WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 || 3 |

«М.Я. Рожанский Сибирь как пространство памяти Рожанский М.Я. Сибирь как пространство памяти Памятник В.М. Шукшину на горе Пикет в с. Сростки М.Я. ...»

-- [ Страница 2 ] --

В ознаменование 3-й годовщины Великой Октябрьской революции Исполнительный комитет постановляет:

Прежние наименования нижеуказанных предместий, площадей, улиц, садов и скве ров упразднить и заменить их новыми.

Предместья:

Иннокентьевский поселок – поселок Ленина, Глазковское – в предместье Свердлова, Знаменское – в предместье Марата, Вознесенское – в предместье Зиновьева.

Площади:

Тихвинскую – в площадь Ш-го Интернационала, Ивановскую – в площадь Труда, Успенскую – в площадь Декабристов.

Улицы:

Большую – в улицу Маркса, Амурскую – в Ленина, Верхне-Амурскую – в 25-го Октября, Нижне-Амурскую – в 4-го Июля, Шалашниковскую – в Октябрьской Революции, Ланинскую – в Декабрьских Событий, Тихвинскую – в Красной Звезды, Ивановскую – в Пролетарскую, Иерусалимские (10) – в Советские, Солдатские (6) – в Красноармейские Казарминскую – Красного Восстания Саломатовскую – Карла Либкнехта, Преображенскую – Тимирязева, Графо-Кутайсовскую – Троцкого, Баснинскую – Свердлова, Харлампиевскую – Горького, Почтамтскую – Стеньки Разина, Луговую – Марата, Пестеревскую – Урицкого, Благовещенскую – Володарского, Трапезниковскую – Желябова, Медведниковскую – Халтурина Главно-Иерусалимскую – Коммунаров, Котельниковскую – Фурье, Матрешинскую – Перовской, Успенскую – Плеханова, Театральный Кантонинский переулок – Коммунистический, Жандармскую – Фридриха Энгельса, Казачьи – Красно-Казачьи, Спасо-Лютеранскую – Лассаля Дворянскую – Рабочая, Чудотворную – Бограда, Толкучую – Гусарова, Юнкерский переулок – в Красный, Владимирский переулок – в Рабочий, Зверевский переулок – в Бабушкина, Пирожковский – Коммунальный, Селивановский – Гершевича, Адмиралтейскую улицу – Крестьянина, Монастырскую – Сергея Лазо Институтскую – Детская, Дьячковскую – Щедрина, Кравецкую – Глеба Успенского, Покровскую – Шевцова.



Скверы и сады:

Александровский сквер – Парижской коммуны, Интендантский сад – Розы Люксембург, Сукачевский сад – Детский.

Председатель А. Шнейдер, Секретарь М. Бублеев Глава третья. Память города без прошлого.

Устная история ударных строек.

Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа.

«Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…». Мужики швыряли в него чтонибудь, он замолкал. Потом начинал хрюкать – в него опять что-нибудь швыряли. Днём его налаживали и наутро он опять «Говорит Москва..». И так каждый день..» (Клара Т. ) Палатка, в которой зимой 1955/56 года жила моя собеседница

– стандартная армейская двадцатиместная. В таких жило большинство приехавших в первую зиму строительства Братской ГЭС. Обустройство и быт в этих стандартных палатках стандартными не были.

«Стали ставить палатку, а я говорю: «Ген, давай походим, может быть, где тут и есть место в старых». Он: «Ну чё, лучше давай в новой палатке, там и запах будет свежий и всё, а чё в старых палатках.» В общем, мы в несколько старых палаток зашли, а там уже знаете как: и прокурено и провонено. А в одну палатку зашли, там мужики жили одни, еще жены не приехали.

А одна приехала. И приехала с двумя ребятишками... Остальные ждали, когда приедут супруги ихние, молодые. И вот мы зашли в эту палатку, и я гляжу. Я сразу углядела: с одной стороны стоят лавочки и на них ведра с водой и бак с водой. А в другой стороне тоже такая клетушка, прям низко двери, там дровник.

Днём натаскивают, чтобы ночью сжечь эти дрова.





Я говорю «давай здесь остановимся» (Клара.Т.) В палатке до осени, когда построили первые квартиры, жило пять семей, включая Клару с мужем: «В двух противоположных углах печки. Между семьями дощатые перегородки, сверху занавесочками закрытые, чтобы не занозиться… Каждый день привозили машину дров. И за сутки её почти всю сжигали – буржуйка-то быстро прогорает». Дров уходило так много еще и потому, что в палатке весь день кто-то из обитателей был – хотя бы молодая мама со своими двумя маленькими детьми.

А вот повседневность (точнее, еженощный быт) зимы 1955/56 года в такой же палатке, ставшей общежитием учителей:

«Жили все вместе. Сначала перегородки были, потом сломали, чтобы теплее было. А учитель химии-мужчина говорит Александре Ивановне (их кровати рядом стояли): давайте, – говорит, – каждый в своей кровати накроемся сначала вашим одеялом, потом одеждой, потом моим одеялом. Иногда ветер страшенный ночью – палатку раскачивает, печку раскачивает

– искры на палатку падают, дырочки прожигает. Мне говорили: «Не мой волосы на ночь». Ну не могу же я так в школу пойти с головой немытой. А кровати стояли вдоль стены. И у меня коса примерзла. Потом папа с мамой ко мне из Кяхты приехали – днем топить стали. Корреспонденты из «Комсомолки»

приехали: как вы можете так в палатках? Живём, другого нет, пристраивались как-то».(Людмила З. ) Около этой палатки стоял энергопоезд, который «тарахтел страшенным образом и ничего не слышно. Зато светло». Несмотря на шум энергопоезда, доносился и звук репродуктора, установленного рядом с палаткой на столбе. И «когда в 6 утра радио начинало играть гимн, соседка по палатке (учительница физкультуры) поднимала всех. И мы все, стоя, пели гимн» (Людмила З.) Хочется добавить «и так каждый день», чтобы подчеркнуть перекличку этого эпизода с рассказом Клары Т. о том, как из другой палатки в другой репродуктор швыряли что-нибудь тяжелое еще до того, как из него раздавался гимн34. На большую стройку людей приводили разные жизненные траектории, мотивы приезда были различны, разными были и требования к быту и способность обустроить его. Различалось и отношение к идеологическому миру, в который стройка была погружена.

Данная статья является частью исследования советского идеализма, его природы и противоречий35. Молодые сибирские города – обязательное поле для исследований «советского» как Разницу между двумя этими картинками можно объяснить отчасти календарно: Клара Т. прибыла на стройку в конце декабря, а Людмила З. – к началу учебного года. Возможно, описанный ею внутренний ритуал за какой-то период времени изжил себя, но представить что-то подобное в «семейной палатке», где проживала Клара, невозможно.

См. подробнее: Рожанский М. Дневник советской девушки//Интер, 2007, №4, сс.55-70; ;

Рожанский М. Разномыслие в условиях добровольной несвободы: поколения советских идеалистов// Разномыслие в СССР и России (1945-2008)/под общей ред. Б.М.Фирсова.

личностного феномена, не сводимого к тотальному воздействию воспитания, изоляции от мира и к подавлению личности. Исследовательский фокус на «эйфории коллективизма» позволяет рассмотреть сложное переплетение индивидуального и коллективного, динамику коллективных ценностей и их отношений с ценностями официальными. Реконструкция социальных миров «ударных строек», молодых городов Сибири позволяет достаточно отчетливо увидеть, что коллективные ценности и правила советской жизни в значительной степени не совпадали с ценностями официальными даже в тех случаях, когда подобный коллективизм, естественно складывающийся из потребностей и действий людей, приветствовался и эксплуатировался. Более того, несовпадение, о котором идет речь, оказывается одним из факторов, разрушающих советскую систему. В конце пятидесятых-начале шестидесятых годов (период, о котором в основном идет речь в статье) до разрушения советского мира или «советской цивилизации» еще достаточно далеко, этот период можно назвать «золотым веком» советской истории, но именно поэтому исследование советского сознания в его противоречиях заставляет обращать особое внимание на этот период.

В коллективной научной работе «Социокультурный феномен шестидесятых», вышедшей в РГГУ36, «феномен шестидесятых»

исследован как кризис советского сознания. На титульном развороте фотография Юрия Гагарина, обложка оформлена фотопанорамой молодого сибирского города. Но статьи, составившие книгу, посвящены культурной жизни Москвы, Ленинграда, новосибирского Академгородка. Ударные стройки и молодые города

– не просто часть социальной атмосферы шестидесятых, в молодых городах выявлялись сущностные противоречия советского идеализма, идеалы сталкивались с идеократией. Но географическое ограничение как темы «шестидесятых», так и темы разрушения советского сознания «столицами» характерно для работ о поздней советской истории. А сибирские великие стройки служат, в основном, для иллюстрации исторического оптимизма «оттепели». Наиболее выпуклый пример – классическая книга

– СПб.:изд-во ЕУСПб, 2010, сс. 180-206; Рожанский М. Между настоящим и реальностью: оптика советского идеализма//Человек, 2010, №5, сс.47-57.

Социокультурный феномен шестидесятых/Сост. В.И.Тюпа, О.В.Федунина. М.:РГГУ, П. Вайля и А.Гениса о мире советского человека шестидесятых годов. Идеал отождествляется с предписанной свыше идеологией, энтузиазм привычно связан с мечтой о коммунизме: «Не Братскую ГЭС строили молодые энтузиасты, а обещанный Лениным и Хрущевым коммунизм. До осуществления мечты оставался один шаг, полшага…»37 Параграф о Сибири в книге «Мир советского человека» – всего лишь небольшое эссе. Представить советские шестидесятые без сибирских свершений невозможно, но тема при попытке рассмотреть её в динамике и в географии становится необъятной и единственной возможностью остается именно эссе, выстроенное на предельных обобщениях и ярких метафорах. Братская ГЭС послужила авторам такой метафорой.

Источники исследования, представленного в данной статье

– прежде всего, биографические интервью, собранные в сибирских городах Ангарске, Братске, Усть-Илимске, Дивногорске в 1994-2006 гг., а также интервью, полученные в 2010-2011 годах в Байкальске и Северобайкальске.

Рождение Братска – это вторая половина 50-х годов – начало 60-х, Усть-Илимска – середина 60-х-начало 70-х (Усть-Илимск пережил и «второе рождение», строительство так называемого «нового города», но оно практически за рамками этой статьи).

В статье особое внимание уделено первым годам строительства Братской ГЭС, поскольку начало строительства совпало со сменой эпох (в социально-политическом измерении – началом публичного отмежевания от репрессивных методов руководства) и стройка оказалась «переходной», если смотреть с исторической дистанции. Она была первой крупной стройкой без использования труда заключенных, если говорить о строительстве самой гидроэлектростанции. В отличие от «великих строек» тридцатых годов строительство Братской ГЭС не наделялось функциями «перековки» осужденных и воспитания, которое также понималось как «перековка» в человека советского. В книге Стивена Коткина ( St.Kotkin) о Магнитогорске38 речь об «ударном строительстве», управление которым осуществлялось как «красными директорами» и инженерами, так и НКВД. На стройке были задействованы Вайль П., Генис А, 60-е. Мир советского человека. – М.: «Новое литературное обозрение», 1996, с. 83.

Kotkin St. Magnetic mountain: Stalinism as a civilization – University of California Press:

Berkeley and Los Angeles, 1995 как добровольцы, так и репрессированные. Архивные материалы позволили историку всмотреться в микрокосм сталинского социализма, проследить превращение человека, выросшего в дореволюционной и «нэповской» России в активиста и проводника нового образа жизни39. Однако, природа письменных источников задает и некоторые ограничения. Хотя «позитивная интеграция»

рассматривается как процесс системный, внимание неизбежно на том, что предлагается «сверху» и как в предложенные формы активности и правила игры включаются (или не включаются) люди, оказавшиеся в Магнитогорске. В данном исследовании фокус несколько иной – импровизация нового образа жизни, самореализация людей в сообществе, которое складывается на новом месте коллективной жизни. Этот фокус, во-первых, необходим

– именно потому, что на строительство приезжали и оставались в городе добровольно. Во-вторых, этот фокус возможен – если опираться на «устную историю». Временная дистанция до пятидесяти лет (в случае первостроителей Братска) и менее (в случаях Усть-Илимска, Дивногорска, Байкальска и БАМа) позволила опереться на биографические интервью40. Меня интересовало не овладение способом «говорить по-большевистски» (и думать по-большевистски или по-коммунистически). Такое овладение может быть циничным, могло быть вполне имманентным, но это тот уровень включенности в воспроизводство системы, которому предшествует выбор людей в пользу жизни в новом городе.

Интересовал и интересует именно этот выбор и его сегодняшнее обоснование теми, кто не только приехал на новое место, но и остался в формирующемся человеческом сообществе, участвовал в его создании и принял как своё, как «магнитную гору», пользуясь метафорической игрой St.Kotkin.

Данная глава опирается на материалы исследования «советского» как личностного феномена, не сводимого к тотальному воздействию воспитания, изоляции от мира и к подавлению личности41.

см. главу “Speaking Bolshevik” в книге Стивена Коткина.

Значительная часть интервью собрана еще в 90-х годах Рожанский М. Дневник советской девушки// Интер, 2007, №4, сс.55-70; Рожанский М.

Разномыслие в условиях добровольной несвободы: поколения советских идеалистов// Разномыслие в СССР и России (1945-2008) – СПб.:изд-во ЕУСПб, 2010, сс. 180-206; Рожанский М. Между настоящим и реальностью: оптика советского идеализма//Человек, 2010, №5, сс.47-57.

В базе интервью, взятых в Братске, есть пятидневное биографическое интервью (примерно 12 часов) с Кларой Алексеевной Тимониной (далее Клара Т.). Оно стало опорным для статьи. Биографическое повествование используется не как иллюстрация, а как способ удержать антропологический фокус анализа – это возможно только через детальное видение биографии человека. Материалы, связанные с Усть-Илимском, дают возможность рассмотреть исследуемый феномен в контексте нескольких десятилетий.

