WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 | 2 ||

«М.Я. Рожанский Сибирь как пространство памяти Рожанский М.Я. Сибирь как пространство памяти Памятник В.М. Шукшину на горе Пикет в с. Сростки М.Я. ...»

-- [ Страница 3 ] --

(Восточно-Сибирское книжное издательство: Иркутск, 1992).

вика XVIII графский титул. Некрасов написал её образ русским национальным – не в этническом, в культурном смысле. Именно такой образ в фильме естественно и глубоко воплотила Ирина Купченко. Эва Шикульска в роли Гебль создавала совсем другой национальный характер. А Наталья Бондарчук представила Марию Раевскую (затем Волконскую) в контрапункте взросления, рождения самостоятельной личности, что оттесняло на периферию внимания национальные и социальные смыслы в образах Марии и её близких. Название «Русские женщины» было бы неуместным для того, что мы увидели на экране, и можно сказать, что фильм, опираясь на поэму, «не заметил» эту традицию, идущую от Некрасова, во всяком случае авторы не ставили перед собой задачу её продолжить, они были увлечены другими – не идейно-воспитательными – задачами. Но фильм «не заметил» и советских идеологических смыслов – модистка из Парижа никак об этих смыслах не напоминала110. Мелодрама, даже сыгранная блестящими актерами, служит в фильме скорее историческим контекстом для той сюжетной линии, которая и обеспечила длительную, достаточно широкую популярность кинокартины, определила основную музыкальную тему. Линии этой – Иван Анненков и Полина Гебль – не было, да и не могло быть у Некрасова, во всяком случае, в той замешанной на иронии стилистике водевиля, да еще с привкусом авантюры, которую нашли и воплотили сценаристы, режиссер и актеры. Полина Гебль – не жена, а по фильму даже не невеста, скорее – любовница, которую легкомысленный бонвиван Иван Анненков хочет сделать женой, подчинив своему неукротимому нраву.



Нрав оказывается мятежным – великосветский повеса становится декабристом, а юная француженка, еще недавно шокированная варварской страной и необузданностью поклонника, обнаруживает непреклонную решимость идти открыто на встречу с любой дикостью, но отстоять свое право быть рядом с возлюбленным. Свободолюбие против варварства, свободный выбор в пользу любви. Авторы вольно или невольно устранили, точнее, заместили обаянием обМежду тем по версии А.Н.Иезуитова именно в альбоме Прасковьи Егоровны Анненковой (Полины Гебль) молодой помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов прочитал «Наш ответ» Одоевского и, соответственно, строчки, выбранные в декабре 1900 года (75 лет восстанию!) эпиграфом к газете «Искра» и, возможно, подсказавшие название будущей газеты. См. Иезуитов А.Н. К истории эпиграфа ленинской газеты «Искра»//Литературное наследие декабристов. – Ленинград: «Наука», 1975, сс.382-389 раза непроговоренность причин добровольного изгнания декабристок, возникшую в атеистической стране. Результатом стало обновленное нравственное звучание их подвига. Фильм “Звезда пленительного счастья” показывают по телевизору в юбилеи восстания на Сенатской площади и непременно по одному из телеканалов 8 марта – в женский праздник. Образы женщин в фильме пронизаны пафосом личного выбора судьбы и утверждают право на подобный выбор.

Декабристки звучит как напоминание о том, что Сибирь – суровая страна. Все, чем пугал Екатерину Ивановну Трубецкую в поэме Некрасова иркутский губернатор, стало неотъемлемой частью высокого мифа о добровольном изгнанничестве женщин, более того придавало особую высоту их подвигу. В сибирской теме декабристского мифа именно женщины, а не бывшие дворяне на каторге, отвечают за мужественность. В свою очередь подвиг женщин был и остается главным компонентом воспитывающего мифа “Декабристы в Сибири”.

Сибирские пироги “У коренного населения декабристы пользовались большим уважением, занимались врачеванием, обучением грамоте и ремеслам, за что были ласково называемы Красным Солнышком.





Не раз Бестужевы бывали в Кяхте, называли её “забалуйгородок”, имели здесь немало друзей” Альманах “Кяхтинская старина”111 В октябре 2003 года Читинский театр драмы открывался после ремонта, поэтому начало сезона было обставлено как небольшой городской праздник – по-домашнему, с гостями-строителями, с подарками, с поздравлениями. И спектакль был выбран на “домашнюю” читинскую тему – сценическая композиция о декабристах в Чите. Декабристов в Чите было много – несколько десятков человек и авторы спектакля предпочли сделать портрет групповым как на монументальном панно – в программке персонажи обозначались предельно просто “декабристы” и напротив были перечислены актеры. А главных героев было двое. Прежде всего

– Лепарский – комендант Читы, старый служака, по-отечески опеКяхтинская старина: альманах/ Министерство культуры Республики Бурятия. Кяхтинский краеведческий музей им. Обручева, сост.Л.Филиппова – Кяхта, 2003, с.91 кавший каторжан. В конце спектакля, когда вышли на поклоны, главные аплодисменты достались ему – хлопали явно не актеру, а герою. Основной идеей спектакля была идея сибирского поприща декабристов и расцвета Читы благодаря тому, что она стала местом их наказания. Чита оказалась причастной к большой истории – домашнее соединилось с великим – и первый цветок все же понесли не Лепарскому, а императору, который стал вторым главным героем, именно царь как персонаж общероссийского масштаба воплощал большую историю. По ходу композиции Николаю, а не декабристам или их женам, было доверено читать послание Пушкина сибирским изгнанникам, и император делал это почти как киношный Пушкин – с легкостью и поэтическим пылом. Войдя в образ поэта, самодержец закончил посланием Чаадаеву – правда, поменяв личное местоимение и превратив таким образом мечту в обещание: “И на обломках самовластья напишут ваши имена”. И всё ждал, ждал просьбы о помиловании. Не дождался и, когда понял, что не дождется, смирившись с непреклонностью узников и проявив историческую мудрость, разрешил читать газеты и книги112. Именно царю, когда актерам вручали цветы, понесли домашний пирог с повидлом. Его несли на противне две женщины. Актер, игравший Николая, пирог не брал. Женщинам пришлось встать перед актерами и демонстрировать пирог залу, заслоняя Николая, явно взбешенного таким приземлением высокого искусства и монаршего образа. Пирог подхватил актер, игравший одного из декабристов, чтобы выручить женщин и театральную эстетику. Образы декабристов от этого не приземлялись – они в Чите такие же домашние, “свои” как в Кяхте или в Тобольске. Читу заключенные в ней декабристы собственно и превратили в город. В Кяхту декабристы только наезжали пообщаться с образованными людьми, поиграть в карты или, как, например, Николай Бестужев, подзаработать писанием портретов. В честь Бестужева в Кяхте названа улица. В Чите, то есть на юго-востоке сибирских пространств, и Ялуторовске, то есть на их северо-западе, с декабристами связывают планомерность застройки «а ля Петербург», считая их реформаторами

Это была первая попытка исторического примирения декабристов с самодержавием.

Ровно через десять лет, в октябре 2013 года на канале «Культура» состоялась вторая – передача, посвященная Бенкендорфу, о которой речь во второй части очерка.

городского пространства113. А там, где жизнь к приезду декабристов уже кипела, в её кипение они согласно местным преданиям добавили культуры.

Сибирская жизнь декабристов – особый мир, удаленный в пространстве и времени, в мироощущении не только от дворянского света Петербурга и Москвы, но и от мира тайных обществ, от восстания на Сенатской и «пугачевского» марша МуравьеваАпостола. В этом мире своё соединяется с большой историей.

В локальных мифах о сибирском поприще декабристов «домашнее» соединяется с великим, здесь тема декабристов – часть имперской идентичности. И точно также образ декабристов и их жен обрел в сибирских городах совсем иное бытие, чем в культуре, создаваемой в столицах централизованной страны.

От Приуралья до Забайкалья декабристы – символический капитал, доказывающий, что город не был в стороне от большой истории и передовых веяний. Более того, благодаря декабристам сибирские города и поселки вписывались в историю русской революции, места каторги и ссылки представали в своих локальных историях оазисами свободомыслия. В Петровске-Забайкальском, например, местные власти в советское время санкционировали крупное панно на здании вокзала не просто с текстом ответного стихотворения Одоевского Пушкину, но и с крупно выписанным заглавием “Наш ответ”. Осовременивание тираноборческого стихотворения, возникшее благодаря тому, что заголовок связал декабристов с местным сообществом, осталось незамеченным теми, кто утвердил проект оформление вокзала, а, может быть, и авторами панно – тираноборческое не воспринималось как антисоветское.

Главное – символический капитал причастности к большой истории, и он столь значим, что может сопровождаться слепотой к её, истории, иронии. С забайкальским панно удачно рифмуется плакат, размещенный на центральном проспекте Новосибирска уже в постсоветское время к 200-летию Пушкина в 1999 году, где к профилю поэта была подверстаны начальные строки его послания декабристам «Во глубине сибирских руд храните гордое терпение!». Эти случаи можно назвать проговорками имперского сознания, через которые проступает одно из основных его противоречий – агенты колонизации пространства как пояснила смотрительница музея в Чите про Дмитрия Завалишина «он тосковал по своему Васильевскому острову, а там все прямо – вот и у нас линии как в Петербурге»

сами оказываются в положении колонизованных. В терминах социальной науки это называется «внутренняя колонизация». Над стигмами края ссылки и каторги нарастает нечто такое, что не только не стыдно миру показать, но является и предметом любования. И, конечно, особый предмет гордости – те позитивные черты, которые обнаруживаются в каторжном статусе края. Например, что в край ссылали лучших людей – образованных, культурных, героических. И угадывается даже некая благодарность верховной власти, что ссылала.

Целью расправы Николая I над дворянами, унизившими его неподчинением, было вычеркивание их из памяти “своего” (Его

– царя – и Их) круга. Престолонаследие Николая стало неожиданностью для него самого (во всяком случае, состоялось оно внезапно), и он не только мстил тем, кто усомнился публично в его праве быть во главе России, он устранял саму память о сомнениях и дерзко усомнившихся. Каторга и ссылка в Сибирь

– не только наказание, перенесение в пространстве как можно дальше от жизни общества, по сути, в небытие. Препятствия, которые монарх и его порученцы одно за другим ставили перед декабристками – не только стремление остановить женщин, стремившихся из любви и (или) христианского долга вслед мужьям и возлюбленным. Предлагаемые условия были выбором пути ухода в небытие: или забудьте о мужьях, или свет забудет не только о них, но заодно о вас и ваших будущих детях. Но именно Сибирь стала чуть ли не главным хранителем памяти о декабристах. Советская модификация декабристского мифа создала столь значительный ресурс символического капитала для сибирских городов и поселков, что и за два постсоветских десятилетия этот ресурс не исчез, сохраняя совокупный образ «декабристы» в исторической памяти114. Однако, вечных ресурсов не бывает.

В Сибирь мы еще вернемся, а пока посетим особняк на Тверской улице нынешней российской столицы.

Корреспондент «Новых известий» берет интервью об угрозе национализма у Эмиля

Паина и просит прокомментировать казус, возникший в переписи 2010 года, когда жители Сибири указывали «сибиряк» в графе национальность. Возражая комментарию Паина, не склонного это драматизировать, корреспондент заявляет: «Но в Сибири культурное обособление существует давно, едва ли не с декабристов» – Новые Известия, 28.11.2011, № 216, с.5 Не преодолевшие. Потомки декабристов были желанными гостями юбилейных конференций и фестивалей, проводившихся в позднесоветское время. Будучи, в основном, представителями дворянских родов, они оказались первыми, кто благодаря своему дворянскому происхождению обрёл в Советском Союзе символический капитал. Парадоксальность этого феномена не была в советское время замечена (во всяком случае, публично), а сам феномен смог возникнуть в силу, во-первых, романтического ореола вокруг совокупного образа декабристов и, во-вторых, того, что притча о декабристах занимала яркое и бесспорное место в советской исторической мифологии. Они сияли в этой мифологии даже ярче, чем не менее бесспорные и, к тому же, классово близкие революционеры-разночинцы. Очевидно, благодаря духовному аристократизму и принадлежности к «золотому» (пушкинскому) веку.

Как следствие этого парадокса уже в постсоветское время возник удивительный феномен, когда нашли друг друга отвергнутые буржуазным миром декабристы и пролетарский святой. После закрытия в 1997 году Музея декабристов в особняке Муравьева-Апостола без места для регулярных собраний осталось «Общество потомков декабристов». Злоключения особняка, связанные со сменой собственников, и судьба московского музея декабристов – отдельная история, что же касается потомков декабристов, то их обществу дал приют Государственный музей имени Николая Островского, расположенный в доме на Тверской. Исторический аргумент восходит не к ленинской формуле о трех поколениях революционеров, а к тому, что за столетие с лишним до пролетарского писателя в этом доме жила Зинаида Волконская и, значит, здесь Пушкин передал Марии Волконской послание декабристам. Но есть аргументация и мировоззренческая – музей Николая Островского сохранился, став одновременно Центром «Преодоление». Декабристы не просто нашли место в музее Николая Островского, они стали ключевым звеном для новой идеологии музея – теперь музей посвящен людям, «которым судьба устроила жесткие испытания – физические, душевные».

115 Экспозиция изменилась соответствующим образом, Сабитова И. Озаренные солнцем// Социальное партнерство (издатель ЗАО «Лукойлинформ»), 2006, № 3. Эпиграфом к статье избрана притча о Муравьеве-Апостоле, фамилия которого становится говорящей («Был «апостол Сергей» последователен, честен, искренне религиозен») и несколько лет назад на двери музея среди других анонсов его деятельности висела и информация о регулярных встречах общества «Наследие декабристов». Возникло не только идейное, но и стилистическое единство сюжетов, связанных с декабристами, с судьбой декабристского мифа, с судьбой Николая Островского, с судьбой мифа о Корчагине/Островском. Акцентируется идеализм как то, что требует мужества и что не востребовано сегодняшним временем. Автор журнального очерка об обществе, восхищенная его активистами как бескорыстными подвижниками, аттестовала их как хранителей «нравственных сокровищ». Не только в образе самих декабристов, но и в сюжете о судьбе московского музея декабристов, звучит тема мученичества: «памяти дворян-мучеников», «Музей мучеников Истины». А людей, вкладывающих силы в память «дворянах-мучениках», автор противопоставляет «дворянинству в мещанстве», то есть дворянским обществам, созданным в послесоветской России людьми, которое сделали своё мнимое или действительное дворянское происхождение профессией. Созвучность житию Павки Корчагина-Николая Островского достаточно очевидна, чтобы возникло семантическое богатство в самом сведении декабристских сюжетов с музеем мученика революционной идеи. И здесь в декабристском мифе востребованным в первую очередь оказался сюжет женщин, избравших путь испытаний.

