержены изменениям, к тому же репрессии правительства дореволюционной России против сектантов способствовали сокрытию ими своих убеждений, в том числе и пацифистских.

Исследователь религиозного сектантства С. П. Мельгунов отмечал, что сектантская идеология по большей части с трудом подвергается учету. Всякая систематизация в данной области неизбежно страдает чрезвычайной искусственностью [89, с. 46]. Кроме того, исследователи религиозного сектантства, особенно советского периода, не считали необходимым и возможным отражать в своих трудах пацифистскую составляющую вероучений религиозных сектантов. Убедительной иллюстрацией такого подхода может служить книга «Русское православие: вехи истории», написанная видными советскими историками и философами, изданная в 1989 г. [147].

В главе «Народные противоцерковные движения» [147, с. 562— 615], подготовленной научным редактором, главой авторского коллектива книги, специалистом в области религиозного сектантства А. И. Клибановым, анализируется мировоззрение и деятельность российских религиозных сект, в том числе и «духовных христиан» (духоборов и молокан). Однако описание религиозного пацифизма российских сектантов фактически ограничивается лишь примером, содержащим описание массовых антимилитаристских демонстраций духоборов в 1895 г. [147, с. 605]. Принимая все это во внимание, попытаемся выделить и проанализировать наиболее показательные примеры отрицания российскими сектантами воинской повинности, выстроить приводимые примеры в порядке, определяемом содержанием убеждений, ведущих к возникновению отказов от воинской службы.

Часть российских религиозных сект отрицала воинскую повинность в числе других не признаваемых ими государственных повинностей. Яркий пример такого отрицания — секта бегунов или странников, основанная во второй половине XVIII в. беглым солдатом, выходцем из крестьян Евфимием. Изначально его последователями были такие же, как и он, беглые солдаты, а также беглые крестьяне, беглые преступники, бездомные нищие. В дальнейшем последователями бегунства стали представители мелкого городского мещанства. Основные положения доктрины бегунов были следующие. Патриарх Никон — лжепророк антихриста, антихрист — это преемственный ряд царей, начиная с Алексея Михайловича и Петра I. Со времени Никона церковь поклоняется диаволу, вся гражданская жизнь извращена ложными, законопреступными указами Петра. Все мерзости антихристовы, начатые Петром, продолжаются и после него. Человеку, чтобы спасти свою душу, надо бежать от мира, где царствует антихрист, отрицать все, что связано с государством — оброки, ревизию душ, паспорта, присягу и т. п.

В число отвергаемых основ государства у бегунов входила и воинская служба — рекрутская повинность. Такие действия рассматривались ими как брань с антихристом, но брань не открытая, а брань через противление воле антихриста и неисполнение его законов [114, с. 272—278].

Анализируя неприятие сектой бегунов воинской службы, важно отметить, что бегуны отвергали эту службу не потому, что она предполагает участие в убийствах или подготовку к ним, а потому, что это была служба конкретной власти, неприемлемой для них — службой «антихристу». Кроме того, отрицание сектой бегунов рекрутской повинности обусловливалось характером этой повинности и значительным числом беглых солдат, входивших в эту секту.

Сроки и тяжесть рекрутской повинности делали ее чем-то вроде каторги. Не случайно рекрутчина использовалась помещиками для наказания провинившихся крестьян. Вполне естественно, что рекрутская повинность вызывала социальный протест среди народных масс и особенно среди тех, кто испытал эту повинность на себе, не смог ее выдержать и дезертировал из армии.

Примером отрицания государственных повинностей, а в их числе и воинской службы, может являться также и секта неплательщиков. Возникновение секты относится ко времени проведения крестьянской реформы 1861 г. Реформа вызвала недовольство среди крестьян-мастеровых уральских горных заводов, поскольку лишала их привилегий и льгот, установленных ранее правительством в целях развития горнодобывающего дела. К этим льготам и привилегиям относились: освобождение от рекрутской повинности, бесплатное пользование заводской землей и лесом и т. п. Вначале горнозаводские крестьяне попытались найти понимание и помощь в решении возникших проблем у властей, затем у духовенства.

Однако эти попытки не привели к положительным результатам.

В итоге крестьяне решили ничего не платить государству, нарушившему их права и не восстановившему их. Отсюда пошло и название секты — неплательщики. Поскольку духовенство встало на сторону властей, а, значит, «правда Божия» исчезла из господствующей церкви, неплательщики порывают с ней и начинают создавать свое вероучение.

Его основные положения: антихрист овладел миром, чтобы избавиться от его власти и избежать вечной погибели необходимо отказаться от всего, что исходит от этой власти. Платить налоги, подати, получать паспорта, отбывать воинскую повинность — греховно, так как все это поддерживает власть антихриста. В этом вероучение неплательщиков близко к вероучению бегунов. Однако неплательщиков отличает неприятие внешних сторон церковного культа (обрядов, храмов, икон и т. п.) и, самое главное с точки зрения проводимого исследования, особое почитание Библии и Евангелия. На своих собраниях они не только читали эти книги, но и толковали тексты, рассуждали о прочитанном, старались найти в нем указания для повседневной жизни [201, стб. 629]. Можно предположить, что заповедь «не убивать»

не могла остаться за пределами внимания неплательщиков, а это, в свою очередь, могло способствовать тому, что их отказ от воинской службы базировался не только на отрицании воинской службы конкретной власти, но и на пацифистских убеждениях.

Еще одним примером отрицания государственных повинностей, в том числе и воинской, может служить секта немоляков. Секта немоляков возникла в 30-е гг. XIX в. на Земле войска Донского. Основателем секты считается казак донского войска Гавриил Зимин.

В 60—70-х гг. секта немоляков появилась в Нижегородской, Вятской, Пермской, Тобольской и Томской губерниях. Учение немоляков находило себе последователей главным образом в среде старообрядцев. Немоляки отвергали церковную иерархию, священников, таинства. Библию и Евангелие, а также книги, написанные святыми отцами церкви, немоляки признавали, но понимали и толковали их по-своему. Государственные власти немоляки считали недействительными и неправосудными, поэтому по возможности уклонялись от повиновения властям, отвергали присягу и всякую государственную службу. В целом отношение к властям, государственным повинностям у немоляков было сходное с отношением у бегунов и неплательщиков. При этом немоляки категорически отрицали войну именно с позиций заповеди Христа о том, что все, взявшие меч, от меча и погибнут. Однако немоляки не отрицали воинство как таковое. В их понимании воинство могло быть христолюбивым, если оно имело брань с теми, кто не веровал одинаково с немоляками [201, ст. 625—626].

Таким образом, отрицание воинской службы религиозными сектами бегунов, неплательщиков, немоляков, а также сект, близких им по своей идеологии, было одним из проявлений их социального протеста против господствующей церкви и государственной власти в конкретный исторический период. В большей степени это отрицание базировалось на неприятии всего того, что могло расцениваться как их поддержка, а не на принципе отрицания насилия как такового, в том числе и вооруженного, независимо от причин, его порождающих. Анализ отрицания воинской повинности членами сект бегунов, неплательщиков, немоляков позволяет сделать вывод о том, что убеждения, детерминирующие их отказ от военной службы, носили в большей степени политический характер, чем религиозный.

Более рельефно, чем у бегунов, неплательщиков и немоляков, пацифистские религиозные убеждения проявляются у духовных христиан — духоборов (духоборцев) и молокан. Христианская секта духоборов возникла в России в конце XVIII в. в Екатеринославской губернии среди казачьего населения, которое во времена правления Екатерины II сильно пострадало в результате раздачи помещикам казачьих земель. Духоборы порвали отношения с православной церковью, отрицали ее учение, таинства и обряды.

Власть, законы, внешние церковные правила, призванные их реализовывать государственные и церковные учреждения рассматривались духоборами как временные явления, вызванные к жизни притеснениями людей, истинно служащих Богу. Как только любовь восторжествует в мире, и все люди станут похожими на духоборов, необходимость в этих учреждениях отпадет сама собой. Будет новое небо и новая земля, на этой земле не будет начальства, все чины и сословия уравняются, люди будут полны совершенного разума [114, с. 300—310]. Духоборы отвергали всякое административное насилие, один из их псалмов гласил: «Всякая организация, установленная насилием, считается злом» [129, л. 3]. Придерживаясь подобных взглядов на государственные и церковные учреждения, духоборы протестовали против установленных порядков, создали свое религиозное учение, стремились не подчиняться светским властям, отказывались нести воинскую службу.

В соответствии с духоборческим учением человек — это храм Божий, ибо в каждом — в памяти, разуме и воле пребывает Святая Троица. Покуситься на жизнь человека — страшный грех, так как это равносильно тому, чтобы покуситься на самого Бога. Господь сотворил первого человека по своему образу и подобию, и все, произошедшие от Адама, равны и свободны. Но люди размножились, возникли разные веры и царства, появились ненависть, стяжательство и убийство. «Войны, сопровождаемые притеснением и убийством других равных и подобных во всем между собою, есть грех самопроизвольный и противный вере» [44, с. 123]. Один из лидеров духоборов конца XIX в. — Петр Веригин — в своей версии духоборческого учения писал: «…воинскую повинность решительно отрицаем. …господь сотворил человека в образ и избрал его в жилище себе, а поэтому мы не можем разорять (через войну и убийство) жилище господа. Если мы убьем человека, то все равно, что убиваем бога самого…» [44, л. 123].

Существенное влияние на формирование пацифистских воззрений у духоборов оказало толстовство. Влияние это было не прямое, а опосредованное, через П. В. Веригина [44, с. 131]. П. В. Веригин, находясь в ссылке, познакомился и начал переписываться с толстовцами, а затем и самим Л. Н. Толстым. Их идеи ненасилия, вегетарианства оказали на него огромное влияние [44, с. 129].

Наиболее показательные действия духоборов в рамках протеста против отбывания воинской повинности имели место летом 1895 г.

В ночь на 29 июня 1895 г. тысячи духоборов собрались на свой праздник «рождества Христа»29. На празднике по указанию П. В. Веригина, находящегося в ссылке, духоборы решили сжечь все имеющееся у них оружие и тем самым подтвердить свой отказ от всякого насилия человека над человеком. Первой в костер была брошена винтовка самого П. В. Веригина, специально по этому случаю присланная им из ссылки [11, с. 70—71]. Сожжение оружия послужило сигналом, по которому духоборы, служившие в войсках, бросили оружие, а ополченцы стали возвращать ополченские билеты [114, с. 381].

День, когда в 1887 г. П. В. Веригин был признан своим народом руководителем

и духоборы говорили, что у них родился новый Христос, они «обрели Христа».

Говоря об отрицании воинской повинности духоборами, важно отметить, что их вероучение не было стабильным, а носило изменчивый характер. Изменчивость эта в первую очередь обусловливалась тем, что внутри духоборчества существовало множество различных течений, так или иначе трансформирующих его. Данные трансформации не могли не затрагивать и отношение к воинской службе, делая его если не совсем разным, то все же отличающимся в зависимости от конкретных течений, общин, групп духоборов, исторических периодов. Об этом свидетельствуют факты, зафиксированные Н. М. Никольским в его работе «История русской церкви» [114]. Описывая «духоборческую историю», он уточняет, что летом 1895 г. оружие сжигали постники (крайнее течение среди веригинцев), которые, в свою очередь, были также одним из течений духоборчества. Демонстративные действия постников послужили сигналом к тому, что многие духоборы, служившие в армии, бросили оружие, тем самым поддерживая постников [114, с. 381]. Отметим, что такое радикальное и массовое отрицание военной службы фиксируется только спустя столетие со времени возникновения секты духоборов. Наряду с этим Н. М. Никольским приводятся и примеры добровольной поддержки русской армии духоборами в разные периоды. Во время ведения войны на Кавказе в 1854—1855 гг. кавказская организация духоборов обслуживала обоз русской армии, осуществляла для нее и другие подряды и поставки [114, с. 313]. В 1877—1878 гг. руководители духоборов в Закавказье Лукерья и Зубков вошли в тесный контакт с военными и гражданскими властями. В результате духоборческая община получила выгодный подряд на организацию транспорта для кавказской армии и заработала полтора миллиона рублей [114, с. 379]. Подобные действия со стороны духоборов есть не что иное, как косвенная поддержка насилия и убийства.

Схожую с Н. М. Никольским точку зрения на пацифистские принципы духоборов и их практическую реализацию демонстрирует С.

А. Иникова в статье «История пацифистского движения в секте духоборов (XVIII—XX вв.)». При этом С. А. Иникова отмечает, что в теории духоборы различали убийство вообще и убийство в целях защиты, допуская последнее как вынужденное. Духоборы совершенно определенно связывали свое отношение к государству и его защите с отношением последнего к своей секте. В интересах своей секты духоборы вполне допускали возможность участия в войне.

В этом вопросе проблема ненасилия из теории переходила в практику и решалась в соответствии с обстоятельствами. Только некоторые, наиболее фанатично настроенные члены секты утверждали, что они хотят служить одному Богу, а государь над ними не власть. В определенных ситуациях духоборы не считали для себя зазорным подчеркнуть тот факт, что среди них было много казаков и служилых людей, профессионально владевших оружием и участвовавших в войнах. Обращаясь с многочисленными прошениями к властям, желая расположить их в свою пользу, духоборы обычно указывали, что многие из них во время войн проливали свою кровь [44, с. 123—124]. С. А. Иникова, продолжая раскрывать особенности пацифизма духоборов, отмечает, что пацифизм для П. В. Веригина и его сторонников осознанно или неосознанно стал орудием в борьбе с государством, когда оно отказало веригинцам в поддержке при решении имущественных вопросов с другим течением духоборов (так называемой малой партией). В ответ на это сторонники П. Веригина с осени 1893 г. начали пересматривать свою жизнь. В противовес реальному государству, основанному на насилии, они решили создать свое Царство Божие на земле, основанное на заветах Христа [44, с. 129]. Духоборы-веригинцы провозгласили принцип ненасилия, отвергнув даже возможность самообороны, полный отказ от финансовой и личной поддержки государственных институтов, связанных с насилием. Однако когда в 1898—1899 гг. часть духоборов, сохранившая, несмотря на репрессии властей, верность принципам пацифизма, вынуждена была переселиться в Канаду, оставшиеся в России духоборы, в том числе и считавшие себя последователями П. В. Веригина, приняли воинскую повинность, служили в армии и воевали на фронтах Русско-японской и Первой мировой войны. За этот период известен только один случай отказа духоборов от воинской повинности, и то исходил он от жителя Иркутской губернии, где с начала XIX в. существовала небольшая религиозная духоборческая община [44, с. 132].

Еще одним подтверждением нестабильности пацифистских убеждений у духоборов являются случаи применения насильственных методов при управлении духоборческими общинами. Особая следственная комиссия, учрежденная правительством России в 1836 г., обнаружила в молочневодской коммуне духоборов подземелья с орудиями пыток и грудой человеческих костей, людьми, заживо зарытыми в землю [129, л. 56].

Секта молокан — другое течение духовных христиан — сформировалась в конце XVIII в. Основатель молоканства Семен Уклеин был бродячим портным в тамбовских деревнях и селах. Первоначально он примыкал к духоборчеству, а затем, не поладив и разойдясь в религиозных воззрениях с одним из основоположников духоборчества Илларионом Побирохиным (своим тестем), решил действовать самостоятельно. Последователи С. Уклеина разработали доктрину и создали организацию, во многом сходную с духоборческой. Так, к государству и обществу того времени провозглашалось такое же непримиримое отношение, как и у духоборов.