У тех, кто в сибирских «великих стройках» участвовал, слово энтузиазм не вызывает возражений, но сами они это понятие если и используют, то со снижающими оговорками. Самоотдачу, которую проявляли участники этих строек, они никогда не объясняют воздействием пропаганды или верой в коммунизм.

Но все собеседники без исключения (заметим, что все они из числа тех, кто остался жить в построенном городе) об этих особых настроениях и исключительной психологической атмосфере говорят. Клара Т. обозначила эту психологическую атмосферу кратко «Эйфория была». Некоторые из вспоминающих не только выражают ностальгию по этому поводу – в их повествовании без каких-либо специальных вопросов с моей стороны возникает и рефлексия по поводу этой «эйфории». Они пытаются объяснить себе и мне, почему «эйфория» возникала, но никогда и никто не рассматривает её в негативных коннотациях. Даже в подобной рефлексии эйфория коллективизма, пережитая когда-то, расценивается как большая личная жизненная удача тех, кто приехал на стройку и остался на ней.

Первостроители: нужда и романтика. Что вело людей в необжитые места? Чаще всего желание и/или необходимость начать новую жизнь. «Нужда гнала и романтика была» – лапидарно ответила на этот вопрос Клара Т. Они с мужем приехали на строительство 30 декабря 1955 года. В тот день было 56 градусов мороза («Оказывается, действительно, мозги замерзают – это не преувеличение»). В гостинице («вот – две палатки стоят») гомон, «чафир» и горячее обсуждение вновь прибывшими, на какой именно участок строительства надо попасть. Назавтра, когда определялись с жильем, увидели в приглянувшейся им палатке молодую пару с двумя маленькими детьми и решили: «С детьми приехали, а мы-то уж проживем».

В лаборатории по испытаниям энергооборудования, где работала Клара Т., сложился небольшой коллектив людей с разными, но в чем-то типичными биографиями послевоенного времени:

С. – «в Норильске десять лет отработал, реабилитирован.

Очень многие остались в Братске на строительстве. Почему?

Ну вот он. Сам из Минска. Дом разбит, ничего там нет. Ну вот он остался»

К. – «Вот как судьба человеком. Впервые встретила еврея, который работал шофером. В финскую войну работал на полуторке – остался жив. Всю войну был сапером. Остался жив.

Получилось пять лет и оказалось эта служба не засчитывается и «надо еще действительную». После действительной восемь лет был в армии, потом сюда».

П. – «этот сидел уже у нас, на Вихоревке (поселок недалеко от Братска – М.Р.)»

П.Г. – «Он был рентгенолог, всю войну прошел в медсанбате.

Вернулся домой, всё нормально, встретили – выпили. Он говорит: «неправильно, что в Германии простые люди все на помойках живут. У них тоже всё хорошо устроено. У них не колхозы, но у них тоже кооперативы. Фермер арендует технику, заключают соглашение о покупке продукции». Ему дали десять лет. А были все совершенно свои.»

В. – «Родом из поволжских немцев. Работал электриком у Павлова – физиолога. В июне сорок первого был в деревне. Когда началась война, был три дня на покосе. «Возвращаюсь – идет техника, не обратил внимания, там шли маневры. А мне «Хэнде хок». Батрачил, всё делал». Затем откатывался вместе с немцами от наступавшей советской армии, арестован и после пыток В. подписал признание. «Ему в камере говорят: подпиши, отсидишь срок в Тайшете и выйдешь, а так живым не оставят после того, что с тобой делали. Ну и решил: подпишу, отсижу в Ташкенте в тепле. А его всё везут и везут – в Тайшет. А жена с сыном приехали к нему. Его мало посылали на лесоразработки

– на все руки мастер, женам начальства надо шить – машинку надо отремонтировать там. Он несгибаемый такой, выжил потому, что дал себе приказ молчать.

Такие люди собрались у меня в лаборатории».

А вот рассказ о коллеге из другого инженерно-технического подразделения, с которой Клара подружилась в Братске:

«Она вечно скрывает, сколько ей лет. Но она действительно не знает, сколько ей лет. Дело в том, что отца у нее репрессировали. Сама она Рабинович. Эта фамилии ее очень сильно… В те время она бы никогда не поступила. Она все скрывала. А как только у них задалась возможность с Дмитрием, вроде сначала и брак-то они условный сделали, чтобы ей сменить фамилию.

Иначе она бы не поступила в институт».

Вот семейное предание о деде, поведанное человеком, родившимся в Братске: «бабушка говорит, те переживания, которые он перенес, когда он видел разоренную Европу – разоренная Европа может быть лучше, чем Россия в мирное время. Он пришел и просто начал пить… потом просто бросил пить и начал чем-то заниматься и стал деньги носить в дом. Потом приехал «воронок» и забрал его. Ему дали статью за соучастие в вооруженном бандитизме. Он как соучастник, а не то что участник.

Его отправили «на химию». Сначала их куда-то в Сибирь шибанули: лес рубил, а потом его кинули сюда строить Братск и Братскую ГЭС. А моя бабушка, она забрала дочь – мою мать – и поехала за мужем в Сибирь, как декабристка» (Вячеслав П.).

Приведенные свидетельства о людях «с непростыми судьбами», которые были взрослыми во время войны. Но на стройке преобладали (особенно на рабочих специальностях) те, кто во время войны были детьми или подростками. Многие ехали сразу после демобилизации из армии, кто-то из сибирских деревень, кто-то с других строек, проходивших не в таких экстремальных условиях, у кого-то были уже непростые жизненные истории. У всех были, безусловно, непростые характеры и способность к самостоятельному решению – во всяком случае, у тех, кто остался в Братске.

Вот свидетельство о тех, кто был занят на непосредственно строительных работах:

«Моя подружка сюда приехала из Москвы тоже по комсомольской путевке. Целый поезд был. Ну, конечно, девчонки после окончания школы, та, например, в институт не попала. Она поступила, но подружка ее не поступила и по этой причине она за компанию не стала учиться. И приехали сюда. Тетка ее готовила. Стеженки, говорит, им дали. Лето было, а думали, что мороз тут. Удивительное дело. И, вот, этих девчонок потом отправили работать на ЛЭП. Эту ЛЭП строили не 220, а 110.

Первую ЛЭП вели из Иркутска... Они работали там на бетоне.

Нужно было все опоры бетонировать. Это кошмар. Зима, палатки, холодина. Приходили в робах в бетоне, так и плюхались на кровати. Потом утром вставали, с себя их сдирали, что-то на себя одевали и опять шли работать. Как можно было девчонок туда отправлять. Потом уже удивлялись. Мыслимое ли дело. Работали наравне с мужчинами. ( Людмила З.) Управленцы – в том числе и вполне добросовестные – обращались к энтузиазму подчиненных как к средству, позволяющему компенсировать пороки хозяйственной организации. Леонид Шинкарев цитирует начальника одного из участков строительства Иркутской ГЭС, который именно на этой стройке – не первой в его жизни – понял, что «на стройке успех обеспечивают не только техника и средства, а в основном, энтузиазм людей!»42.

Подобный, характерный для 1930х-60-х годов, стиль советского управления опирался на аскетизм и стоицизм как культурную норму человека, понимающего приоритет не просто общего перед частным, а исторических задач перед индивидуальным43. Эта культурная норма могла объединять командиров производства и «рядовых бойцов». Она же могла быть и предметом управленческой манипуляции. Различия между первой и второй далеко не всегда были очевидны.

Переброской рабочей силы и специалистов на ударные стройки режим решал экономические задачи по освоению территорий и ресурсов. Но намеренно или по логике вещей решались и задачи социально-политические: таким пострепрессивным способом «сбрасывался» наиболее мобильный социальный элемент, который представлял собой (понимали это функционеры режима или нет) действительную опасность и каждодневные неудобства как для бюрократии, так и для системы идеологической деятельности. Таких, например, как Клара Т. и её муж Геннадий. Клара Шинкарев Л. Сибирь. Откуда она пошла и куда она идет. – Иркутск, ВосточноСибирское книжное изд-во, 1974, с. 250 Собственно, на подобной апелляции построен весь типологический репертуар ответственности как комсомольца, члена партии, так и любого рабочего или интеллигента.

Здесь не только сословная честь, но и ответственность страны перед историей как фон (выявляемый или скрытый) любого события, поступка, высказывания. Идеальное предъявлялось в модальности долженствования.

не вспоминает каких-либо веских причин, которые побудили их с молодым мужем уезжать с Поволжья в Сибирь – отдельную жилплощадь они вскоре должны были получить там, карьерные соображения их никогда не волновали. Все версии можно строить на свидетельствах о характерах Клары и её мужа Геннадия.

Приведем одно красноречивое из интервью с Кларой:

«Когда мы ехали, несколько часов мы стояли в Тайшете. Поскольку был 55 год, шла реабилитация заключенных. И, вот, там, на вокзале в Тайшете, в это мороз лежало столько скрюченных искалеченных людей, ревматичных. Они не могли ходить, под ними лужи, они примерзли. Меня мой еле удержал. Я бы натворила дел. Я не могла этого… я рвалась к дежурному. Мой только держал меня. Он говорил: «Ты пойми, ты сама угодишь туда».

Я могла наговорить не знаю чего. Но в конце концов: «Все, все будет… за ними приедут и скоро их куда-то увезут,…на носилках унесут». Понимаешь, меня, как дуру, облапошили, конечно.

Уехали мы. Но эта картина у меня стояла долго перед глазами.

Я впервые увидела эту бесчеловечность. Кошмар какой. Не приведи бог».

О характере Геннадия достаточно свидетельствует то, что коллеги его прозвали «правдолюбом».

Трудно такой «сброс» расценить как сознательную стратегию

– слишком велики риски, связанные с концентрацией социальноактивных людей без жесткого надзора. И даже если эти риски, как и задачи профилактики социального недовольства, рассматривались, то, вне сомнения, были на втором плане по сравнению с решаемыми экономическими задачами. Каких-либо характеристик от приехавших самостоятельно не требовали – во всяком случае, мои респонденты об этом не помнят. Не было и никакой системы ответственности руководителей, направлявших на «ударную стройку» своих работников, за поведение или «политическое лицо» направляемых. Важно было, чтобы выполнялась разнарядка по количеству людей.

Рождение Братска – это вторая половина 50-х годов – начало 60-х, Усть-Илимска – середина 60-х-начало 70-х (УстьИлимск пережил и «второе рождение», строительство так называемого «нового города», но оно практически за рамками этой статьи).

Для Сибири это часть масштабного процесса индустриализации и урбанизации, для страны – резкое (хотя и очередное) возрастание роли Сибири не только в экономическом, но и социальном развитии. «Великие стройки», «ударные стройки», «стройки коммунизма» в послевоенные десятилетия советской истории были очередным и самым масштабным этапом внутренней колонизации Сибири44. Стивен Коткин (St.Kotkin) рассматривает возникновение «социалистического города» Магнитогорска в контексте внутренней колонизации территории и населения, осуществляемой советской властью. Сталинизм как цивилизация был способом нового освоения имперского пространства и новый комбинатгород, решавший индустриальные задачи, выполнял и функции центра советизации Южного Урала45. Строительство Братской и Усть-Илимской ГЭС, возникновение и рост новых сибирских городов – всё это так же было фронтиром модернизации страны, но которую невозможно отождествлять с советизацией. Это наращивание индустриализации и продолжение советизации, но одновременно выявление противоречий советского, предисловие к кризису как экстенсивной экономики, так и советской цивилизации, которую Стивен Коткин (St.Kotkin) называет сталинизмом.

Эйфория против аномии. Миллионы людей разного возраста после войны, после освобождения из лагерей или ссылки, накануне демобилизации находились в ситуации выбора места жизни. В любом месте новый человек, так или иначе, проходит через недоверие, а в советских условиях «чужак» особенно подозрителен и «по СССР бегать не полагается», как говорил один из персонажей пьесы М.Булгакова «Зойкина квартира»46. Выбор же в пользу новой стройки социально одобряется и все на ней за исключением молодежи из местных деревень были приезжими.

Но и для сельской молодежи стройка не нечто навязанное, а новые возможности:

«Нас отправили на картошку в деревню, на острова. Так молодежи там было мало. Спрашиваем – где ваша молодежь? А Из 164 городов Сибири 82 города, т.е. каждый второй, возникли после Второй мировой войны.

Kotkin St., op.cit., p.34

Напомню обмен репликами в пьесе М.Булгакова «Зойкина квартира»:

«Т о л с т я к. По СССР бегать не полагается. Каждый должен находиться на своем месте. В а н е ч к а. Абсолютно».

они все подались: кто – в город, кто – на стройку. В деревне не хотели. К образованию хотели. У нас в первый же год в школе открыли вечернюю школу. Было битком забито. Стремились учиться.» (Людмила З.) Модернизация воспринималась не только как цель, она осуществлялась здесь и теперь. Символом модернизации были современная техника и образование. Учительница рассказывает о повседневности школы, в которой работала:

«Тогда все три этажа были забиты вечерниками. Многие отслужили уже армию. А днем там были учебные пункты. И еще была дневная «вечерняя» школа – потому что ребята работали посменно». (Людмила З.)

Воспоминание о бригаде рабочих:

«Хотя люди, в основном, с 4-мя классами – система учебных пунктов – научат на кране работать или шоферить» (Анна Г.).

Но и для тех, кто приезжал после армейской службы или после работы на другом строительстве, имея востребованную специальность, стройка открывала профессиональные перспективы.

Так, например, водитель вспоминает о том, что начальство обещало «посадить но новые машины» и ему такая новая техника была доверена, в одном ряду с получением собственного жилья (Василий В.) « Представьте себе – крестьянин. В любой области, крае.

Это тяжелейший труд. В Сибири он трижды тяжелей. Условия тут такие тяжелые. И когда стройка началась, все поняли, видели, я бабушку Агафью 40 раз вспоминал, пришли трактор, самосвал, бурилка, электропилы, краны и все прочее. Она посмотрела все это и говорит: «Сейчас так работают, как мы раньше отдыхали». Жизнь коренным образом изменилась. Появился свет и так далее» (Николай Д.) Рождению нового мира всегда сопутствуют эйфория и аномия. Признаки того и другого мы можем обнаружить в свидетельствах и о молодом Братске47, и о молодом Усть-Илимске48, и о поселках БАМа.