К настоящему времени центр «Преодоление» и музей Николая Островского с обществом потомков декабристов расстался116.

Единственный след «декабристской» тематики, как в самом музее, так и на его сайте – ежегодный вечер Зинаиды Волконской.

Вернее, здесь возможно присутствие декабристского следа, хотя совсем необязательно.

Советский культ декабристов не отменил, как выяснилось, замысла Николая Первого и других сценаристов расправы над Отреставрированный на средства потомка владельцев особняк на Старой Басманной получил статус Дом-музей Усадьба Муравьевых-Апостолов, хотя в январе 2013 года «Российская газета» сообщила, что после реставрации в особняке откроется Музей декабристов (http://www.rg.ru/2013/01/31/dekabristy.html). Выставочное пространство особняка уже несколько лет активно используется, судя по информации на сайте, на сайте так же можно узнать, что в планах и постоянная экспозиция, посвященная движению декабристов http://old.ma-housemuseum.ru/museum/. В 2009 году в особняке прошла традиционная встреча потомков декабристов с участием общества «Наследие декабристов» (http://old.ma-housemuseum.ru/events/decembrists), но это единственное упоминание об обществе в информационных материалах об усадьбе МуравьевыхАпостолов в его новом качестве.

декабристами: исторгнув из общества, исторгнуть из истории.

Декабристская мифология, которую – в единстве и противоречиях – создавали в двадцатом веке идеологические руководители и интеллигенция, оказалась довольно уязвимой конструкцией.

Нельзя сказать, что декабристы выскользнули из исторической памяти, как только исчезли юбилейные и школьные напоминания о них. Во всяком случае, те, кто «работает» с исторической памятью, вынуждены или пытаются ориентироваться на сохранившиеся конструкты советского декабристского мифа – прежде всего в его интеллигентской ипостаси. В опубликованном исследовании Сергея Эрлиха детально рассмотрены как единичные случаи обращения к метафоре «декабристы» в политическом дискурсе начала нынешнего века, так и стратегии выстраивания политического имиджа на основе этой метафоры.117 Материалы, собранные и приведенные автором, позволяют достаточно уверенно говорить, что декабристы к середине первого десятилетия нового века еще оставались одним из самых значимых символов нравственного противостояния верховному всевластию118.

Если говорить об официальной «политике памяти», то те, кто её формируют и реализуют, действительно, предпочитают тактику умолчания в теме «декабристы». Во всяком случае, в конце 2005 года была свёрнута программа отмечания 180-й годовщины восстания. Одна веская причина достаточно очевидна – возникший зимой 2004-2005 года образ Майдана как противостояния манипуляциям власти. И, естественно, что проводники линии на противодействие «оранжевой угрозе» не могли не принимать во внимание антирежимный потенциал «метафоры мятежа». Тем более, что метафора активно использовалась против Кремля и командой НТВ, когда она подверглась разгрому весной 2001 года119, и пиар-командой Михаила Ходорковского, когда он после суда был этапирован в «декабристские места»120.

Эрлих С. Метафора мятежа: декабристы в политической риторике путинской России.

– СПб.: Нестор-История, 2009 Добавим памятник декабристам в Екатеринбурге напротив академии госслужбы, который был, как и иркутский, обещан еще в советское время, но в отличие от Иркутска в Екатеринбурге памятник установили, реализовав идейно-художественный замысел советского времени, в 2000 году, приурочив к 175-летию восстания (http://екатеринбург.рф/ news/19/39071-dvenadtsat-let-nazad-v-ekaterinburge-byl-otkryt-pamyatnik-dekabristam).

Эрлих С., сс.21-41

Там же, сс.42-113

Камень умолчания. Иркутянин, выросший в 50х-70-х годах двадцатого века, твердо знал, что именно декабристы (точнее, две жены декабристов – Екатерина Трубецкая и Мария Волконская) дали начало культурному миру города. Решающую роль сыграло то обстоятельство, что с середины двадцатых годов, то есть с активной деятельности ученых, санкционированной (или вызванной) столетней годовщиной восстания, Иркутск стал признанным центром декабристоведения, сосредоточенного прежде всего на исследовании сибирского периода жизни изгнанников, а затем и центром публикации текстового наследия121. Дом Волконских поддерживается не только как музейная экспозиция и научное учреждение, но как романтический салон и это стилистически довольно точно: романтизм – неотъемлемая часть декабристского мифа в Иркутске.

В 1985 году в центре Иркутска обозначили место будущего памятника декабристам, установив камень с соответствующей надписью. Был даже проект монументальной скульптурной группы, но он вызвал резкие возражения – шла уже эпоха гласности и перестройки. Провели конкурс и организовали в музее выставку лучших проектов, собирая отзывы посетителей. Затем стало не до памятников. В начале нынешнего века время монументальной скульптуры в Иркутск вернулось – был водружен памятник адмиралу Колчаку, восстановлен Александру Третьему, постепенно власти и спонсоры вошли во вкус. Несколько раз предлагались различные памятники и на то самое место, где был установлен камень-обещание – не декабристам.

В 2005 году иркутские СМИ опубликовали новость о том, что Зураб Церетели создал памятник декабристкам. Новость подавалась в интонации гражданских опасений: «не хотят ли навязать Иркутску?!». Впрочем, монументалист дезавуировал новость и при этом был явно раздражен, видимо, расслышав эти опасения в вопросе журналистов. Потом пришло время вспомнить о грядущем юбилее города (в 2011 году 350 лет, как казаки и служилые люди поставили острог на том месте, где затем вырос Иркутск) и неизбежно возник вопрос о новых памятниках и, значит, о том, Речь идет прежде всего о серии «Полярная звезда», в рамках которой на сегодняшнй день вышло почти тридцать томов со статьями, записями, письмами декабристов (в 1979-1999 годах в Восточно-Сибирском книжном издательстве, с 2000 года в Иркутском мемориальном музее декабристов).

чтобы выполнить обещание двадцатипятилетней давности, которое поторопились высечь в камне. Весной 2008 года сразу несколько иркутских СМИ вновь заговорили об установке монумента Церетели именно в Иркутске, но уже в совсем иной интонации. Мысль об усечении темы декабристов до добровольной ссылки женщин казалась уже счастливой – подвиг женщин как бесспорный стал удобным поводом избежать дискуссий о самих мятежниках и их сибирской судьбе. Но и для памяти о подвиге женщин, описанном Некрасовым как следование христианскому долгу, стали искать другое место – не напротив церкви. Что-то не срослось с проектом Церетели – видимо, режим экономии в условиях кризиса, а, возможно, внушительная композиция уже кому-то была обещана. Во всяком случае, его даже не было на конкурсе проектов. Из представленных отобрали памятник в виде одиночной женской фигуры. Такой вариант, вероятно, и по стоимости оказался привлекательнее, чем скульптурные группы, предложенные другими соискателями. Злоязыкие иркутяне обозвали будущее изваяние «памятником жене неизвестного декабриста». К юбилею он был установлен, и не там, где был бы заметен и уместен – не около усадьбы Волконских. Видимо, это место не подходило: скульптура тогда бы воспринималась как памятник бывшей хозяйке, а не как обобщенный образ122 в соответствие с официальным именем – «Женам декабристов». И сквер для памятника оформили в стороне от усадьбы, напротив автовокзала – там фигура меньше привлекает внимания, и это обстоятельство невольно подчеркнуло скромность в увековеченном женском образе. Женщину отделяют от автовокзала трамваи и несколько рядов машин, она издали встречает и провожает жителей области, которые вряд ли успевают в суете её заметить.

Естественное решение, когда нельзя проигнорировать какуюлибо тему в исторической памяти, и в то же время сделать знак максимально формальным, чтобы тему не акцентировать.

В декабристском мифе заложен антирежимный потенциал.

Но вряд ли иркутские власти, когда откладывают для преемников вопрос о памятнике декабристам, размышляют о «метафоре мятежа». Более понятны и обоснованы опасения идеологических дебатов – нежелание давать повод для яростных атак раВыбор места ничего не изменил – горожане считают, что в городе есть памятник именно Марии Волконской.

дикальных националистов, которые выступают с клерикальномонархическо-имперских позиций123 и для того, чтобы о своих позициях напомнить «городу и миру», используют исторические темы, которые на слуху, или какую-либо тему актуализируют.

Пренебречь этими рисками чиновникам сложно: и чревато громкими несанкционированными акциями, и может стоить места.

«Русская партия» в Иркутске последнюю четверть века не один раз прибегала к рычагам давления на власть, вынуждая к административным кадровым решениям124.

«Зима железная дохнула». В доперестроечных текстах авторов, которых можно отнести к идеологам «русской партии», отношение к декабристам могло радикально различаться. Владимир Чивилихин в романе-эссе «Память», сыгравшем особо значимую роль для утверждения тематики партии в пределах советского идеологического дискурса, к декабристам относится трепетно и рассказывает, как открыл для себя «Общество соединенных славян».

Декабристы как патриоты для него в одном ряду с пока неизвестным автором «Слова о полку Игореве». А в самиздатовских монархических текстах дворяне-мятежники были, если не демонизированы, то деромантизированы, то есть лишены ореола романтического героизма и переведены из революционеров в заговорщики. Не успела начаться эпоха гласности и перестройки, как это развенчание стало не только публичным, но и приобрело характер вызова125. Объяснить это можно атаками на пантеон «шестидесятников» – основных идейных противников «русской партии», и, разумеется, принципиальным неприятием русских революционеров как некой антинародной силы, а то, что русская революционная традиция началась декабристами – твердо усвоено. Декабристы воспринимаются как представители или предтечи либеральной интеллигенции и зачисляются таким образом Иркутские выразители этих позиций причисляют себя к «Белому сопротивлению» (во всяком случае причисляли до движения «белых лент»).

См. Рожанский М.Я. Фантом национальной империи. «Русская партия» в Иркутске.

//Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность. Иркутск, Наталис, 2005, – сс.222-249 Достаточно вспомнить фразу, брошенную в романе Василия Белова «Всё впереди»

положительным персонажем о Николае Первом, которого положительный персонаж считал коварно оклеветанным: «пяток декабристов повесил». Роман был опубликован в журнале «Наш современник» в середине 1986 года (№№ 7 и 8).

в «западники», а затем наделяются всеми главными пороками русофобов. Революционная линия в России оценивается как линия внешнего заговора и декабристы здесь важны не только как «первые русские революционеры», но и как участники масонских лож. Разоблачение романтики, окружавшей декабристов в советское время, стало одной из задач идеологической борьбы, участниками которой осознают себя публицисты «русской партии».

Сибирская жизнь декабристов для сибирских публицистов этого направления, соответственно, тоже становится показателем чуждости мятежников русскому народу – во всём, начиная с условий жизни в ссылке.

Вот высказывание иркутского писателя Анатолия Байбородина в программном диалоге, записанном в августе 1990 года для журнала «Сибирь», ставшего именно тогда, после публикации в одном из номеров «Протоколов сионских мудрецов» и последовавшего выхода из редколлегии протестовавших против этой публикации писателей, органом «русской партии»:

«…входишь в роскошные дома-музеи государственных преступников – декабристов Волконского и Трубецкого в Иркутске, и думаешь: нет всё же не худо жили вчерашние каторжане»126.

В послесоветское время публицистика русского национализма обнаружила антирусские цели и в тех занятиях декабристов, которые в краеведении и декабристоведении всегда высоко оценивались как вклад в развитие Сибири:

«Накануне войны (Крымской- прим. МР) в иркутских гостиных у ссыльных князей Волконского и Трубецкого мы застаем БРИТАНСКОГО (выделено автором текста) путешественника Гиля – этакого рубаху-парня, охочего до сибирских впечатлений… А уж нашим «героям» – декабристам есть, что показать гостю: пожалуйста, подробно составленные карты Сибири и Дальнего Востока; а вот – практические пособия по изучению местных языков; а вот, обратите внимание – минералогическая коллекция, в ней есть все образцы сибирских полезных ископаемых… А друг Трубецкого и Волконского, Мишель Лунин вообще расстарался – отослал в Лондон через надежных людей какуюто толстую тетрадь… Не иначе, как с научными статьями по Возвращение России. Беседа В.Распутина и А.Байбородина//Сибирь. Журнал писателей Восточной Сибири. 1991, №1, С.19 вопросам сибирской ботаники и энтомологии – иначе непонятно, за что его после этого «кровавые царские сатрапы» вновь заточили – на этот раз в акатуйский цугундер, где он вскоре и представился…»127.

Масштаб разоблачений за четверть века вырос, но в интонации, по-прежнему, преобладает сарказм деромантизации. Основным аргументом для ядовитой интонации служит то, что предшествовало сибирской жизни декабристов – само выступление на Сенатской. Выступление 14 декабря 1825 года в глазах нынешних сторонников имперского самодержавия и православного послушания выглядит акцией чудовищной по вероломству в отношении России и государства, что для этих авторов синонимы, а государство, в свою очередь, синоним самодержавной воли. Настоятель церкви, в ограде которой похоронен Никита Муравьев, хлопотал о переносе могилы от православного храма: декабрист

– государственный преступник. Газета “Православное Забайкалье” отводит полосу для статьи о масонстве декабристов, чью память продолжают чтить в крае: раз масоны, значит, враги России и истинной вере. Иркутский поэт выступает по телевидению в связи с юбилеем Федора Тютчева и, выстраивая сценарий передачи, противопоставляет патриотизм Тютчева космополитизму тех, кто вышел на Сенатскую, а в финале развивает тютчевский образ дыхания «зимы железной»: силы самой стихии смели с площади бесовское, занесенное европейскими ветрами, неукорененное в народных толщах. Помимо тютчевской метафоры ясно слышится и ленинское «Страшно далеки они от народа!», но усвоенная формула уже не столько историческая характеристика, сколько обвинение в антинародности, предъявленное с позиций самодержавия и православия, сохраняющих с николаевской эпохи исключительное право на народность за собой.

В логике демонизации выступления на Сенатской в декабре 1825 года любой компонент мифа, известный со школьной скамьи, переоценивается как проявление антинародности/русофобии и работает на демонизацию коллективного образа тех, кто исторически был подведен под общее имя декабристов. Сарказм вволю выливается на основные конструкции сибирского декаДнепровский Роман Декабристы: просветители Сибири или агенты британской разведки//Русскiй Востокъ. Издание Иркутского отдела Союза русского народа, апрель 2007, №2(214) бристского мифа, сформированного в советское время.

Авторы используют результаты советской романтизации: во-первых, слабые с рациональной точки зрения «узлы» мифологии, слабость которых была скрыта за эмоциональной насыщенностью и не проблематизировалась, а, во-вторых, крайне удобное для демонизации сочетание романтического окраса декабристского мифа с предельной обобщенностью собирательного образа. Такое сочетание высокой романтики и обобщения естественно для притчи. Но регистр с жанром переключен с притчи на памфлет и, благодаря обобщенности, конкретные примеры, разрушающие романтический ореол – репрессивные планы Пестеля, выстрел Каховского, поведение на допросах – служат дискредитации всего сообщества.