В понимании молокан все люди равны, не может быть ни рабов, ни господ, ни богатых, ни бедных. Повиновение властям допускалось только в том, что не противоречило божественному закону. Относительно воинской повинности молокане занимали негативную позицию, считая войну, военную службу и присягу богопротивными действиями, одобряя действия тех, кто бежал с военной службы [114, с. 300—315]. Свои теоретические воззрения молокане пробовали реализовать и на практике. Такая попытка была предпринята ими в 1826 г., когда молокане уклонялись от платежа податей, направления на военную службу рекрутов из числа молокан и т. п.

[112, л. 1]. Однако и среди молокан, как и среди духоборов, не все и не всегда придерживались радикальной позиции в отрицании военной службы. Подтверждением тому может служить тот факт, что подавляющее большинство призывников из числа молокан все же шли на военную службу.

Таким образом, религиозные пацифистские убеждения у духоборов и молокан были представлены шире, чем у бегунов, неплательщиков и немоляков. Данные убеждения нашли свое отражение в виде соответствующих принципов в вероучениях этих религиозных сект, т. е. были представлены на теоретическом уровне. Духоборы и молокане предпринимали попытки следовать своим пацифистским убеждениям и на практике. Вместе с тем отрицание духоборами и молоканами воинской повинности по большей части носило эпизодический, а не системный характер. Во многом это отрицание и особенно его практическая реализация зависели от сложившейся ситуации. Так же, как и у бегунов, неплательщиков и немоляков, это отрицание в значительной мере было связано с выражением социального протеста против действующей государственной власти и господствующей церкви.

Наряду с религиозными сектами, имеющими российское проРелигиозный пацифизм меннонитов исхождение, пацифистские убеждения были характерны для большинства сект, имеющих западные корни и обосновавшихся в Российской империи. К таким сектам относятся меннониты, адвентисты, баптисты, иеговисты, квакеры и др.

В свете рассматриваемой проблемы наибольший интерес представляет история секты меннонитов. Продиктован этот интерес следующими обстоятельствами. Во-первых, в мировой истории меннониты, наряду с квакерами, выступают как самые старые, известные и последовательные сторонники религиозного пацифизма. При этом секта меннонитов была широко представлена в Российской империи.

Во-вторых, по отношению к меннонитам и их вероучению российскими властями проводилась особая политика. Эту политику можно охарактеризовать как эксклюзивную, так как меннониты в Российской империи, в отличие от представителей всех остальных российских сект, не преследовались властями. Более того, меннонитам официально были предоставлены различные льготы. Так, в число льгот, предоставляемых меннонитам с момента их переселения на российские земли, входило безвозмездное освобождение от воинской повинности. Позднее воинская повинность для меннонитов заменялась другими гражданскими обязанностями. По сути, это была замена военной службы на альтернативную службу в современном ее понимании.

В-третьих, в общей сложности законодательно оформленный институт альтернативной службы меннонитов просуществовал в Российской империи более сорока лет. Это обстоятельство позволяет исследовать первый отечественный опыт освобождения от воинской повинности вследствие убеждений и замены военной службы альтернативной гражданской службой. Кроме того, появляется возможность сопоставить данный опыт с опытом последующих попыток разрешения проблемы отказов по убеждениям от воинской повинности, как в первые годы советской власти, так и в наши дни.

В-четвертых, историю отказов меннонитов от воинской повинности и российскую государственную политику по отношению к ним делают более понятными изучение аналогичной истории и политики в других странах. При этом основной упор имеет смысл сделать на период, предшествующий переезду меннонитов в Россию, на исследование положения меннонитов в Нидерландах и Пруссии, так как Нидерланды можно считать страной, где зарождалось вероучение меннонитов, а в Россию перебрались меннониты, проживавшие до этого на территории Пруссии.

Перечисленные обстоятельства обусловливают более подробное рассмотрение истории происхождения секты меннонитов, формирования и реализации пацифистских убеждений, в том числе и до переселения меннонитов в Российскую империю. В качестве данных для анализа широко использовались факты, приведенные в работах П. Брока, изданных на английском языке. Эти факты в русскоязычных источниках ранее не использовались и представляют существенный научный интерес.

Меннониты — религиозная секта, образовавшаяся в первой половине XVI в. в Голландии и называющаяся так по имени одного из ее основателей Симонса Менно (Simons Menno). С. Менно родился в 1492 г. в Витмарзуне, в Фрисландии, умер в 1559 г.

в Вюстенфельде, в Германии. Он был католическим священником, но знакомство с идеями Мартина Лютера и с учением анабаптистов поколебало его преданность католицизму. В 1536 г. С. Менно разрывает отношения с католической церковью и присоединяется к общинам анабаптистов в Гронингене. Анабаптизм переживал в то время тяжелейший кризис. С. Менно преобразовал доктрину анабаптизма, собрал разрозненных вследствие разгрома 20-х гг. XVI в. анабаптистов. Они приняли его идеологию и с 1540 г. стали именоваться меннонитами. Меннониты жили общинами, но общины не объединялись в более крупные церковные союзы [202, стб. 471—472]. В 20-е гг.

XVI в. движение меннонитов появилось в Швейцарии (Швейцарские Братья). Основоположниками движения были Конрад Гребел, Феликс Манц и Джордж Блаурок.

Вероучение меннонитов отличалось от вероучения анабаптистов. Меннониты в качестве основной цели ставили нравственную жизнь по образцу первых христиан, безусловное соблюдение заповедей, в том числе и заповеди «не убий». Если анабаптисты допускали использование оружия в крайних случаях (примером служит захват вооруженными анабаптистами г. Мюнстера и образование там коммуны в 1534—1535 гг.), то С. Менно убеждал своих последователей «претерпевать гонения, не прибегая к мечу» [141, с. 6].

В работе «Вероучение меннонитов в России» (раздел 15) отмечается: «Мы веруем и признаем, что христиане как люди, отпавшие от мира и рожденные от Бога, не должны в этом мире мстить кому-либо. …Поэтому мы стремимся не брать в руки оружия во имя царства мира, обещанного в пророчествах, где не будет войн и мечи перекуются на орала, а копья на серпы» [55, с. 19]. В качестве средства борьбы, по мнению С. Менно, христиане должны использовать только «меч духа» — Слово Божье. Оружием должно быть не то, чем можно разрушить города и страны, а то, чем может быть разрушено королевство дьявола и сломано в душе человека желание причинять зло. Использование другого оружия С. Менно радикально отрицалось — «даже если мы должны быть порваны на тысячу частей» [207, c. 98]. Таким образом, учение меннонитов категорически запрещало отбывание воинской повинности, ношение оружия, убийство людей даже на войне и в целях самозащиты. Меннонитам запрещалось также занимать должности государственных служащих, так как правительство признавалось меннонитами лишь временным учреждением, которому надо подчиняться [141, с. 7].

Другими словами, учение меннонитов проповедовало смирение и покорность, отказ от насилия, даже если оно совершается ради общего блага. Не случайно его называли «мирным» течением анабаптистов. Произошедшую трансформацию учения анабаптистов связывают прежде всего с их поражением в открытой вооруженной борьбе, в частности, в Крестьянской войне 1524—1526 гг., в г. Мюнстере [55, с. 5]. Если рассматривать субъективный фактор, то можно предположить следующее. Особое выделение из числа других заповеди «не убивай» С. Менно обусловлено тем, что в 1531 г. в Леенвардене он был свидетелем ужасных казней анабаптистов, а в 1535 г.

при взятии войсками монастыря близ Доккума, которым завладели анабаптисты, был убит находившийся среди них его брат [105].

Несмотря на принципиальные различия учений анабаптистов и меннонитов, меннониты также подвергались преследованиям со стороны правительств европейских стран, где они проживали (Нидерланды, Швейцария, Германия, Пруссия, Польша, Франция, Австрия). По мере того как правительства убеждались в том, что у меннонитов в отличие от анабаптистов отсутствует революционно-коммунистическая направленность, меннонитам разрешалось свободно следовать их вероучению. Например, в Голландии это произошло уже в 1577 г. Однако при этом меннониты долгое время ограничивались в гражданских правах [202, стб. 472]. В Пруссии в 1779 г. магистрат г. Данциг запретил меннонитам покупать землю [141, c. 7]. Важно отметить, что меннониты ограничивались и в соблюдении одного из принципиальных положений своего вероучения, запрещающего им использовать оружие. Освобождение от военной службы в Голландии и европейских странах, куда перебрались меннониты, не было полным и влекло за собой ограничения в гражданских правах, дополнительные налоги и другие санкции.

Как следствие всего этого — ухудшение материального положения меннонитов. Этим во многом объясняется начавшееся примерно с 1544 г. переселение меннонитов из Нидерландов в Северную Германию, Польшу, Пруссию, а позднее — в Северную Америку и Россию [55, с. 6].

В отличие от Голландии, где прямое преследование меннонитов властями прекратилось к концу XVI в., в Швейцарии преследование меннонитов за отказ поддерживать войну, проходить военную службу, признавать понятие государственной церкви продолжалось вплоть до XVIII в. Как и в Нидерландах, гонения привели Швейцарских Братьев к эмиграции в Польшу, Пруссию, Россию, Северную Америку [106].

Отказы меннонитов от несения военной службы в европейских странах в рассматриваемый период не носили тотального характера. Более того, достаточно четко просматривается тенденция постепенного увеличения числа меннонитов, считающих допустимой для себя службу с оружием в руках. В рассматриваемый период всегда находились меннониты, которые были готовы нести и несли военную службу. В 1813—1814 гг. некоторые молодые меннониты участвовали в Прусской освободительной войне против Наполеона, хотя братство в целом при этом оставалось верным пацифистским принципам своего вероучения [207, c. 119]. К началу XX в. меннониты юга Германии фактически отказались от этих принципов [207, c. 130]. По мнению А. Ф. Белимова, меннониты Голландии, Германии несли личную военную службу, начиная с первого десятилетия XIX в. (в Германии — с 1803 г., в Голландии — с 1810 г.) [3, с. 12].

Причины отступления меннонитов от заповеди «не убий» были как объективные, так и субъективные. Причем они тесно взаимосвязаны между собой и, как правило, носили комплексный характер.

Объективные причины порождались главным образом особенностями конкретного исторического периода, ситуацией в стране проживания. К примеру, большое значение имели условия проживания меннонитов, их социальный статус. Если общины меннонитов проживали обособленно (возможность такого проживания была в сельской местности), то вероятность отступления от пацифистских принципов была незначительной. Поскольку отрицание военной службы в общине являлось некой групповой нормой, тот, кто от нее отступал, попадал в разряд нонконформистов, вследствие чего на него неизбежно оказывалось групповое давление.

Когда меннониты не проживали обособленно, многие из них в силу своего социального статуса были вовлечены в политическую и общественную жизнь страны, что способствовало ускорению процессов их ассимиляции. На меннонитов усиливалось действие другой общественной нормы, существовавшей в то время в европейских странах, — обязательной готовности каждого гражданина защищать свое отечество с оружием в руках. Ведение страной проживания меннонитов военных действий еще больше усиливало действие этой нормы. Все это приводило к увеличению числа меннонитов, допускающих отступление от принципов пацифизма.

Так, к началу XIX в. голландские меннониты, сохранившие верность своему вероучению относительно воинской службы, находились в меньшинстве, причем это меньшинство было дезорганизовано и дезориентировано, т. е. реально не могло вести эффективную борьбу за свои пацифистские убеждения. Когда в Нидерландах в 1799 г. законодательный орган республики отменил освобождение от военной службы по религиозным убеждениям, законодатели были уверены, что большая и влиятельная часть менонитского братства, несмотря на коллективный протест, выраженный менонитскими паствами, фактически поддерживала идею отмены освобождения меннонитов от воинской повинности. Верность пацифистским религиозным убеждениям среди голландских меннонитов сохранялась до середины XIX в. главным образом среди более изолированной сельской паствы. К концу XIX в. братство голландских меннонитов перестало состоять только из крестьян и ремесленников, а стало церковью среднего класса, членами которой были армейские и морские офицеры, чиновники, политические деятели, банкиры [207, c. 109—110]. Естественно, что эта часть голландских меннонитов, будучи глубоко интегрированной в общество, вынуждена была принять или демонстрировать принятие действующих в нем социальных норм, в том числе и готовность к вооруженной защите своего отечества. В Германии меннониты долгое время оставались сообществом, состоящим исключительно из крестьян и ремесленников, их пастырями были простые люди. Немецких меннонитов за пределами их сообщества окружала чужая культура, и это способствовало их обособленности от общества. В результате немецкие меннониты дольше своих голландских единоверцев сохраняли верность пацифистским принципам [207, c. 110].

Из числа субъективных причин, обусловливающих отступления от принципа непротивления злу насилием, выделим личные убеждения меннонитов. Большинство психологических теорий исходят из того, что убеждения человека, в том числе и религиозные, не носят врожденного характера, а обусловлены по большей части социальными факторами. Следовательно, при определенных социальных условиях среди меннонитов могли появиться и появлялись лица, не имевшие твердых пацифистских убеждений. Одним из таких условий было патриотическое воспитание. Появление у меннонитов чувства патриотизма способствовало их участию в вооруженной защите своей родины или страны, где они проживали.

В итоге — ослабление пацифистских убеждений и отступление от пацифистских принципов. На пацифистские убеждения меннонитов отрицательно влиял и национализм. Так, в начале XIX в. меннониты, проживающие в западной части Германии, были охвачены волнами национализма и либеральной демократии. В результате традиционная вера меннонитов в справедливость принципа «не убивать» истощалась. Отказ меннонитов от соблюдения этого постулата их вероучения стал расцениваться как свидетельство патриотизма [207, c. 110]. Представители власти, как правило, поддерживали отказ меннонитов от их пацифистских убеждений. Когда в Пруссии король Фридрих Уильям III освободил всех желающих меннонитов от воинской повинности на условиях уплаты ими налога и ограничения в политических правах, за меннонитами, не требовавшими для себя такого освобождения, король сохранил политические права аналогичные тем, которые имело все остальное население [207, c. 121].

Еще одним важнейшим условием, способствующим изменению пацифистских убеждений меннонитов, был религиозный либерализм. Проблема религиозного либерализма возникла еще при жизни С. Менно в период активных гонений меннонитов властями. Уже тогда меннониты разделились на два лагеря: радикальных (строгих, утонченных) и умеренных (либеральных, грубых). Первые требовали безусловного отлучения от церкви всех тех, кто в период гонений допустил отступления от своего вероисповедания; вторые были против такого отлучения.

Изначально к меннонитам, отступающим от вероучения и допускающим использование оружия, общины принимали достаточно суровые меры вплоть до отлучения от Церкви. Молодые меннониты, порвавшие с традицией непротивления злу насилием и участвовавшие в Прусской освободительной войне против Наполеона в 1813—1814 гг., были лишены полноправного членства в Церкви [207, c. 119]. Впоследствии, когда количество меннонитов, допускающих в том или ином виде отступления от заповеди «не убивать», увеличилось, принимать радикальные меры воздействия на отступников становилось проблематично. Полное отрицание участия в вооруженной защите своей страны могло привести к расколу среди меннонитов. В Данциге (Пруссия) в XIX в. меннонитская община после долгих обсуждений приняла решение оставить на совести каждого меннонита вопросы, связанные с несением военной службы. Тем самым удалось избежать раскола среди членов общины.

В другой общине Старых Прусских меннонитов, где пастырем был Петер Бартел (Peter Bartel), от членов общины требовали проходить военную службу только в качестве нонкомбатантов (власти другой службы от меннонитов в то время и не требовали). Если кто-то из членов общины отступал от этого требования и выбирал службу, предполагающую применение оружия, то его отлучали от церкви.