В поэме Евг.Евтушенко «Братская ГЭС» один из легендарных персонажей стройки и города Алексей Марчук « А после с красною повязкой кидаться будешь ты в ночи туда, где с вкрадчивой повадкой по фене ботают ножи» (Евтушенко Е. Присяга простору. Стихи.

– Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1978, с.268) В отношении Усть-Илимска могу сослаться на собственные впечатления июля 1975 года, когда был очевидцем ночного рейда комсомольского оперативного отряда. Рейд В случае Ангарска, «города, рожденного Победой», то есть непосредственно после войны, при активном использовании труда заключенных и сохранении этого обстоятельства в городской идентичности49, сюжеты драк, хулиганства, агрессии воспроизводятся в устной истории наряду с рассказами об уникальной человеческой атмосфере. Они спокойно признаются и даже находят отклик в городской мифологии в более позднем по происхождению Усть-Илимске50. В случае Братска они вытеснены настолько, что невозможно реконструировать по воспоминаниям (как письменным, так и устным) были ли они исключением или всё-таки повседневностью в первые годы строительства51. Один из собеседников – Василий В., работавший шофером на строительстве плотины, на прямой вопрос о драках и/или пьянках рассказал, что обычно после вечерней смены возвращался к себе в окраинный поселок пешком без всякой опаски и без единого инцидента за несколько лет52.

был результативным – в одном из домов «накрыли» квартиру, служившую притоном, и задержали завсегдатаев, но около этого же дома во дворе горел традиционный костер, около которого собирались жители из разных подъездов и пели под гитару и без оной.

См. Остапенко Е. Город в Слове – Слово о городе//Байкальская Сибирь.

Предисловие 21-го века. Альманах-исследование. – Иркутск, 2007, сс. 134-142 Город и зона – пожалуй, самая болезненная тема городской идентичности, особенно для « ангарчан старшего поколения. Многим из них зона представляется чем-то вроде раковой опухоли, из-за которой произошло качественное перерождение всего городского организма» (с.141) Просочившаяся сквозь заборы» лагерная этика дала о себе знать особенно ярко в начале « 90-х. Тогда во время крутых социальных перемен практически легализовались уголовные порядки в городе. Основным способом разрешения конфликтов, особенно среди молодежи, стали стрелки, и прав был тот, за кем стояла большая сила». (с.142) лена Остапенко, родившаяся и выросшая в Ангарске, цитирует ангарских литераторов Е старшего поколения, которые были участниками строительства города. Вот бывший заключенный Валерий Алексеев: «Ложь любых аксиом безопасней//Но довольно валять дурака//Ныне знает любой первоклассник//Что построили город зэка…»

При строительстве города Усть-Илимска исправительно-трудовые учреждения обеспечивали некоторые подсобные работы, не входившие в непосредственный «фронт работ»

трех «ударных строек»: ГЭС, город, ЛПК.

Задача выяснения этого в архивах органов внутренних дел мной не решалась.

« – А вы здесь в Гидростроителе жили? Здесь вообще было шумно, опасно, нет? Т.е. в этом месте. Тут были какие-то драки, пьянка, нет?

Здесь нет. Раньше такого не было, как сейчас. Сейчас, конечно, больше безобразия. Молодежь ударилась в водку. Тогда же не пили так. Ни молодежь ни… Ну, меньше употребляли алкоголь. Здесь спокойно. Идешь в два часа ночи, три часа ночи. Если во вторую смену работаешь, до двенадцати, в два часа уже идешь домой. Ночью идешь напрямую, раньше ведь не было ни автобусов, ни как..».

(Василий В.) Приведем также свидетельства Людмилы З., они достаточно характерно:

«Одно только ЧП было – парни приехали и драка была и убили одного парня. Все были поражены».

«Водки и вина было мало. Помню, была водка кориандровая, можжевеловая. В основном, настойки. На травах. Но это все было в Братске. На Падуне53 был магазин, а так-то не было.

Пьяных было мало. Пьянки, как таковой, не было. Кто-то оставался здесь. Кто-то собирался уезжать. А уезжать – надо заработать деньги».

Можно предположить причины такого вытеснения. Вопервых, это значимость декларации об отсутствии заключенных на стройке («мы – первые, мы справимся и без лагерей!») для исторического смысла стройки и (следовательно) для коллективной идентичности самих строителей. А во-вторых, это принципиальная важность признаков обновления жизни для людей именно пятидесятых годов. География стала своеобразным ресурсом этого поколения54. Выбор собравшихся на строительстве Братской ГЭС – так же, как и для их столичных ровесников, обозначенных позднее как «шестидесятники» – был в пользу идеалов и ценностей, которым не соответствовала советская реальность. Но в отличие от «детей 20 съезда» и в 1956 году и позднее строители Братской ГЭС были объединены не обсуждением/осуждением масштаба репрессий и курса партии (или в героических случаях

– борьбой за права человека), а практикой устройства социальной жизни, отличной от той, из которой они уезжали, практикой, которая стала возможна «здесь и теперь». Эта новая жизнь и была для них событием, гораздо более заметным не только, чем «секретный доклад», но даже и «бытовое пьянство».

Не наша задача (если оно, вообще, может быть решена) определить сегодня существовавший тогда баланс, нам важно, что осталось, а что вытеснено из памяти (или не отложилось в памяти) тех, кто не уехал со стройки. Проблематизация, которая возникает в результате противопоставления, может быть сфорПадун – поселок строителей ГЭС, а Братск в период, о котором вспоминает респондент

– райцентр, превратившийся в начале 50-х из села в рабочий поселок (лесозаготовка) и оказавшийся впоследствии в зоне затопления.

См. подробнее: Рожанский М.Я. Разномыслие в добровольной несвободе. Поколения советских идеалистов//указ.изд.

мулирована следующим образом: эйфория коллективизма была не единственным социальным миром, характерным для великих строек постгулаговского периода, но именно этот социальный мир стал базисным для идентичности возникших в результате этих строек молодых городов и основой их исторического предания. Очевидно, так значительна роль, которую эта «эйфория коллективизма», сыграла в личностном развитии тех, кто на стройке и в новом городе «нашел себя».

Словарное определение понятия эйфории – «неоправданное реальной действительностью благодушное, повышеннорадостное настроение»55. «Понимающая» социальная наука рассматривает социальный мир человека как часть реальной действительности. И этот социальный мир вполне оправдывал «повышенно-радостное настроение».

Эмоциональный настрой поддерживался и рационально

– обоснованием правильности сделанного выбора. Рационализация – для себя и/или для тех, кого нужно было убедить в этой правильности – опиралась на любые признаки того, что на великой стройке, действительно, открываются возможности обновления жизни, новой биографии, доступ к перспективам модернизации.

Получение жилья тоже было не просто решением проблемы и появлением своего угла, а приобщением к новой, современной жизни.

«Очень тяжело идти от хорошего к плохому. Но для нас каждое маленькое хорошее было что ты.. Когда я первый раз зашла в свою комнату из палатки – ну как тут объяснить. Конец августа, у нас много было переселений. Отопление уже дали. Электричество провели в дом. Что вам надо еще? Дом деревянный, пакля с верхних пазов висит на пол-метра – плохо протыкнута. На первом этаже, где маляры краски свои разводили, краска лепками – и стены просто деревянные нестроганые, окна так вставлены. Входим: «Гена, как хорошо – батареи горячие».

(Клара Т.)

Словарь иностранных слов/отв.редакторы В.В.Бурцева, Н.М.Семенова. – М: Рус.яз. –

Медиа, 2003 – 820 с., с.773 Возникающие ассоциации со стихотворением Маяковского, написанным в 1928 году,56 усиливаются, когда Клара рассказывает подробности обживания.

Ни советскую власть, ни социализм в отличие от героя Маяковского она не вспоминает, но эмоции не менее глубокие, чем в поэтическом тексте – переживания человека, входящего в новую жизнь:

«Поставили свои два чемодана, у меня были две подушки, два одеяла ватные – мама мне подарила. Выручили очень в палатке.

Время – три, четвертый час уже – надо и о вечере уже подумать. Гена мигом чурков наносил, сколотили топчан из досок, газет настлали, ток есть в розетке – как хорошо – тут же чайник на полу поставили, скипятили, отварили, уселись есть.

А ноги мелькают у нас в окошке, потому что еще не закрыли канавы – отопление проводили – и поверх ходят, ноги мелькают, заглядывают. Ну ладно, люди свои».

Каждое приобретение – событие: покупка стола, покупка стиральной машины, которую сразу же испытали – и через пятьдесят лет Клара хорошо помнит, что для испытания рискнули кальсонами китайского производства, которые специально принесла соседка. Событием стала и покупка туалетной бумаги, поскольку о существовании такого блага цивилизации молодожены не подозревали до того, как увидели товар в магазине. Детали как ступени в новый образ жизни запечатлелись еще и потому, что они сообщались «городу и миру».

Дочка Клары Т. дополняет эти воспоминания из рассказов родителей, которые слышала в детстве: «когда ждали квартиру, мама не верила, что в каждой квартире собственный туалет – «зачем отдельные туалеты?» (Валентина К.) Обратим внимание в повествовании Клары Т. на формулу «Люди свои», обозначающую взаимный расчет на сочувствие каждого, некоторую неопределенную степень открытости семейной, домашней жизни перед теми, кто тоже приехал на эту стройку.

Великие стройки – переплетение интереса к изменению своей биографии и изменения социальных условий. «Эйфория коллективизма» возникла потому, что сбывались надежды и ожидания, Маяковский В.В. Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру // Маяковский Владимир. Полное собрание сочинений в 13 тт, – т. 9 – М.: Гос.из-во худож.

лит-ры, 1958, сс.23-26.

которые предшествовали решению ехать на стройку – радикально менялась биография, радикально иными были социальные условия.

Практические жизненные возможности воспринимаются даже не как ресурс для будущей жизни, а начало этой новой жизни – контрастно отличной от прежней. Такие возможности открывает участие в большом проекте. Но большой проект – это не только практические возможности, а прежде всего мобилизующая цель и исторические смыслы, которые становятся для участника экзистенциальной опорой. И это особенно важно для маргинала, у которого дефицит экзистенциальных опор.

«Мой брат приезжал ко мне (из деревни в Нечерноземье) и говорит: «Знаешь, сестра, ты не гордись, что вы строите величайшую ГЭС. Не только вы строите, и мы строим». Отсюда он набирал рыбных консервов, камбалы. На которые мы внимания не обращали. Он говорил, что у них и пшена нет. «Мы ничего почти этого не видим. У вас тут все есть… Не одни вы строите ГЭС». (Клара Т.) Диалог, точнее его версия и контекст, оставшиеся в памяти ясно свидетельствует, что участие в стройке было предметом гордости, что участники воспринимали её, стройки исторические смыслы как собственное достояние. На протяжении многочасового интервью Клара всякий раз сокращала штамп «величайшая в мире» до иронического «чайшая..», как бы передразнивая пропаганду того времени и дистанцируясь от своих бывших иллюзий. Братская ГЭС не перестала быть одной из крупнейших в мире, но под сомнения попали смыслы такого гигантизма и его последствия. Но ни в коей мере не подвергается сомнению исключительность социального мира, возникшего на гигантской стройке:

«Люди были тут более непокорные, более свободные, чем на Волге?

– Люди тут были более самозабвенные. Тут был такой дух

– он шел от людей – что надо ГЭС построить, что мы будем жить лучше, что нам дадут квартиру. Столько было открыто учкомбинатов – люди получали специальности».

В этом коротком ответе названо, по сути, всё перечисленное ранее – историческая задача, работа, жилье, учеба. Но акцент падает на слово «дух» – метафору общественной атмосферы, настроений, самоотверженности.

Солидарность маргиналов. Каждый, кто приезжал, ожидал от стройки новый стиль человеческих отношений, а от себя – способность к преодолению экстремальных условий жизни.

И действительно, для каждого, приехавшего в Братск, стройка была не просто сменой места и условий жизни, а возможностью самореализации и самоутверждения. Это изменение – собственно первое и необходимое условие того, чтобы возникло ощущение большой жизненной удачи, причем не выпавшей в лотерею, а ставшей результатом твоего решения.

Пространственная (физическая) и социальная мобильность были настолько интенсивны и настолько характерны для большинства населения, что понятие маргинальность может быть принято как одно из ключевых для понимания процессов социализации человека в условиях советской модернизации. Здесь понятие маргинальность используется в варианте, восходящем к Роберту Парку, то есть акцент сделан не на факте исключенности из социальной группы, а на нахождении между мирами, культурами, социальными порядками57. «Нахождение между мирами» стало типичной ситуацией58, а понятие «маргинальность»

инструментальным для исследования акторов социальных изменений59.

«Ударные стройки» притягивали исключенных и тем, что давали возможность войти в некую исключительную группу, уникальный социальный порядок. Динамика формирования коллективной идентичности – осознание этой исключительности, «Маргинальность – состояние пребывания частично внутри социальной группы и частично вне её. (Джерри Дэвид, Джерри Джулия. Большой толковый социологический словарь. Том 1 (пер. с англ.). – М: Вече, 1999., с.389) «Урбанизация, массовые миграции, интенсивное взаимодействие между носителями разнородных этнокультурных и религиозных традиций, размывание вековых культурных барьеров, влияние на население средств массовой коммуникации – всё это привело к тому, что маргинальный статус стал в современном мире не столько исключением, сколько нормой существования миллионов и миллионов людей» (Рашковский Евгений.