Менее уязвима для деромантизации та часть мифологии, которая связана с декабристками. Слабым местом, как замечено выше, был вопрос о мотивах – ответы, игнорирующие христианскую составляющую, теряли убедительность, образы декабристок неизбежно приобретали некую светскую сакральность. На первый план выходили категории веры, надежды, любви в своей светской версии. Рационализировать их действия указанием на какие-либо корыстные мотивы оказалось, видимо, не под силу.

Единственное уязвимое место – выбор в пользу мужа, а не детей, в котором корысть также обнаружить невозможно, но простор для морального осуждения найти нетрудно, если поставить такую задачу128.

Почему «русская партия» в Сибири тратит интеллектуальные и публицистические силы на разоблачение декабристов? Именно в Сибири декабристы – важный элемент локального патриотизма. И с возобновлением публичной идейно-политической борьбы, с началом переоценки советской мифологии «миф о декабристах» стали активно разоблачать, чтобы изъять его из набора лирического краеведения, выявить его искусственное и внешнее происхождение, несовместимое с местным патриотизмом.

Одновременно это борьба за укрепление имперского сознания.

Задачу сформулировать личное отношение к мотивам выбора, сделанного женами декабристов, поехавшими в Сибирь, предлагает вынести на урок в своей методической статье для учителей историк О.Розина: «Нет ли связи между безответственностью декабристов по отношению к семье и безответственностью их жен по отношению к детям?»// Розина О.В. История и психология. Жены декабристов ( http://yablor.ru/blogs/ istoriya-i-psihologiya-jeni-dekabristov/994134) В большой степени содержание сибирской идентичности именно имперское. Сибирский город заявляет о своем значении как поприще большой истории, политических событий, сосланных исторических деятелей. В этом кроется противоречие между локальным (городским, региональным) и имперским. Советская идентичность соединяла имперское и революционное. Сибирские радетели имперского величия дорожат связью с «большой историей» государства, но, естественно, не допускают сохранения в ней революционной темы: через разоблачение декабристов они стремятся освободить память места не только от них, но революционной тематики как таковой. И они оказываются чуть ли не единственной активной силой, имеющей свою политику памяти, в переформировании причастности края и города к большой истории.

«Мы думали, что знаем о них все...». В ноябре 2011 года спектакль о декабристах поставил Иркутский областной драматический театр. Спектакль называется «Темный лед». Основное действие, как и в читинском спектакле, впечатлением от которого я поделился, происходит в Читинском остроге. Как и в читинском спектакле, декабристы – коллективный образ. Только в начале «нулевых», через десять лет после разрушения советского мира, это был образ романтический и в композиции были соединены фрагменты и сюжеты литературных произведений, входивших в «золотой фонд» советской декабристской мифологии. В начале второго десятилетия – на иркутской сцене – возвышенный романтический образ старательно приземляют. Приземление не прочитывается как идейно-политическая задача, а выглядит как необходимость считаться с некоей правдой жизни. Театр об этом предупредил зрителей и критиков еще до премьеры через главного администратора, подчеркнувшего, что спектакль «ни в коем случае» не политический: «Эта постановка прежде всего о любви… У декабристов сегодня такой ореол: мученики, первые революционеры, а они были обыкновенные люди, как мы с вами»129.

Кокин Антон Драмтеатр увез из Иркутска свой новый спектакль чтобы показать в Чите и Улан-Удэ// «Восточный формат», 23.11.2011 г. (режим доступа http://kommersant-irk.

com/dramteatr-uvez-iz-irkutska-svoj-novyj-spektakl) Создатели спектакля, действительно, хотели уйти от советской мифологии о декабристах, и это довольно очевидно, при этом уйти не в разоблачение. В мире дворян, ставших каторжниками и не переставших быть аристократами, не только братство и солидарность, но и конфликты, скрытые и открытые противоречия. Наружу прорывается то, что привезено из досибирского бытия – не столько из общей светской жизни, сколько из событий 14 декабря и следствия, на котором будущие каторжники вели себя по-разному. Романтичность коллективного образа декабристов, а, особенно, их жён, всё же сохраняется, но в отличие от читинского спектакля «Тёмный лёд» – литературно-драматическая композиция в миноре. Минорная тональность связана не с судьбой узников, а именно с «правдой отношений». Для «правды отношений»

автор текста и режиссер-постановщик призвали на помощь исторические очерки, архивные документы и воспоминания130, которые вошли в спектакль фрагментами, став диалогами и монологами. Во всяком случае, декабристы («обыкновенные люди») в иркутском спектакле иногда говорят друг с другом языком источников и статей, актеры интонируют и эмоционально окрашивают письменную речь131. На фоне этой композиции единственная драматургическая линия – судьба супругов Огаревых. Николай Огарёв и его жена – персонажи вымышленные, собирательный образ декабристской пары. Введение конкретных персонажей, не имеющих однозначных исторических прототипов, даёт возможность вводить в спектакль события, которых не было, но «могли бы быть», выстраивать отношения, свидетельств о которых не сохранилось. Решается драматургическая задача, но и задача корректировки романтического образа. Как в начале пятидесятых, Юрий Шапорин и Всеволод Рождественский создали вымышленных Елену и Дмитрия, чтобы опера о декабристах стала советской, так авторы иркутского спектакля призвали супругов Огаревых, чтобы оспорить советскую мифологию «правдой отношений». Предлагаемые события, конфликты и отношения, о «Пьес о декабристах немного, их можно сосчитать по пальцам одной руки. И не все из них удачные, – рассказывает режиссер Геннадий Шапошников. — Журналист Игорь Якунин, точнее тот, кто скрывается под этим псевдонимом, собрал для нас информацию, а мы ее обработали. И этого произведения нет больше нигде. Оно есть лишь в нашем театре». (см. http://www.dramteatr.ru/news/gromkaya-premera) Иногда со сцены звучит даже современный канцелярит («это не входит в мою компетенцию»), несколько раз герои говорят о себе «декабристы».

которых мы ничего не знаем из воспоминаний и исследований, подсказаны авторам житейским опытом или, точнее, ориентацией на житейский опыт и здравый смысл зрителей. Мы узнаём, что декабристки сплетничали как «обыкновенные женщины» и даже способны были организовать бытовой бойкот в своей коммунальной жизни. А некоторые детали и эпизоды подсказывает вкус к исторической экзотике, или даже экзотике театральной.

«Правда отношений» супругов Огаревых доходит до сцены изнасилования. На программке и сайте театра вводная фраза: «Мы думали, что знаем о них все...».

Оказывается, драматизма того, что донесли до нас архивы, воспоминания и историки, недостаточно, чтобы создать спектакль о декабристах, если отнестись к декабристам как к «обыкновенным людям». Показанные в подробностях отношения супругов Огарёвых осложняют романтический образ, добавляют в жестокий романс некрасовских «Русских женщин» и советской «Звезды пленительного счастья» столько жестокости, что мелодия любви уже не слышна. А разделяет супругов то, что Николай, ставший борцом с самодержавием – как выяснилось в тяжелых каторжных условиях, крепостник по натуре. И моментом истины становится известие о слуге, погибшем потому, что бежал из Иркутска за Байкал, стремясь к своим «хозяевам»132. Николай, объясняясь с женой, которая потрясена случившимся, бросает ей: «В конце концов, он – всего лишь один из наших крепостных»133. И получает в ответ обвинительный монолог с ударной фразой: «Не так уж тебе плохо на этой каторге!»134. И опять можно вспомнить школьное «Страшно далеки они от народа!», применив большевистскую формулу уже не к смыслу революционного действия, а к масштабу страданий. В отличие от авторов патриотических памфлетов, авторы спектакля эту оторванность от простого народа не представляют как русофобию, здесь антинародность проНапомню, что слуги, сопровождавшие «из России» жён декабристов, не могли следовать с ними далее Иркутска.

Впрочем, потрясение женщины можно объяснить и тем, что её и погибшего крепостного Никиту связывали сильные взаимные чувства. Крепостник по рождению Николай не готов допустить подобной мысли, но зрителю это допустить авторы спектакля позволяют.

И зритель видит основания для этого заявления: с узников снимают кандалы, к ним приезжают жены.

явлена в крепостничестве135. Крепостничеству противопоставлены глубоко усвоенные идеалы свободы и равенства: одна из героинь пьесы «мадам Лаврова» (француженка по происхождению) любит Россию, ненавидит крепостничество, непреклонно и выдержанно борется с произволом начальства, добивается соблюдения прав.

Тема Сибири присутствует скупо, но веско. «Мадам Лаврова»

говорит иркутскому губернатору, что полюбила Сибирь. Через губернатора она после смерти мужа добивается разрешения уехать на Родину или хотя бы в центральную Россию, но, видимо, иркутский театр должен непременно сказать иркутскому зрителю, что не тяжести сибирской жизни принуждают светлую и мудрую героиню покидать наш край. И важно, что признается в любви к Сибири именно урожденная француженка. Европейское восхищение Сибирью (природой и людьми) – неотъемлемая часть сибирского патриотизма, и произнести признательные слова о Сибири должен самый европейский из персонажей. И, конечно, Сибирь – тот самый народ, от которого так далеки декабристы и к которому еще надо приблизиться столичным идеалистам. Об этом в разговоре с Лавровой напоминает иркутский губернатор:

«в Сибири тоже люди живут!». Представителю власти как человеку, более близкому к народу, чем столичные аристократы, по сути, переданы слова Марии Волконской из поэмы Некрасова:

Сибирь так ужасна, Сибирь далека;

Но люди живут и в Сибири!..

Есть в иркутском спектакле одна отчетливая «рифма» со спектаклем читинским – образ коменданта Лепарского. И дело не только в том, что Лепарский – герой положительный и притягательный, для того, чтобы создать именно такой образ, достаточно исторической репутации прототипа, свидетельств того, сколько он сделал для облегчения участи декабристов и какую признательность снискал в их воспоминаниях. Но старый генерал Лепарский в спектаклях двух сибирских театров – воплощение народности, национального характера. И став опеку

<

И народ не предстает как субстанция абсолютного добра. Когда Николай бежит из

острога с каторжником «из простых», тот произносит монолог о бунте, озвучивая мечты и желания, которые должны убить декабристский идеал освобождения народа. Затем он бросает спящего Николая в тайге и уносит с собой не только припасы, но даже одежду «господина», чтобы тот был обречен на гибель.

ном осужденных мятежников и их жён, генерал (в реальности получивший назначение в Сибирь после вынесения приговора декабристам) оказывается в спектаклях как бы представителем Сибири – даже в большей степени, чем представителем царской власти. Сибирь становилась домом для декабристов, родным или чужим, уже в остроге – принимали они этот дом или нет.

Сибирь сочувствовала декабристам – это естественное представление для сибирского театра и сибирского зрителя. И, когда Лепарский добивается освобождения каторжников от кандалов, это не только человечность старого доброго служаки, это человеческая поправка Сибири к жестокости державы. Не знаю, видели ли авторы иркутского спектакля тот читинский спектакль, впечатление от которого я передал в главке «Сибирские пироги», но сразу после премьеры они повезли показывать «Тёмный лёд»

читинским зрителям – на ту сцену, где восемью годами раньше была поставлена композиция «Да будет честь на пьедестале!».

В читинском отклике на гастроли иркутян местная журналистка констатировала «Тема декабризма объединяет Читу и Иркутск сильнее прочих»136 и, кратко рецензируя спектакль, прежде всего, высказалась о том, как решен образ Лепарского.

Постановку о жизни декабристов в Сибири заказал Иркутскому драматическому театру Сбербанк в честь своего 170-летия. Банк выкупил для своих сотрудников все билеты на первые три показа постановки в Иркутске еще до того, как о премьере узнали зрители. Премьера состоялась во второй половине ноября 2011 года. Если бы премьера состоялась месяцем позднее, в декабре 2011 года, Сбербанк, вероятно, не отменил бы коллективного культпохода на подобный спектакль, но смею предположить, что руководители банка не подчеркивали бы так громко и публично, что спектакль поставлен по их заказу. Для такого предположения не надо особой смелости: зачем финансовому гиганту скользкие камешки политических аллюзий, неизбежно возникших, когда на столичные площади, начиная с 5 декабря стали выходить граждане, протестующие против поведения верховной власти.

http://www.dramteatr.ru/news/irkutskaya-drama-chitinskaya-nedelya-ili-chitinskayanedelya-irkutskoy-dramy Часть вторая. Назначены ответственными.

«В молодости я думала “Ах”, но с возрастом начала понимать, что большие исторические шаги можно делать только обдуманно” (искусствовед из Петербурга, 2000 г.137) «В циничном смысле…». В нулевые годы даже протестными и оппозиционными политиками декабристы поминались редко.

А те, кто обращался к теме, довольствовался основами советской мифологии. Если же историческая ассоциация с декабристами целенаправленно обозначалась, как в детально рассмотренных Сергеем Эрлихом случаях с «разгромом НТВ» и с Михаилом Ходорковским,138 то акцент ставился на теме расправы с инакомыслящими и на выборе судьбы преследуемого как мужественном и нравственном решении.

Протестная зима 2011-2012 года – точнее, комментарии к акциям протеста – акценты переставила. Определение «декабристы» не могло не возникнуть в декабре 2011 года и оно появилось в первых предложениях по названию – «Движение декабристов», «Движение 10 декабря». Но попытки использовать календарное совпадение и невольно возникающие в связи с совпадением исторические ассоциации провисли между техническими функциями и легкой иронией. Никакие аналитические аналогии не развивались, никаких рассуждений о преемственности – революционной, либо нравственной не прозвучало. 26 декабря 2011 года, в годовщину восстания «Эхо Москвы», провоцируя рассуждения на эту тему, разместило для голосования вопрос «Декабристы. Возможно ли повторение в современной России?»139.

К 24 часам проголосовало 725 человек. Распределение ответов приводить не стоит, поскольку к исследованию общественного мнения подобный опрос не имеет отношения, показателен иной факт – слушатели, дававшие ответ в эфире, в своих комментариях не пытались сравнить события декабря 2011 года с декабрем «Мятеж реформаторов. История декабристов и декабризма в России». Реж. А.Шишов, сценарист Е. Яковлева. Документальный телесериал в 4 сериях/, т/к Культура, 2000 г.

Эрлих С. Е. Метафора мятежа: декабристы в политической риторике путинской России.

– СПб.: Нестор-История, 2009 – 274 с. См. главы: «14 декапреля на НТВ: оживление метафоры» (сс.21-41) и «Декабрист Ходорковский: триумф метафоры» (сс.42-113).

http://www.echo.msk.ru/blog/echomsk/842891-echo/?utm_source=twitterfeed&utm_ medium=twitter 1825 года. Высказывались либо мнения о возможных дальнейших событиях, либо о невозможности или недопустимости сравнения, либо о том, как власти следует поступить с протестующими. Единственное отождествление декабристов и участников актуального протеста базировалось всё на той же ленинской формуле «узок круг».