В результате это привело к тому, что в 1871 г. 95 меннонитов отделились от этой общины и создали свою, в которой ее члены могли, руководствуясь исключительно своими личными убеждениями, выбирать службу с оружием или без него [207, c. 135—136]. В истории есть примеры, когда отступниками были не рядовые меннониты, а их пастыри. Так, в одном из городов Нидерландов в период с 1779 по 1787 гг. один и тот же человек был пастырем у меннонитов и начальником в городской милиции [207, с. 108]. В начале XIX в. в Германии уважаемый бизнесмен и дьякон в меннонитской церкви в г. Эмдене Исаак Бронс (Isaak Brons) был жертвователем Общества Военно-морского флота [207, c. 122].

Борьба за сохранение верности пацифистским принципам велась меннонитами и на теоретическом уровне. В пользу этих принципов свидетельствовала книга «Военное освобождение Старых Прусских Меннонитов» Вильгельма Маннхардта (Wilhelm Mannhardt). Он был меннонитом, его отец Якоб Маннхардт (Jakob Mannhardt) был пастырем меннонитской паствы в Данциге. Вильгельм преподавал в Берлинском университете фольклор и филологию. Книга была достаточно объемной (305 с.), представляла собой исторический обзор, включающий многочисленные приложения, в которых были документы, отражающие различные привилегии, полученные меннонитами от правителей. Книга была издана в 1863 г. за счет меннонитского сообщества тиражом в 3000 экземпляров, получила широкое распространение и сыграла положительную роль в борьбе меннонитов за сохранение верности пацифизму. Однако позднее В. Маннхардт стал призывать меннонитов к несению военной службы, если это было необходимо стране [207, c. 133—134]. В 1869 г., спустя год после введения в Пруссии всеобщей воинской повинности, он писал, что необходимая оборона не только разрешается, но и прямо предписывается Евангелием. «Если нельзя других ненавидеть и убивать, то точно также запрещается и дозволять себя убивать рукой ненавидящей или грабительской, и обязанность защищать в подобных случаях свою жизнь, хотя бы и с оружием в руках вытекает из смысла Евангельского учения» [50, c. 131].

Рассматривая причины, обусловливающие отступления меннонитов от принципов пацифизма, нельзя не учитывать имеющиеся различия в материальном положении и в социальном статусе меннонитов. Эти различия нарушали единство меннонитов в отстаивании своей позиции относительно несения военной службы.

Состоятельные в материальном отношении и имеющие высокий социальный статус представители меннонитских общин с точки зрения личных интересов могли особо не опасаться отмены государством безвозмездного освобождения меннонитов от военной службы и не оспаривать содержание альтернативных обязанностей, заменяющих эту службу. В большинстве случаев эти меннониты, как и их сыновья, могли совершенно законно избежать воинской повинности, уплатив соответствующий налог или заплатив добровольцу, заменяющему их на военной службе. Государственным властям и общественности было более известно отношение к военной службе и вопросам ее замены другими обязанностями состоятельных в материальном и социальном плане меннонитов, поскольку эти меннониты были у них на виду.

Для меннонитов небогатых и не занимающих видного общественного положения безвозмездное освобождение от военной службы или в худшем случае — рассчитанные на их финансовые возможности альтернативные обязанности имели более важное значение. К примеру, высокие налоги, которые они должны были платить лично взамен военной службы, делали для них освобождение от этой службы возможным лишь теоретически, но не практически. При этом не имеющие высокого социального статуса и бедные меннониты имели значительно меньше возможностей повлиять на государственную политику в вопросах освобождения меннонитов от воинской повинности. Если эта часть меннонитского сообщества хотела остаться верной своим религиозным пацифистским убеждениям, то у нее оставался практически только один законный выход из создавшегося положения — эмиграция.

В середине XIX в. у меннонита Христиана Крехбиеле (Christian Krehbiel), проживающего на юге Германии в Баварии, было шесть сыновей. За их освобождение от воинской повинности он должен был заплатить около 6 тыс. гульденов. Для него это была неподъемная сумма, а финансовой помощи от церкви ждать не приходилось. В итоге этой семье пришлось переехать в Северную Америку [207, c. 123—124].

В рассматриваемый период прослеживается еще одна интересная особенность освобождения европейских меннонитов от военной службы. Для того чтобы получить право на такое освобождение (если конечно оно в данный момент существовало), достаточно было иметь принадлежность к общине меннонитов. Другими словами, именно принадлежность к общине являлась основанием для предоставления льготы в виде замены воинской повинности другой обязанностью30.

Как уже отмечалось, меннониты в соответствии с принципами своего вероучения отрицали не только военную службу, но и службу на государственных должностях. Однако между этими видами отрицания существовала принципиальная разница. В рассматриваемый период воинская повинность была обязательной, а замещение государственных должностей было делом исключительно добровольным, в том числе и для меннонитов. Поэтому особых проблем с отказами меннонитов занимать государственные должности не было — если меннониты и шли во власть, то делали это добровольно. Такие случаи имели место, причем достаточно часто это была законодательная власть.

Тенденция постепенного увеличения числа проживающих в европейских странах меннонитов, считающих допустимой для себя военную службу; попытки ряда меннонитов теоретически обосновать допустимость отступления от принципов пацифизма, желание части меннонитов видеть в них лишь дань традиции, а то и анахронизм; действия властей, направленные на привлечение меннонитов к несению воинской службы, не привели к официальному отказу большинства меннонитских общин от одного из основных

Эту особенность важно отметить, так как в последующем одной из острейших

проблем, связанных с освобождением советских граждан от военной службы по убеждениям, станет доказательство наличия и искренности этих убеждений, критерии их оценки при проведении соответствующих экспертиз для судебных решений.

постулатов вероучения — не убивать, не носить оружия, не противиться злу насилием31.

Постоянные притеснения европейских меннонитов со стороны государственных властей, в том числе и за их отказы от несения военной службы в XVIII—XIX вв., приводили к тому, что меннониты вынуждены были переселяться в другие страны. Эмиграция нередко рассматривалась меннонитами как единственная возможность остаться верными своим религиозным убеждениям. Именно эти обстоятельства вместе с предложенными льготами привели к переселению прусских меннонитов в Россию. Переселение меннонитов в Россию началось в 1789 г. в числе других немецких колонистов, призванных Екатериной II (в 1763 г. Екатерина II издала манифест «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселиться, в которых губерниях они пожелают»). Первая группа в составе 228 семейств меннонитов переселилась в Екатеринославскую губернию в 1789 г. и положила основание Хортицкой группы колоний у Днепра. Вторая группа численностью в 118 семейств в 1793—1796 гг. поселилась там же. В 1804 г. было образовано 18 колоний в Таврической губернии на реке Молочная. В 1860 г. в этом районе насчитывалось 50 колоний [141, с. 9]. Процесс переселения меннонитов в Россию продолжался вплоть до 70-х гг. XIX в.

По переписи 1897 г. общее число меннонитов в России равнялось 66 564 чел., в том числе в Таврической губернии — 25 508, в Екатеринославской — 23 922, в Херсонской — 5386, в Самарской — 4616.

Для сравнения: голландские общины меннонитов насчитывали до 60 тыс. человек и считались самыми многочисленными из европейских общин. В США и Канаде общины меннонитов насчитывали по 60 тыс. человек в каждой из этих стран. В Германии меннонитов было до 14 тыс. человек [202, стб. 471—472]. А. Рейнмарус и Г. Фризен в своей работе «Меннониты. (Краткий очерк)», изданной в 1930 г., пишут, что в 1910 г. в России насчитывалось 80 тыс.

меннонитов, им принадлежало 800 тыс. десятин земли [141, c. 12.], а на момент издания этой книги максимальное число меннонитов в России составляло 100 тыс. человек [141, c. 24]. К началу XX в. общины меннонитов размещались на юге Украины, в Поволжье, на Урале и на юге Сибири. Добросовестный труд, использование новейших сельскохозяйственных технологий позволяли меннонитам добиваться высокой урожайности и заложили основу

В Германии в 1934 г., когда к власти пришел Гитлер, имел место отказ менноstrong>

нитских общин от пацифистских принципов своего вероучения [207, с. 136].

богатства меннонитов. Их экономическое процветание выступает как свидетельство того, что расчеты российского правительства относительно пользы от переселения меннонитов подтвердились.

Однако, начиная с 40-х гг. XIX в., общины меннонитов перестают быть однородными. Среди меннонитов наблюдается расслоение на землевладельцев и безземельных (основная причина — земля меннонитов не дробилась, а передавалась вся по наследству только одному из сыновей), соответственно на имущих и малоимущих, богатых и бедных. В 60-е гг. XIX в. по социально-экономическим причинам среди меннонитов произошел церковный раскол, инициаторами которого стали малоимущие меннониты. Появляются общины новоменнонитов. Нравственные требования у новоменнонитов носили более строгий характер. С 1867 г. новоменнонитские общины были официально признаны российским правительством [141, c. 8]. Безземельным и малоземельным меннонитам для поселения были предложены земли на Кубани и Тереке. В 1872 г. екатеринославские, молочанские и кубанские общины объединились в Союз новоменнонитского братства. Окончательно он оформился на первой конференции Союза, проходившей 14—16 мая 1872 г.

в с. Андреасфельд Екатеринославской губернии [193].

Исследование пацифистских религиозных убеждений меннонитов, переселившихся в Россию, позволяет сделать вывод о том, что среди них были сторонники радикальной позиции, которые отрицали не только личное несение военной службы, но и любую косвенную поддержку ее. Были среди российских меннонитов и те, кто считал возможным в сложные для страны периоды, связанные, как правило, с ведением боевых действий, оказывать добровольную помощь (финансовая поддержка, обеспечение войск транспортом, жильем, медицинская помощь раненным) вооруженным силам. Канадский исследователь Л. Клиппенштейн в своей статье «Отказ от военной службы по мотивам совести в меннонитских общинах царской России» пишет, что когда Наполеон вторгся в Россию, некоторые вожди меннонитов чувствовали, что должны поддержать царя, собрав какие-то деньги, чтобы помочь правительству победить агрессоров. Другие были решительно против, полагая, что даже такая помощь будет компромиссом, предающим их веру, что всякая война неправедна и что не следует делать ничего для ее поддержки. Во время Крымской войны 1853—1856 гг. со стороны русских властей никогда не было стремления нарушить договор с меннонитами об освобождении их от военной службы, но меннонитов-колонистов попросили рассмотреть возможные варианты помощи России в это трудное для нее время. В ответ меннониты согласились выделить подводы и лошадей для доставки необходимых припасов на линию фронта в Крыму и развернуть госпитали, где раненые солдаты могли бы пройти лечение, чтобы потом, если возможно, вернуться к своим обязанностям. Относительно этих действий среди меннонитов вновь возникли споры о том, насколько соотносится оказываемая войскам помощь с их (меннонитов) пацифистскими убеждениями. В итоге большинство меннонитов нашло такую помощь вполне допустимой [44, с. 150—151]. Помощь российскому государству в обеспечении военных действий оказывалась меннонитским сообществом и в последующем. Так во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. меннониты создали госпиталь для раненных солдат, собирали деньги, необходимые для обеспечения боевых действий. По окончанию боевых действий представители меннонитов ездили в Симферополь, чтобы поздравить царя [44, с. 155].

Во время ведения Первой мировой войны меннониты вновь добровольно оказывали помощь российской армии. Помощь эта выходила за пределы того, что должны были делать меннониты в рамках прохождения альтернативной гражданской службы и выражалась в медицинской службе в госпиталях и в сборе материальных средств для оказания помощи лицам, пострадавшим от боевых действий. Изначально планировалось, что меннониты будут работать только в госпиталях, располагающихся на территории их поселений, но в последующем география их медицинского служения была расширена, и меннониты стали входить в состав персонала медицинских поездов.

Анализ примеров поддержки российскими меннонитами ведения боевых действий позволяет выделить ряд положений, существенных с точки зрения исследуемой проблемы. Вполне очевидно, что подобная поддержка по своей сути очень близка к службе, которую принято называть нестроевой32, она способствовала ведению войн, а значит, и совершению массовых убийств другими людьми. Несмотря на все это, помощь вооруженным силам со стороны российских меннонитов (надо полагать большинства, по крайней мере, до военной реформы 1874 г.) во многом была добровольной.

Под нестроевой службой здесь понимается служба в составе вооруженных сил,

обязанности которой не предполагают применение оружия. Как правило, это служба, связанная с обеспечением боевых действий.

В качестве причин, обусловливающих такую противоречивость позиции меннонитов, в первую очередь отметим их готовность идти на компромисс с властями. Подобная готовность берет свои корни во всей предшествующей истории меннонитов. Другая возможная причина — отсутствие жесткого давления на меннонитов со стороны властей относительно содержания оказываемой меннонитами помощи в ведении военных действий. Немаловажным представляется и то обстоятельство, что помощь русским войскам со стороны меннонитов осуществлялась только в случае ведения военных действий в местах их расселения.

2.2. Неприятие воинской службы толстовцами Усилению пацифистских настроений части населения РоссийОтношение Л. Н. Толстого к военной службе ской империи, в том числе и в среде сектантов, способствовало и распространение в конце XIX — начале XX вв. религиозно-философского учения Л. Н. Толстого. В рамках этого учения в ряде своих произведений Л. Н. Толстой высказывает резко негативное отношение к военной службе, обосновывает его, ссылаясь на христианские заповеди, взывает к совести военнослужащих и указывает пути выхода из создавшегося положения. Формироваться такое отношение стало еще в середине XIX в. В частности, негативное отношение к состоянию русской армии первой половины XIX в. нашло свое отражение в проекте о переформировании армии, составленном Л. Н. Толстым в 1855 г. [177, с. 399—406]. В этот же период Л. Н. Толстой осознал антигуманность любой войны и стал рассматривать войну как явление противное человеческому разуму и всей человеческой природе. Об этом свидетельствуют и его «Севастопольские рассказы» (1855, 1856).

Важно отметить, что составлению проекта о переформировании армии предшествовала военная служба, которую Л. Н. Толстой проходил с 1851 г. Начиналась эта служба на Кавказе, где в действующей армии в артиллерии офицером служил его старший брат Николай Николаевич. Л. Н. Толстой захотел посмотреть на войну своими глазами и проверить, насколько он храбр. Службу Л. Н. Толстой начинал юнкером, затем сдал экзамен и получил офицерский чин. Во время военной службы он принимал участие в военных действиях на Кавказе и в Крыму. В осажденном Севастополе, командуя батареей на 4-м бастионе, который считался самым опасным местом, обстреливаемым иногда до 10 дней подряд, он проявил редкую личную храбрость и был награжден орденом св. Анны с надписью «За храбрость» и медалями «За защиту Севастополя»

и «В память войны 1853—1856 гг.». Сослуживцы характеризовали его как храброго офицера, способного сохранять спокойствие при любых обстоятельствах, даже грозящих мучительной смертью, не суетливого, но упорного. Л. Н. Толстого представляли к награде боевым Георгиевским крестом, но у высшего начальства он находился на плохом счету и «Георгия» не получил. Л. Н. Толстой, озабоченный состоянием русской армии, стремился внести свою лепту в ее реформирование. Им был разработан проект о переформировании артиллерийских батарей и создании штуцерных (штуцера — нарезные ружья) батальонов. Однако военное ведомство отвергло этот проект. Вместе с группой передовых офицеров Крымской армии Л. Н. Толстой намеревался выпускать журнал «Солдатский вестник» («Военный листок»), но его издание не было разрешено императором Николаем I [175].