Маргиналы/50/50.Опыт словаря нового мышления.- М.:Прогресс-Payot, 1989,с.147) Если принимать «положительную часть» определения маргинальности, то маргинал может рассматриваться не с точки зрения недостаточного участия в социальной жизни, а, напротив, избыточного участия, вызванного сложностью и разнообразием отношений с различными группами, см: Баньковская С.Чужаки и границы: к понятию социальной маргинальности //Отечественные записки, 2002, №6 утверждение права на неё. Эта коллективная идентичность была и импровизацией, неспланированным результатом солидарного взаимодействия людей в неповторимых обстоятельствах жизни и работы, и была, в то же время, производной от личных ожиданий.

В контексте сбывшихся личностных ожиданий можно рассматривать трудовой энтузиазм, свидетельство о котором прочитываются в интервью – «народ здесь был самозабвенный», «ханжество-не ханжество, но стыдно было о деньгах спросить»

(Клара Т.). В двух интервью (Николай Д. и Клара Т.) есть рассказ об одном и том же эпизоде, свидетелями которого были респонденты: студент, проходивший производственную практику, отказался выполнять поручение, требовавшее работы на одном из участков электросети, находившемся под напряжением. С точки зрения техники безопасности он был формально прав, но его дружно осудили взрослые члены коллектива – это противоречило нормам трудовой этики, господствовавшим на стройке – интересы дела не только для руководителей, но и для рядовых работников предполагали работу на грани обдуманного риска.

Случай запомнился и приводится как пример, благодаря тому, что практикант был сыном одного из руководителей строительства, и мы к этому апокрифу еще вернемся. Пока лишь обратим внимание на то, что безусловным императивом для оценки человека служила его самоотдача в работе.

Психологическая атмосфера, преобладавшая на рабочих участках, описывается в духе фразы из интервью Людмилы З.:

«Работали с какой-то легкостью», передающей удивление из сегодняшнего дня тем отношением людей к работе, которое запомнилось. Этой фразе почти непосредственно предшествовал процитированный выше эпизод про тяжелую мужскую работу на бетоне, которую выполняли молодые девушки из Москвы. И во всех интервью, когда возникают эпизоды повседневного труда, можно представить напряжение и авральный характер работы Очевидно, что трудовой энтузиазм – лишь одна из составляющих эйфории и также очевидно, что это энтузиазм труда коллективного, то есть, скорее, следствие общей психологической атмосферы, нежели воодушевление трудом. Эйфория, если и связана с трудовым энтузиазмом, то не сводится к нему. В сегодняшних воспоминаниях он не является главной темой. Когда речь идет о трудных условиях работы и быта, то подчеркивается именно экстремальный (говоря современным языком) характер этих условий. И способности к напряжению сил. Первая зима

– особенно жестокие условия быта и труда, но и они воспринимались как то, что оказалось преодолимым, стало повседневностью.

«Все было неустроенно, страшно неустроенно. Ну и что? Палатки не смущали, не боялись. Наводнение в декабре. Ночью. Мы из палаток перебрались в недостроенный дом» (Людмила З.)60.

«Народ деятельный. Гора Шанхай – врезались, делали землянку (они теплее) и по всей горе горели огни. На ней разбивали огороды, разводили коров и свиней» (Клара Т.) В рассказах не просто описывается атмосфера коллективной жизни, но все время акцентируется её исключительность. Метафора «дух» и возникает как экспрессивная форма такого подчеркивания.

Стиль отношений можно определить двумя формулами из разных интервью: «не помню ни одного конфликта» и «ржачка всё время стояла». Первая фраза относится к трудовому коллективу, вторая – к общему палаточному быту. Небольшие иллюстрации (которые можно множить) к этим двум формулам.

«В палатке было пять семей, а кровати односпальные. Делали из досок топчан, который клали на кровать, чтоб муж с женой мог спать. Топчаны скрипели, конечно. Столько смеха было наутро: а эти-то до пяти скрипели – спать не давали».

«Здесь как одна семья была. Большинство жили в палатках, а палаточный городок как одна семья».

«Собирались по праздникам по бригадам. В те времена понятия «мы не сработались» не было. Не нравится тебе, ну не нравится человек – но ему надо жить. Всей лабораторией перешли на ГЭС».

«Народ здесь был демократичный».

«Народ, который работал – было «скромность – не скромность, ханжество – не ханжество» в отношении денег – стыдВ последующие годы, когда Ангара была перекрыта и когда люди жили уже не в палатках, лишения воспринимались как проблема организации, как чья-то вина.

но спросить об оплате. Мужики считали ниже своего достоинства об этом говорить».

«Народ был молодой, смеялись».

Два мотива постоянно звучат в каждом интервью о первых годах Братска. Во-первых, атмосфера веселья, которая запомнилась настолько ярко, что можно предположить значимость её как функции психологической разрядки, как личного освобождения.

А, во-вторых, простота и нецеремонность отношений, но не грубость и бесцеремонность – обязательно отмечается равенство ситуаций каждого, кто приехал в Братск, сквозит уважение к мотивам и причинам приезда, к умениям и качествам друг друга.

Перекликаются с этим детские воспоминания о первых годах

Усть-Илимска:

«мы два года в деревянном бараке прожили и потом переехали на «50 лет ВЛКСМ» – самые первые дома были. Я помню праздники там: Новый год, Седьмого ноября. То есть гуляли всем подъездом, все друг друга знали вот именно атмосфера жизни вот такого какого-то....все жили одними интересами и соответственно... Все были одного возраста, все стремились изменить, может быть, на самом деле что-то в своей жизни. Знаю, что у нас на третьем этаже Соколовы жили, всегда пацаны собирались вместе со всего подъезда у них там... Новый год всегда и наготовят, нажарят, потом разбредаемся, родители в постель заткнут. В новогодний праздник всегда же ходят туда-сюда...на всех площадках двери открыли и все друг к другу заходят...Вот какое-то такое было...наверное, было что-то в этом. (Виктор Г., родился в 1962 г. в Братске, с 1965 года семья жила в Усть-Илимске) Приезжавшие на большую стройку или, позднее, в молодой город искали новых человеческих отношений и ожидания оправдывались. Человек обретал идентичность через формирование коллектива и свое участие в этом процессе. Человек сознательно участвовал в создании социальности. В воспоминаниях царит ностальгия по некоему общинному духу. Но только отчасти эту ностальгию можно объяснить неудовлетворенностью сегодняшней стилистикой и качеством человеческих отношений – ни в одном интервью не прозвучало аргументации в дихотомии раньше/теперь. Противопоставление сегодняшней и прежней социальной атмосферы, если возникало, то ни разу не касалось микросреды, коллектива – только общей социальной ситуации. Но достаточно частый сюжет – контраст между атмосферой стройки и тем, что человек видел и пережил «до».

Мераб Мамардашвили в статье, написанной в позднесоветское время, определял «современную культурную ситуацию в стране» как положение «прислоняющихся неумех»61. Анализ интервью, взятых в Братске, заставил вспомнить об этой статье.

В ней социально-философскому исследованию был подвергнут человеческий мир, сопротивляющийся модернизации, отказывающийся конструировать социальность на каких-либо основаниях, кроме привычных. И при этом язык, с помощью которого М.Мамардашвили описывает доминирующую советскую социальность, дает средства для описания человеческого мира первостроителей Братска, в чем-то концентрирующего черты доминирующего советского, а в чем-то резко отличного от него.

«Все мы живем, прислоняясь к теплой, непосредственно нам доступной человеческой связи, взаимному пониманию, чаще всего неформальному. Закон же предстает перед нами как нечто предельно формальное и лишенное необходимого оттенка человечности… Мы погружены в непосредственную человечность и часто не способны разорвать связь понимания. Мы как бы компенсируем взаимным пониманием и человеческим обогревом неразвитость нашей социальной гражданской жизни»62.

В существовании «взаимного человеческого обогрева» люди находят ресурс не развития, – показывает М.Мамардашвили, – а самосохранения, возможность уклониться от осознания ситуации, от предназначения, призвания. Боясь усложнения общества и собственных социальных действий, люди презирают то, что выходит за рамки непосредственного человеческого тепла как формальное и лишенное «знака человечности». Философ отмечает за этим презрением «давнюю мирскую традицию, или традицию мира, общины»63. Именно это презрение к формальному и тяга к «непосредственному», по убеждению МамардашМамардашвили М.К. Проблема человека в философии// О человеческом в человеке. – М: Политиздат, 1991,с.9 Там же

–  –  –

вили, блокирует рациональное выстраивание социальной жизни, перспективы сознательной социальности. В статье не употребляется понятие гражданского общества, но речь идет именно об идеале автономной личности, осознанно участвующей в социальном процессе.

Социальная история советских 30-х-50-х годов заставляет видеть, что кроме «традиции мира и общины», тяга к непосредственно человеческому как к экзистенциальной опоре объяснялась также еще и дефицитом непосредственных человеческих связей. Социальное управление строилось именно на разрушении этих связей – семейных, соседских, служебных, и стремлении оставить человека один на один с властью. Общинные устремления были не просто реликтовыми, а воспроизводились заново как реакция на тотальность власти, не оставляющей права на неподконтрольные и несанкционированные отношения.

Общинный дух, тяга к непосредственному теплу человеческих связей – всё это достаточно очевидно и в рассказах о первых годах строительства в Братске и здесь явно находила удовлетворение потребность в общинности, но диагноз «неразвитость социальных умений» в случае Братска либо неприменим, либо требует принципиального пояснения. Мы можем принять некие высокие критерии для социальных умений и оценивать социальные практики «первостроителей» Братска как недостаточные или неразвитые, но они здесь нарабатывались, осваивались, были предметом гордости и культурным капиталом.

Тип отношений, который реконструируется в воспоминаниях участников строителей Братской ГЭС, не описывается метафорой «прислоняющиеся неумехи», хотя многие характеристики в полной мере совпадают. Схожесть мира, реконструируемого на основе интервью с первостроителями Братска, и модели, описанной Мерабом Мамардашвили на основе кинореконструкции провинциального городка (он анализирует фильм В.Абдрашитова и А.Миндадзе «Остановился поезд») в том, что и там и там мы видим воспроизводство общинной жизни как идеала. Отсюда и метафорический ряд «как одна семья», «люди свои». Но ответственность и профессионализм на строительстве Братской ГЭС были не менее значимыми ценностями для оставшихся на стройке, чем взаимное понимание.

Тяга к общинности стала и предпосылкой к массовому возникновению в 60-х годах «неформальных коллективов», о которых, исследуя предпосылки разрушения советского строя жизни, пишет Игорь Смирнов в книге «Социософия революции».

«Неформальные коллективы» – детище именно тех, кто вырастал в сталинскую эпоху и строил свою жизнь в 50-х-70-х, в более поздних поколениях эта традиция утратила массовость64:

«И глядящий в человеческое прошлое, и укорененный в настоящем, равнодушный к запросам большого общества и революционный, трудовой и праздный, почти семейный и антиавторитарный, нивелирующий личности и потворствующий им, малый неформальный коллектив...»65. Тезисный анализ Игоря Смирнова построен на интроспекции, на постоянном обращении к опыту объединений ленинградской («питерской») интеллигенции. Но процитированная характеристика почти в полной мере относится к тому коллективизму, который вызывал эйфорию у приехавших на великие стройки. Можно составить таблицу для сравнения тех характеристик, которые Смирнов дает на опыте неформальных коллективов гуманитариев, и тех, которые повторяются в интервью, взятых в молодых сибирских городах у участников строек и их детей. Это будет, в основном, таблица совпадений. Может быть, только в силу биографий первостроителей «реликты сельской общины» в сибирских случаях будут более очевидны66. В то же время трудно представить «равнодушие к запросам большого общества». С одной стороны, эти запросы играли важную роль в судьбе и внутреннем мире участников «великой стройки» уже потому, что они в ней участвовали.

Но с другой стороны, их отношения с идеологией и с «большим обществом» как идеократическим были далеко не однозначны.

В случае молодых городов это отношения между идеализмом, обретшим практическое поприще, и идеократией, абстрактной и дегуманной.

Именно в силу их аофициозности и антииерархичности я применяю понятие неформальные, хотя они часто складывались на основе совместной работы:

Смирнов И.П. Социософия революции. – СПб, 2004 Смирнов И.П., ук.изд., с.366 «И легальные, и иллегальные неформальные коллективы и впрямь содержат в себе реликты сельской общины» (Смирнов И., ук.изд., с. 365) «В своей легальной версии иносоциальность часто оказывается взаимовыручкой людей, по одиночке бессильных превозмочь институционализированную власть (их, как говорится, социальным капиталом)»67.

Понятие «дружба», которым Игорь Смирнов именует стилистику отношений в неформальных коллективах, было бы неточным применительно к Братску. То, что Смирнов выделяет как наиболее существенное для понимания основ существования неформального коллектива «в дружбе мы находим не Другого, а себя-в-Другом, не подчинение, а равенство» – применимо в полной мере. Совпадения с поведенческими моделями, реконструируемыми Смирновым, в том, что коллектив представляется результатом выбора – человек, выбрав новую стройку, так или иначе выбрал тех людей, которые, как и он, решились приехать сюда. Но границы коллектива размыты, они включают и тех, кто не является товарищем по работе или соседом по быту. «Люди свои» – не только те, кого ты знаешь в лицо и по имени. Поэтому понятие солидарность более уместно, чем слово дружба.

Солидарность предполагает равенство не как абстрактную цель, а как условие общения людей. Солидарность – сопротивление идеократии, поскольку основана на принятии человека таким как он есть, независимо от анкетных данных. Если идеократия осуществляет селекцию памяти, заставляя стыдиться, утаивать, мимикрировать, то в сообществе, основанном на солидарности, память принимается как то, что неделимо, что неотъемлемо от человека и всегда индивидуально. «Здесь у каждого своя какаято история», как заметил Виктор Г.(Усть-Илимск, 1962 г.р.).

Солидарность никем не предписана и не является результатом протеста или сопротивления. Нормы солидарности вырабатываются, транслируются вновь прибывшим, отличают сообщество «первостроителей» от того аморфного «большого» общества, в котором жили те, кто приехал.

Примером выработки норм может служить такая повседневная бытовая практика как отсутствие замков. О том, что на стройках коммунизма не замыкались чемоданы и тумбочки, а затем дома и квартиры, мы знаем из газетных очерков, кинофильмов и поэм.