В русскоязычной блогосфере, точнее, в том её сегменте, который обращен к истории, 26 декабря 2011 года было немало записей, посвященных годовщине выступления на Сенатской.

Годовщина не юбилейная, но на редкость актуальная и можно было ждать, если не аналитических, то хотя бы публицистических сопоставлений. Однако, писали блогеры при этом почти исключительно на тему поражения и подавления восстания, нежели о его смыслах и причинах. Влияли на то актуальные события или нет, но для активных в интернете любителей русской истории годовщина восстания – это годовщина подавления (поражения) декабристов. Альтернативный взгляд – историческое значение выступления – высказывался иногда в комментариях.

В том сегменте блогосферы, который посвящен злобе дня, слово «декабристы» в этот день появлялось вне связи с годовщиной:

ассоциации иногда возникали в рассуждениях о перспективах протеста. Были, разумеется, и рутинные необязательные обращения к различным конструктам декабристского мифа при обсуждении разнообразных тем140. Петербургский новостной сайт Neva24 в тот же день (26 декабря) употребил понятие «внезапный российский декабризм»141.

Сами участники протеста к аналогии, казалось бы, очевидной, обращались редко. Один из блогеров-тысячников Андрей Лебедев, рассуждая о перспективах протеста, с помощью формулы «новые декабристы» отличал участников митинга не только от власти и её сторонников, но и от политических групп, претендовавших на лидерство. Качества, которыми наделил блогер «100 тысяч критически мыслящих «декабристов» (по числу участников митинга): ответственность, основательность, гражданская

Например в комментариях к заметке о лауреате Нобелевской премии Дж.Нэше, страstrong>

давшем шизофренией, было высказано восхищение терпением его жены и тут же возникло сравнение с женами декабристов и обсуждение мотивов их следования за мужьями – см. http://newjob-newlife.livejournal.com/9946.html?thread=29914 http://www.neva24.ru/a/2011/12/26/Boris_Grebenshhikov_JA_voln/ зрелость142. После митинга 24 декабря 2011 года он писал в своем

Живом Журнале, названном «Российский манифест»:

«То, что следующий митинг, а с ним и «штурм» отложены до февраля или даже до марта, конечно, не устраивает радикальную оппозицию, националистов и левых, но «декабристы», которым есть что терять и есть чем думать – явно не их электорат»143.

Именно эти две характеристики, из числа опорных для романтической притчи о вышедших на Сенатскую – есть, что терять, и есть, чем думать – и были важны для тех, кто прибегал к параллели между выступлением 1825 года и протестом 2011 года. Параллель подчеркивала социальную природу движения, не сводимую к политике. Ксения Собчак – в те дни один из спикеров движения144, применила метафору «норковая революция»

(сделав приметой достатка не сытость, а дорогую одежду) и определила, одновременно, участников протеста как «креативный класс». Когда в прямом радиоэфире журналист вынудил её обосновывать формулу, Собчак обратилась к параллели с декабристами:

«Я считаю, что в этом смысле если проводить какие-то исторические аналогии, то здесь уместна аналогия скорее с декабристским восстанием. В этом смысле декабристское восстание можно шутливо… А.ДУРНОВО: Там все очень плохо кончилось.

К.СОБЧАК: Надеюсь, что в данном случае кончится гораздо лучше. Но в циничном смысле это тоже декабристы, это тоже «норковая революция» – если иметь в виду то, что я имела в виду»145.

Аналогия с декабристами понадобилась для вывода: поскольку вышли не обездоленные и креативные люди, «это и является невероятным сигналом к тому, что этих людей нужно «В отличие от горячих арабов москвичи не торопятся бросать камни в засидевшихся у власти «жуликов и воров», они хотят сначала понять, что будет дальше, когда «плохие парни» разбегутся?!»- http://andrey-lebedev.livejournal.com/49344.html Орфография источника (http://andrey-lebedev.livejournal.com/49344.html). Добавим, что автор назвал прошедшую 24 декабря акцию «митингом сытых», не вкладывая в слово «сытые» негативных коннотаций.

Выступая на митинге 24 декабря, Ксения Собчак тоже подчеркивала, что ей есть, что терять, и призывала думать, Программа «Народ против»//радиостанция «Эхо Москвы» 18.01.2012 http://www.echo.

msk.ru/programs/opponent/849239-echo/#element-text услышать. И я уверена, эти люди вышли не за революцию, – они вышли, чтобы быть услышанными, чтобы власть начала с ними диалог»146.

«Ничего не поделаешь – нужна картечь». Историческая аналогия оказалась соблазнительной и для «стороны власти», то есть для политтехнологической кампании по дискредитации московского протеста. «Метафору мятежа», хотя не очень настойчиво и эффективно, попытались использовать, чтобы продвинуть один из главных контрпропагандистских тезисов: страшно далеки «они» от народа. Один из основных разоблачителей «болотной оппозиции» Дмитрий Киселев, ведущий и зам. гендиректора

ВГТРК, приписывал этот тезис самому «мнению народному»:

«Наших новых революционеров уже называют в народе декабристами и не только потому, что первый митинг прошел на Болотной площади в декабре, но еще потому, что идеалы и методы у современных декабристов схожи с теми, что были у их предшественников двести лет назад»147.

Этим заявлением Дмитрий Киселев открыл ток-шоу «Исторический процесс» 21 марта 2012 года. Передача, вышедшая в эфир после президентских выборов, по замыслу была посвящена декабристам 1825 года и протесту декабря 2011148.

Дмитрий Киселев выступал в предусмотренной форматом роли обвинителя и обвинял как декабристов, так и протестное движение. Одна из основных задач передачи, судя по названию «Дело о политических заключенных», состояла в подведении исторической базы под судебное преследование задержанных участников протестных акций. Задачу сценаристы решали, опираясь на советскую мифологию о декабристах. Не прибегая к каким-либо «вновь открывшимся» фактам и конспирологии, те, кто готовил передачу, лишь поставили твердый акцент в исторических экскурсах на борьбу за власть и, соответственно, охарактеризовали мотивы актуального движения. Из ролика, предваряющего дискуссию и позиции сторон, мы узнали, что декабристами назвали себя лидеры Программа «Народ против»//радиостанция «Эхо Москвы» 18.01.2012 http://www.echo.

msk.ru/programs/opponent/849239-echo/#element-text http://dokonline.com/dokumentalnie-filmi/11361-istoricheskiy-process-politicheskiezaklyuchennye-2012.html http://www.youtube.com/watch?feature=player_embedded&v=jo0doRAE8Es внесистемной оппозиции (а не «народ», как до этого заявил Киселев) и это было проиллюстрировано развернутым высказыванием Ксении Собчак: «лучшие люди вышли на площадь», «креативный класс», «с холостыми патронами». В этом же введении в предмет предстоящей дискуссии (предварительно обозначая позицию Киселева) лидерам оппозиции приписали ожидание жертвы («а еще лучше нескольких») как повода для моральной дискредитации власти и организации жесткой борьбы против неё.

В студии Киселев развил историческую параллель: декабристы повели себя предательски по отношению к обществу, а не только государю, рассорив «предательским восстанием» Николая с обществом. «Декабристы загнали его в этот коридор»149. Участники передачи, выступавшие как «свидетели со стороны обвинения», приписывали нынешней оппозиции кровожадность, параллель с декабристами нужна была им для обозначения логики революции и для драматического резюме: жертвы неизбежны, если не остановить. Оппонирующая сторона, как выяснилось, не склонна или не готова была проводить аналогии между протестным движением и декабристами. Более того. Николай Сванидзе, возглавлявший сторону «защиты», сказал, что еще нет той исторической дистанции от последних событий, которая позволяла бы делать аналитические заключения. А сторона обвиняющая, как быстро выяснилось, могла апеллировать к взглядам и действиям декабристов лишь в пределах расхожих стереотипов из того же советского мифа, и уже в начале передачи перестала это делать из-за риска «подставиться» в агональной дискуссии. Вернулся к декабристскому сюжету в конце передачи единственный среди участников специалист по русскому девятнадцатому веку академик Пивоваров.

Когда полемика вспыхнула по поводу определения арестованных участников акций протеста как политических заключенных, Пивоваров отчетливо артикулировал аргумент для выстраивания в один ряд декабристов и протестного движения:

и в том и в другом случае речь идет о сопротивлении всевластию (самодержавию).

Кампания контрпропаганды после протестной зимы внесла еще один существенный нюанс в «подачу» темы декабристов Стоит подчеркнуть, что передача не только вышла в эфир, но и была записана после президентских выборов, то есть дискуссия не только смотрелась, но и велась в контексте ожиданий, что ждать от нового президентского срока Путина.

в публичном пространстве – востребованным для «вертикали власти» оказался конспирологический подход. Одна из самых выразительных версий, заостренная против внесистемной оппозиции, прошла по федеральному каналу ТВЦ также после президентских выборов и называлась «Мираж пленительного счастья»150. Задача не скрывалась: фильм посвящен декабристам, но еще перед титрами была заявлена параллель между событиями декабря 1825 года и протестным декабрем 2011 года:

«иногда призраки возвращаются. Они вернулись в 1917, в 1991, в 2011». Один из «экспертов», представленный в субтитрах как «писатель, специалист по истории спецслужб» именовал декабристов в лексике минувшей зимы: «Аристократический протестный электорат». Декабристы предстали агентами зарубежных врагов России и были вписаны в вековую историю иностранной спецоперации (прозрачные намеки на Англию), достигшей своей цели в 1917 году, а именно, установления нелегитимной власти. В эту же логическую линию мятежей и нелегитимности включен и финал Советского Союза: события августа 1991 года так же представлены как выход на площадь (и проиллюстрированы кадром, в котором человек ложился под танк). Политически актуальное резюме: «Фактически 14 декабря 1825 года Николай Первый сорвал грандиозную и тщательно готовившуюся спецоперацию». Декабристы, вместе с ними вся революционная традиция в России и, соответственно, те, кто включался в поддержку перестройки и в нынешние оппозиционные акции, предстали марионетками по корысти или недомыслию. Акценты в кратком изложении истории декабризма на оторванности от народа, безответственности и на том, что аристократы не понимали, кого и что они пробуждали, побуждая к освобождению (Муравьев-Апостол потакал солдатским погромам, боясь прогневить солдатскую массу). Авторы разоблачают бездумный идеализм декабристов, идеализм тех, кто унаследовал их марионеточные функции, и, наконец, идеализм интеллигентского (=советского) мифа о декабристах.

Собственно, это – идеализм декабристского мифа – подчеркнуло Мираж пденительного счастья//автор и ведущая В.Кузьмина, реж. А.Горяинов, рук.проекта М.Пономарев – «ТВ Центр», 2012 http://www.youtube.com/watch?feature=player_ embedded&v=OQMBV6GGM6g название передачи, обыгравшее название культового советского фильма, и отметила ведущая, появившись в заключительных кадрах. И в финале звучат имена «настоящих патриотов», оболганных или преданных забвению в отличие от воспетых.

Один патриот (Илларион Васильчиков), видя колебания Николая, твердо заявил ему о необходимости расстрела мятежников («Государь, уничтожив несколько человек, Вы спасёте империю.

Ничего не поделаешь – нужна картечь»). Второй (Карл Толль) еще до получения распоряжения отправил подчиненных на склад получить боевые патроны. Третий (Александр Чернышов) – особо знаковая фигура. Олицетворяя служение России («первый российский прототип знаменитого Штирлица»), он жестко (читай: принципиально) вёл следствие и был за это оболган.

В «Послесловии» автор-ведущая опять обращается к злобе дня:

«Парадоксально, но факт: до сих пор девяносто процентов сведений о декабристах в школьных учебниках – из тех самых следственных протоколов», т.е. основаны на показаниях самих декабристов, которые «сотрудничали со следствием», рассчитывая этим, по версии автора, смягчить наказание. Декабристский миф и его присутствие в школьных учебниках, из которых вычеркнуты имена настоящих патриотов, боровшихся за страну, а не за её развал, предстает причиной повторений «выходов на площадь», протестных движений: «Сенатская будет повторяться снова и снова, пока не развеется мираж пленительного счастья, за которым мы можем потерять собственную страну».

Трудно сказать, относятся создатели данной телепередачи к «русской партии» или к «партии власти». В реакции на протестное движение эти две политических группы совпали в пункте, который очень хорошо высвечивает декабристская тема: гражданское действие, оппонирующее власти, рассматривается либо как корыстное, либо как бездумное и безответственное, потрясающее основы. Сошлись «партия власти» и «русская партия»

на разоблачении социального идеализма, несанкционированного властью. Каковы основы, трактуется в чем-то по-разному, в чемто созвучно, но главное послание, которое читается, как в пропагандистской передаче на государственном телеканале, так и в конспирологических «расследованиях»: истинная гражданственность в служении государству и в поддержке власти.

Декабристы как исторический пример несанкционированного гражданского действия, если и пригодились для пропагандистской утилизации, то, скорее, с негативными коннотациями безответственности и недомыслия.

Со стороны власти – контекст посягательства/заговора. Сторона протеста, по сути, этот пример не использовала. Высказывания Собчак стали исключением и были подхвачены оппонентами. Использовать помешали те же негативные коннотации безответственности и недомыслия, которыми обернулся советский миф. Контекст – тема поражения. В советской мифологии она не замечалась, поскольку поражение было временным, а победа революции неминуемой. И безответственностью предстало то, что раньше было прикрыто исторической невозможностью.

Если подытожить, что внесли события протестной зимы и реакция на эти события в судьбу декабристского мифа, то пока можно говорить лишь о сиюминутной и малонасыщенной актуализации темы. Станет ли эта актуализация предисловием к дискуссии о декабризме в ближайшие годы или дискуссия и переконструирование мифа (либо его умирание) будут отложены до двухсотлетия восстания – сказать трудно.

«Подвижники державы»: консолидированная версия.

Яростный сторонник имперского величия и, одновременно, уважения к советскому наследию, главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков в телевизионной полемике о московской топонимии заявил, что «нужна консолидированная версия отечественной истории», и нужно решить, наконец, кем были декабристы151. Характерно, что именно тема декабристов подвернулась как некий очевидный предмет ревизии социально активному писателю, пытающемуся соединить имперские и советские символы веры. Невозможно судить в индивидуальном случае Полякова, понял он неотложность ревизии декабризма после протестной зимы (он не вспоминал о ней в эфире) или высказал давно выношенную мысль. Но тезис о необходимости, если не единой версии истории, то единой линии общего исторического образования, логически и хронологически вписывается в реакцию на московское протестное движение.

Программа «Наблюдатель» на телеканале «Россия К» 14 августа 2012 года.