Разработанный Л. Н. Толстым проект о переформировании армии [177, с. 399—406] остался незаконченным и не был доведен до царя, хотя это и планировалось (Л. Н. Толстой надеялся подать его новому царю — Александру II через его братьев Николая или Михаила, приезжавших в Севастополь). В проекте он так оценил общее состояние российских вооруженных сил: «В России, столь могущественной своей материальной силой и силой своего духа, нет войска; есть толпы угнетенных рабов, повинующихся ворам, угнетающим наемникам и грабителям, и в толпе этой нет ни преданности к царю, ни любви к отечеству — слова, которые так часто злоупотребляют, — ни рыцарской чести и отваги, есть с одной стороны дух терпения и подавленного ропота, с другой дух угнетения и лихоимства» [177, с. 399]. В качестве главных пороков российского войска Л. Н. Толстой выделяет скудность содержания, необразованность, преграды к повышению людям способным, дух угнетения, старшинство, лихоимство.

В проекте о переформировании армии Л. Н. Толстой дает достаточно подробные, исключительно отрицательные характеристики солдатам и офицерам российского войска того времени. Характеризуя солдат, он пишет, что солдат — бранное и поносное слово в устах нашего народа. Солдат и сам презирает и не любит свое звание. Движут солдатом одни телесные наказания. Солдат, не получая необходимого, считает себя принужденным и правым делать беззакония, он крадет, грабит, обманывает без малейшего укора совести. Солдат презирает, не верит и не любит начальника вообще, видит в нем своего угнетателя и в этом его трудно разубедить. Среди солдат на 100 человек едва ли можно найти даже одного грамотного. Содержание русского солдата самое скудное в Европе, к тому же злоупотребления начальства лишают солдата наполовину того, что ему положено. Всех солдат Л. Н. Толстой подразделяет на три рода: угнетенных, угнетающих, отчаянных.

Угнетенные солдаты — это люди, сроднившиеся с мыслью о том, что они рождены для страдания, что в обществе нет существ ниже и несчастнее их, все, что им остается, — это терпеть. Он боится каждого своего слова и поступка. Каждый солдат годом старше угнетенного солдата имеет право и истязает его. Его бьют и гнетут всегда и за все, потому что он угнетенный и потому, что власть над ним имеют бывшие угнетенные — самые жестокие угнетающие.

Угнетенный солдат не получает одной трети того, что ему дает правительство, он знает об этом и молчит. Однако зародыш чувства мщения есть у каждого угнетенного солдата. В бою такой солдат ненавидит своего начальника также, а иногда еще сильнее, чем своего врага, так как видит возможность вредить ему. Как следствие этого — русские офицеры, убитые и раненные русскими пулями, нарочно отданные в плен неприятелю. Угнетенные солдаты терпеливо страдают и ждут своего конца.

Угнетающие солдаты — это те, кто перенес испытания, не упал, но ожесточился духом. Эти солдаты считают справедливым заставлять страдать каждого столько же, сколько страдали они сами.

Угнетающие солдаты сжились с мыслью, что они солдаты и стараются улучшить свое положение с помощью угнетения и краж. Солдаты этого типа открыто презирают угнетенных солдат, иногда они решаются показать чувство ненависти к начальнику. Угнетающий солдат в бою не убьет своего начальника, но может осрамить его. Угнетающие солдаты освоились в солдатской сфере и улучшают в ней свой быт.

Отчаянные солдаты — люди, убежденные своим несчастным положением, что для них нет ничего незаконного и не может быть ничего худшего. Для них нет ничего святого, они могут украсть у товарища, ограбить церковь, убежать с поля боя, перебежать к врагу, убить своего начальника и никогда в этом не раскаяться. Отчаянные солдаты презирают все и наслаждаются.

Давая характеристику офицерам, Л. Н. Толстой писал, что русские офицеры в большинстве своем не способны ни к какой другой деятельности, кроме военной службы. Главной целью этой службы для офицера выступают деньги, а средствами достижения цели – лихоимство и угнетение. Офицер презирает это свое звание, потому что из-за него он попадает под влияние грубых и безнравственных людей, занимается бесполезными и унизительными делами.

Среди военных дух любви к отечеству, военная честь вызывают насмешку, а угнетение, разврат и лихоимство пользуются уважением.

Исходя из всего этого, Л. Н. Толстой писал, что офицеры, за малым исключением, это или наемники, служащие только из-за денег, которым не свойственен патриотизм и чувство долга; или грабители, стремящиеся во время службы украсть состояние и выйти в отставку; или безнравственные невежды, служащие только потому, что надо что-то делать, но вследствие своего образования ничего другого делать не способные. Что касается образования офицеров, то, по мнению Л. Н. Толстого, «русский офицер не образован»

[177, с. 405] и презирает образование по следующим причинам: не получил образования или утратил его как бесполезное для продвижения по службе. Офицеров, как и солдат, Л. Н. Толстой подразделяет на три типа (рода): офицеры по необходимости, офицеры беззаботные и офицеры-аферисты.

Офицеры по необходимости — это люди, получившие военное образование и рассматривающие воинскую службу как единственный доступный им источник получения средств существования.

Они ко всему равнодушны, ограничены самым узким кругом деятельности, усвоившие общий характер угнетения, праздности и лихоимства, бессознательно коснеющие в грубости, невежестве и пороках.

Офицеры беззаботные — люди в большинстве своем праздные, богатые, развратные, презирающие сущность военной службы.

Они не имеют в себе ничего военного кроме мундира и служащие только для него или мелочного тщеславия.

Офицеры-аферисты — офицеры, служащие только ради того, чтобы любым путем нажить состояние на военной службе. Они не думают о долге и чести, общем благе, считают честность глупостью, понятие долга сумасшествием, рассматривают солдат как источник нажить состояние с помощью их угнетения. Они представляют собой огромную корпорацию грабителей, помогающих друг другу.

Одни из них начали воровать, другие — готовятся к воровству, третьи — прошедшие через воровство. Эти офицеры заражают и молодое поколение системой корысти и лихоимства. У низших слоев войска они вызывают возмущение и ненависть. Л. Н. Толстой считал, что именно офицеры-аферисты и есть самый многочисленный тип.

Анализируя оценки, данные 27-летним Л. Н. Толстым российскому войску первой половины XIX в., необходимо отметить не только категоричность и обобщения автора, основывающиеся по большей части на личных впечатлениях, но и их некоторую противоречивость. Так, характеризуя российских генералов как людей без ума, образования и энергии, прошедших терпеливо и бессознательно все необходимые степени унижения, праздности и лихоимства для достижения генеральского звания — генералов терпеливых, Л. Н. Толстой выделял и генералов счастливых. К счастливым генералам он относил «людей или какой-нибудь случайностью, или образованием, или истинным дарованием проложивших себе дорогу мимо убивающей среды настоящей военной службы и успевших вынести светлый ум, теплые чувства любви к родине, энергию, образование и понятие чести» [177, с. 406]. Число счастливых генералов незначительно по сравнению с числом генералов терпеливых. Терпеливые генералы препятствуют карьерному росту генералов счастливых, отстраняя их от высших должностей. Само появление генералов, отнесенных к счастливым, Л. Н. Толстой рассматривает как случайность, а их влияние как незначительное.

Противоречивость оценок Л. Н. Толстого видится в том, что до получения генеральского звания характеризуемые положительно генералы счастливые проходили службу офицерами и не относились ни к одному из типов офицеров, выделенных Л. Н. Толстым. Вместе с тем общая правомерность оценок русской армии, даваемых Л. Н. Толстым в предлагаемом им проекте переформирования армии, подтверждается последующим ходом российской истории, в частности, характером военных реформ 60—70 гг. XIX в. Подготовкой проекта была поставлена своеобразная точка в военной карьере Л. Н. Толстого. В своем дневнике 11 марта 1855 г.

он написал:

«Военная карьера — не моя, и чем раньше я из нее выберусь, чтобы вполне предаться литературной, тем лучше» [177, с. 444].

Пережитый Л. Н. Толстым в конце 70-х — начале 80-х гг. ХIХ в. духовный кризис усилил негативизм в отношении военной службы и перевел его в иную плоскость. Если в проекте о переформировании армии Л. Н. Толстым критикуется в основном состояние русской армии в конкретный период, высказываются предложения по ее реформированию, то толстовское религиозно-философское учение содержит неприятие военной службы как таковой, независимо от состояния вооруженных сил, где эта служба проходится. Обусловливается это прежде всего тем, что основополагающая идея этого учения — непротивление злу насилием — противоречила прохождению военной службы. Эту службу Л. Н. Толстой стал рассматривать как последнюю степень насилия, как неизбежное участие в убийстве или приготовление к нему. В своей статье «Неизбежный переворот» (1909 г.), конкретизируя программу борьбы с насилием, для изменения насильственного устройства жизни Л. Н. Толстой предлагает гражданам следующее: 1) не совершать самим прямого насилия (не бить, не убивать, не делать этого ни для своих личных целей, ни под предлогом общественной деятельности); 2) не принимать участия в каком бы то ни было насилии (не только не быть губернатором, судьей, сборщиком податей, министром, солдатом и т. д., но и не участвовать в судах, выборах, армейской службе и т. п.);

3) не одобрять никакое насилие (не пользоваться для своей выгоды никаким насилием ни в речах, ни в писаниях, ни в поступках; не выражать ни похвалы, ни согласия с людьми и делами, поддерживающими насилие или основанными на насилии). Ни одна из этих рекомендаций Л. Н. Толстого не могла быть реализована в условиях военной службы. Таким образом, негативное отношение Л. Н. Толстого к военной службе детерминировалось не столько состоянием русской армии, порядками в ней, сколько отрицанием института военной службы как такового.

Из многочисленных произведений Л. Н. Толстого, отражающих сущность его религиозно-философского учения, в качестве источников для анализа его позиции относительно воинской службы особо выделим работы, обращенные непосредственно к военнослужащим: «Солдатская памятка» [174], «Письмо к фельдфебелю»

[173], «Офицерская памятка» [171]. Две первые работы адресованы к нижним чинам, служившим принудительно, и одна — к офицерам, выбравшим военную службу добровольно.

Сам по себе запрет на убийства в данных работах представлен как некая аксиома. Ссылаясь на Евангелия, Л. Н. Толстой пишет, что не только не должно убивать своих братьев, но не должно делать того, что ведет к убийству: не должно гневаться на брата и ненавидеть врагов [174]. При этом он особо оговаривает, что данная заповедь должна выполняться неукоснительно, любые действия начальства, направленные на то, чтобы заставить солдата убивать, не могут служить оправданием убийству. Так, приказ убивать, отданный начальством, не является основанием для отступления от заповеди «не убий», убийство врагов даже на войне, вопреки разъяснениям начальства, противоречит этой заповеди. Принятие присяги солдатом также не является оправданием его участия в убийствах. Присяга — это обещание людям исполнять их волю, однако человек прежде всего обязан исполнять волю Бога, давшего ему жизнь и запретившего убивать. В этой связи Л. Н. Толстой указывает: во-первых, нельзя присягать в том, что будешь делать все, что прикажут люди, во-вторых, принятие присяги есть грех, поскольку существует христианская заповедь: «…не клянись вовсе… Но да будет слово ваше: “да, да”; “нет, нет”; а что сверх того, то от лукавого»

(от Матфея 5:34, 37) [5].

Л. Н. Толстой особо подчеркивал, что человек всегда ответственен за то, что он делает. Следовательно, ответственность за убийство несет сам солдат, а не начальство, отдающее приказы убивать.

В подкрепление этих слов он в «Солдатской памятке» приводит интересные сравнения. В одном из них грех убийства сравнивается с грехом прелюбодеяния и подчеркивается, что грех прелюбодеяния во много раз легче греха убийства. Сравнение сопровождается риторическим вопросом — возможно ли, чтобы один человек сказал другому: прелюбодействуй, я беру на себя твой грех, потому что я твой начальник? В этом же произведении Л. Н. Толстой сравнивает положение солдата с положением проститутки и называет положение солдата, всегда готового на величайшее преступление — на убийство всякого человека, на которого только укажет начальник, еще более постыдным, чем положение блудницы, которая всегда готова отдать свое тело на осквернение тому, на кого укажет хозяин [174].

Особую ответственность за участие в насилии Л. Н. Толстой возлагал на офицеров. В «Офицерской памятке» говорилось, что напоминание об обязанностях перед богом, связанных с запретом на убийства и подготовку к ним, еще более необходимо офицерству (военному начальству от прапорщика до генерала), чем солдатам.

Обусловливается это рядом обстоятельств. Во-первых, офицеры выбрали военную службу добровольно, в отличие от нижних чинов, призванных на нее принудительно.

Во-вторых, особенности несения воинской службы, имевшие место в конце XIX — начале XX вв. Речь идет прежде всего об использовании армии для подавления и усмирения своего народа.

По мнению Л. Н. Толстого (очень спорному с точки зрения исторических фактов), 100 или даже 50 лет тому назад военным и в голову не могло прийти, что войска могут использоваться для этих целей.

Тогда врагами были только варвары, неверные или злодеи. Злодеями Л. Н. Толстой в данном случае называет людей из народа, готовых разорять и убивать мирных жителей, которых поэтому предполагалось для общего блага уничтожить. Л. Н. Толстой пишет, что войны с внешними врагами теряют свою актуальность. Поскольку международные отношения — торговые, общественные, научные, художественные — так сблизили народы между собой, что всякая война между европейскими народами представляется чем-то вроде семейного раздора, нарушающего самые священные связи людей.

Главное и постоянное употребление войска в наше время состоит не в защите от внешних врагов и от злодеев-бунтовщиков — врагов внутренних, а в убийстве своих безоружных братьев — смирных трудолюбивых людей, которые хотят только того, чтобы у них не отнимали того, что они зарабатывают. Поэтому главное предназначение военной службы в наше время в том, чтобы угрозой убийства и убийством удерживать порабощенных людей в тех несправедливых условиях, в которых они находятся. А это уже не только неблагородное, но и подлое дело. Поэтому офицерам, служащим теперь, необходимо подумать о том, кому они служат, хорошо или дурно то, что они делают [171].

В-третьих, Л. Н. Толстой считал, что офицеры совершают еще большее преступление, чем солдаты. Он пишет, что самому быть убийцей ужасно, но хитрыми и жестокими приемами довести до этого доверившихся вам своих братьев — есть самое страшное преступление. Офицеры от высших до низших чинов его и совершают — в этом состоит их служба. С помощью приемов одурения людей офицеры доводят солдата до положения ниже животного, такого, в котором он готов убивать всех, кого велят, даже своих безоружных братьев. Причем совершение этого преступления отражается и на самих офицерах. Подтверждение этого Л. Н. Толстой видит в том, что среди офицеров больше, чем во всякой другой среде, процветает все то, что может заглушить совесть — курение, карты, пьянство, разврат, чаще всего бывают самоубийства. Следуя логике Л. Н. Толстого, солдаты совершали насилие только во время ведения боевых действий, а офицеры еще и в мирное время, когда обучали солдат. Доказывая особую ответственность офицеров, Л. Н. Толстой ссылается на христианскую заповедь: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (От Матфея 18:7) [5].

В работах, обращенных непосредственно к военнослужащим, Л. Н. Толстой поднимает и вопрос о том, почему служат солдаты и офицеры. Что касается солдат, то в условиях всеобщей воинской повинности они не имеют выбора и попадают на военную службу в большинстве случаев вопреки своей воле. В условиях службы ими движет боязнь наказания и желание получить награду.