Там же, с. 363 «Давней осенью в одном из железногорских домов я увидел прикрепленную к двери квартиры записку: «Ребята! Или кто придет! Ключ в почтовом ящике, чай, сахар, масло в тумбочке.

Пейте чай. Будьте как дома. Л.И..» После знакомства с Хозяйкой выразил «удивление по поводу рискованной, на мой взгляд, практики открытых дверей: народ на стройке разный.

– Два раза уносили кое-что. Но я не придаю значения. Большинство же – замечательные ребята. А некоторые приедут и деваться не знают куда. Пусть у меня немного поживут, а там, глядишь, и устроится жизнь»68.

Ни один мой собеседник в интервью не упоминает об этой практике, но в ответ на специальный уточняющий вопрос подтверждают как само собой разумеющееся.

Иногда в рассказе о палаточном периоде упоминают, что деньги могли просто лежать на виду или в самых неожиданных местах:

«Что характерно, покупать было нечего. У всех под кроватью стояли то ли чемодан, то ли балетка, набитая деньгами. И все уходили из палатки – у нас Зюбина была с ребятишками, а в остальных никого – и никто не воровал» (Клара Т.) Другой пример – взаимный обмен умениями в обустройстве быта. Вот первые недели после заселения первых жилых домов:

«Потом начались поделки: трубы гнут – делают кровати.

Пружинные матрасы. Этажерки делают. Табуретки делают.

Всё друг другу заказывали: «Гена, сделай мне приемник – что-то не работает» (Клара Т.).

Бывшая учительница вспоминает:

«Мы решили устроить праздник, посвященный Пушкину.... А ничего же не было – никаких штор и т.д. Зал маленький. Родители несли покрывала, простыни. Костюмы сами шили – ребята, родители, учителя. И получился у нас такой спектакль, такой концерт...» (Людмила З.).

А вот ежедневное событие – обед тех, кто работал на плотине, в единственной столовой:

«-Обед был у всех в разное время?

– Что ты?! В одно! Открывается она в 12 часов, на улице народ стоит, не знаю, сколько. И главное дело, стоит толпа у дверей и надо выбрать такую точку, чтоб тебя – чик – и выШугаев В. Кое-что о сибиряках. – М.: изд-во «Советская Россия», 1975, с.63 толкнули туда, как пробку. Но если ты оказался где-то около дверей, около обочины – всё, тебя сомнут.

– А как за час поесть успеть?

– А так. Бригада посылает одного человека – он там стоит, занял очередь, и к нему (свои) идут-идут. (Ещё) один держится за стул – стульев не хватает, другие стоят за ложками, третий стоит за двухсотграммовой банкой – для компота, еще за чем-нибудь. И стыдно долго кушать – с подносом стоят и ждут, когда уйдёшь» (Клара Т.) Солидарность – взаимоподдержка в преодолении экстремальных условий и в повседневном быте, сплоченность в выполнении социальных обязательств (в т.ч. и трудовых, понимаемых как социальные) и в создании условий совместной жизни. Важнейшая характеристика солидарных отношений – антисословность.

Важнейшая характеристика солидарных отношений – антисословность. С этой точки зрения показателен эпизод воспоминаний, который уже был приведен в статье – осуждение старшими коллегами практиканта, не пожелавшего пойти на нарушение техники безопасности, обыденное для них (и производственно необходимое). В данном апокрифе можно прочитать и «антисословные» мотивы. Их не стоит преувеличивать – главный инженер, сын которого был пристыжен, пользовался безусловным авторитетом и одна из обязательных его характеристик в воспоминаниях – демократизм. Но, вероятно, если бы речь не шла о сыне руководителя, эпизод не запомнился бы столь прочно. Так или иначе, практикант был «поставлен на место», было подчеркнуто единство требований. Сословные различия проблематизировались не потому, что как-либо демонстрировались, а потому что эта тема была существенна за пределами «ударной стройки».

Скорее, можно принять версию демонстративного нежелания считаться с сословностью и подчеркивание таким образом исключительности социального мира Братска.

На фотографиях, где запечатлены трудовые коллективы, никаких признаков иерархии. Руководители среднего звена ходили в той же самой одежде, что и рабочие – в рваных телогрейках, подшитых валенках.

Естественно, что сословные перегородки не устанавливались и за пределами производства:

«- У ребят не было деления – кто чьи дети?

– Нет. У нас были и дети больших начальников. Я имею в виду нашу школу» (Людмила З.).

Свидетельства столкновения строителей с начальниками, разумеется, есть в воспоминаниях. Как и свидетельства о сословных привилегиях (в основном, относящиеся к более позднему периоду), но нас интересует факт вытеснения подобных сюжетов на периферию воспоминаний как нехаратерных. Характерным для атмосферы стройки признается то, что свидетельствует о равенстве и солидарности. Для семидесятых-восьмидесятых годов, когда сословность советского общества стала откровенной, в молодых городах это воспринималось особенно остро – как измена недавним общим идеалам.

Идеал общинности, тяга к ней играет значимую, конституирующую роль в этом создании социальности, но общинность не копируется – это процесс не столько воспроизводство какихто образцов, сколько импровизация в соответствии с идеалами поколения и социальными ожиданиями маргинального человека. Социальность создается заново. В этом творчестве есть импровизация равенства (явный индикатор – антисословность) и есть солидарность, которую можно назвать солидарностью маргиналов. Автономия, самоценность личности согласуются с социальным признанием, с определенностью положения и с общинностью. В взаимоподдержке и сплоченности важную роль играет принятие друг друга со всеми сложными биографиями, социальной и образовательной разностью. Вячеслав Шугаев в очерке цитирует бывшего москвича, обосновавшегося на УстьИлиме69: «люди здесь основательно, что ли, друг к другу относятся. Неторопливо»70.

Через формирование коллектива, через солидарность происходит обретение человеком идентичности, не отменяющей прежней, но не менее значимой, чем она, не требующей отказа от прошлого, но обеспечивающей участие в настоящем.

«Человека определяли – хороший человек или злой, или нечестный. Только так. А кто он там – татарин или русский, или Усть-Илимск – название, официально установленное в 1973 года при преобразовании рабочего поселка Усть-Илим в город. Топоним Усть-Илим прочно закреплен в исторической памяти, текстах песен, рассказов и очерках шестидесятых годов.

Шугаев В. Кое-что о сибиряках, ук. изд., с.10 еврей – никой даже мысли не было. Никто и не спрашивал, кто ты и откуда. Работали». (Николай Д.) Эта краткая фраза многозначна. В интервью она прозвучала в заключение – одна из тех фраз, которые собеседник добавляет к своим ответам, чтобы выделить смыслы сказанного ранее или добавить что-то очень существенное к сказанному. Вопрос о национальности в интервью не задавался. И фраза свидетельствует о том, что, во-первых, национальность всё же отмечалась, во-вторых, не была, по мнению респондента, посылкой для социального признания или отторжения, и, в-третьих, что сам факт изменения функций этничности воспринимался как признак, если не исключительности, то особости «коллектива стройки».

На материале Усть-Илимска реконструируется аналогичная картина – уже в других социальных условиях, при других критериях. Национальная принадлежность человека не акцентируется окружающими, не служит для самого человека инстанцией, придающей значение – иерархии национальностей нет. Но непременно отмечается как индивидуальная характеристика.

Богатство и индивидуальность памяти активно участвовали в складывании межчеловеческих отношений, были символическим капиталом, не менее значимым, чем тот, который связан с производственной или стратовой иерархией.

Прошлое каждого человека, даже если оно не артикулировалось, активно прочитывалось окружающими.71 Десакрализация системы Один из устойчивых стереотипов в рассмотрении отношений «власть-народ» в России – усмотрение в сакрализации власти некоей национальной традиции:

«Советская ментальность впитала в себя расхожие стереотипы (образы) власти, которые существовали в массовом сознании на протяжении столетий. Нетрудно отметить, что в массовом сознании середины XX века присутствуют главные признаки сакрализации власти»72.

Трудно согласится с этой отсылкой к национальной традиции – автор её не обосновывает. Не включаясь в дискуссию, которая увела бы от темы статьи, заметим только, что, во-первых, См. Подробнее: Рожанский М. Память города без прошлого// Биографический метод в исследованиях постсоциалистического общества. – СПб: ЦНСИ, 1997, сс.58-62.

Зубкова Елена Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945М.: РОССПЭН, 2000, с. 172 в данном тезисе проступает метафизическая дихотомия «власть/ народ», а, во-вторых, что в советской социальной истории достаточно собственных оснований для сакрализации власти. Маргинализация, разрушение человеческих связей, общинной солидарности замыкает каждого человека в решении любого вопроса на «вертикали власти» (что очень хорошо показывает Е.Зубкова в своей книге на материале писем), заставляет вкладывать ожидания в людей, персонифицирующих власть, идеализировать их

– сакрализируя или демонизируя. Сакральная власть оказывается необходимой как жизненная опора, как надежда для человека, любые другие опоры которого ненадежны и хрупки. И в этом феномене важную функцию выполняет привилегия на информацию, знание исторических смыслов Елена Зубкова отмечает, что в отношении советских людей к власти «властный спектр четко делится на власть верховную и местную. Местная власть не пользуется никаким доверием народа, поскольку «там правды не найдешь». Единственный источник правды и справедливости – власть верховная, причем обязательно персонифицированная: раньше апеллировали к царю, теперь к Сталину, или, по крайней мере, его ближайшему окружению»73.

Ситуация в Братске разительно отличается от этой картины, что ни в коей мере не опровергает выводы Е.Зубковой за исключением тезиса о том, что сакрализация верховной власти традиционна. В случае Братска мы можем видеть процессы десакрализации именно верховной власти. Четкое деление власти на верховную и местную74 при этом сохраняется, но верховная власть, скорее, десакрализуется, а «своё» начальство, скорее, наделяется чертами исключительности.

Яркий пример десакрализации власти – эпизоды пребывания в Братске руководителя СССР Н.С.Хрущева, которые я пытался реконструировать на основе фокусированных интервью. Импульсом для расспросов было желание прояснить миф, ходивший в Иркутске в начале и середине шестидесятых годов, котоЗубкова Елена Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945М.: РОССПЭН, 2000, с. 172 Конечно, то, что происходило в Братске, было и частью того процесса десакрализации верховной власти, которые происходили в стране (см., например, что Алексей Юрчак пишет об утрате «трансляторами объективной истины» полномочий на авторство этих истин – Yurchak A.

, Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. – Princeton University Press, 2005, p. 14) рый можно назвать «как Хрущева не пустили включать Братскую ГЭС». Сюжет мифа: когда Хрущев приехал в Братск «пускать ГЭС», возмущенные рабочие не пропустили его к плотине и знаменитые кадры, на которых Никита Сергеевич поворачивает рубильник, кинооператоры снимали на другой ГЭС. Миф обрастал деталями – чем возмущались рабочие (своим положением или политикой в стране), где была киносъемка (на Иркутской ГЭС или в Сталинграде). Но ни в одной из версий не говорили о каких-либо репрессиях против рабочих – миф переплетался с героизацией строителей Братска, за ними признавалась сила, настолько серьезная, что они могут заявлять правду и постоять за себя.

Выяснилось, что в мифе были сведены эпизоды из двух разных визитов Хрущева. Он посетил Братск 8 октября 1959 года после своей знаменитой поездки по США и визита в Китай.

Митинг, на котором строители ГЭС предъявили советскому руководителю свои претензии к условиям быта и снабжению, состоялся именно тогда. А его неожиданный и скоротечный визит, в ходе которого был кинодокументирован запуск первого агрегата ГЭС, состоялся в ноябре 1961 года. В рассказах о митинге Хрущев предстает раздраженным, не сумевшим найти «общего языка» с братчанами, собравшимися на встречу с ним.75 Первый секретарь обкома КПСС выглядит растерянным и жалким, если не сказать, ничтожным, а начальник БратскГЭСстроя Иван Наймушин – выдержанным и достойным на фоне приехавших «первых лиц». Хотя претензии братчан, вызвавшие раздражение Хрущева и растерянность руководителя Иркутской области, касались снабжения Братска продуктами и товарами первой необходимости, то есть вполне могли быть предъявлены и «первому лицу» Братска76.

По различным опубликованным воспоминаниям Никита Сергеевич в раздражении ехал из Пекина и вел себя раздраженно в Иркутске, где, вообще, отказался от участия в митинге, собранном на Иркутской ГЭС.

На послевоенных ударных стройках формировался новый тип хозяйственного руководителя с особыми амбициями и способного к импровизации методов социального управления. Методы были по-советски патерналистские, но альтернативные как сталинистским (поскольку не ориентировались на репрессии), так и формальнобюрократическим, характерным для последующих советских десятилетий. В решении возникавших на стройке задач особое место занимала апелляция к ценностям коллективизма и индивидуальной ответственности перед коллективом – «маленьким» и «большим». Эти методы оказывались эффективными. Внешняя власть наделена признаками Работа на «передовой» и экстремальные условия жизни давали санкцию на то, чтобы нарушать норму, которую невозможно было бы нарушить на «большой земле». Например, в «палаточном Братске», насколько могу судить, даже не прошла и общесоюзная «закрытая читка» доклада Хрущева.77 Вспомним, что и товарищей Клары по палатке не «призвали к порядку» из-за их атак против репродуктора: «затыкать» голос из Москвы не мешали, хотя порядок не пересматривали и репродуктор чинили исправно. Эта ситуация может быть описана формулой «семантический коллапс «коммунизма». Формулу употребили Геннадий Батыгин и Мария Рассохина в статье, основанной на анализе источника совершенно другого ряда – журнала «Новый мир» пятидесятых годов. 78 Два десятилетия происходила тривиализация коммунистической речи – от текста, созданного большевистским романтизмом, к «расколдовыванию» светлого будущего.79 Энтузиазм и эмфаза вытеснялись из коммунистической риторики, глоссолалии подвижничества80 вырождались. В пятидесятые годы, констатируют авторы, «коммунистическая идея представляла собой уже не подвиг и дерзновенную мечту, а рутинный модернизационный проект»81. Программа построения коммунизма (т.е. новая Программа КПСС), которую Батыгин и Рассохина назвали образцом новой коммунистической речи – «язык техпромбездарности, мелкотравчатости. «Свои» командиры – культовые фигуры, чему способствовал их демократизм (доступность) и патерналистская забота, контраст с аппаратчиками. Респонденты вспоминают как просто и в интересах дела, без оглядки на формальные требования решались вопросы кадровые. Такая стилистика была принципиально новой по сравнению с прежним опытом строителей, но новизна была узнаваемой – реализовывался идеал «отцов-командиров» и боевого товарищества, особо значимый для подростков военного и послевоенного времени.