В дебатах, которые развернулись в 2013 году вокруг «госзаказа» на «единый учебник», тема декабристов не звучала. В «примерном перечне трудных вопросов истории России» (очевидно, трудных для преподавания), который вошел в историкокультурный стандарт, оперативно подготовленный рабочей группой, среди двадцати вопросов вопроса о движении декабристов нет. В хронологически выстроенном списке от «варяжской теории» до причин, последствий и оценки стабилизации в начале 2000-х за вопросом о петровских преобразованиях (причины, особенности, последствия и цена) следует вопрос о свержении монархии и победе большевиков. В самом проекте стандарта знание о декабристах отнесено в раздел «Эпоха 1812 года» и завершает эту эпоху, предполагая рассмотрение программ и тактики обществ будущих декабристов, восстания 14 декабря как «первого опыта открытого общественного выступления» и причин поражения.

Предугадывать тактики «политики памяти» со стороны тех, кто эту политику формирует во властных органах, бессмысленно – слишком много факторов и событийных поворотов создают конъюнктуру принятия политтехнологических решений.

Казалось бы невозможно включение декабристов как образца в державный контекст – слишком далеко отстоит этот контекст от советского декабристского мифа, апеллирующего к революционному свободомыслию, но вот, например, на сайте «Литературный Екатеринбург» местный памятник декабристам, который включен в ансамбль с зданиями академии госслужбы, интерпретируют так: «Они символизируют гордых и не сломленных подвижников революционного преобразования великой российской державы»152. Неслучайно появление слова «преобразование» в http://kniga.ompural.ru/content.php?main=lit_eburg_map&id=100062&top=100002. На другом екатеринбургском сайте в комментариях к материалу о памятнике формулируется то противоречие, которое разрешил «литературный» сайт: «Памятник хороший, нужный... но поставлен на мой взгляд не в том месте. Декабристы и будущие работники госслужбы на мой взгляд малопривлекательное сочетание. А может это намек, что каждый госслужащий в душе должен быть немного декабристом? Непонятно....», «Смотрела на памятник и думала что? кому?. Только спустя время прочитала, про него

– удивилась месту расположения. Так то наше государство декабристов(своих служащих) ну не очень одобрило, мягко говоря». (http://traveltipz.ru/trips/attractions/id/9810_ otzyvy-dekabristy-yekaterinburg-russia). В октябре 2007 года памятник стал местом и объектом акции представителей партии «Яблоко» в поддержку Ходорковского и против политических репрессий (см. http://www.e1.ru/news/spool/news_id-282804.html).

устах автора (или авторов), соединивших в своем высказывании державу и тех, кто выступил против самодержавия. Отметим, что памятник в Екатеринбурге – композиция о сибирской судьбе декабристов, которая начиналась в Екатеринбурге. Монумент изображает узников в кандалах, и надпись напоминает о «вкладе декабристов в культурное и экономическое развитие Урала».

«Сибирское» содержание декабристского мифа, поскольку оно близко к теме народности, семантически созвучнее идее величия державы, чем мятеж на Сенатской: декабристы в Сибири и на Урале уже не мятежники, а подвижники. Введение сторонниками державности в обиход слова «преобразование» может обратить к теме декабристов не только литературные сайты. Революционные устремления высшего сословия в этом случае могут предстать как подвижничество во благо российского государства, но не лишенное трагических ошибок взаимонепонимания подвижников и власти.

В профессиональных исторических исследованиях, обзор которых не входит в предмет этого эссе, понадобилось время некоего карантина, чтобы парадигма «революционеровпредшественников» перестала доминировать в исследовании декабризма как движения и в биографических работах. В последнее десятилетие историки, пишущие о декабристах, сделали более прозрачными границы между кругом, в который объединили героев восстание и следствие, и людьми, социальными мирами, не вошедшими в этот круг. Профессиональная работа в этом духе создает потенциал для переконструирования декабристского мифа, если миф будет востребован. В публичном поле пример подобного подхода – с идейно-политической нацеленностью, но без конспирологических версий и откровенного обращения к злобе дня, с уважением к факту и персонажам – телефильм, посвященный Александру Бенкендорфу153, авторы которого взяли основой для выстраивания сценария дружбу Бенкендорфа и Волконского. Фильм посвящен не декабристам, но открыто противопоставлен декабристскому мифу интеллигенции. Советская мифология представлена видеоцитатами из «Звезды пленительного счастья» и претензии к этой мифологии ясно заявлены и озвучены Бенкендорф. О бедном жандарме замолвите слово.//Режиссер Александр Искин, сценарий Дмитрий Олейников. – ГТРК «Культура», 2013. – http://tvkultura.ru/ brand/show/brand_id/39425 устами одного из историков. В телефильме идея государственного служения и революционного нетерпения рассматриваются как альтернативные модели поведения людей, цель которых – решение «вечных» российских вопросов. Александр Бенкендорф

– патриот, служение которого России жертвенно, а не корыстно.

Это служение стоика, хранящего идеалы, но выполняющего долг в рамках дозволенного историей и государем, который ценил его необычайно: Николай плакал, потеряв Бенкендорфа, и сравнил эту утрату с утратой дочери. А декабристы – отчасти жертвы непоследовательности власти. Их жажда преобразований происходила из ожиданий, вызванных намерениями Александра Первого, но тот дал «задний ход» своим реформистским планам и вышедшие на Сенатскую оказались заложниками верховной власти. Впрочем, и власть стала заложником своей непоследовательности: Николай, по версии авторов, вынужден был через себя переступить и начать царствование с жестокой казни. Антагонистом Бенкендорфа предстает не Волконский, участь которого друг боевой юности пытался облегчить и кроме того брал на себя заботы о его сыне, родившемся в Сибири, а генерал Чернышов, делавший карьеру на судебном преследовании декабристов.

Телефильм не предложил новой конструкции мифа и, скорее, дополнил или скорректировал советскую, сопрягая тему декабристов с темой преобразования России «сверху» как единственно возможного пути. Как и в советской мифологии, декабрист – положительный исторический персонаж, сохраняется и драматическая романтика декабристских сюжетов. Коррекция в том, что история расставляет всё по своим местам не в соответствии с логикой революционной преемственности, а в логике житейской мудрости, а также государственного служения, которое ближе к житейской мудрости, чем революционные порывы. Вернувшись в Россию, Сергей Волконский первым делом приехал на могилу Бенкендорфа, а его сын Михаил, начав государственное служение в Сибири, стал сенатором при государе-императоре Александре Третьем и членом Государственного совета при Николае Втором. Сторонники идеала управляемых преобразований способны освоить тему декабристов как свидетельства трудности дела преобразований в России и реформ «сверху», как урок необходимости терпения, гражданской выдержки и лояльности.

Вопрос в том, понадобятся ли подобные исторические уроки как инструмент политтехнологии.

«Мы умрём, как славно мы умрём». Когда декабристов вписывают в некую выпрямленную Лениным и сталинским «Кратким курсом» линию русской революционной традиции для их дискредитации, в прицеле оказывается социальный идеализм как враг государственности. В исполнении Дмитрия Киселева в вышеописанной передаче это звучало так:

«Идеалы у декабристов возвышены, а методы – порочны. В результате поражение, кровь и разочарование. Культуры бунта, культуры протеста в России не родилось до сих пор. И в этом смысле так называемый креативный класс не очень изобретателен. Поэтому, я считаю, сегодня крайне важно обсудить суть декабризма: трагический разрыв между высотой помыслов и идеалов и порочностью методов переустройства общества и воздействия на власть».

Если не врагом, то критиком власти был идеализм советской интеллигенции позднего времени, переработавший декабристский миф под себя. И политтехнологи сегодня наносят удары именно по этой, советскоинтеллигентской версии мифа. А у тех, кто разделяет идеалы несанкционированной гражданственности, то есть у тех, кто «вышел на площадь» зимой 2011-2012 года, упорное нежелание замечать линию исторической преемственности с декабристами. И это серьезный показатель не только нежизнеспособности советского декабристского мифа, но и уязвимости сегодняшнего социального идеализма. Казалось бы, основания для аналогии безусловны – выход на площадь и протест против самодержавия, однако, немногие из движения решились на эту аналогию. Ксения Собчак, для которой довод «мне есть, что терять» был важным публичным аргументом для обоснования продуманности сделанного ею лично выбора – скорее, исключение. Протянуть нить исторической преемственности от стояния на Сенатской с требованием Конституции к митингам и шествиям «за честные выборы» нужно было через советский идеализм, которому принадлежал декабристский миф последние десятилетия. В этом, а не в выстреле Каховского или проектах Пестеля, крылись внутренние трудности и боязнь (либо нежелание) задеть тему. Вытеснение из исторической памяти «креативного класса» декабристского мифа – неготовность обозначить линию преемственности с советским идеализмом.

В очерке, посвященном Юрию Трифонову, где одна из основных идей – преемственность советского от русского, утраченная «постсоветским», Дмитрий Быков заметил, что любимые советские писатели обращались в русскую революционную историю за социальным идеализмом, помогающим противостоять мерзостям жизни, и отвлекаясь при этом от того очевидного обстоятельства, что революционные устремления оборачиваются тиранством:

«приходится ценить вот эту декабристскую готовность переть против рожна, то вещество идеализма и нонконформизма, которое при этом выделяется»154.

Впервые этот очерк писатель опубликовал за четыре года до протестной зимы155. Весной 2011 года Дмитрий Быков выступает в рамках своего цикла публичных лекций «Прямая речь»

с темой «К типологии русского декабризма». Движение декабристов он трактует как восстание элиты, как один из случаев бунта тех представителей господствующего слоя, которые не хотят и не могут «прогибаться» перед неограниченной верховной властью. И рассматривая собственно движение декабристов как самый значимый из бунтов элит, дающий название феномену, Быков уже никак не касается социального идеализма в причинах и мотивах выступления декабристов, делая упор на противостояние неограниченной силе:

«Когда мне было семь лет, мама мне рассказывала, что декабристы не такие уж хорошие, но они правы потому, что не давали себя унизить»156.

Обращался ли Дмитрий Быков к параллели между людьми на Сенатской и людьми на Болотной, когда стал одним из спикеров протестного движения, с полной определенностью ответить не могу – мне таких обращений найти не удалось. Преемственность между идеалами гражданственности в современной России и советским идеализмом сложная и крайне противоречивая, что и проявилось рельефно в протестную зиму. Случай Быкова здесь Быков Д. Советская литература. Краткий курс. – М: ПРОЗАиК, 2012, с.312.

Быков Д. Отсутствие//Русская жизнь, 2008, 1 февраля.

http://video.yandex.ru/users/jewsejka/view/75/ особенно важен и интересен, потому что он никогда не только ни стеснялся говорить о своих симпатиях к советскому веку, но и говорил об этом ни без вызова.

Вот отчетливо выраженный взгляд из исторического миропонимания советского интеллигента на неожиданный протестный взрыв, высказанный в период между декабрем 2011 года и мартом 2012 года:

«Я смотрю на этих людей и не верю в то, что они победят.

Но то, что они это делают, я одобряю. Знаете, они больше всего ассоциируются у меня с декабристами: ни с Октябрьской революцией, ни с кем иным там. А вот когда декабристы собирались на Сенатскую площадь, там, помните, Каховский ходил по рядам и говорил «Мы умрём, как славно мы умрём». По мне это люди необыкновенной силы духовной, потому что ощущение общности людей, подъема духовного очень нужно. И это подпитывает, безусловно».157 Это цитата из монолога Натальи Иосифовны Быковой (московский учитель литературы, мать писателя и публициста Дмитрия Быкова). Озвучивая взгляд советского идеализма, Наталья Иосифовна одновременно осознает его как взгляд со стороны, не сомневаясь в нём, она сомневается в исторической востребованности идеалов гражданственности. И через тему обреченности гражданской активности звучит мотив кризиса социального идеализма.

«Но я не верю, Дима со мной спорит безумно – но я не верю в целесообразность этого, я не верю в победу этого. И я смотрю на этих людей, как на людей, обреченных жертве. И вот сегодняшние люди – большинство – идущие на эти митинги, мне представляются вот такими: они тоже мало кто верит в победу своего дела. Помните этот знаменитый тост: «За успех нашего безнадежного дела»? Вот это я так воспринимаю. Я вся эта история мучеников – народовольцев, террористов, декабристов – она, к сожалению, сегодня никому не нужна. Потому что каждому человеку хочется прожить жизнь осмысленно. Но это очень страшно»158.

«Гражданин поэт. Прогон года» Автор и реж. В.Кричевская ИП Васильев, 2012. С 79 мин. по 82 мин. после кадров с шествием протестующих, которые сопровождались чтением отрывка стихотворения из цикла «Гражданинпоэт» с финальной фразой «Удав умеет лишь с бандерлогами – с людьми не умеет он». http://www.youtube.com/ watch?v=5DEWy1eyN9w Там же Устойчивость советской мифологии объяснялась не столько силой советской пропаганды, сколько тем, что многие её конструкции сочетали советскую форму и язык с культурным наследством русского девятнадцатого века, то есть были исторически санкционированы русской классикой. Одной из таких конструкций, поддерживавшей «связь времен», была и декабристская мифология. Теперь советский декабристский миф не выглядит надежной родословной для социального идеализма.

Нечто утеряно или осознано как сомнительное – прежде всего, «советское массовое» в нём, т.е. поступь революционных поколений, звучавшая в ключевой официальной формуле, и романтика исторически обреченного гражданского действия.

Дистанцирование от советского тех, кто выходит на площадь сегодня – неизбежно дистанцирование от традиций социального идеализма. Не от идеализма как такового (без которого был бы невозможен тот масштаб акций, который мы видели зимой 2011года), а от его родословной, поскольку родословная прошла через «советский век». Дистанцируясь от советского идеализма, дистанцируются от его кризиса. Но от советского века родословную социального идеализма в нашей стране можно отделить только при больших усилиях. Если же усилия посвятить не этому, а саморефлексии социального идеализма, то родословную надо постараться принять в полном объеме. И «декабристы»

– одна из тех тем, которая помогает это сделать. Точнее, может помочь, пока сохраняется преемственность темы через представителей разных поколений советской интеллигенции, то есть через тех людей, для которых социальный идеализм – российская культурная традиция. И для учителя словесности Наталии Быковой и для историка-академика Юрия Пивоварова, заявившего на упомянутой выше телепередаче о борьбе с самодержавием, декабристы – естественный образец гражданственности, несмотря на то (и благодаря тому), что они хорошо представляют, сколько в декабристский миф внесено советским веком. Сам миф в его сегодняшнем состоянии, когда основные конструкции оказались уязвимыми, питать социальный идеализм уже не способен: преемственность очевидна, а ссылаться на неё нельзя.

Нетрудно бросить взгляд с высот исторического объективизма и признать, что вернувшись из небытия в эпоху реформ Александра Второго, декабристы оказываются ненужными ни тем, кто считает себя реформаторами современной России, ни тем, кто требует более решительного реформирования.