В «Солдатской памятке» Л. Н. Толстой пишет, что, убивая по приказанию начальства, солдат точно такой же убийца, как и разбойник, убивающий купца, чтобы ограбить его. С той только разницей, что разбойник польстился на деньги, а солдат на то, чтобы не быть наказанным начальством и получить награду. Офицеры служат добровольно и, по мнению Л. Н. Толстого, изложенному в «Офицерской памятке», оправдываются тем, что если бы они не делали этого, то нарушился бы существующий порядок, произошли бы смуты и всякого рода бедствия. Л. Н. Толстой не принимает этих оправданий и отмечает, что, во-первых, офицеры служат не для поддержания существующего порядка, а ради собственной выгоды, которую дает военная служба. Во-вторых, даже если бы отказ офицеров от службы вел бы к нарушению этого порядка, то это не означало бы, что надо продолжать делать «дурное дело» (так Л. Н. Толстой в данном случае определяет службу офицеров). Это доказывало бы только то, что такой порядок должен быть уничтожен, поскольку общий порядок должен быть таким, чтобы для его поддержания не нужны были убийства.

В качестве средства, широко используемого для того, чтобы заставить военнослужащих совершать убийства и готовиться к этому, проходя воинскую службу, Л. Н. Толстой называет обман.

Людей обманывают, что можно убивать по приказу и не нести ответственности за убийство, что присяга обязательна. В работе «Письмо к фельдфебелю» Л. Н. Толстой задается вопросом, почему здравомыслящие, часто грамотные и даже образованные люди могут верить такой очевидной лжи? Здесь же Л. Н. Толстой дает ответ на этот вопрос. Обман, что по приказу начальства убивать можно, связан с целой системой обманов, без которых этот обман не был бы возможен. Эта система обманов, воздействующая на человека с самого детства, называется православной верою, которая выдается за христианскую веру. Все русские люди вовлечены в православие коварным обманом и жестоким насилием удерживаются в нем. С детства им не велят понимать, а велят только верить. Поэтому приученные к этому люди верят тому, что для христианина нет греха в том, чтобы поступать на военную службу, обещая при этом слепо повиноваться всякому человеку, который будет считаться выше чином; по воле другого человека обучаться убийству и совершать его — самое страшное, запрещенное всеми законами преступление. Обвиняя православие за участие в обмане, называя его ложной христианской верой, Л. Н. Толстой высказывает свое положительное отношение к сектантам, к особенностям их веры.

В работе «Письмо к фельдфебелю» он подчеркивает, что сектанты отвергают православие и признают учение Христа таким, каким оно изложено в Евангелиях, и особенно в Нагорной проповеди.

Именно поэтому сектанты всегда отказывались и отказываются от военной службы, признавая ее несовместимой с христианством, предпочитая нести за эти отказы всякого рода истязания.

Так теперь поступают сотни и тысячи людей в России (духоборы, молокане) и Швеции, Швейцарии и Германии (евангелики) [173].

Особо Л. Н. Толстой выделял роль духоборов. В своей работе «Две войны» (1898) он отмечал, что борьба духоборов открыла глаза миллионам людей, в том числе и военным. Сотни людей, старых и молодых военных, благодаря тому, что они узнали о гонениях, которым правительство подвергло кротких и трудолюбивых духоборов, усомнились в законности своей деятельности; задумались над жизнью и значением христианства. Такая реакция людей поразила правительство в самое сердце.

В работах «Солдатская памятка», «Письмо к фельдфебелю», «Офицерская памятка» прослеживаются конкретные рекомендации Л. Н. Толстого, адресованные солдатам и офицерам. В обобщенном виде эти рекомендации сводятся к необходимости отказаться от несения воинской службы. Если рассматривать частности, то офицерам Л. Н. Толстой предлагал три варианта действий. Первый вариант — собрать часть, которой командует офицер и перед строем попросить прощение за зло, которое он сделал, обманывая военнослужащих и перестать быть военным. Этот вариант действий Л. Н. Толстой назвал самым лучшим и самым честным. Хотя такие действия требовали от офицера большого мужества, однако для совершения таких действий, по мнению Л. Н. Толстого, мужества требовалось меньше, чем для ведения боевых действий или участия в дуэли за честь мундира, к чему офицеры того времени всегда были готовы. Второй вариант — если офицер не в состоянии реализовать первый вариант действий, то он может просто уйти со службы и предпочесть ей другую деятельность, пусть и менее выгодную.

Третий вариант — если по каким-то причинам невозможно осуществить первые два варианта, то решение вопроса служить или нет необходимо отложить до того времени, когда поступит приказ стрелять в безоружную толпу крестьян и рабочих. Тогда офицер должен отказаться повиноваться и вследствие этого оставить военную службу. Л. Н. Толстой указывает на то, что общественное мнение казнит тех офицеров, которые не желают действовать в соответствии с этими вариантами, и таких офицеров становится все меньше [171].

Что касается солдат, то единственным выходом для них Л. Н. Толстой считал свержение с себя постыдного и безбожного звания солдата и готовность перенести все страдания, которые последуют за этим [174]. Тем самым солдатам фактически предлагалось следовать примеру сектантов-отказников. В «Солдатской памятке» Л. Н. Толстого изложен и призыв к отказу стрелять в своих безоружных братьев, т. е. в свой народ. Используя современную терминологию, можно говорить о «преступном приказе» и запрете на его выполнение. Л. Н. Толстой относил к таким приказам любые приказы, направленные на убийства и первую очередь — убийства своих протестующих против властей соотечественников.

Характерно, что разрешение не выполнять некоторые приказы имело место в российской армии. Это были приказы, выполнение которых могло принести вред царю.

Относительно воззрений Л. Н. Толстого на войну, носящих характер ее тотального отрицания, отметим еще две особенности.

Первая особенность связана с причинной обусловленностью современных войн. Л. Н. Толстой рассматривал существование войск как неизбежную причину войн. Войска нужны правительству и всем представителям высших сословий, примыкающим к правительству и живущим чужими трудами, как средство властвования над рабочим классом. Война является лишь способом оправдать наличие войска и выгодна только для генералов, офицеров, чиновников, купцов и вообще богатых классов [173]. Вторая особенность связана с последствиями от ведения войн. Война, как считал Л. Н. Толстой, ведет к тому, что часть людей перестает быть гражданами и делается солдатами. Привычки этих людей выделяют их из общества, их главное чувство есть преданность начальнику, они в лагерях приучаются к деспотизму, к тому, чтобы достигать своих целей насилием и играть правами и счастьем ближних; их главное удовольствие — бурные приключения, опасности. Мирные труды им противны [174]. Другими словами, Л. Н. Толстой считал, что прохождение военной службы в целом и участие в войне в частности приводят к тому, что военнослужащие приобретают особые качества, носящие негативный характер и не позволяющие им впоследствии перейти к мирной жизни.

Наряду с военной службой Лев Николаевич считал безнравственным и участие во всем, что имеет какое-либо отношение к войне: производство оружия, военной техники и т. п. Ссылаясь на Евангелия, он пишет, что не только не должно убивать своих братьев, но не должно делать того, что ведет к убийству.

Отрицая любые войны Л. Н. Толстой отрицал и патриотизм [172]. Под патриотизмом он понимал «желание исключительного блага своему народу» [172, c. 48]. По его мнению, соединить патриотизм и мир невозможно, поскольку патриотизм производит войну. Следовательно, для того чтобы уничтожить войну, надо уничтожить патриотизм: «Моря крови пролиты из-за этого чувства и будут еще пролиты из-за него, если люди не освободятся от этого отжившего остатка старины» [172, с. 49]. Продолжая развивать эту мысль, он отмечал: «Патриотизм есть пережиток варварского времени, который не только не надо возбуждать и воспитывать, как мы это делаем теперь, но который надо искоренять всеми средствами: проповедью, убеждением, презрением, насмешкой»

[172, с. 51]. Л. Н. Толстой также подчеркивал, что чем больше государство, тем злее и жестче его патриотизм. Следовательно, если христианство — истина и мы хотим жить в мире, то надо не сочувствовать могуществу своего отечества, а радоваться его ослаблению и содействовать этому. В таком же духе должны воспитываться и молодые поколения.

Призывая к уничтожению патриотизма, Л. Н. Толстой исходил из того, что для этого необходимо прежде всего убедиться, что патриотизм — зло. Сделать это трудно, поскольку патриотизм был когда-то благодетелен, соединяя людей в государства, как это было во времена его расцвета в Греции и Риме; и, как считают многие, не всякий патриотизм носит завоевательный характер.

Точка зрения Л. Н. Толстого на этот счет сводилась к следующему.

Патриотизм утратил свою объединяющую функцию и поэтому перестал быть благодетельным. Произошло это вследствие того, что теперь есть патриотизм американский, английский, немецкий, французский, русский, все они противоположны один другому, и патриотизм уже не соединяет, а разъединяет. Наряду с патриотизмом, носящим завоевательный характер, он рассматривает удержательный и восстановительный патриотизм. Однако и эти разновидности патриотизма, по его словам, не являются хорошими.

При удержательном патриотизме «…люди хотят удержать то, что прежде было завоевано, так как нет такой страны, которая основалась бы не завоеванием, а удержать завоеванное нельзя иными средствами, как только теми же, которыми что-либо завоевывается, то есть насилием, убийством. Если же патриотизм даже и не удержательный, то он восстановительный — патриотизм покоренных, угнетенных народов-армян, поляков, чехов, ирландцев и т. п.

И этот патриотизм едва ли не самый худший, потому что самый озлобленный и требующий наибольшего насилия» [172, с. 48].

Л. Н. Толстой понимал, что граждане, последовавшие его рекомендациям и отказавшиеся, в частности, от военной службы, подвергнутся гонениям и преследованиям со стороны властей.

Он никому не предписывал в обязательном порядке отказываться от военной службы. По его мнению, это было делом совести каждого.

Л. Н. Толстой также считал, что отказ от военной службы для религиозного человека — не цель, а только неизбежное следствие его мировоззрения. По его убеждению, даже если первоначально таких отказов будет немного, факт их существования откроет глаза другим людям, что приведет к формированию «христианского общественного мнения», которое призвано изменить инертную массу и увеличить число этих отказов настолько, что власти не в состоянии будут продолжать политику гонений и преследований пацифистов.

Таким образом, Л. Н. Толстой в отношении военной службы своей конечной целью ставил не только обеспечение права отдельных граждан отказываться от нее из-за своих убеждений, но и формирование соответствующего общественного мнения, с помощью которого эти отказы приобретут всеобщий характер.

2.2.2. Практическая значимость и реализация Надо полагать, что сама по себе постановка Л. Н. Толстым цели подходов Л. Н. Толстого к военной службе придания отказам от военной службы всеобщего характера не представляла значительной угрозы для государственной политики, проводимой властями Российской империи, в том числе и военной. Л. Н. Толстой в рамках борьбы с насилием призывал к отказам не только от военной службы, но и от судов, налогов и т. п.

Взятые в комплексе эти отказы, скорее всего, воспринимались большинством граждан если не как утопия, то как некий идеал, к которому надо стремиться, но которого в реальной жизни невозможно достичь, поскольку, следуя учению писателя, необходимо было отказаться от государства в привычном его понимании, ведь именно оно и воспроизводило насилие. В попытках практической реализации толстовских идей можно выделить и другие моменты, вероятнее всего воспринимаемые большинством граждан если не как абсурдные, то нереалистичные. К примеру, движение «ручников», заявившее о себе в 30-е гг. XX в. Часть участников этого движения, несмотря на явное снижение результативности труда, считала недопустимым для себя не только использование в сельском хозяйстве труда животных, но и применение железных орудий для обработки земли. По их убеждению применение таких орудий оскорбляло землю. Сам Л. Н. Толстой не отрицал того, что многое из предлагаемого им в реальной жизни не могло быть достигнуто.

В «Послесловии к «Крейцеровой сонате» (1891) он писал: «…идеал Христа, — установление царства бога на земле, идеал, предсказанный еще пророками о том, что наступит время, когда все люди будут научены богом, перекуют мечи на орала, копья на серпы, лев будет лежать с ягненком и когда все существа будут соединены любовью» [176, с. 202]. Все это делало учение Л. Н. Толстого не столь опасным для российского государства, а в последующем советского, если бы не ряд обстоятельств.

Во-первых, социальный статус Л. Н. Толстого. Он имел огромный авторитет не только в России, но и за ее пределами. Это обстоятельство не только делало призывы Л. Н. Толстого более значимыми, но и не позволяло властям легко расправиться с ним, прекратив тем самым распространение опасных для государства идей. К середине 80-х гг. Л. Н. Толстой как писатель был широко известен в разных странах мира. В число этих стран входили не только западные страны, но и страны Востока — Индия, Китай, Иран. Благодаря этой популярности, его религиозно-философское учение стало доступным не только широким слоям российской общественности, но и приобрело известность за рубежом. Публицистические произведения Л. Н. Толстого, отражающие суть его учения, издававшиеся за границей и на иностранных языках, привлекали к себе общественное внимание, приобретали популярность и вызвали широкий резонанс за пределами России. В результате во многих странах Европы, в Северной Америке были основаны группы толстовцев. Хотя эти группы и были немногочисленными, однако оказывали влияние на мировоззрение граждан этих стран. В Соединенных Штатах, например, идеи толстовства разделяли политик Уильям Дженнингс Брайен, адвокат Кларенс Дарроу, социальный реформатор Джейн Адамс. Л. Н. Толстой имел последователей в Англо-Американском сообществе квакеров [208, с. 6]. В 90-е гг. XIX в. Л. Н. Толстой в рамках переписки вел диалог с Мохандасом Ганди и оказал на него сильное влияние. В начале ХХ в. Л. Н. Толстым был подготовлен доклад для стокгольмского конгресса о мире. Авторитетности суждений Л. Н. Толстого относительно военной службы не могло не способствовать и то, что он, как уже отмечалось, в прошлом был офицером (как и ряд его ближайших сподвижников, например, организационный лидер толстовского движения В. Г. Чертков), имел боевой опыт и награды. Поэтому его мнение относительно военной службы и всего того, что с ней связано, нельзя было выдать за точку зрения дилетанта. Значимость приведенного обстоятельства становится еще более очевидной, если сравнить социальный статус, особенности биографии Л. Н. Толстого и описанных выше лидеров религиозных сект, вероучения которых отрицали воинскую повинность.

Во-вторых, воздействие толстовства на общество носило универсальный характер. Идеи Л. Н. Толстого принимались представителями крестьянства и рабочего класса, недовольными политикой российского правительства, в том числе и участниками протестных действий. Движение отвечало чаяниям части российской интеллигенции и, следовательно, находило у нее поддержку. Показательной в этом отношении является судьба видного толстовца — князя Дмитрия Александровича Хилкова. Как и Л. Н. Толстой, он проходил офицерскую службу. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877—1878 гг. Личное участие в боевых действиях повлияло на его мировоззрение таким образом, что он вышел в отставку. Вернувшись в свое имение в сумском уезде Харьковской губернии, передал землю крестьянам, оставив себе небольшой надел, на котором стал работать и жить как простой крестьянин. В жены взял Ц. Винер, разделявшую учение Л. Н. Толстого, и при ее содействии лично познакомился с ним. Ознакомившись с идеями толстовского учения и под влиянием прошлого опыта общения с духоборами во время войны, стал убежденным пацифистом. Вел активную просветительскую работу, за которую был сослан вместе с женой в Закавказье.