Съезд пришелся на первую зиму строительства (и быта строителей), и я специально спрашивал о том, как был воспринят «секретный» доклад. Собраний с зачитыванием доклада на строительстве либо просто не проводили, либо предельно сузили круг участников такой читки. Это косвенно подтверждает, что формировавшийся коллектив строителей ГЭС оценивался как концентрация социально-активных людей с потенциалом социального протеста или столкновений (скажем, между освободившимися из лагерей и бывшими сотрудниками карательной системы).

Батыгин Г., Рассохина М. Семантический коллапс «коммунизма»//Человек, 2002, №6, сс.61-77 Дискуссию об «искренности» в литературе, начатую «Новым миром», авторы считают реакцией на это «расколдовывание» – см. Батыгин Г., Рассохина М., ук.изд., сс.76-77.

В данном контексте можно определить как риторические фигуры или словосочетания, нагруженные ритуальными и магическими функциями, но не транслирующие смыслы и не развивающие содержание.

Батыгин Г., Рассохина М., ук.изд., с.77 финпланов» – была принята «тогда, когда «коммунизм» присутствовал в публичной речи как разновидность всем известной, но необходимой лжи».82 Стивен Коткин исследовал, как участники «великой стройки»

овладевали новым, советским языком, становились его носителями83. Если с позиций концепции Г.Батыгина и М.Рассохиной рассматривать ударные стройки, развернутые во второй половине пятидесятых, то есть между двадцатым съездом КПСС и провозглашением программы построения коммунизма, они представляют исключительный материал для отслеживания судьбы идеократии. С одной стороны, результат и свидетельство энтузиазма и подвижничества, а с другой – передовая модернизации, место, где техпромплан является ежедневной целью. Было или нет здесь ощущения коллапса, судить трудно. Возможно, для кого-то и было – в некоторых интервью проскальзывает снисходительное (иногда, слегка презрительное) «комсомольцы» по отношению к тем, кто приехал в составе разного рода «отрядов», но не удержался на стройке. Встречается также (причем, в противоположных коннотациях) определение «правдолюб». Но, в целом, став повседневностью, энтузиазм и подвижничество, освободились от идеологического оформления без видимого напряжения.

В песне Добронравова и Пахмутовой, ставшей неофициальным гимном строителей Братска, эта эмансипация от идеологии найдет своё выражение в интонации извинения: «так уж вышло, что наша мечта на плакат из палаток взята…».

На передовом крае преобразования страны формировалось социальное пространство, которое было одной из зон риска для идеократии. Конечно, здесь – в отличие от столиц –«диссидентская атака на уже мертвый «коммунизм»84 возникнуть не могла, но остранение идеологии и системы власти, сакрализированной идеологией, было неизбежным. Дистанция географическая оборачивалась не столкновением мировоззрений, но мировоззренческой дистанцией. Мобилизация людей на ударные стройки как исторические свершения «родины социализма» обернулась одним из способов разрушения идеократии. Мобильность «соБатыгин Г., Рассохина М., ук.изд., с.77 Kotkin St. op.cit., ch. “Speaking Bolshevik”.

Выражение Батыгина Г. и Рассохиной М. – цит.изд., с.77 ветских номадов» была и поиском своего места, и формой ухода, и способом остранения социально-политической системы.

Участие в исторических стройках оказывалось одновременно дистанцированием от тех, кто сохранял право озвучивать исторические смыслы. Выразительная метафора этой социальноисторической ситуации – эпизод торжественного запуска Н.С.Хрущевым первого агрегата ГЭС, кинорепортаж о котором стал одним из дежурных визуальных символов курса на строительство коммунизма. За последние годы опубликованы свидетельства участников события,85 и мы знаем, что визит руководителя СССР не был запланированным и был кратковременным, иначе говоря, был одной из импровизаций Н.С.Хрущева, придавшему запуску ГЭС особое значение символического акта.86 Мы знаем и то, что акт этот был не только символом, но и имитацией: рабочий запуск негласно состоялся до приезда Хрущева.

Свидетельство Клары Тимониной, готовившей по долгу службы ключевую часть события, делает метафору «запуска величайшей стройки» еще более объемной:

– Так включал Хрущев первый агрегат или нет?

– Кто бы ему дал!? Представь щит управления – релейная защита там и всё. К нему подвели от постороннего источника напряжение, чтобы закрутить ротор. То есть возбуждение дали от постороннего источника, генератор крутился, а ток не выдавал – выхода не было. Хрущев повернул, и вольтметр показывает «Ток пошел!». Приоткрыли затворы – на лопасти попадало, закрутилась турбина.

– А Хрущев знал, что это имитация?

– Может, и знал. Не знаю.

Степень автономности сообщества была такова, что участница событий могла не знать о том, был ли руководитель партии и правительства в курсе имитации символического акта. Очевидно, что этот вопрос либо не обсуждался участниками инсценировки, либо ответ на него значил не так много, чтобы запечатлеться в памяти. Социальное пространство, созданное людьми, См., например, http://bratska.net/?doc=1946 ; http://expert.ru/siberia/2011/47/polveka-vstroyu/ Пуск состоялся 28 ноября 1961 года, то есть всего лишь через месяц после завершения 22 съезда КПСС, принявшего новую Программу партии – «программу построения коммунизма в СССР».

решавшими историческую задачу, было настолько дистанцировано от сакрального пространства власти, что встреча этих двух социальных миров, их совмещение-без-подчинения друг другу, породили одну из самых объемных метафор «вертикали власти».

Участие «вертикали власти» свелось к «ручному управлению» в крайне ограниченных пределах. Существенной является и ещё одна метафора из кинохроники – крупный план приборов щита управления, на котором «задергались стрелки» (выражение Клары Тимониной) после исторического поворота рукоятки: выразительный образ «обратной связи» на имитационное воздействие руководства.

Путаница в воспоминаниях между событиями, относящимися к разным визитам Хрущева, очень характерна. Также смутно припоминали визиты других советских руководителей, независимо от симпатий и антипатий, сложившихся тогда. Но все готовы эмоционально и очень подробно говорить о приезде Фиделя Кастро – революционный лидер оказался явно созвучен социальной атмосфере молодого Братска.

Историческая мобилизация. Для понимания того, что представляли собой стройки коммунизма как человеческий мир, особенно значимо, что советский человек – это готовность к мобилизации. «Величайшая в мире» – знак соревнования систем, начавшейся гонки в достижениях с Америкой, данной формулой определялся главный исторический смысл стройки в Братске с конца 50-х годов. И не менее важный исторический смысл – преобразование нетронутых прогрессом просторов. Сибирь была поприщем для социального признания и самоутверждения молодого человека. Историческая миссия становилась частью коллективной идентичности, особенно значимой для тех, кто приехал на стройку из больших городов – участники строительства чувствовали себя представителями современности в таежном крае, глухомани. Перед ними стояла задача не экономическая, а историческая. Основной аргумент необходимости строительства Братской ГЭС – выполнение планов освоения Сибири, а отнюдь не неотложная потребность в электроэнергии. Ударная стройка в Братске была формой исторической мобилизации, которая оказалась достаточно ёмкой для тех, чья социальная и трудовая активность окрашены романтизмом, для тех, кто проходит социальную реабилитацию и для тех, кто стремится на основе собственных усилий создать условия для самостоятельной жизни.

Для послевоенных подростков, «опоздавших» на войну Отечественную, один из главных вопросов «А как поступил(а) бы в войну» – героизм оставался главным и безусловным доказательством человеческой доброкачественности. Между интервью, которые цитируются ниже, два дня. Клара Т. говорит об одном и том же времени. Но сказанное ей могло прозвучать и с диапазоном в несколько минут – для неё здесь нет противоречия.

Эпизод из воспоминаний о деревне:

«В сорок девятом году, конец августа – сидим, ужинаем. Говорю: «Мама, я сбегу из колхоза» «Беги, не бойся – не бойся, Клара, тюрьмы – там кормят».

Фрагмент из воспоминаниях об атмосфере на стройке:

«Время такое было. Не народ, а чудо!

– Может потому, что Вы из деревни вырвались, из крепостного права?

– Мы признавали это крепостное право, потому что война недавно кончилась. Из деревни дезертиров было полно, скрывались в лесах. Банд сколько было. А сколько предателей было. И это всё знали. И отношение западных украинцев, и что сделали татары крымские».

И чуть позже об отношениях на стройке:

«Задавался невольно вопрос: может предать или нет, в разведку с ним пойдешь или нет. А сколько комиссаров стреляли в спину и командиров. Всё это знали».

«Связка истории и человека, – пишет Мамардашвили, – определяет современность»87, а наличное советское в цитируемой статье он рассматривает как несовременное. Но из контекста следует, что для Мамардашвили связка истории и человека – отрефлектированное участие в истории, когда история является для человека полем драмы. Такое четкое антропологическое расслоение естественно в социально-философском анализе. Однако в конкретном социально-историческом исследовании не только рациональное, но и иррациональное предстает как «связка с историей». История интериоризирована настолько глубоко в личность человека, выросшего в советский период, что если лишь Мамардашвили М.К., ук.изд., с.21 для немногих она (история) – поле драмы, то для очень многих её смыслы существенны при мотивации поступков, решений, выборов, при этом будучи слабо отрефлектированными или вообще не подлежащими критическому восприятию. Именно неразвитость самостоятельной исторической рефлексии дает повод к тому, чтобы сводить «советское» в сознании людей к результатам тотальной идейно-воспитательной обработки. Но ощущение исторических сдвигов, претерпевание истории и связывание с историей надежд, как и стремление к социальным идеалам – все это много глубже, чем то, что могут формировать пропаганда и воспитание.

Право на «советское» (определять, что является им, а что нет) узурпировала власть, это и называется идеократией – основные инструменты социального управления были апелляцией к историческому человеку. Даже политический террор в большой степени обеспечивался обращением к массам от имени истории, а такой ресурс как энтузиазм всегда оформляется и/или провоцируется историческим значением выполняемых задач.

Советская цивилизация была сменой признаков «своего» и это смена давала возможности колоссальной мобилизации как на основе исторических смыслов, ставших экзистенциальными, так и с помощью социального управления (манипуляции – с оговоркой, что сами манипулирующие могли чувствовать себя не манипуляторами, а полпредами истории). Цель – новый мир, новый человек, новые отношения – не была выдумана в штабах революции, она естественно произносилась и принималась многими людьми, которые желали быть «новыми» и, более того, имели опыт обновления своего статуса, условий своего существования, опыт делания своей жизни и самих себя, соответствующие идеалы из жизни и литературы. Советские идеалисты – те, для кого эта зависимость воспринималась как счастливый шанс самореализации. еще и непременное личное участие в преобразовании. Кто-то воспринимал этот шанс как выпавший по праву рождения (Страна! Эпоха!), кто-то связывал этот счастливый шанс с собственным выбором в пользу великой стройки и нового города.

Центральное место в ценностном мире советских идеалистов занимают не неясный и далекий коммунизм, а внутренняя гордость за мессианскую роль страны, дающую и тебе шанс на личное участие в авангарде истории, увлеченность модернизацией жизни, то есть масштабным по всеохватности просвещением, гигантскими стройками, покорением пространства, покорением природы. Высокая степень зависимости от политических процессов претерпевалась большинством людей, живших в советское время, и воспринималась как зависимость от истории. Это чувство плотной связи с историей (если позволено, антропологическая власть истории над человеком) самым радикальным образом воплощалось в идеологии социалистических стран и поэтому возникает некий оптический обман, когда эта зависимость воспринимается как результат воздействия коммунистической идеологии. Но высокие темпы социальных изменений, просвещение, распад традиционного общества и радикальное социальное переструктурирование, урбанизация, то есть социальная модернизация разворачиваются в иной исторической длительности, нежели ограниченные сроки собственно советской истории.

И социальный идеализм рождается не вместе с революцией, он обретает советскую форму и плотно – до сращивания скрепляется с ней, что, возможно, продлило системе жизнь, но оказалось и одной из самых мощных причин её разрушения.

После коммунизма Для осуществления последних всесоюзных ударных строек, в т.ч. Байкало-Амурской магистрали, промышленных объектов в Усть-Илимске (и, собственно, города Усть-Илимска) поколение людей, родившихся в пятидесятые годы было опорным. Десталинизация была социальным контекстом, в котором формировались люди этого поколения. Литература, кино, институты воспитания и воспитание неформальное транслировали пафос революционного обновления мира, романтизацию «очищаемых» идеалов. Разоблачение «культа личности» для этого поколения не было событием, а было знанием, подтверждавшим естественный ход прогресса. Потенциал исторической мобилизации сохранялся, и целеустремленная личность была героем эпохи88.

Мир шестидесятых рассмотрен П.Вайлем и А.Геннисом в их книге как мир взрослых людей: шестидесятников, молодежи, покоряющей целину, Сибирь и науку. Лев Аннинский в статье, включенной как послесловие в одно из изданий книги, передает этот мир формулами «концентрация энергии», «мания восхождения», «опьянение мировой культурой, опьянение мировой революцией», «опьянение соперничеством с главной державой Запада» (Аннинский Л., Пальмы на айсберге//Вайль П., Генис А. 60-е. Мир В шестидесятых годах «стройки коммунизма» и новые города были очередным воплощением антропономических89 намерений советской власти, выраженных в проекте «нового человека». Формула «строитель коммунизма» (как синоним «нового человека») была одним из основных звеньев пропагандистского обеспечения «ударных строек». Но сам язык пропаганды уже был чужим для тех, кого пропаганда воспевала. Великие стройки семидесятых осуществлялись прежде всего поколением, выросшим в шестидесятые, но в социальной атмосфере резко отличающейся от эпохи десталинизации и «рывка в коммунизм», а именно в эту эпоху происходила первичная социализация людей этого поколения.