Но трудно смириться с тем, что вместе с декабристским мифом будет отброшено за ненадобностью наследие декабристов. В наследстве не только программы, с которыми мятежники подошли к революционному действию, но сам опыт гражданского действия и поражения, и, может, в первую очередь, опыт их переосмысления российской истории, собственной судьбы и взглядов.

Почему в первую очередь? Потому, что есть трудность гораздо более существенная, чем желание/нежелание предстать наследником советской интеллигенции. Трудность превращения социального идеализма в идеализм практический.

Часть третья. За стенами комендантского зала.

«…14 декабря стреляли картечью в самых трезвых и здравомыслящих людей страны»

Яков Гордин159 «Они были организованными, умными и добрыми людьми, но в деле организации заговоров – беспросветными дилетантами и глупцами. В событиях 14 декабря 1825 года эти свои качества они проявили в ярчайшей степени. Они имели столько шансов победить и ни один – надо же так: буквально, ни один! – не использовали!»

Владимир Томсинов160 Сопротивление демонизации декабристов начали сами декабристы. Александр Поджио в своих «Записках» энергично разоблачает представление о тайных обществах декабристов, приписывая «судьям», то есть тем, кто вел следствие после декабрьских восстаний и входил в Следственный комитет, намеренное создание этого представления161. Со школьных лет зная, что Гордин Я.События и люди 14 декабря: Хроника. – М: Советская Россия, 1985, с.284.

Томсинов В.А. (проф.Владимир Томсинов) Сперанский. – М: «Молодая гвардия», 2006, с. 372 Поджио А.В. Записки//Поджио А.В. Записки, письма. – Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1989 (серия «Полярная звезда»). Это первая публикация авторского варианта текста, не подвергнутого предварительной редакции. Составитель тома и автор предисловия Н.П.Матханова показывает по содержанию «Записок», что они были написаны Александром Поджио во второй половине 60-х годов (там же, с.53).

Союз Спасения сменился Союзом Благоденствия, а затем возникли Северное и Южное общества, сначала впадаешь в некоторое недоумение от той полемической энергии, с которой один из декабристов отрицает общеизвестное. Составитель и комментатор тома в серии «Полярная звезда» предположила даже, что Поджио приносил правду факта в жертву своим главным идеям и рассчитывал, что через сорок лет после событий примут на веру его свидетельства162. С этим трудно согласиться читателю «Записок»: их автор совершенно искренне убежден, что все организации, в которых он участвовал, и которые впоследствии были названы декабристскими и объявлены тайными, не были таковыми. При этом Александр Поджио нигде и никак не отрицает, что восстание готовилось. Возможно, если бы Поджио довел свои «Записки» до рассказа о самих обществах, то никакой загадки и не было бы. Но мы не знаем, был ли такой рассказ в замысле автора – тот текст, который он оставил, посвящен не воспоминаниям о революционной деятельности, а исследованию вопроса, что стоит за этой демонизацией. Опровержение «тайности» адресовано тем, кто вёл следствие и выносил приговор. И опровергает декабрист не существование обществ, а именно то, что они якобы были тайной для «общества» и в том числе для тех, кто допрашивал его и других декабристов. Особенно мысль Поджио занимают те, кого он увидел в момент оглашения приговора в качестве приговаривающих. Им понадобилось отделить подследственных некой зловещей чертой («заговорщики»!) от себя, хотя они знали о намерениях, а многие и сочувствовали, если не намерениям, то целям. До событий сочувствовали, а после событий, призванные верховной властью, стали делать всё, чтобы не просто откреститься от побежденных, а вписаться в новые правила игры, приняв их, эти правила как логику жизни. История вроде привычная и психологически объяснимая. Но почему сюжет, в котором те, кто вчера разделял твои взгляды и цели или, как минимум, готовы были понять тебя, сегодня, когда взгляды объявлены ложными, а цели преступными, становятся твоими «Вероятно, Поджио стремился доказать свои основные идеи: народ не был готов воспринять идеи декабристов, а правительство в своих целях преувеличило размах и опасность движения. Стремясь обосновать их, Поджио, со свойственной ему склонностью к преувеличениям, отрицал даже очевидное – что восстание было подготовлено тайным обществом» (там же, прим. 128, сс. 487-488).

искренними и непримиримыми обвинителями – этот сюжет оказывается ключевым для русской истории. Сюжет настолько привычный, что для его остранения, необходимо стать обвиняемым.

И настолько ключевой, что для его объяснения необходимо заново посмотреть на русскую историю. Странным, если не абсурдным, предстает момент оглашения приговора: лица (и голоса) у судей не просто знакомые, а родные можно сказать, но они – судьи, и они вычеркивают своих прежних товарищей и близких из жизни. В памяти Поджио происходит остранение, или он пережил это впечатление тогда, в полдень 10 июля 1826 года в комендантском доме Петропавловской крепости, мы не знаем. Но Александру Поджио как человеку историческому недостаточно объяснений бытовых и психологических. Странность ситуации, в которой кто-то отмеряет дозы твоей жизни, заставляет искать логику поведения этого кого-то в истории России и попытаться уложить русскую историю в какую-то логику, чтобы понять, как она, история, формирует людей и отношения.

Разжалованные из истории. Первый эпиграф к этой части

– о «самых трезвых и здравомыслящих» – цитата из эпилога одной из лучших позднесоветских книг о декабристах. Второй – о «беспросветных» – из биографического исследования о графе Сперанском. Радикально противоположные оценки не объяснить разницей эпох, в которые эти оценки высказаны163, и не объяснить разной степенью знания предмета – оба автора в высшей степени квалифицированы и профессиональны, да и по своим общественным взглядам, смею судить, близки. Оба сочувствуют целям декабристов. И оба считают, что мятежники могли победить164, а это отнюдь не преобладающая точка зрения. И тем не менее есть диаметрально противоположные оценки, расхождение которых не стало бы нашим предметом, если бы из этого расхождения не следовало бы диаметрально противоположное отношение к историческому опыту декабристов. Если они – «самые трезвые и здравомыслящие», то мы обязаны отнестись к их Хотя в советское время Томсинову пришлось бы подобное мнение формулировать мягче.

Владимир Томсинов прямо сказал об этом в процитированном фрагменте. А Яков Гордин детально исследует, как именно декабристы могли победить 14 декабря 1825 года в телефильме «Бунт на Сенатской» (3 серия из цикла «Мятеж реформаторов», авторы А.Шишов, Е.Якович, 2000) http://video.yandex.ru/users/olgador-dor/view/120/ мыслям и действиям как к своему наследию. А если мятежники оказались «беспросветными дилетантами и глупцами», то нас в их истории интересует разве что, как это могло произойти с «ответственными и умными». И явно сочувствуя декабристам, Томсинов при этом считает, что в историю они вошли благодаря расправе над ними165. Иначе говоря, не было в опыте декабристов чего-либо, кроме приговора, что могло бы оставить их имена в истории.

Впрочем, может быть, столь радикальная оценка «деловых и профессиональных качеств» офицеров, неудачно выступивших на Сенатской, объясняется тем, что издающий оценку не видит их исторического наследия? Возможно, оно ему не интересно, и наследником «упустивших победу» он быть не собирается. Ему интересен опытный администратор и мыслящий реформатор, которому декабристы в случае успеха переворота готовы были вручить бразды республиканского правления, и который после подавления мятежа получил от нового императора задание разработать сценарий расправы над мятежниками.

Его герой, человек политически опытный и неоднократно битый, уже и до мятежа сомневался в возможности удачи тех людей, с которыми был хорошо знаком166.

И сомнения оправдались:

«…Храбрые, инициативные на полях сражений, они оказались трусливыми, нерешительными на политической арене.

Вступив на нее, они начисто лишились рассудка и расчетливости. А Сперанский был в высшей степени расчетлив после того, как вернулся в Петербург»167.

И, когда молодой император поручил разработку процедуры суда над мятежниками и их наказания, расчетливый реформатор проявил «верх преданности императору Николаю и делового рвения»168. Николай дал шанс опытному чиновнику доказать «Разные бывают в России награды – некоторые существуют в облике наказания. В самом деле, не казнь ли, не каторга ли декабристов зажгли огонь их славы, не погасающий до сих пор? Не император ли российский своей реакцией на их восстание возжег огонь? Сами-то восставшие дворяне смогли, пожалуй, только дров натащить для костра своей славы». Томсинов В.А., ук.изд., с.379.

«Личности названных людей отбрасывали благородный отсвет на их дело. Но вместе с тем заставляли думать, что открытое их выступление против самодержавия потерпит неудачу (там же, с. 372) Там же

–  –  –

свою непричастность к преступному замыслу169, а Сперанский использовал шанс с присущим ему блеском, проявив то искусство казуистики, которое и делало его незаменимым царедворцем. В Сперанском «окончательно победил чиновник»170 и он, преодолевая свои чувства по отношению к тем, многие идеи которых разделял, стал «проводником воли его величества, причем необыкновенно умелым»171. Впрочем, если принять точку зрения, что декабристы вошли в историю благодаря расправе, учиненной самодержцем, то искусство Сперанского послужило и декабристам:

«Сперанский придал приговору над декабристами более утонченный вид. А для взошедшего на эшафот и положившего голову на плаху тот, кто заточил острее топор, безусловно, великий благодетель!»172.

Сперанский решил задачу, как всегда, нетривиально и сумел сохранить себя для советов самодержцу. А его советы Александру Первому и Николаю Первому входят в золотой фонд российского реформаторства.

В начале нулевых партия «Союз правых сил», игравшая тогда заметную роль на сцене политической жизни, предприняла проект «История либерализма в России»: восстановление имен «либеральной» линии российской общественной мысли и политики через публикации, введение в топонимику, установление мемориальных знаков. Первую половину девятнадцатого века представлял прежде всего Михаил Сперанский, а декабристам не нашлось места среди этих имен даже в разряде «и другие».

Идеологи проекта обошли таким образом коллизию «декабристы – Сперанский», что им позволило избежать крайне трудного вопроса, возникающего перед теми, кто объявляет себя наследником Сперанского: отнестись с какой-то степенью отчетливости к неизменно повторяющемуся историческому выбору российскоВладимир Томсинов приводит записку фрагмент из отчета Сперанского Дибичу о совещании 1 июня 1826 г. «главных действующих лиц судилища над декабристами» (с.374).

Записка производит на опытного правоведа, исследователя деятельности и взглядов Сперанского «грустное впечатление» (с.375): его герой «уже предрешал вынесение смертного приговора и беспокоился о том, чтобы в состав суда не вошли те, кто попытается этот приговор смягчить» (там же).

Там же, с.375

–  –  –

го либерала между оппозицией власти и искусством влияния на власть предержащих. В результате они избежали обращения не только к альтернативам политического выбора, но и к идейному наследству «людей 14 декабря» и не только к тем программам, которые формулировались до декабрьского выступления, но и к тем мыслям, в которых уже участвовал постмятежный опыт.

Наследство принимается избирательно. И здесь помогает ленинская формула: советская конструкция декабристского мифа, выросшая на её основе, акцентирует внимание на мятеже, а не на конституционализме, что и позволяет идеологам либерализма в нынешней России выпрямлять либеральную линию, умолчав о декабристах. Линия, проведенная «от Сперанского до Сахарова» без декабристов (и даже Герцена, не говоря уже о других революционных демократах), игнорирует, в результате, те интеллектуальные и нравственные трудности, без проработки которых либеральная мысль в России может имитировать развитие, но не может развиваться.

Если не сводить политику к сцене и закулисью, то, как ни парадоксально, объявить себя преемниками декабристов сегодня стоило бы государственникам-модернизаторам, которым просвещенный патриотизм и конституционализм декабристов может служить весомым аргументом в доказательство, что декларируемые задачи нынешней властной элиты отвечают историческим устремлениям российского общества. Мешает именно сведение политики к сцене и закулисью, имитационный характер нынешнего конституционализма и перспектива получить трудные для ответа вопросы, если таковые будут ставиться теми, кого этот имитационный характер не устраивает. Программы декабристов

– не только отмена крепостного права и конституция, но и реформирование империи. Все версии такого реформирования предполагали решение ключевой проблемы российского государственного устройства – обеспечение нестесненного развития краев и земель России, были устремлены к реальной, а не виртуальной федеративности. В этом (и не только в этом) идейное наследие декабристов для современного политического режима потенциально опасно. Я далек от мысли, что подобная перспектива просчитана кем-либо из идеологов или политтехнологов, обслуживающих нынешнюю российскую власть. Родословную свою они не возводят к декабристам не в силу дальновидности, а стараясь в своей исторической легитимизации подальше держаться от любых мятежников и поближе к «народу». Ленинская формула усвоена на школьной скамье – и место декабристов как исторических предтеч большевистской революции, и то, что «страшно далеки они от народа». Но актуализация темы декабристов трудно согласуется именно с имитационным характером социальной модернизации, гражданского общества, западничества. Поэтому тема либо не воспринимается технологами имитации, либо замалчивается как неизбежно несущая в себе коды ответственности элиты за реальность социальной модернизации.

Едва ли не единственными, кому понадобилось сегодня идейное наследство декабристов, оказались национал-демократы

– достаточно новое для России идейно-политическое направление. Их программа – учреждение реальной федерации по национально-территориальному принципу (другой вопрос – насколько реальна в России подобная задача). В необходимом поиске предтеч в русской интеллектуальной и политической истории, конструируя традицию, они обратились к декабристам не как к революционерам, а как к националистам и патриотам.

Национал-демократы в отличие от либералов не только способны отказаться от имперской оптики, они целенаправленно решают задачу преодоления искажений, заданных этой оптикой, и пытаются соединить культ европеизма с русским национализмом173. «Узкий круг» национал-демократов – исключение в политическом поле, не очень заметное, да и так же, как и в других идейно-политических группах, идеологи этой группы более склонны к твердым суждениям, нежели к обсуждению трудных вопросов. Очень вероятно, что и они перейдут от открытия имен и книг к цитированию авторитетов, чтобы на основе цитат записывать предшественников в единомышленники и таким образом выстраивать традицию под себя и свои политические цели174. Но Декабристы, как стремится показать Сергей Сергеев, научный редактор и один из ведущих авторов «Вопросов национализма» – наследники традиционного дворянского патриотизма, то есть имперско-великодержавного. Благодаря войне 1812 года, дворянский патриотизм из династического трансформировался в националистический, верноподданные стали гражданами (см. Сергеев С. Восстановление свободы. Демократический национализм декабристов// «Вопросы национализма», №2, 2010).

После публикации статьи Сергеева одна из организаций национал-демократического толка принимает решение провести акцию в честь 185-летия восстания, Сергеев засейчас эта группа исключение именно потому, что ищут предшественников, а не героев империи.