В самом начале Первой мировой войны, очевидно, пересмотрев свои убеждения, добровольцем ушел на фронт, где и погиб.

Толстовское учение имело много общего с учениями религиозных сектантов. Этим обусловливалось активное общение писателя и его сподвижников с представителями различных российских религиозных сект. Итогом этого общения была не только идейная поддержка и одобрение действий сектантов, но и материальная помощь им. Выше уже приводился пример, когда Л. Н. Толстой положительно отзывается о действиях сектантов, направленных на непринятие военной службы. Он как бы ставит сектантов в пример читателям своих воззваний. Убедительные примеры на этот счет приводит Н. М. Никольский в работе «История русской православной церкви». Можно привести пример материальной помощи сектантам, оказанной лично Л. Н. Толстым. Когда в конце XIX в. духоборы собрались эмигрировать из России, он из своего гонорара за роман «Воскресенье» оплатил фрахт двух кораблей, доставивших духоборов в Канаду. В 1897 г. Л. Н. Толстой, узнав из шведских газет о том, что в Норвежском стортинге, по завещанию А. Нобеля, разбирался вопрос о том, кому из лиц, наиболее послуживших делу мира, следует выделить 100 тыс. рублей премии, обратился с письмом к редакторам шведских газет с просьбой опубликовать его статью. В статье предлагается передать эти деньги находящимся в нужде семьям кавказских духоборов, поскольку, как писал Л. Н. Толстой: «Никто в наше время не послужил и не продолжает служить делу мира действительнее и сильнее этих людей» [167, с. 149].

В шведских газетах это письмо-статья напечатана незамедлительно [167, с. 154]. Появившиеся в конце XIX в. в духоборческих слободах сосланные толстовцы — князь Хилков, Бодянский, Прокопенко и другие пришли на помощь духоборческой бедноте, организовали ее и повели активную борьбу за общественное производство, равенство, отказ от податей и военной службы. Толстовцы ссылались при этом на указания лидера духоборов Петра Веригина, находящегося в ссылке. П. Веригин, как отмечалось выше, встречался с толстовцами и проникся их идеями [114, с. 381].

В-третьих, опасность для российского государства, исходящая от пацифистских идей толстовства, усиливалась за счет активной просветительской работы, проводимой Л. Н. Толстым и его сподвижниками. Целью этой работы являлось формирование позитивного общественного мнения относительно толстовского учения. Подтверждением высокой действенности просветительской работы служат факты распространения толстовского движения вплоть до Кавказа и Сибири, а также за пределами России. В рамках этой работы в России создавались духовные и просветительские центры, велась издательская деятельность. Так, неофициальным ядром толстовского движения стало Московское Вегетарианское Общество, основанное в 1909 г. На протяжении десятилетий, в том числе и после установления советской власти, оно духовно объединяло толстовцев и имело целью «установление любви и мира между всеми живыми существами» [106, с. 275—276]. При этом были открыты вегетарианские столовые, библиотека, имелась литература против пьянства и курения, проводились лекции, концерты. Московское Вегетарианское Общество, а также аналогичные организации, созданные позднее («Общество Истинной Свободы в память Л. Н. Толстого» (1917—1922), «Объединенный Совет религиозных общин и групп» (1918—1922)) имели большое значение для дальнейшего развития толстовского движения, привлечения внимания к идеям писателя людей самых различных социальных слоев [106, с. 278]. В этих же целях при просветительских центрах выпускалось много журналов: «Голос Толстого и Единение», «Истинная свобода» (Москва), «Братство» (Киев), «Открытое слово» (Харьков), «Искатель истины» (Балаково Самарской губернии) [114, c. 460—470]. В 1884 г. сподвижником Л. Н. Толстого И. И. Горбуновым-Посадовым организуется издательство «Посредник» (1884—1935), в котором публикуются духовные произведения Л. Н. Толстого и его единомышленников. Издательство имело сугубо просветительский характер, публикуя дешевые издания для народа. После истории с кавказскими духоборами Л. Н. Толстой и его единомышленники выступили с воззванием к обществу в их защиту. За это ближайший соратник Л. Н. Толстого В. Г. Чертков в 1897 г. был выслан за границу [35, л. 22].

О направленности на широкое использование в пропагандистских целях свидетельствуют и сами названия ряда публицистических работ антимилитаристского содержания Л. Н. Толстого: «Солдатская памятка», «Офицерская памятка». В самой «Солдатской памятке» писатель призывает заменить вывешенную во всех казармах солдатскую памятку, призывающую убивать людей.

Не прекращалась пропаганда толстовского учения и в годы Первой мировой войны. Так, Неумин с 1914 по 1917 гг. проходил службу на германском фронте в обозе. Там он познакомился с произведениями Л. Н. Толстого и «понял всю правду». В дальнейшем стал отказываться от какой-либо принудительной работы, в том числе и от работы в артели. За это при советской власти был водворен в концентрационный лагерь № 1 (Екатеринбург) [112, л. 3].

В-четвертых, исторические особенности развития России и исследуемого исторического периода. В качестве основной из таких особенностей следует выделить активное участие России в различных войнах и подготовку к ним. Негативные последствия для россиян от Первой мировой войны, а в последующем и от Гражданской войны, способствовали притоку в ряды толстовцев новых членов. При этом у них в качестве мотива далеко не всегда выступали истинные убеждения в правоте учения Л. Н. Толстого. Пацифистская составляющая этого учения вполне могла быть использована и, скорее всего, использовалась частью граждан как прикрытие для уклонения от воинской службы, особенно в период ведения боевых действий.

При этом важно учитывать следующие обстоятельства. Как уже отмечалось, Л. Н. Толстым и его сподвижниками ставилась и небезуспешно решалась задача формирования в России общественного мнения, которое бы фактически оправдывало этих граждан. Толстовское движение получило широкое распространение и охватило почти половину территории России. В условиях затяжной и изнурительной войны все это могло значительно увеличить число граждан, уклоняющихся от призыва на военную службу и дезертировавших с этой службы.

В-пятых, в России была предпринята попытка практической реализации многих идей Л. Н. Толстого в земледельческих коммунах.

Опыт существования толстовских земледельческих коммун в целом свидетельствовал о том, что основные принципы религиозно-философского учения Л. Н. Толстого при определенных условиях могут быть успешно реализованы на практике, по крайней мере частью граждан, исповедующих это учение. Эти коммуны создавались с 1914 г. и объединяли представителей различных социальных слоев, национальностей, возрастов и вероисповеданий. Среди коммунаров были интеллигенты, крестьяне, бывшие солдаты, религиозные сектанты, молодежь. Основным направлением хозяйственной деятельности коммун являлось земледелие. Земля, материальные блага, получаемые от ее обработки, жилье находились в общественной собственности. Все основные вопросы решались демократическим путем — общее собрание являлось высшим органом управления коммуной. В отношениях с государственными властями коммуны старались прийти к компромиссу, сохранив при этом верность основополагающим принципам толстовского учения, в частности, неприятию военной службы. Толстовские земледельческие коммуны просуществовали до конца 30-х гг. и были ликвидированы советской властью, использовавшей отказы толстовцев от воинской повинности как основание для ликвидации этих коммун [24, c. 129].

2.3. Численность и классификация отказников Точно оценить численность российских подданных, отказываюот военной службы в Российской империи щихся в той или иной форме от воинской повинности вследствие своих убеждений, достаточно сложно. Причинами тому служат:

отсутствие данных о подлинной численности российского религиозного сектантства, изменчивость вероучений религиозных сект, латентный характер части отказов от военной службы. Что касается официальной статистики, то в качестве примера можно привести следующие данные. В период с начала Первой мировой войны и по апрель 1917 г. военно-окружными судами было осуждено 837 нижних чинов за отказы по своим убеждениям применять оружие против врагов отечества и нести военную службу. По большей части это были представители евангельских христиан — 256 человек (30,6 %), баптисты и штундисты — 114 человек (13,6 %), адвентисты — 70 человек (8,4 %), вероисповедание не указано у 249 человек (28,3 %) [34, л. 316—317].

Первая мировая война в целом усилила отрицательное отношение религиозного сектантства к воинской повинности. В начале войны в большинстве своем религиозные секты поддерживали политику царского правительства. Поддержка эта выражалась в сборе денежных средств на нужды армии, уходе за ранеными, в прямом участии части сектантства в военных действиях. В основе такого поведения сектантов были не только патриотические чувства, но и страх быть обвиненными в измене, подвергнуться погромам за отказы служить. По мере усиления тягот войны негативное отношение к ней со стороны сектантов стало нарастать. Отказы нести военную службу принимали демонстративный характер. Кроме отказов непосредственно вести боевые действия, сектанты стали отказываться нести вспомогательную службу. Община «Трезвая жизнь», добровольно отправляющая в начале войны своих членов служить санитарами и организовавшая швейную мастерскую по пошиву белья для раненых воинов, спустя некоторое время прекратила это добровольное санитарное служение. Входившие в общину сектанты пришли к выводу, что действительного человеколюбия в военно-санитарном деле нет и быть не может. А лазареты служат «починочными мастерскими» для солдат и работают на войну [35, л. 18]. Поэтому есть все основания считать приведенные выше официальные данные об отказах призывников от воинской повинности вследствие убеждений односторонне отражающими ситуацию в России. Кроме описанной выше тенденции, в пользу этого вывода свидетельствует и то, что эти данные показывают не количество граждан, отказавшихся от несения военной службы, а только число сектантов, уже осужденных за подобные отказы.

Причем вопросы, на которые пока нет точных ответов, вызывают следующие факты. Среди осужденных число духоборов, о чьей непримиримости относительно несения военной службы уже писалось, составляло незначительный процент — 16 человек (1,9 %), толстовцев, о размахе движения которых также упоминалось, — 18 человек (2,2 %), при этом малеванцев было осуждено 27 человек (3,2 %). Вполне обоснованным представляется предположение о том, что общее число сектантов, отрицающих из-за своих убеждений воинскую повинность во всех ее проявлениях, многократно превышало число осужденных за отказы применять оружие против врагов отечества и нести военную службу. Базируется такое предположение на следующих фактах. Численность сектантов в Российской империи измерялась как минимум сотнями тысяч, а большинство религиозных сект негативно относились к воинской повинности. Так, в ведомости об осужденных военно-окружными судами нижних чинах за отказы по своим убеждениям применять оружие против врагов отечества и нести военную службу упоминается 15 различных сект (Приложение 1). Первая мировая война в целом только усилила подобное отношение. Отказы нести военную службу принимали демонстративный характер. Наряду с отказами непосредственно вести боевые действия сектанты стали отказываться нести вспомогательную службу [35, л. 18]. В связи с этим уместно подчеркнуть, что воинскую повинность в рассматриваемый период можно разделить на две разновидности: строевая и нестроевая службы. Если на строевой службе ношение, а в военное время и применение оружия были ее обязательными составляющими, то на нестроевой службе ношение, а в особенности применение оружия было скорее исключением, чем правилом. Необходимо учитывать и то, что отказы от воинской повинности не были однородными, а часть из них носила латентный характер. Исходя из вышеперечисленных фактов, можно предположить, что 837 нижних чинов, осужденных в период с начала Первой мировой войны и по апрель 1917 г. военно-окружными судами за отказы по своим убеждениям применять оружие против врагов отечества и нести военную службу, это только те сектанты, которые отказались от воинской повинности уже будучи призванными на военную службу (именно поэтому они попали под юрисдикцию военно-окружных судов). Кроме того, эти отказы носили явный, а не потенциальный характер. Вероятнее всего, это были отказники, отнесенные В. Г. Чертковым к первому разряду, т. е. сектанты-военнослужащие, у которых в процессе ведения боевых действий возникла необходимость лично убивать противника, а они попытались уклоняться от этого и были уличены в этом. Добавим к этому тот факт, что далеко не все граждане, совершившие военные преступления в ходе Первой мировой войны, несли за это уголовную ответственность.

Дезертиры нередко жили в своих деревнях, особо не опасаясь официальных санкций, поскольку на местах была острая необходимость в труде дезертиров.

Наряду с представителями религиозных сект как российского, так и западного происхождения, вероучения которых противоречили несению военной службы, в Российской империи было немало лиц, которые имели пацифистские убеждения, отрицали воинскую повинность, но при этом не принадлежали к каким-либо религиозным сектам. Так, история Андрея Ивановича Кудрина из Самарской губернии являет собой пример отказов от воинской повинности лицами, которые считали себя «свободно верующими», т. е. не относили себя к какой-либо конкретной религиозной секте. Отец А. И. Кудрина по своему вероисповеданию был молоканином. С возрастом А. И. Кудрин стал расходиться с отцом во взглядах на веру.

Он познакомился с Добролюбовым — основателем своеобразной мистической секты в народе, отрицающим воинскую повинность и, очевидно, стал разделять его взгляды. Получив осенью 1905 г.

повестку, на сборном пункте А. И. Кудрин отказался нести военную службу, мотивируя свой отказ тем, что надо любить своих ближних и исполнять учение Христа. Аналогичный отказ последовал от еще одного призывника — С. Шнякина [140, c. 9—23]. Кроме того, отказы от военной службы в ряде случаев практиковались и отдельными сектантами, хотя вероучения их общин и групп допускали прохождение такой службы.

Выделение такой категории отказников от военной службы, как «свободно верующие» имеет особое значение. Связано это с тем, что в Российской империи, в других странах, если и предусматривались какие-либо послабления относительно отбывания воинской повинности, то предоставлялись они на основании принадлежности к той или иной религиозной секте, а не на основе экспертизы убеждений призывника.

Идейные отказы от воинской повинности не были однородными. Лидеры российского религиозного сектантства условно подразделяли всех граждан, отказывающихся от военной службы по соображениям совести, на несколько групп или разрядов. Так, И. М. Трегубов делил всех «отказников» на три группы. Однако наибольший интерес вследствие своей полноты и завершенности представляет классификация «отказников», данная В. Г. Чертковым [109, л. 20—24]. В основу ее положены степень отказа от военной службы и конкретные стороны этой службы, противоречащие религиозным убеждениям отказывающихся. В. Г. Чертков подразделял всех отказывающихся от военной службы по соображениям совести на шесть разрядов.

Первый разряд. Люди, считающие недопустимым для себя совершение убийства непосредственно своими собственными руками. Эти люди согласны принимать военную присягу, проходить военную службу, обучаться использованию оружия и носить его, беспрекословно выполнять приказы командиров и начальников.

При этом ими тщательно скрывается тот факт, что если возникнет необходимость лично убивать противника, то они заранее намерены любым путем уклоняться от этого: стрелять мимо цели, бездействовать в рукопашном бою и т. п. Включенные в этот разряд «отказники» заповедь «не убивай» понимают узко, в буквальном смысле. По мнению В. Г. Черткова, таких отказывающихся было много до начала XX в. среди сектантов «евангельских толков».

Второй разряд. Люди, считающие противоречащими своей совести не только совершение убийства собственными руками, но и участие в боевых действиях, несение строевой службы вообще и заявляющие об этом открыто. Большинство из них отказываются принимать военную присягу, считая ее обязательством убивать.

При этом такие «отказники» готовы нести нестроевую службу санитарами, денщиками, телеграфистами, писарями и т. п.

Третий разряд. Лица, отвергающие не только собственноручное совершение убийства, участие в боевых действиях, несение строевой службы, но и отказывающиеся проходить почти все виды нестроевой службы, поддерживающие войну. Эти «отказники» согласны отбывать воинскую повинность только санитарами, считая, что помощь раненым есть деятельность, прямо противоположная убийству. Кроме того, некоторые из них готовы участвовать в удовлетворении потребностей войск, присущих всем людям и не относящихся исключительно к обеспечению боевых действий.