Кристофер Уорд (Christopher Ward) в книге, посвященной последней советской «великой стройке» – Байкало-Амурской магистрали90 – рассматривает «советское» уже в ситуации кризиса.

Для автора БАМ как экономический проект и БАМ как социальный феномен служит голограммой позднего советского социализма. Противоречия советского мира (или цивилизации, если использовать понятие St.Kotkin) проступают рельефно: «стройка века»/folly; пафос преобразования/застой; идеалы/аморализм;

интернационализм/дискриминация по национальному признаку;

гендерное равенство/дискриминация женщин. Молодые люди, которые уезжали от проблем той жизни, которую изменить уже было нельзя, в место, где преобразовывалась “virgin territory”, с надеждами на новую жизнь, отчетливее видели эти противоречия и не хотели мириться с ними91.

К семидесятым смягчился пафос самовоспитания – такие резкие формулы как «переделать себя», «настоящий человек», «человек будущего» плохо совместимы с процессами индивидуализации, с автономизацией личной жизни. Но отстаивать право на личный выбор, утверждать достоинство самостоятельного чесоветского человека.цит.изд, сс.333, 334) Для подростков шестидесятых это был мир, каким он должен быть – энергичным, восходящим, наполненный романтикой борьбы и освобождением народов, иначе говоря, естественным следствием революции и разгрома фашизма.

Антропономическая революция – стремление изменить основы воспроизводства человеческой жизни (термин введен Даниэлем Берто) Ward, Christopher. Brezhnev’s Folly: The Building of BAM and Late Soviet Socialism.

Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009.

Ward Ch., op.cit., ch.

“Prometanism versus Conservationism on the Railway” (pp.12-41), ловека, стремиться принести «общественную пользу» – это тоже испытывать себя трудностями, искать «трудное счастье»:

«Наверное, то плохое, что я получила, то с чем трудно жить сейчас, т.е от времен «оттепели» я получила такие вот основы коммунарского движения, т.е они в душу-то попали, видимо, выросли там,а окружающая действительность им не соответствовала. Т.е это нужен был какой-то риск, который как бы… или не сталкиваться с окружающей действительностью, а если и сталкиваться, то может это как-то объяснить вот эту вот привычку все брать на себя: Сделай так, что бы другим было хорошо» (Наталья Т., 1949 г.р.) Представители этого поколения еще реже, чем добровольцы начала шестидесятых, верили в коммунизм как общественный строй, но, как правило, верили в свои силы и в способность жить иначе, чем живет страна «реального социализма»:

– Получается, что вы на Тынду попали в самом начале стройки?

– Да, самое интересное время. Там такие люди собрались.

Там был такой мир, который мне напоминал студенческий шестьдесят пятый год, когда я поступала в университет.

Какие-то тусовки своих людей интересных, споры, гитара, походы обязательно. Там еще были люди непринятые. Как сказать? Талантливые, но отвергнутые. Странники были там. Ребята рабочие, без образования, но образованнее образованных.

И приходишь к ним – тебя или принимают или не принимают.

И если принимают, они сразу становятся родными. (Татьяна К, 1947 г.р.) Отстраненность от «большой земли», остранение её правил и норм, рационализация своего отъезда с этой «большой земли»

– все это задавало жесткую границу между миром, предполагавшим доверие и искренность, и миром, допускавшим лицемерие.

В семидесятых годах отношения с идеологией и с «большим обществом» были далеко не однозначны и могли принимать форму столкновения и даже противостояния.

– А идеологический шум не мешал? «Тында – столица БАМа»

и подобное?

– Как не мешал? Меня вызывали в соответствующие органы.

И вплоть до того, что аморалку шили. Всё это было, знаете, страшно. Но именно там я поняла, что не сломаюсь ни за что.

Но тогда это было где-то на лезвии, на грани лезвия, потому что помню это унижение. (Татьяна К., 1947 г.р.) Молодые города не были оазисами, свободными от идеологического администрирования, но если давление или даже преследование происходило, подобные случаи описываются как столкновение между идеализмом, обретшим практическое поприще (интересное полезное дело, увлеченность и вовлеченность людей) с идеократией – абстрактной, дегуманной и часто персонифицированной в неумных функционерах.

Концептуализируя феномен «шестидесятников», Виктор Тюпа отмечает, что это явление начиналось «с того, что у все более значительного числа советских граждан обнаруживается, по выражению Окуджавы, «некоторая отстраненность» от ролевого присутствия в мире, позволяющая «оставаться самим собой».92 Основываясь на «столичном материале», автор прослеживает, как драматизм двоедушия («официального» и «неофициального»), столь характерный для «шестидесятых», постепенно трансформируется в семидесятых в циничное разделение официального и неофициального миров, с присущими этим мирам собственными «правилами игры». Для В.Тюпы различие между десятилетиями связано с тем, что «в 1960-х годах такая отстраненность и восстановление изгнанного из советской ментальности чувства собственного достоинства еще не переросли в эгоцентризм «неофициального» Я-сознания».93 В этом пункте роль «географической дистанции» и оказывается принципиальной. Отстранение могло выражаться не только в «эгоцентризме «неофициального»

Я-сознания», но и в уходе от двоедушной современности в иное пространство, к перемещению туда, где принципы жизни и общения не напоминали игру по правилам. Туда, где можно было даже участвовать в создании среды, не предлагающей цинизм как норму.

Смыслеобразующая роль «великих строек» для человека, участвующего в ней, сохранилась, несмотря на явный диссонанс между коммунистической риторикой и повседневностью. «ДвойТюпа В.И. Кризис советской ментальности в 1960-е годы.// Социокультурный феномен шестидесятых. – М.:РГГУ, 2008, с. 19 Там же ное рождение» Усть-Илимска94 – прекрасное доказательство преемственности и различия семидесятых и шестидесятых.

Можно сравнить два поколения, два слоя социальной жизни в городе:

«коллективисты»-энтузиасты 1960-х и «индивидуалисты» 1980х95. В обоих случаях речь идёт о выработке соотношения между индивидуализмом и общинностью. Мера индивидуального и коллективистского ищется заново – от давления ритуального коллективизма до сохранения ситуации «белой вороны», но на миру.

Мир молодых сибирских городов отличался от «столичных»

шестидесятых и семидесятых прежде всего реализуемостью идеала. Идеал этот не стоит путать с идеологическими целями, вечно отложенными на будущее. Речь в данном случае идёт об идеале человеческих отношений, который реализуется в настоящем. Одновременно с большой стройкой люди создавали социальность на микроуровне – в неформальных и полуформальных коллективах. Людям, встретившимся друг с другом на сибирских стройках, не были чужды запросы «столичного» общества: материальное и экзистенциальное слишком плотно зависели от участия в большом проекте. Но выбрав новую стройку, человек, так или иначе, выбирал людей, которые, как и он, решились приехать сюда. «Своими» оказывались не только те, кого ты знал в лицо и по имени. «Своими» были все те, кто тоже выбрал настоящую жизнь.

В Усть-Илимске, Северобайкальске, Тынде восьмидесятых годов эта установка на осуществляемость идеала, на реализацию практического смысла (без медиаторов-пропагандистов, но с бескорыстными и активными лидерами) была вполне публичной и общепонятной. Циничное принятие «правил игры» не то, Как у города у Усть-Илимска было два рождения. Первое – в конце 60х-начале 70х годов – связано со строительством ГЭС, второе – на рубеже 70-х-80-х – строительство лесопромышленного комплекса (интернациональная стройка СЭВ) и «Нового города».

Основная часть исследования в Усть-Илимске проходила в 1994-1996 годах на основе метода истории семей. Предметом исследования были формирование и межпоколенческая трансляция городской идентичности. Город предстал через биографические интервью прежде всего как формирующийся человеческий мир, не согласившийся оставаться моноградом, где жизнь была бы подчинена градообразующему предприятию и прошлым историческим смыслам «великой стройки». См. подробнее Рожанский Михаил (1997) Память города без прошлого// Биографический метод в исследованиях постсоциалистического общества. – СПб: ЦНСИ, 1997 что не было нормой, а, скорее, общественно осуждалось – как и двоемыслие.

Процесс переоценки истории в конце восьмидесятых нанёс серьёзный удар по ощущению «исторической правоты» нового, созданного вместе с товарищами, мира.

Важно, однако, то, что этот удар не затронул советского прошлого и его идеологии:

ни одно биографическое интервью не даёт иллюстраций к формуле «разочарование в коммунистических идеалах», ставшей дежурной для статей о позднем советском времени. Разочарование связано с другим – с радикальным и публичным отрицанием исторического значения построенных ГЭС, заводов, БайкалоАмурской магистрали. Удар по стройкам был воспринят, как удар по поколению первостроителей… Вместо заключения. Метаморфозы социальной энергии.

Чтобы разобраться, что такое индустриализация по-советски, французский литератор Пьер Фредерикс (P.Frederix) поехал в начале тридцатых годов на Урал и дальше – в Сибирь – а затем поделился наблюдениями и открытиями в книжке «Machines en Asie»96. Главным открытием были энергичные люди, увлеченные преобразованием жизни, и Фредерикса крайне заинтересовал метод, с помощью которого советская власть так стремительно изменяла страну: «Kropotsky, elektricien de son metier, m’expliqua la methode a sa facon: «Ce qu’il faut avant tout, pour former les peuples, c’est une bonne difference de potentiel»97.

Главным наблюдением Фредерикса был неимоверно тяжелый добровольный труд: «Rien ne les arretait, ni la glace, ni les pluies. En automne 1931, les pentes etaient si detrempees que les chevaux, a bout de forces, se coucherent. «Alors,» disent les Annales du Kouznetzkstroi, «le collectif de choc remplaca les chevaux et traina pendant douze kilometres les lourdes poutres des galeries de mines, puis les eleva au sommet du Temir. Les hommes transporterent euxmemes dix mille briques98.»

В то, что люди брали на себя лошадиные дозы работы и не только по доброй воле, но и по собственной инициативе, можно поверить, потому что в Братске или Усть-Илимске через три Frederix P., Machines en Asie. – P,1934 Frederix P., op.cit., p.99 Frederix P., op.cit., p.94 десятка лет дожди и обледенения тоже не были причиной для остановки работы. Рабского труда заключенных на этих стройках уже не было, как и не было особых вознаграждений за энтузиазм в нечеловеческих условиях. Слово «энтузиазм» часто используют, чтобы объяснить подобное поведение людей, а затем указывают на идейные мотивы подобного энтузиазма, приписывая магическую силу громким идеям, большим проектам, самообману доверчивых масс. Русский ученый Лев Гумилев не говорил «энтузиазм», он ввёл понятие «пассионарность». На мой взгляд, оно сродни «энтузиазму» – этакий псевдоним, который создает иллюзию объяснения, совокупное наименование для разных зависимостей и сил, которые приводят в движение народы и их лидеров. Сами факторы исторического движения так и остаются непросвеченными научным методом. Не будем об этом понятии спорить – подумаем о нем как о факте биографии Гумилева, одной из российских судеб. Сын петербургской интеллектуальной элиты, выученик старых русских профессоров, дважды брошенный в лагеря, выстраивая свою концепцию всемирной истории, считал совершенно очевидным, что люди, хотя не все и не всегда, но обретают энергию, побуждающую и позволяющую менять облик мира. Именно это объяснял европейскому литератору и современник Гумилева, сторонник советской власти, электрик Кропотский.

«Энергия» возникала и пропадала, иссякала, сменялась усталостью. Вот письмо, опубликованное в русском политическом бюллетене «Завтра», несколько номеров которого вышло в 1933 году в Париже как раз в то время, когда осуществлялся Магнитогорск («наш Магнитогорск» по выражению автора письма):

«..Разве мы отмеривали свою кровь за мощь, обустройку и будущее великой России? Но сейчас уже перетянули. Надо хомут поотпустить и дать отдохнуть. Иначе все лопнет – и в морях крови погибнет не только наша Революция – погибнет и родина Россия. Разве слепые, голодные и обиженные массы пожалеют какой-нибудь наш Магнитогорск больше, чем прежнюю помещичью усадьбу? Все может запылать!...

...надо по всем заводам, по шахтам, по колхозам – доказывать, убеждать, требовать: – России нужна передышка!! Дайте помыться, заштопать штаны, отоспаться, перекусить! А то лучшие надорвутся – что тогда понастроит шпана?» 99.

Подписано, видимо, псевдонимом – Донской. Сказано, что бывший комсомолец, деятель «правой оппозиции», перешедший границу. Помещено «в порядке информации», поскольку взгляды редакции были далеки от правых и левых оппозиций и, вообще, от большевизма. Но тем важнее для них была информация, что люди, неутомимо разрушавшие старый мир, устали.

С середины восьмидесятых годов я записываю на диктофон биографические повествования, истории семей. Характерная интонация собеседников в середине девяностых – интонация усталости. Ни до, ни после она не доминировала. Для любого наблюдателя советской жизни и для любого человека, жившего в прошедшем веке в России: «семьдесят лет коммунизма», их начало, их история, их финал – это еще и метаморфозы энергии людей, которую назовем социальной энергией. Понятие энергии

– понятие философско-историческое, то есть из тех, которые обычно ближе к метафорам, чем к понятиям научным, но оно фиксирует, то, что не могут ухватить научные термины – отношения человека с историей. Определим её как способность и готовность человека согласовывать свои поступки, свой выбор с социальными задачами, участвовать в социальных изменениях.