В советское время декабристы, будучи провозвестниками будущей революции, были в лагере победителей. Декабристский миф акцентировал их нравственную победу над самодержавием.

Теперь их опыт перестал быть опытом победителей, теперь они проигравшие – не революционеры, а всего лишь мятежники, заговорщики. А империи вырастают на победах, на культе побед, этим и живут. То обстоятельство, что декабризм предметом дискуссии не стал, достаточно рельефно показывает одну из причин неразвитости в современной России такого социального института как общественная дискуссия – доминирование имперского сознания. Оно может рассматриваться не только как следствие, но и как причина неразвитости общественной дискуссии. Одно из свойств человека империи – неумение принимать в наследство поражения, переводить их в вопросы. Функции истории по сей день – поставлять аргументы для утверждения своей позиции, но не ставить вопросы.

Исторический человек в отсутствии работы. Президентские выборы 2012 года. Телеэфир доверенных лиц Владимира Путина и Михаила Прохорова. Участниками дебатов были соответственно Никита Михалков и Ирина Прохорова. Монолог о декабристах произнесла Ирина Прохорова в ответ на вопрос оппонента, а зачем, собственно, её брат – богатый и красивый – баллотируется в президенты. Пример декабристов понадобился, чтобы подчеркнуть, что в политической активности могут быть не только корыстные мотивы, а, напротив, готовность «поставить всё на карту» ради обновления России. Причем, в тех же дебатах через несколько минут Прохорова подчеркнет, что брат идет во власть не ради революционной ломки, а ради системных изменений, то есть идеал гражданственности в этой позиции достаточно четко отделен от романтики революции. Никита Михалков прореагировал на монолог о декабристах репликой об «умах неписывает в своем ЖЖ: « Рад не только за себя, как за автора, чьи идеи используют в политике, но и за декабристов. Их надо раскручивать. Они действительно главные русские националисты в нашем прошлом, с ними никто не сравнится… Они могут стать отличным брендом «предшественники» для национал-демократов, причем брендом незахватанным, свежим» (http://sm-sergeev.livejournal.com/2010/11/22/) зрелых», выступив не столько как доверенное лицо кандидата, сколько как полномочный представитель сословной державы.

Этим эпизод и характерен – встречей различных отношений к истории, за которыми две разных функции интеллигенции, если не сказать, две различных интеллигенции. За репликой об умах незрелых (которые оттого и внимания не заслуживают) не только имперское сознание, но и сознание сословное, в данном случае, представителя интеллигентского сословия. В свете этой сословности история – часть символического капитала, выгодный или невыгодный объект для работы, ресурс, как полезные ископаемые для предпринимательского сословия. Для интеллигенции как субъекта исторического действия история – человеческий опыт, в данном случае, опыт социального идеализма, нацеленного на практическое действие. Поражение – часть этого опыта, как и осмысление поражения. Понятно, что сословность и историческая субъектность (или практический идеализм) могут совмещаться и в одном человеке. Но это совмещение крайне противоречиво и делает само существование интеллигенции проблематичным. Сословность интеллигенции предполагает такие типы поведения как обслуживание власти ради её просвещенности или, например, обращение к обществу от имени нравственных и культурных ценностей. Эти типы поведения могут совпадать, и тогда мы видим морализаторство на службе у власть предержащих, а могут разойтись, когда морализаторство или демонстрация культурной избранности становятся profession de foi. Но и в том и в другом случае интеллигенту трудно выстраивать самостоятельные отношения с историей: он оказывается либо в слишком плотной – политической – связи с ней, что дает иллюзию участия, но не дает возможности отстраниться, либо, напротив, оказывается в роли полпреда истории, раздающего от её имени моральные оценки современности и современникам. И в том и в другом случае рефлексия социального идеализма оказывается не только невыполнимой задачей, но даже и не артикулированной.

Именно эту ситуацию мы и переживаем сегодня, определяя её как исчезновение интеллигенции.

Что означает умолчание о декабристах сегодня – эпизод или изъятие декабристов из исторической памяти за ненужностью и неудобством употребления?175 Для публичных высказываний, как адептов постсоветских изменений, так и их критиков с позиций «всего цивилизованного мира» (то есть европейско-западнических), тему декабристов делает неудобной сама причинно-следственная связь между дворянамиреволюционерами и советской утопией, которая прочно закреплена декабристским мифом. А деконструкция мифа в том случае будет его переосмыслением, если будет устойчивой потребность в открытии актуальных смыслов, что, собственно, т.е. открытие актуальных смыслов и делает историю предметом общественной дискуссии. Но первое условие такой работы с историей – существование самой общественной дискуссии. Агональная риторика доминирует в дебатах по поводу истории и, в целом, определяет атмосферу публичной презентации взглядов. Подобные дебаты часто предстают в медиа-пространстве как имитация общественной дискуссии, но только в исключительных случаях поднимаются до уровня таковой, т.е. рождают новое (для участников и наблюдателей) знание, формулируют новые смыслы. Атмосфера полемики акцентирует в историческом наследии не «что сказано»

(и требует прочтения), а «кем сказано». В регистре «кем сказано» декабристы оказываются заложниками ленинской формулы.

Место декабристов как исторических предтеч большевистской революции затвержено нынешними полемистами со школы и они предпочитают не только не читать Трубецкого или Поджио, но просто не поминать их. Распад советского мира, импровизация нового социально-экономического и политического устройства России актуализировали те «вечные» вопросы устройства страны, которые в свое время вызвали и движение декабристов, и «великие реформы». Но еще актуализировали и те «вечные»

трудности, которые ведут к поражению гражданских движений (еще до того, как они возникают), и к срыву реформ.

Наглядную картину дают системы поиска в русскоязычном Интернете. По количеstrong>

ству страниц и документов в Рунете, в любой из основных поисковых систем (Google, Rambler, Yandex, Mail) декабристы на несколько порядков уступают не только деятелям двадцатого века, но, например, Петру Первому, Ивану Грозному, Александру Третьему, Павлу Первому.

Против правил. На самом излете советской истории, в 1990 году, в тот момент, который можно назвать, если не моментом истины для советской интеллигенции, то преддверием момента истины, Вячеслав Пьецух опубликовал книгу «Роммат», жанр которой определил как роман-фантазия на историческую тему.

Советское, впрочем, не входит в предмет размышлений автора, а слово «интеллигенция» встречается разве что в производном термине «интеллигентщина», когда Пьецух рассуждает о причинах рождения исторического героя, явившегося России в личностях декабристов. Роман Пьецуха нередко вспоминают, когда речь заходит о декабристах, но исключительно, чтобы привести пример альтернативной истории: писатель рассматривает версию возможной победы дворянских революционеров. Однако, и эта альтернативная история, и художественная реконструкция истории состоявшейся в книге, напоминающей больше историософский трактат, нежели какой-либо жанр художественной прозы, подчинены обоснованию концепции «романтического материализма» («роммат»). Романтический материализм Пьецуха представляет историю как накопление человеческого в человеке.

Декабристы – не просто звено русской истории, понимаемой так, а доказательство предложенного понимания истории. Иначе, как исторической непреложностью накопления человеческого176 не объяснить то, что на смену, с одной стороны, скорбномыслящим одиночкам, обличавшим самодержавие, а, с другой стороны, интриганам и корыстолюбцам, совершавшим дворцовые перевороты, пришли революционно настроенные герои, способные к жертве ради высших исторических смыслов, пришел исторический человек.

За полтора десятилетия до выхода в свет романа Вячеслава Пьецуха в научной литературе о декабристах появилась одна из самых заметных и цитируемых работ, посвященная как раз процессу происхождения исторического человека. Это статья Юрия Лотмана, которая открывала сборник о литературном наследии декабристов177, вышедший к 150-летию восстания на Сенатской.

«техническая цель истории есть последовательное накопление и распространение нравственности, а отнюдь не поражения и победы» (Пьецух В.А. Роммат: Романфантазия на историческую тему. – М: СП «Вся Москва», 1990, с. 159).

Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историкопсихологическая категория)//Литературное наследие декабристов. – Ленинград: «Наука», 1975, сс. 25-74.

В фокусе исследования Лотмана не столько их литературное творчество, сколько творение собственных биографий теми, кто был объединен после восстания именем «декабристы». Лотман предложил перенести акцент в оценке декабристской традиции с идеологического плана (т.е. с неназванной в статье концепции «трех поколений-трех классов») на «человеческий» аспект – на традицию «определенного типа поведения», основанную декабристами178. Бытовое, а не только политическое поведение декабристов были направлены на разрушение лицемерия или (чтобы не вносить морализации) «принципиальной двойственности»

поведения европеизированного дворянского общества александровской эпохи179. Открытость поведения будущих декабристов

– жест, который они утверждали ради изменения нормы180. Норма состояла в том, что параллельно существовали сфера «идеологической речи» (как уровень усвоенной европейской культуры) и «сфера практического поведения, связанная с обычаем, бытом, реальными условиями помещичьего хозяйства, реальными обстоятельствами службы»181. С точки зрения первой сферы вторая «как бы не существовала». Вот эту иерархию речевого поведения будущие декабристы нарочито игнорировали, отсюда отмечаемая современниками их «разговорчивость», резкость, прямота, стремление называть вещи своими именами вопреки ритуализированной светскости182. По сути, Лотман подвел концептуальную базу под романтизацию декабристов, продемонстрировав инструментальность своего подхода на решении трудных для героического романтизма вопросов: «болтливость» будущих деТам же, с. 72 <

Там же, стр. 31. Моральная оценка «двойственности» как лицемерия тоже становилась

актуальной. Её оглашал герой комедии Грибоедова. Но декабристы не были людьми обличения и фразы: «Бытовое поведение не менее резко, чем формальное вступление в тайное общество, отгораживало дворянского революционера не только от людей «века минувшего», но и от широкого круга фрондёров, вольнодумцев и «либералистов» (там же, сс.60-61) «Декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история». (там же, с.29), и далее: «именно в создании совершенно нового для России типа человека вклад их в русскую культуру оказался непреходящим и своим приближением к норме, к идеалу напоминающим вклад Пушкина в русскую поэзию.

Весь облик декабриста был неотделим от чувства собственного достоинства» (там же, с.69).

Там же, с.31

Там же, сс.30-31

кабристов, то ли не умевших, то ли не желавших скрывать свою тайную деятельность, демонстративность поведения некоторых их них (Лунина или, например, Чаадаева), поведение на следствии183. Этот подход позволил убедительно сказать и о сложных смыслах подвига декабристок, не обращаясь при этом ни к теме христианства, ни к лирическому романтизму. Речь у Лотмана, скорее, о романтизме историческом – о специфическом поведении группы людей, сознающих, что они делают историю, о том, что люди 1812 года (воевавшие или бывшие детьми и подростками Отечественной войны) стали людьми 14 декабря, благодаря тому, что стали историческими людьми. Когда Лотман пишет о человеческом типе, проявленном в декабристах, он пишет именно об историческом человеке, рассматривающем свои поступки (в т.ч. слова) с точки зрения высшего смысла и памяти потомков184.

Тип поведения, о котором говорит Лотман, он называет «школой гражданственности». В статье написано, что эта школа оказала «значительное воздействие на целое поколение русских людей»185, но читателю середины 70-х было понятно, что статья решала не только задачи исследования девятнадцатого века, но и содержала публицистическое послание. Понятие исторического человека предполагает не только поступки как нравственные жесты, но и движение мысли – работу с историческими (высшими) смыслами и с путями их реализации, но в середине 70-х актуальным представлялся прежде всего нравственный аспект в поведении интеллигенции.

Ситуация России рубежа 20 и 21 веков возвращает к теме поражения исторического человека:

дискредитация высших (то есть исторических) смыслов приводит к тому, что он, исторический человек оказывается лишним и неуместным. Более того, и в ипостаси либерального интеллигента, и в роли радикального революционера, человек, для которого исторические смыслы являются доксой, может, как подвергаться «…бытовое поведение сделалось одним из критериев отбора кандидатов в общество.

Именно на этой основе возникало специфическое для декабристов рыцарство, которое, с одной стороны, определило нравственное обаяние декабристской традиции в русской культуре, а с другой – сослужило им плохую службу в трагических условиях следствия и неожиданно обернулось нестойкостью: они не были психологически подготовлены к тому, чтобы действовать в условиях узаконенной подлости» (там же, с.38).

Лотман Ю., ук.изд., с. 69.

Там же, с.29

осмеянию, так и вызывать чувство общественной опасности, поскольку дискредитация исторических смыслов произошла не без активного участия этого социального типа.

В романе-фантазии Вячеслава Пьецуха в силу некоего случайного стечения обстоятельств декабрьская революция 1825 года побеждает и вызывает цепь событий, меняющих знакомый нам ход российской истории. Правда, самодержавие, в конце концов, реставрировано, но всё же страна к началу двадцатого века всерьез европеизируется, первая мировая война, хотя и не отменяется, но для России завершается не революцией, а по-европейски

– парламентскими дебатами. И дорогая нам русская культура девятнадцатого века меняет свою физиономию в сторону бюргерской Европы – становится попроще, не столь критичной, масштабной и всемирной. Однако, писатель возвращает свою фантазию из полета обратно на Сенатскую площадь, причем не для того, чтобы рассмотреть вопрос, почему восстание не победило (дворцовые перевороты века восемнадцатого совершались в Петербурге куда более малыми усилиями), а для того, чтобы разобраться, зачем «понадобилось, чтобы оно закончилось именно поражением»186. Именно этот вопрос Вячеслав Пьецух считает вопросом № 1, отодвигая на вторую очередь вопрос о причинах поражения: в истории случайностей не бывает и, если поражение случилось, значит, это человечеству понадобилось. А декабристы

– проводники исторической целесообразности, они «потерпели поражение потому, что перед ними стояла цель распространения нравственности, а не упразднения самовластья»187.

Историки в советское время альтернативную историю не моделировали. Исключение – глава «Фантастический 1826-й»

в книге Натана Эйдельмана о Сергее Муравьеве-Апостоле188.

Автор позволил себе в биографической повести то, что не позволили бы ему коллеги в научном труде. Историк разворачивает достаточно убедительную картину возможного развития Пьецух В.А. Роммат: Роман-фантазия на историческую тему. – М: СП «Вся Москва», 1990, с.97.

Там же, с.159. Впрочем, автор подчеркивает, что, если исходить из исторических смыслов, то поражение революционной попытки декабристов – их победа. Свергнув власть и реализуя свои замыслы, они, очевидно, не выполнили бы или недостаточно исполнили бы своё нравственное предназначение.

Эйдельман Н.Я. Апостол Сергей. – М: Политиздат, 1975 -391 с. (серия «Пламенные революционеры»). Фрагмент, о котором здесь идет речь на сс. 255-264.