Например, снабжать армию продовольствием. Эта категория отказывающихся расценивает ношение оружия и военной формы, соблюдение воинской дисциплины, а многие даже и принятие военной присяги всего лишь как формальность. Однако при этом они, в отличие от лиц, относимых к первому разряду, открыто заявляют, что убивать не будут.

Четвертый разряд. Лица, считающие военную службу вообще недопустимой для себя и отказывающиеся от исполнения любых нестроевых обязанностей, в том числе и военными санитарами.

Такие «отказники», с точки зрения В. Г. Черткова, руководствуются двумя принципами. Во-первых, любая военная организация основана на убийстве, поэтому, вступив в нее и повинуясь начальству, они тем самым перед людьми проявят согласие с тем, что в действительности решительно осуждают. Другими словами, сам факт поступления на военную службу, независимо от ее содержания, воспринимается ими уже как одобрение убийства. Поэтому нельзя никоим образом связывать себя с военной организацией. Во-вторых, раненые и больные, вылеченные в военных госпиталях и лазаретах, предназначаются в основном для возвращения в строй и повторного использования в целях убийства. Следовательно, служба военным санитаром недопустима. Отказывающиеся соглашались, не поступая на военную службу, выполнять любую работу, которая не помогала бы правительству в деле ведения войны. Они готовы проходить санитарную или иную службу, в гражданских больницах, работать в правительственных учреждениях, заниматься земледелием. При этом они предпочитают ту работу, которая уже составляет их профессию.

Пятый разряд. Люди, считающие, что в выборе своей деятельности они должны руководствоваться исключительно указаниями своего сознания. Поэтому эти люди согласны выполнять только текущую, заменяющую военную службу работу, которую они сами выберут.

Шестой разряд. Люди, которые не признают не только принудительную воинскую повинность, но и любую другую, заменяющую ее принудительную обязанность. Признание допустимости для себя такой замены означает для них признание за отдельными людьми права насильно распоряжаться другими людьми. Для отказывающихся, причисленных к шестому разряду, неприемлемо даже такое проявление насилия. Поэтому эти отказывающиеся не соглашаются брать на себя обязательства выполнять по приказанию начальства какую бы то ни было работу, пусть даже ту самую, которой они занимались до призыва. По этой же причине эти люди не соглашаются быть официально прикрепленными к одному определенному месту проживания или работы.

В. Г. Чертков называет лиц, причисленных к шестому разряду, наиболее крайне отказывающимися, ставящими голос своей совести выше любой государственной повинности и делит этих лиц на несколько групп. К первой группе относятся лица, которые в случае их призыва на воинскую службу являются к военному начальству для того, чтобы лично засвидетельствовать перед ним свои убеждения, несовместимые с ее прохождением или заявляют о своих убеждениях в письменной форме, обязательно указывая при этом свое местопребывание. Поступая подобным образом, они демонстрируют готовность к любым последствиям своего отказа от отбывания воинской повинности. Вторая группа отказывающихся, в отличие от первой, никак не заявляет властям о своем отказе, считая, что обращение к начальству означает признание добровольного подчинения государственной власти. А никакой государственной власти они не признают, поскольку она основывается на насилии и поддерживается правительственными войсками. При этом отказывающиеся этой группы продолжают жить открыто, показывая, как и в первой группе, свою готовность к любым последствиям своего отказа от отбывания воинской повинности. К третьей группе относятся отказники, не признающие государственную власть, не считающие необходимым отчитываться перед ней о своих убеждениях, но рассматривающие государственное начало как зло, от которого каждый имеет право уклоняться и скрываться. При этом наиболее духовные из них считают недопустимым для себя прибегать ко лжи и обману. Иногда люди из этой группы совершали самосожжение, в том числе и групповое, не желая повиноваться государственной власти. Подобное отношение к властям наиболее свойственно душе русского народа и уже давно прослеживается в действиях некоторых старых самобытных русских сект — бегунов, неплательщиков, немоляков и др. Завершая классификацию «отказников», В. Г. Чертков отмечает, что в ряде случаев люди, отказывающиеся от воинской повинности, не могут быть отнесены ни к одному из перечисленных разрядов, поскольку в их поведении проявляются особенности, свойственные сразу нескольким разрядам.

Кроме того, В. Г. Чертковым подчеркивается, что религиозные убеждения, совесть не есть что-то неподвижное. Солдат, офицер может неожиданно изменить свое отношение к войне, военной службе и признать их неприемлемыми для себя. Реже, но может произойти и обратное. Тот, кто отрицал войну и воинскую повинность, признает их допустимыми для себя [109, л. 22—24].

1. Религиозное сектантство в Российской империи являло собой Выводы по главе крупное и характерное явление религиозно-этической и культурной жизни русского народа. Именно этим обстоятельством в первую очередь обусловливается объективная необходимость учета в российской государственной политике особенностей религиозного сектантства, в том числе и отрицательного отношения ряда религиозных сект к воинской повинности.

2. Противопоставляя себя господствующей церкви и государственным властям, российские сектанты вырабатывали для себя новые религиозные принципы, в число которых достаточно часто входило отрицание воинской повинности. Причины такого отрицания были различными.

Отрицание воинской повинности членами сект бегунов, неплательщиков, немоляков было одним из проявлений их социального протеста против господствующей церкви и государственной власти в конкретный исторический период. Убеждения, детерминирующие отказ от военной службы членов этих сект, имели скорее политический характер, чем религиозно-пацифистский. В большей степени это отрицание базировалось на неприятии всего того, что могло расцениваться как поддержка господствующей церкви и государственной власти, а не на принципе отрицания насилия как такового, в том числе и вооруженного, независимо от причин, его порождающих.

У духовных христиан — духоборов и молокан — религиозные пацифистские убеждения были представлены шире и глубже, чем у бегунов, неплательщиков и немоляков. Эти убеждения нашли свое отражение в вероучениях этих религиозных сект. Вместе с тем отрицание духоборами и молоканами воинской повинности не было радикальным, оно нередко было ситуативным, носило прагматический характер, как и у бегунов, неплательщиков и немоляков, было связано с выражением социального протеста против действующей государственной власти и господствующей церкви.

3. Наряду с религиозными сектами, имеющими российское происхождение, пацифистские убеждения были характерны для большинства сект, имеющих западные корни и обосновавшихся в Российской империи. Из числа таких сект наибольший интерес представляет секта меннонитов. В разных странах меннониты зарекомендовали себя как последовательные сторонники религиозного пацифизма, отрицающие, в соответствии с принципами своего вероучения, военную службу. Стремление сохранить верность своим убеждениям, в том числе и пацифистским, способствовало переселению меннонитов в Россию и официальному признанию за ними права на отказ от несения обязательной военной службы.

4. Усилению пацифистских настроений части населения Российской империи, в том числе и в среде сектантов, в значительной мере способствовало распространение в конце XIX — начале XX вв. религиозно-философского учения Л. Н. Толстого. Во второй половине XIX в. у Л. Н. Толстого складывается резко негативное отношение к военной службе, базирующееся на его понимании христианских заповедей. В отношении военной службы Л. Н. Толстой стремился не только добиться признания права отдельных граждан отказываться от ее прохождения вследствие своих убеждений, но и сформировать соответствующее общественное мнение, с помощью которого эти отказы приобретут всеобщий характер. В этих целях Л. Н. Толстым и его сподвижниками велась активная просветительская работа. Эффективность этой работы возрастала по мере усиления негативных последствий от ведения Первой мировой войны. Российские религиозные секты, отстаивающие пацифистские принципы, со стороны Л. Н. Толстого и его сподвижников получили мощную идейную поддержку и одобрение действий, а также материальную помощь.

5. Точная оценка численности российских подданных, отрицающих в той или иной форме воинскую повинность вследствие своих убеждений, затруднена. Обусловливается это отсутствием полных и однозначных данных о численности российских религиозных сект, изменчивостью их вероучений, латентным характером части отказов от военной службы. Имеющаяся официальная статистика демонстрирует далеко неполные данные о масштабах отказов от военной службы вследствие убеждений в Российской империи. Образно говоря, это скорее демонстрация вершины айсберга, но не его подлинных размеров. Исследуя численность отказов от военной службы вследствие убеждений, а также проводимую в их отношении государственную политику, важно учитывать неоднородность этих отказов.

Глава 3. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА,

ПРОВОДИМАЯ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В ОТНОШЕНИИ ЛИЦ, ОТКАЗЫВАЮЩИХСЯ

ВСЛЕДСТВИЕ УБЕЖДЕНИЙ ОТ ВОЕННОЙ СЛУЖБЫ

3.1. Обусловленность и сущность российской государственной политики в отношении отказов от военной службы вследствие убеждений 3.1.1. Обусловленность российской государственной политики по отношению к отказам от военной службы вследствие В государственной политике Российской империи в отношении убеждений ее подданных, отказывавшихся вследствие убеждений от обязательной военной службы, достаточно четко прослеживаются два направления. Первое направление условно можно обозначить как запретительное, поскольку его суть составлял запрет, налагаемый государством на такое освобождение, запрет на выполнение альтернативных обязанностей, заменяющих воинскую повинность.

Это направление можно определить и как основное — в силу того, что проводимая в его рамках государственная политика распространялась на большинство случаев отказов от несения воинской службы вследствие убеждений призывников. Второе направление политики Российской империи относительно отказов от воинской повинности вследствие убеждений позиционируется как разрешительное. Таковым его можно считать потому, что в соответствии с этим направлением разрешалось официально освобождать от военной службы вследствие убеждений часть призывников (российских меннонитов). Однако подобное освобождение рассматривалось как исключение из общего правила — не признавать пацифистские убеждения основанием для освобождения от воинской повинности или замены ее другой обязанностью. Поэтому второе направление можно определить и как исключительное.

Опираясь на логический анализ имеющихся исторических фактов, предпримем попытку исследования возможных причин, обусловливавших запретительное и разрешительное направления политики Российской империи в отношении лиц, отказывающихся вследствие убеждений от военной службы. Выявление причин позволит разобраться, насколько адекватной была эта политика в рассматриваемый период, правильно ее оценить и извлечь необходимые уроки из опыта прошлых лет. Не случайно известный английский ученый Фрэнсис Бэкон (1561—1626) утверждал, что мы можем столько, сколько знаем, а истинное знание есть знание причин.

Возможные причины, детерминировавшие государственную политику Российской империи относительно отказов от военной службы вследствие убеждений как запретительную, так и разрешительную, можно разделить на две группы. К первой группе отнесем причины, сложившиеся внутри России, ко второй — причины, сформировавшиеся за ее пределами.

3.1.1.1. Внутренние причины, детерминирующие государственную политику в Российской империи в отношении отказов К числу основных внутренних причин, которые могли существенот военной службы вследствие убеждений но повлиять на формирование государственной политики Российской империи в отношении отказов от обязательной военной службы вследствие убеждений, необходимо отнести следующие.

Первая причина — военная политика Российской империи, нацеленная на перманентное участие в войнах и подготовку к ним33.

Такая военная политика была продиктована главным образом геополитическим положением и интересами Российской империи, ее статусом великой мировой державы, имперскими амбициями. Проводимая Россией военная политика требовала не только наличия вооруженных сил большой численности, но и обученного в военном отношении, готового к немедленному участию в боевых действиях людского резерва. В соответствии с данной потребностью в основу комплектования российских вооруженных сил был положен принцип всеобщей воинской повинности, что в значительной степени способствовало созданию военно-обученного резерва.

Аналогичную систему комплектования вооруженных сил на начало ХХ в. имели по тем же причинам и многие другие ведущие мировые державы (Франция, Германия, Австро-Венгрия), что позволяло им иметь значительные военно-обученные контингенты. Первая мировая война настолько убедительно продемонстрировала преимущества всеобщей воинской повинности как системы комплектования армии и флота, что правительство Великобритании в ходе этой войны вынуждено было отказаться от комплектования своих В исследуемый период (менее двух веков) Россия только с внешними врагами провоевала в общей сложности около тридцати лет.

вооруженных сил на добровольной (контрактной) основе и ввести всеобщую воинскую повинность [146, с. 64].

Освобождение части призывного контингента вследствие убеждений от воинской повинности могло помешать реализации жизненно важной для России потребности в людском резерве, прошедшем военное обучение. На обучение призывника, не прошедшего военной службы, в годы Первой мировой войны требовалось до 4—5 месяцев [146, с. 26]. Вполне очевидно, что чем больше людей призывалось и проходило военную службу, тем больше становился людской резерв, способный в случае мобилизации участвовать в войне без дополнительного обучения. Такой же аксиомой является и то, что проводимая в то время Россией военная политика требовала максимального увеличения такого резерва. К примеру, до начала мобилизации во время Первой мировой войны русская армия насчитывала 1 млн 423 тыс. человек. В ходе войны по мобилизации было призвано еще 13 млн 955 тыс. человек. Однако резерва военнообязанных и новобранцев оказалось недостаточно.

В целях увеличения этого резерва пришлось переосвидетельствовать и призвать 200 тыс. человек так называемых белобилетников — граждан, полностью освобожденных от призыва в армию в связи с негодностью к военной службе по состоянию здоровья.

Кроме того, в этих же целях в ходе войны был снижен призывной возраст новобранцев с 21 года до 19 лет. Всего было поставлено под ружье 15 млн 378 тыс. человек. Для крестьянской России это была огромная цифра: в армию ушла половина трудоспособных мужчин (из каждых 1000 человек — 474); из каждых 100 крестьянских хозяйств убыло по призыву 60 мужчин самого «тяглового» возраста, в результате более половины хозяйств остались без кормильцев [146, с. 91]. Потери, понесенные русской армией в первых кампаниях, были столь велики, что установленные Военным министром организация и количество запасных войск совершенно не обеспечивали потребности армии. Направленные фронтам в конце 1914 г. пополнения, около 1,5 млн человек, не могли довести действующие соединения и части до штатного состава. Из-за недостатка военнообученных ресурсов весь 1915 г. на фронт направлялось малоподготовленное пополнение [146, с. 30].

После Февральской революции была реализована идея создания женских воинских частей. И хотя создавались эти части на добровольной основе, на волне патриотизма, но вряд ли не сработал фактор потребности в людских ресурсах для дальнейшего ведения войны. Первая такая часть получила название «Женский батальон смерти» и была сформирована в Петрограде младшим унтер-офицером Марией Бочкаревой, разведчицей, награжденной Георгиевским крестом и тремя медалями. В последующем были созданы Украинский женский батальон смерти (г. Мариуполь), Женский батальон смерти г. Баку, Саратовский ударный женский батальон, отдельные женские отряды в Екатеринбурге, Киеве, Ташкенте и др.

В августе 1917 г. в Петрограде прошел 1-й Всероссийский женский военный съезд, принявший решение о создании единого органа по руководству женским военным движением [15, с. 164.]. Упоминание смерти в названии этих частей уже само по себе говорит о том, что свое предназначение служившие в них женщины видели явно не в выполнении вспомогательных функций, обеспечивающих ведение боевых действий.

Таким образом, ведение Первой мировой войны потребовало от российских властей людского резерва, почти в 10 раз превышающего численность кадрового состава российских вооруженных сил.

При этом в ходе этой войны в общей сложности было призвано людских ресурсов, не служивших в армии, — 10 млн 440 тыс. человек, что составило около 75 % от числа всех граждан, призванных по мобилизации (подсчитано автором на основании статистического исследования «Россия и СССР в войнах ХХ века. Потери вооруженных сил») [146]. Другим этот показатель и не мог быть, поскольку даже тогда, когда в России воинская повинность была всесословной и призыву подлежали все мужчины по достижении определенного возраста, количество ежегодно призываемых в вооруженные силы не превышало 30 % от общего числа лиц призывного возраста [20, c. 78]. Одной из причин этого было слабое здоровье потенциальных призывников. При призыве на действительную службу в России освобождались по причине физической непригодности 48 % призывников, в то время как в Германии — лишь 3 %, а во Франции — 1 %. Еще одна немаловажная проблема качественных характеристик призывников — уровень их грамотности. Он оставлял желать лучшего. В России лишь 20 % населения были грамотными и лишь 1 % населения имел высшее образование. В Первую мировую войну из тысячи призывников в России значительно больше половины были неграмотными (в Италии — 330 человек, в Австро-Венгрии — 220, во Франции — 68). Тогда как в противостоящей России Германии на тысячу призывников неграмотным был только 1. Немцы рекрутировали 86 % постоянного персонала армии из горожан, из квалифицированных рабочих, образованных и дисциплинированных. Не случайно русские офицеры были поражены степенью невежества своих солдат [188, с. 21—22].

Рассмотрим российское религиозное сектантство в исследуемый период как потенциальный ресурс призывного контингента для вооруженных сил. Как уже отмечалось, численность сектантов в России на рубеже XIX—XX вв. только по официальным данным измерялась сотнями тысяч человек. При этом существовала устойчивая тенденция к постоянному росту этой численности. Соответственно, количество потенциальных призывников из числа последователей религиозных сект (даже если учесть, что не все сектанты имели и отстаивали свои пацифистские убеждения) было немалым и имело тенденцию к увеличению. Кроме того, качественные характеристики сектантов, подлежащих призыву на военную службу, не могли не выделять их в положительную сторону относительно других групп призывников. Особенности вероучения сектантов делали потенциальных призывников из их числа более грамотными (необходимость самостоятельного чтения Евангелия), более здоровыми физически (отказ от алкоголя и курения, относительный достаток в большинстве сектантских семей), способствовали трудолюбию. При таких количественных и качественных характеристиках призывного контингента из числа религиозных сектантов, учитывая проводимую Россией военную политику, освобождение от военной службы всех сектантов, имеющих пацифистские религиозные убеждения (как это предлагалось депутатами III Государственной думы в 1912 г.), даже в мирное время видится крайне проблематичным. Такое освобождение однозначно привело бы к снижению числа подготовленного в военном отношении людского резерва. Конечно, сектантов можно было бы направлять в случае призыва на нестроевую службу или, как меннонитов, на альтернативную (обязательную) службу. Однако и в этом случае сектанты не пополняли бы людской резерв, подготовленный к немедленному участию в боевых действиях с оружием в руках. Так, в конце XIX в. около 300 духоборов, входивших в военно-обученный резерв, объявили начальству, что они по причине своих религиозных убеждений не могут служить и не будут. Проводимые в отношении этих лиц репрессии со стороны властей не смогли переломить сложившейся ситуации [167, с. 149—150].

Еще большую проблему узаконение освобождения сектантов от военной службы породило бы в период ведения масштабных и долговременных боевых действий. Примером таких действий и стала Первая мировая война. Возьмем в расчет обозначенные выше трудности с комплектованием вооруженных сил во время войны, когда пришлось призвать даже белобилетников. Учтем численность религиозного сектантства в России, качественные характеристики потенциальных призывников из их числа. Прибавим к этим подсчетам тот факт, что пацифистские убеждения сектантов нередко противоречили не только ведению боевых действий с оружием в руках, но и нестроевой службе и всему, что хотя бы косвенно работало на войну. В итоге получается, что отказаться от мобилизации всех сектантов-пацифистов, оставить за ними право на альтернативную службу, никак не связанную ни с непосредственным ведением, ни с обеспечением боевых действий аналогичную той, которую несли в условиях мира меннониты, в военное время было крайне затруднительно.

Вторая из основных причин, обусловливающих государственную политику Российской империи в отношении отказов от обязательной военной службы вследствие убеждений, — негативное отношение к военной службе значительной части граждан, подлежащих принудительному призыву на нее. Данное отношение связано с существенными тяготами и лишениями военной службы того времени. В частности, длительными сроками ее прохождения.

Подобный негативизм в случае узаконения права на отказ от военной службы не только для меннонитов, но и для всех других лиц, имеющих пацифистские религиозные убеждения, мог бы привести к росту числа призывников, заявляющих о наличии у них таких убеждений и отказывающихся на этом основании от прохождения военной службы. Большая часть таких отказов в соответствии с законом была бы удовлетворена, а это, в свою очередь, вело бы к сокращению призывного контингента. Недопустимость такого сокращения, продиктованная российской военной политикой, выше уже рассматривалась.

Исследуя эту причину, особо оговорим сущность негативного отношения к обязательной военной службе. Под сомнение не ставится ни патриотизм, ни героизм русского народа вообще и тех, кто проходил военную службу в частности. Не вызывает сомнений и высокий социальный статус в российском обществе граждан, проходящих или прошедших военную службу. Речь идет прежде всего об отрицательном отношении к принудительному призыву на военную службу для большинства потенциальных призывников в России в XVIII—XX вв., а также о негативном отношении части общества ко всему тому, что связано с ведением боевых действий и их обеспечением, проявляющемся чаще всего в период тяжелых и затяжных войн.

Со времени создания Петром I российской регулярной армии, она стала комплектоваться преимущественно путем обязательного призыва, т. е. большая часть призывного контингента попадала на военную службу против своей воли, ведомая страхом наказания.

Обратимся к фактам. В рамках военных реформ Петра I для строительства регулярной армии в 1699 г. была введена рекрутская повинность. Рекрутская повинность в то время имела преимущество по сравнению с наемно-вербовочной системой34 комплектования, используемой в армиях стран Западной Европы. Преимущество заключалось в том, что российская армия была национальной, обладала более высокими морально-боевыми качествами, чем наемные армии, комплектуемые в основном из деклассированных элементов и иностранцев. Однако это совершенно не означало, что все рекруты, набираемые в российскую армию, рассматривали военную службу как священный долг перед Отчизной и горели желанием этот долг отдать.

Рекруты (новобранцы) набирались, как правило, ежегодно, в среднем по 5—7 человек с 1000 мужских душ. Призывной возраст рекрутов составлял 20—30 лет. Срок военной службы рекрутов считался пожизненным, с 1793 г. — 25 лет, а с 1834 г. срок службы рекрутов был уменьшен до 20 лет. Помещичьи крестьяне, сданные в рекруты, их жены и дети освобождались от крепостной зависимости и входили в сословие солдат [20, c. 67—68]. Только в царствование Петра I с 1705 г. прошло сорок рекрутских наборов, в ходе которых было призвано около 200 тыс. человек [114, c. 271].

Рекрутские наборы могли объявляться нерегулярно указами царя в зависимости от потребностей армии. В зависимости от этих потребностей рекрутский набор мог в течение года не производиться вовсе, а могло быть и по нескольку наборов в год. Так, 1812 г. потребовал провести три рекрутских набора, при этом общее число рекрутов составило 20 человек с 500 мужских душ, в то время как в 1804 г. набор был по 1 человеку с 500 мужских душ, а в 1806 г. — по 5 человек с 500 мужских душ. В 1766 г. издается документ, упорядочивший систему комплектования армии. Это было «Генераль

<

В современном понимании — система комплектования вооруженных сил на

контрактной основе.

ное учреждение о сборе в государстве рекрут и о порядках, какие при наборе исполняться должны». Рекрутская повинность помимо крепостных и государственных крестьян распространялась на купечество, дворовых людей, ясачных, черносошных, духовных, иностранцев, лиц, приписанных к казенным заводам. Денежный взнос вместо рекрута разрешалось вносить только мастеровым и купцам.

Возраст рекрутов был установлен с 17 до 35 лет, рост — не ниже 159 см. Подлежащий призыву в армию по рекрутской повинности мог выставить себе замену. Увольняли только полностью непригодных к службе. Довольно значительное число солдат поступало в армию из числа солдатских детей, которых с малолетства отдавали в школы «кантонистов». Из их числа в подразделения поступали цирюльники, лекари, музыканты, писари, сапожники, шорники, портные, кузнецы, ковали и др. специалисты [83].

Сроки и тяжесть рекрутской повинности делали ее чем-то вроде каторги. Не случайно рекрутчина использовалась помещиками для наказания провинившихся крестьян. Вполне естественно, что рекрутская повинность вызывала социальный протест среди народных масс и особенно среди тех, кто испытал эту повинность на себе, не смог ее выдержать и дезертировал из армии.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



Похожие работы:

«Кузьмина Елена Олеговна О ПРАВОВОМ РЕГУЛИРОВАНИИ ИННОВАЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В статье рассматриваются современные подходы к определению правовой базыинновационной деятельности в Российской Федерации. Сравнивая различные точки з...»

«Максим Викторович Коломиец Броня на колесах. История советского бронеавтомобиля 1925-1945 гг. Серия "Советские танки" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5009532 Броня на колесах. История советского бронеавтомобиля...»

«72 Л.А. Ракитова ПРОБЛЕМНО-ТЕМАТИЧЕСКИЙ ПЛАСТ ПУБЛИЦИСТИКИ Л.Н. АНДРЕЕВА 1917-1919 ГОДОВ Особенности культурно-исторического развития России первой трети ХХ века нашли отражение в художественном и публицистическом творчестве ведущих п...»

«ФИЛОСОФИЯ НАУКИ №2 (57) 2013 ИСТОРИЯ И ФИЛОСОФИЯ НАУКИ КАК ОБЪЕКТ МЕТАТЕОРЕТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА А.П. Федяев В статье представлена новая периодизация этапов развития науки: античная наука рассматривается автором как исходный пункт ("тезис") становления современного естествознания, классический этап р...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ Учебно-методическое объединение по гуманитарному образованию УТВЕРЖ Первый стра образования Рес Регистр. /тип. ИСТОРИЧЕСКАЯ ГРАММАТИКА СЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА (УКРАИНСКОГО) Типовая уч...»

«Людмила Алексеевна Черная Антропологический код древнерусской культуры Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=274672 Л. А. Черная. Антропологическ...»

«Вестник ПСТГУ IV: Педагогика. Психология 2012. Вып. 1 (24). С. 105–117 КЛАССИЦИЗМ В ДУХОВНОЙ СЕМИНАРИИ XIX ВЕКА 1 А. А. ГОРЯЧЕВА В статье прослеживается связь воспитания и обучения в истории духовного образо...»

«ЭЙЗЕНШТЕЙНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ (II) Владимир НЕСТЬЕВ ИСТОРИЯ ОДНОГО ЭССЕ Зачастую бывает трудно определить, что послужило импульсом для создания художником того или иного произведения. В случае эссе Серге...»

«Иванова Л.А. Куковская коллекция Петербургской Кунсткамеры. М., 2005. Корсун С.А. Собрание МАЭ по народам Русской Америки: история формирования и документальная атрибуция // Аборигены Америки: предметы и...»

«АПРОБАЦИЯ Ежемесячный научно-практический журнал N q6 (9), 2013г. Научный журнал "Апробация" №6 (9)-2013 г. ISSN 2305-4484 График выхода: ежемесячно Главный редактор: Деневизюк Дмитрий Александрович канди...»

«У добная книга, дан совет на каждый день, что делать дома, какие процедуры проводить. Денежная часть дана в виде таблицы. В какой день где Луна (созвездие). Что в этот день можно делать, а чего нельзя. Получается, у тебя под рукой очень хороший, подробный лунный кале...»

«Тирацян, Г. А. (1959) Памятник коммунальной техники Древней Армении-баня в крепости Гарни. N 2-3. pp. 265-281. ПАМЯТНИК КОММУНАЛЬНОЙ ТЕХНИКИ ДРЕВНЕЙ АРМЕНИИ —БАНЯ В КРЕПОСТИ ГАРНИ Г. А. ТИРАЦЯН Раскопками, произведенными за последние годы археологической экспедицией Института исто...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ МОЛОДЁЖНЫЙ ПОЛЕВОЙ ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ФОРУМ "ПОМНИМ ВСЕХ ТИРОЛЬСКАЯ ПАМЯТЬ" 26 июня в Южном Тироле, Италия начала работу международная молодёжная поиско...»

«Карл фон Дитмар Поездки и пребывание в Камчатке в 18511855 гг. Дитмар, К. Поездки и пребывание в Камчатке в 18511855 гг.: Часть первая.Исторический отчет по путевым дневникам. Петропавловск-Камчатский: Холдинговая компания Новая книга, 2009. (Б-ка Новой книги. Серия Камчатка в описаниях пут...»

«На языке ДАРОВ Правила "i У ' символической к о м м ун и кац и и у*л %Г в ЕВр0пе 1000-1700 гг. Zentrum fur m ediavistische Forschungen der Nationalen Forschungsuniversitat H ochschule fur W irtschaft Max Weber Stiftung Deutsches H...»

«Национальная Академия Наук Азербайджана Институт Археологии и Этнографии Вилаят Керимов Храм 3ейзит Кавказской Албании История • Архитектура • Археология Издательство Элм Ваку 2008 Рецензент: доктор исторических наук Т. Ахундов Керимов В.И. Храм Зейзит Кавказской Албании. Баку: "Элм", 2008. 120 стр. ISBN: 5-8066-1765-3 Книга представ...»

«С О О Б Щ Е Н И Я А. Р. Д З Е Н И С К Е В И Ч ПЕРВИЧНАЯ СТАТИСТИЧЕСКАЯ ОТЧЕТНОСТЬ ПРОФСОЮ ЗНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ (1 9 3 9 — 1954 гг.) Ф он д ы архива В Ц С П С и профсоюзные фонды государственных архивов давно уже стали основой для создания многих исследова­ ний. О д...»

«База нормативной документации: www.complexdoc.ru НОРМАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ В СФЕРЕ ОХРАНЫ ОБЪЕКТОВ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ СМЕТНЫЕ НОРМЫ НА РЕМОНТНО-РЕСТАВРАЦИОННЫЕ РАБОТЫ ПО ОБЪЕКТАМ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ (ПАМЯТНИКАМ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ) ФСН-2001 СБОРНИК № 20...»

«92 ИССЛЕДОВАНИЯ Д.О. Серов СУДОУСТРОЙСТВО И СУДОПРОИЗВОДСТВО В РОССИИ НАКАНУНЕ СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I: ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ (1696-1716 гг.) Судебная реформа 1717-1723 гг. первая из шести отечествен­ ных судебных реформ XVIII-начала XXI вв. занимает бес...»

«RS Наследие.-2010.-№4(46).-С.10-16. Талыши – один из древнейших пластов этнической истории Азербайджана Ариф Мустафаев, доктор исторических наук, профессор Талыши, которые по происхождению восходят к ка...»

«Карина Кокрэлл Мировая история в легендах и мифах Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6210450 Мировая история в легендах и мифах / Карина Кокрэлл.: ACT, Астрель; Москва, СанктПетербург; 2012 ISBN 978-5-271-42...»

«Становление организации обучения школьной информатике: от алгоритмизации до Образования 2.0 И.Н. Розина д.пед.н., НОУ ВПО “Институт управления, бизнеса и права”, пр. М. Нагибина 33А/47, Ростов-на-Дону, 344068 Rozina@iubip.ru Л.А. Филимо...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.