событий в первые месяцы 1826 года. Фактором, определяющим иной исход дел, нежели состоявшийся (принцип реконструкции

– «Не было. Могло быть»), становится присоединение 2-й армии по частям к мятежному Черниговскому полку. Версия событий по Эйдельману разворачивается последовательно, логично, без вбрасывания «джокера» (разве что союз новых русских властей с новыми польскими против Пруссии и Австрии), но хронология через пару месяцев ускользает из прогнозирования, веер вариантов расширяется и в то же время всё жестче напоминают о себе ограничения, накладываемые на действующих лиц историческими условиями и мировоззрением. Кажется, всё вернется на круги своя. Кроме, разве что, отмененного крепостного права и вмененной Конституции. Но это главное, это совершилось и в этом победа декабристов, даже если лично они потерпят поражение.

Почему не победили, и что было бы, если бы победили? Казалось бы на этих вопросах и вырастает альтернативная история.

Но это квазивариативность, имитация альтернатив, поскольку версии оборачиваются логикой «краткого курса» (не случилось, значит, исторически не созрело) и карамзинской вертикали (историю России определяет верховная власть). Альтернативная история – это взгляд на Россию как на страну альтернатив, в которой сосуществуют и взаимодействуют альтернативы. И живут они не столько во власти и в тех, кто за власть борется, сколько в повседневности, в многообразии укладов, в персональных моделях социального поведения. Политические альтернативы тогда состоятельны и имеют смысл и силу, когда обращаются к этим социальным альтернативам. Для самих декабристов альтернативой стала не проекция не случившейся победы, а сибирская жизнь.

Если открыть их письма и мемуарные записи, явно или скрыто пульсирует сибирский духовный опыт, позволяющий смотреть на Россию из внесословного мира, а на историю из мира внеисторического. Не взгляд путешественника, а взгляд и мысли людей, для которых Сибирь стала местом повседневной жизни и местом оставшейся части жизни. Большинство из них – во всяком случае те, кто оставил письменные следы, не доживало, а жило полноценной жизнью, исходя из того, что другой земной жизни не будет. Вопросы, вызвавшие мыслительную работу Поджио, выросли из несовпадения его имперско-сословного и сибирского опытов. Точно так же, как вопросы Чаадаева к русской истории выросли из внутреннего диалога русского и европейского опытов, а интеллектуальное напряжение «Бориса Годунова» из невозможности совместить мир Царскосельского лицея и светского Петербурга с миром деревенской Псковщины, именуемой сегодня Пушкиногорьем.

Наследство до востребования. Отношения человека с историей в России – синоним отношений с властью. Главная особенность исторического существования России в том, что с момента вхождения страны в историю, то есть с начала 18 века, всегда роль субъекта истории, монополия на эту роль узурпировалась властью. Поэтому личный исторический опыт мог быть рожден только отстранением от власти, и это было поступком. А значит, отношения с властью нужно было объяснить – если не людям, то по крайней мере самому себе. Логика «краткого курса» – не авторское изобретение Сталина и даже не ленинская формула о трех революционных поколениях. Его логика – безальтернативность, которая начинается с запрета историческому человеку быть субъектом истории, если он не отождествляет себя с империей, то есть централизованной имперской властью. Отношения с властью оказываются импульсом для философии истории и ее предметом. И философия истории сама по себе как заявление о личном неотчуждаемом историческом опыте, как заявление о странности привычного хода вещей, а, значит, оправдание/обоснование возможных альтернатив была поступком. Достаточно вспомнить «Бориса Годунова», «Философические письма», «Былое и думы». Пушкинское «и я бы мог...» рядом с фигурками повешенных – переживание поэта, избежавшего расправы, но и вопрошание к историческим смыслам, и образ русской истории, в которой личный выбор уже ищет себе место, в которой человек пытается быть собой и найти общий путь к стране, где он мог бы быть собой. Для Пушкина быть собой – значит наследником Пугачева и Вольтера, собеседником Чаадаева и Николая I. Из этого же полдня 10 июля 1826 года, в который нас возвращают «Записки» Поджио, рождается «Философическое письмо» Чаадаева и его, Чаадаева, спор с Пушкиным.

Осмысливая человеческий опыт, отношения человека с историей, человек из России тем самым отстаивает право быть субъектом истории, оппонирует власти или порывает с нею. Потребность в философии истории пульсирует в русской культуре ХIX-XX веков, однако, назвав имена Пушкина, Чаадаева, Герцена, Толстого, Георгия Федотова, вспомнив «Вехи» и «Из глубины» мы обозначим индивидуальные прорывы, высокие образцы, но не традицию. Необходимость определиться в отношениях с властью – предмет столь насущный и кровоточащий, что придавливает мыслительную работу, мешает философскому обращению с историей. Человеку с кровоточащей раной трудно философствовать – не позволяет прерывистое дыхание. Оттого и редки прорывы в философию истории, поэтому так просто избежать интеллектуальной работы, соблазнившись справедливостью нравственных приговоров.

Социальный идеализм нуждается в наследстве декабристов как в ресурсе интеллектуальном, что было недостаточно осознано в рамках советского декабристского мифа. Отношение к наследию декабристов как к ресурсу нравственному точно также оставляет нас в пределах политики, как и умолчание о декабристах. Необходимая сегодня рефлексия социального идеализма

– пересмотр им своих оснований, ориентация в принципиально иной эпохе, когда исторический человек должен учиться жить в неисторическом мире, где история лишь одна из форм человеческого существования (значимая и необходимая, но одна из).

Когда для продвижения страны (жизни) к социальному идеалу (из истории выведенному и усвоенному с образованием и средой) исторического опыта не хватает. Исторический опыт

– еще необходимый ресурс для такого движения, но уже недостаточный. Претензии исторических смыслов на доминирование разрушительны для самих основ жизни, поскольку смыслы истории не абсолютны, а их доминирование навязано политикой и инерцией мировоззренческих форм. Необходим социальный опыт, приобретаемый во внеисторических обстоятельствах, где дыхание глобального мира, вектор прогресса, напор мейнстримов воспринимается как нечто внешнее, чужое (и даже чуждое).

Переплетение исторического и внеисторического – пространство, время и альтернативы страны, которая называется Россия.

Политтехнологические схватки и идейные битвы происходят вне этого пространства и времени, и без какого-либо интереса к альтернативам. Поэтому задачи сегодняшней работы с историческими смыслами сродни той, к которой принуждены были своим выбором и судьбой те, кого назвали людьми 14 декабря. Вовлеченные в историю 1812 годом и мечтой о переустройстве российской жизни, они заново устанавливали свои отношения с историей после Сенатской площади и Петропавловской крепости. Их работа с историческими смыслами не сводилась к выяснению отношений с самодержавием, или, переводя на сегодняшний язык, происходила не в пределах политики. Переживание Александра Поджио вызвало в комендантский зал Петропавловки всех действующих лиц русской истории не ради морального суда над теми, кто выносит приговор ему и его товарищам, и не ради тривиального вывода: есть те, кто обслуживает власть, а есть те, кто дерзнул изменить ход вещей. Его интересовало, обречена ли страна на расхождение между властными предписаниями и индивидуальным выбором в пользу высших смыслов. Логику происходящего в маленьком зале, ставшим пространством русской истории, нельзя было постигнуть, если, всматриваясь в лица присутствующих современников, не пытаться разглядеть черты предков и потомков. История оказалась личным духовным опытом, в котором необходима интеллектуальная составляющая, а не только готовность давать нравственные оценки. А на место высших смыслов становится простой и понятный вопрос: может ли история позволить человеку быть самим собой? Или эта цель так же недоступна, как и высшие смыслы?

Шаги, которые предполагает актуализация декабристского наследия уже за рамками советского мифа, сопряжены с экзистенциальными трудностями и интеллектуальными усилиями:

признание себя наследником не только побед (империи), но и поражений, и принятие мысли, что в России – в её истории и в настоящем существуют альтернативы, а не «социальный материал», который сопротивляется. И существуют эти альтернативы за стенами комендантского зала, где напротив друг друга те, кто остался элитой, и те, кто из элиты выброшен.

–  –  –

Издательство «Оттиск».

Лицензия ЛР № 066064 от 10.08.1998.

Подписано в печать 21.05.2014 г.

Формат 60х84 1/32 Отпечатано в типографии «Оттиск»

Печать офсетная. Бумага офсетная.

Усл. печ. л. 8,3. Уч.-изд. л. 10,4.

Тираж 300 экз. Заказ № 185.

664025, г. Иркутск, ул.5-й Армии, 26.

Тел./ факс: (3952) 34-32-34, 241-242.

E-mail: ottisk@irmail.ru

Pages:     | 1 | 2 ||



Похожие работы:

«ПАРАД М ИРОВ Джеймс Сайр а тирт Санкт-Петербург Издательство "Мирт" 1997 г. ББК 86.376 Са 12 Перевод с английского J. Sire "The Universe Next Door" Inter-Varsity Press Д. Сайр Ca 12 Парад миров/ Пер. с англ. — СПб.: "Мирт", 1997. — 248 с. ISBN: 5-8...»

«I. Наименование дисциплины: "Древнерусская агиография"; II. Шифр дисциплины / практики (присваивается Управлением академической политики и организации учебного процесса);III. Цели и задачи дисциплины / практики: А. Цели дисциплины / практики/ Целями освоения дисциплины "Древнерусская агиография" является из...»

«Виталий Вячеславович Иванов Глава субъекта Российской Федерации: политическая и юридическая история института (1990-2013) Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=659...»

«Н.С. ТИМАШЕВ КАК ВОЗНИКАЮТ ВОЙНЫ Войны — одно из величайших бедствий человечества (в наш атомный век война особенно страшна). И все-таки войны возникают и губят миллионы человеческих жизней, поглощают огромные материальные средства...»

«УСТАНОВКА ПО МАRATL(TYME) РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Версия документа 0.3 Дата документа 07.12.16 СОДЕРЖАНИЕ УСТАНОВКА ПО МАРАЛ. 2 ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ НАСТРОЙКА 10 Режим автоматического включения автомата. 10 Режим автоматического запуска ПО Maratl 11 ПЕРЕХОД В...»

«АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ОАО "МСП БАНК" МАРТ 2011 СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОДДЕРЖКИ МАЛОГО И СРЕДНЕГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА В ВЕЛИКОБРИТАНИИ АНАЛИТИЧЕСКАЯ СПРАВКА АВТОРЫ: ИСАЕВ А.О. ВЛАСОВ О.В. ШАМРАЙ А.А. МОСКВА 2011 СОДЕРЖАНИЕ стр. 1. КРАТКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА 2. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ...»

«М. Пляцковский "РОСМЭН" М. Пляцковский Художник А. Резников Москва " Р О С М Э Н " 1997 ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ О д и н пират случайно с п а с с я со своего тонущего к о р а б л я. П л ы л п л ы л на обломке мачты по океану и п р и п л ы л на необи­ таемый остров. Когда он очухался, то подумал: "Кого бы ограбить?" Но к...»

«Муниципальное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Дом детского творчества" Проектно-исследовательская работа "Табуреты незаменимая вещь!"Выполнил: Глотов Алексей, ученик 7 класса О...»

«Новосибирская Библейская Богословская Семинария ИНФОРМАЦИОННЫЙ БУКЛЕТ Выпуск № 3 Приоритетом Новосибирской ством аккуратного применения грамматико-исторического метода толкования. семинарии является верность Мы верим, что авторы Писания были первыми и поСвященному Писанию следними авторами текста, и отрицае...»

«DOI 10.24249/2309-9917-2017-23-3-65-77 И. Антанасиевич Сербские истории русских художников Аннотация: Статья посвящена вкладу русских художников-эмигрантов в формирование в 1930-е гг. в искусстве Королевства Югославии нового жанра рисованного повествования – комикса, или, по-сербски, "стри...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Зав. кафедрой Председатель ГЭК, Новейшей истории России д. и. н. Алексеев А. И. Ходяков М. В. // // Дипломная работа на тему: Проблема государственной независ...»

«Переславский совет Всероссийской общественной организации Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры Переславль-Залесский государственный историко-архитектурный...»

«Касьянов Валерий Васильевич Kasyanov Valery Vasilyevich доктор социологических наук, Doctor of Social Sciences, доктор исторических наук, профессор Doctor of Historical Sciences, Professor г. Крас...»

«ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ЮРИДИЧЕСКИЕ НАУКИ. Криминалистика, уголовное право и процесс №6 КРИМИНАЛИСТИКА, УГОЛОВНОЕ ПРАВО И ПРОЦЕСС УДК 325:343.343.6 РАЗВИТИЕ ПРАВОВЫХ НОРМ, РЕГУЛИРУЮЩИХ МИГРАЦИЮ НАСЕЛЕНИЯ В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ И ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЕЕ НЕЛЕГАЛЬНЫМ ФОРМАМ канд. юрид. наук, доц. О.И...»

«РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ НЕФТИ и ГАЗА (национальный исследовательский университет) имени И.М. Губкина ПРОГРАММА вступительного экзамена по истории для поступающих на 1–ый курс РГУ нефти и га...»

«Вестник ПСТГУ IV: Педагогика. Психология 2012. Вып. 3 (26). С. 43–67 ИСТОРИКО-ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА РАЗВИТИЯ ТЕОРИИ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ ДЕТЕЙ ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА О. М. ПОТАПО...»

«А К А Д Е М И Я Н А У К СССР ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) р Цуеская литература Год издания восьмой СОДЕРЖАНИЕ Стр. Б. Реизов. Об и з у ч е н и и л и т е р а т у р ы в современную эпоху 3 Д. Лихачев. П р и н ц и п историзма в и з у ч е...»

«Владимир Мазур Ночной Разговор с Богом Статьи и проповеди, опубликованные на нашем сайте Глас Вопиющего в разделе Учение, Межконфессиональное собрание и Миссия Маслин, были написаны мною по откровению от Бога. Я, от начала обращени...»

«Юрий Владимирович Пуздрач История российского конституционализма IX–XX веков Серия "Конституционное, муниципальное и административное право" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11221005 История российского конституционализма IX–XX веков: Юридический центр Пресс; СП...»

«Е. Ю. Дубровская ИЯЛИ КарНЦ РАН, Петрозаводск Российские военные власти и Сердобольская учительская семинария: противостояние в карельском приграничье в начале ХХ в. Среди конкретных задач, стоящих перед автором, одной из самых важных яв...»

«ДАВЛЯТОВ АЮБ ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ПРИНЯТЫХ РЕШЕНИЙ И МЕРОПРИЯТИЙ ПРАВИТЕЛЬСТВА ТАДЖИКСКОЙ АССР И ИХ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ Специальность 07.00.02 – Отечественная история (исторические науки) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Душанбе -2016 Работа выполнена на кафедре истории таджикского народа Таджикского национал...»

«Тема урока "Мир. Прогресс. Права человека". Цели и задачи: познакомиться с личностью и деятельностью А.Д.Сахарова, сохранить память о выдающемся гражданине страны; знать и применять исторические и обществоведческие поняти...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.