Понятие «социальная энергия», тем не менее, я употребляю не только в метафорическом смысле, а обращаюсь к нему как к понятию необходимому для социального анализа, для социальной истории. Сегодня понятия «социальная энергия» нет в арсенале социальных наук и самого феномена нет в предмете социальных исследований. На заре двадцатого века, обещавшего много интересного и, в основном, созидательного, отдельные ученые – очень известные и не очень (Уайтхед, Бехтерев, Оствальд, Солвэй, Винарский) пытались подойти к энергии как социальному явлению с научной точки зрения. Но затем социология увлеклась подсчетами и классификациями, а энергия – опорное понятие для наук естественных, в науках социальных осталась не более, чем метафорой. Тем не менее, есть социальные механизмы, исследование и анализ которых позволяет понять, как возникает и как воспроизводится эта энергия. Если не громкие лозунги и высоЗавтра»,n1 (07.01.1933 г.), с.11 кие идеалы, то что побуждало людей вкладывать себя в изменение мира? Власть большевиков, безусловно, была катализатором модернизационных процессов, ломавших социальные структуры и задавших высокую степень социальной мобильности. Но была и результатом их. История советского общества наследовала двум с лишним векам формировавшейся российской империи и российского общества. Когда страна пришла в движение? Она не замирала с того момента, когда еще не была Россией, а была Московской Русью, пытавшейся расширением сохранить себя. Революция произошла в стране, где мобильность людей была правилом, а не нарушением правил. И нормой была маргинальность – несовпадение с нормами. Для раскрытия источника социальной энергии принципиально важно, что маргинальность

– предпосылка к стремлению человека изменить свое место в мире. В том числе и за счет участия в изменении мира. Власть, собственно, и приняла этот факт за основу своей деятельности и целями, лозунгами, поддержкой иллюзий выразила стремление и привычку переделывать жизнь. Но к естественным модернизационным процессам (урбанизация, резкий рост количества получающих образование и т.д.) прибавила еще тотальную и постоянную маргинализацию, рассекая естественные человеческие связи – семейные, соседские, дружеские – и преследуя за них.

Единственные отношения утверждались как несомненные для человека – отношения с властью.

И этот «эффективный менеджмент» лишал саму власть перспектив обрести прочную социальную опору, а социальную энергию обрекал на исчерпание. Оставим для философских трактатов вопрос о том, возможна ли в принципе антропонимическая революция. Двадцатый век и прежде всего советская история дает достаточно материала, чтобы утверждать, что она не может быть совершена историческими средствами, предполагающими подчинение человека социальным задачам. Советская история – урок поражения подобного намерения. Режим провозгласивший историческую задачу - решение проблемы равенства, пытался взять под контроль основы воспроизводства человеческой жизни. Это обернулось угрозой разрушения самих основ социальных отношений как таковых.

Во-первых, потребность маргинального человека в “своей” группе – основа принятия коллективистских ценностей как правил игры, как средства достижения и как маскировки (в том числе, от себя) осуждаемых публично целей индивидуальных. Поскольку ценности эти не унаследованы, а когда-то приняты персонально, то человек сохраняет способность дистанцироваться от них. Поэтому страна маргиналов быстро проживает идейные эпохи и обычным, даже, естественным выходом из идейной эпохи, оказывается не взаимодействие идей и мировоззрений, не согласование идей с реалиями страны, а контрастный переход в иную идейную эпоху. И когда ценности частной жизни были легитимизированы, официальные идеологические ценности достаточно быстро оказались осмеяны и отброшены.

Во-вторых, режим, приняв на себя осуществление идеала и постоянно напоминая об этой задаче, подтачивал собственные основы; именно неспособность осуществить идеал «нового человека», несоответствие этому идеалу тех, кто режим олицетворял, развели на разные дороги «советское государство» и «советское общество».

В-третьих, удержание и/или выстраивание межличностных отношений как внеидеологической, внесистемной, внеполитической солидарности – «культ дружбы» в неформальных коллективах интеллигенции, о котором пишут И.Смирнов и В.Тюпа, коллективизм первостроителей Братска или идентичность УстьИлимска как городского коллектива – оборачивается разрушением социальных основ идеократии.

Глава четвертая.

Постсоветская судьба декабристского мифа Часть первая. Наследники по прямой

– Когда было восстание декабристов?

– Ночью.

Ответ на выпускном экзамене в школе (1980-е гг.) В советском культе декабристов всегда было нечто большее и основательное, нежели идеократическая риторика и то, что можно было сконструировать «сверху», это один из самых ярких примеров подпитки советской идеологии ценностями русской “высокой классики”. Да и сам этот культ вошел в советскую идеологию, когда она еще не стала советской, т.е. государственной – достаточно вспомнить, что название первой социал-демократической газеты “Искра” её основатели связывали со строкой из “Нашего ответа” Одоевского Пушкину.

Сейчас, когда советская история ретроспективно “выпрямляется”, кажется странным пиетет перед дворянамиреволюционерами в аскетичной “стране трудящихся”, но пионеры, выросшие в малометражных хрущевках и коммуналках (во всяком случае – “книжные” мальчики и девочки), числили себя наследниками великосветских офицеров, соединивших обаяние элитарной культуры с романтикой революции. Фраза «декабристы разбудили Герцена» – фоновое знание каждого, получившего советское среднее образование. Школьники усваивали, что декабристы – «дворянский период революции», имевший развитие в «дворянском периоде русской литературы», не просто из очередной темы урока, а из самой логики школьной программы по литературе. Ленинская периодизация с конца 30-х годов (точнее, 1937 года, когда отмечалось столетие гибели Пушкина) стала формулой-каркасом, на основе которой описывался девятнадцатый век, и той исторической цепью, которая соединяла уже в школе декабристов, если не с октябрятами, то с пионерами и комсомольцами как продолжателями русской революции. В одном из самых популярных телефильмов для подростков 80х “Гостья из будущего” (сценарий Кира Булычова) московские мальчишки в начале первой серии ищут романтику в старом особняке, принадлежавшем, по их версии, кому-то из декабристов, и, в результате, попадают на пять серий в романтическую схватку со вселенским злом100.

Парадоксальность культа декабристов не осознавалась, хотя иногда и остранялась идеологической карикатурой. Ненамеренной – вроде скульптурной композиции на станции Петровский Завод: фигура Ленина над горельефами отбывавших каторгу декабристов. Или пародийной, как в “балладе об историческом недосыпе “Памяти Герцена” Наума Коржавина: вся история русского революционного движения предстала цепной реакцией лжегеройства после того, как декабристы потревожили сонное царство России. Заметим, что сами декабристы не были поэтом осмеяны – российский интеллигент, как бы язвителен он не был, здесь останавливался101.

Тема декабризма была растабуирована в России в 70-х годах девятнадцатого века – вместе с пережившими сибирскую ссылку декабристами и их детьми в метрополию пришли письменные и устные воспоминания, развернувшие в общественной памяти то, что пытался напоминать из своей эмиграции Александр Герцен.

Образы, прототипом которых были вернувшиеся изгнанники, появились в беллетристике, Лев Толстой начал роман «Декабристы», Николай Некрасов написал поэму о княгинях Трубецкой и Волконской.

Революционные события 1905 года и Манифест, предоставивший возможности открытого либерального высказывания, совпали с восьмидесятилетием восстания на Сенатской и декабристы были введены в родословную борьбы с самодержавием, в конституционалистскую традицию. Обозначилась и тяжба за наследство, а в 1912 году появилась статья Ленина “Памяти Герцена”, где были выделены этапы революционного движения в России. Лаконичная концепция вождя большевиков дала осноОдин из героев объяснил своему другу, что декабристы здесь собирались и, наверняка, где-то в доме есть тайник, в котором хранили оружие для борьбы с самодержавием.

Кому же как ни декабристам мог принадлежать этот выселенный для реставрации дом, если он был явно дворянским и в тоже время “своим”, соседским?!

Коржавин Н. Время дано. Стихи и поэмы/посл.Б.Сарнова – М.: Худож. лит-ра, 1992, сс.180-182 вания к закреплению через десять с немногим лет места декабристов в советском мартирологе.

Столетие восстания в 1925 году – в пору нэповской свободы книгоиздания – стало основным импульсом для исследований декабризма. Именно серединой двадцатых датированы не только переиздания документов о восстании и следствии, письменного наследия самих декабристов, но и многочисленные первые публикации источников.

А то обстоятельство, что столетний юбилей совпал с двадцатилетием первой революции, сыграл решающую роль для советской канонизации революционных дворян:

придавая юбилею официальный характер, большевики утверждали свою правопреемственность в борьбе против векового гнета и нравственную легитимность революционной борьбы с царизмом. Подчеркнем это совмещение политического и общекультурного в теме декабристов, не большевиками выдуманное, но принципиально важное для советской идеологической власти:

«советское» заявлялось не только как разрушение старых порядков, но и как новый этап воплощения высокой культуры России, противостоявшей миру эксплуатации и косности «высшего света» и подавлявшейся самодержавием. Поэтому закономерно, что следующий значимый вклад в канонизацию декабристов внесла другая столетняя годовщина – гибели Пушкина. Декабристы предстали в советской пушкиниане апостолами свободы, гениального певца которой убил царизм. Странный юбилей мученической смерти поэта (сто лет без гения) пришелся не только на пиковый год репрессий, но и на утверждение стабильности в программах и учебниках советской школы. В середине тридцатых школьное образование обретает литературоцентричность, основанную на истории русской классики,102 сопряженной с периодами революционного движения.

Ленинская культурная модернизация была ответом на вопросы, мучившие образованного человека в России девятнадцатого века, и память о декабристах прошла через советский век благодаря этому. Вспомним, что тот же Наум Коржавин до своей знаменитой иронической баллады посвящал декабристам лирику,

См.: Добренко Е. Формовка советского читателя. Социальные и эестетические предпоstrong>

сылки рецепции советской литературы.- СПб., “Академический проект”, 1997, сс.146пронизанную пафосом. Будучи девятнадцатилетним студентом, он заявлял о своей “зависти” декабристам:

Можем строчки нанизывать Посложнее, попроще, Но никто нас не вызовет На Сенатскую площадь…..Мы не будем увенчаны...

И в кибитках, снегами, Настоящие женщины Не поедут за нами.103 Зависть к декабристам – зависть советского юноши, воспитанная, в том числе, школьными курсами литературы и истории, культивированием Пушкина – не вопреки, а по активной инициативе власти104.

Власть модернизаторская, культуртрегерская не могла не создавать историческую санкцию для себя из высокой русской классики.

В декабристском мифе выделяются три относительно автономных базовых конструкта:

– революционный порыв совестливых дворян, отвергавших крепостничество и мечтавших о свержении самодержавия;

– самопожертвование женщин, разделивших судьбу жестоко осужденных тираноборцев;

– культурное творение в Сибири.

Каждый из этих конструктов родился в контексте русской классики и общественных настроений девятнадцатого века. И все три могут быть названы советскими не только потому, что в советский период они вошли в культурный и образовательный минимум, а потому что их советские интерпретации оказались активно востребованными. Они «работают» и в официозном искусстве и в антиофициозном, и в элитарной культуре и в массовой, и даже в науке, где они стали фоновым знанием как для эмпирических исследований, так и для концептуальных построений.

Коржавин Н., ук.изд., с.13 Наум Коржавин был по своей более поздней оценке к моменту ареста в 1947-м, а, значит, и в 1944-м, когда написал “Зависть”, абсолютным сталинистом.

Именно такие – внутренне противоречивые элементы мировоззренческих конструкций – играют особую роль, как в их устойчивости, так и в их разрушении. В устойчивости – поскольку соединяют то, что относится к разным историческим длительностям, и предлагают санкционированный властью язык для понятий, укорененных в культурной традиции. В разрушении

– поскольку воспроизводят критерии, несоответствие которым этого временного, преходящего, официозного однажды обнаруживается.

Противоречивость данного обстоятельства была малозаметна в советскую эпоху, но, например, образы “первых русских революционеров” всегда сохраняли в себе, если не оппозиционный потенциал, то альтернативный официальной “классовой” историософии: непартийную эстетику и нравственный идеал, не вписывающийся в социалистическую мораль. На возникающей исторической дистанции неофициозность немудрено принять если не за диссидентство, то за антиофициозность. Не прошло и десяти лет с момента разрушения советской системы, а от молодых историков можно было услышать, что советская власть настороженно относилась к декабристам и что ими восхищались вопреки государственной идеологии. Но музеи декабристов, в том числе, и в Иркутске (а упомянутый тезис произнес сотрудник именно иркутского музея), и в Москве, и в Чите, и в небольших сибирских городах (и даже в селе Урик) открылись либо до перестройки, либо в самом её начале. Многолюдные конференции проводились при поддержке органов государственной власти, государственные издательства выпускали не только научные книжные серии («Полярная звезда» или «Мемуары декабристов»), но непременно отводили «дворянским революционерам»

место и в самых тиражных художественно-публицистических:

«Жизнь замечательных людей», «Пламенные революционеры», «Пионер – значит, первый».

Романтическая притча. В формуле о русских революционерах звучала риторика эпоса: три героических поколений исполняли миссии, с которыми приходили в мир, их поступь вела к неизбежной победе их идеалов. Эпическому описанию российской истории соответствовал и метафорический ряд: «узок круг», «молодые штурманы будущей бури», «из искры возгорится…».

Образ декабристов в контексте этого эпоса выглядел притчей о романтиках, выступивших, несмотря на неизбежное поражение, против самовластия. Притча не принижала героев. Её поучительность была не в неудаче, а в том, что «их дело не пропало».

Борцы с несправедливостью служили образцом благородства, а их выход на Сенатскую представал призывом, подвигом, высокой жертвой.

Вариант успеха не рассматривался. Такие предположения противоречили бы идеологии неизбежности социалистической революции и психологии советского исторического человека: любое происшедшее событие с неумолимой логикой объяснялось исторической необходимостью и, значит, не могло не произойти, а то, что не произошло – не могло случиться. Так дворянская революция не могла быть успешной в силу своей «исторической ограниченности». Поражение объяснялось, но не осуждалось. Причем обреченность попытки была как бы понятна и самим восставшим – во всяком случае, Пушкин, согласно этой притче, не был ими вовлечен в заговор из бережного отношения к российскому гению. Тем значимее и возвышеннее представала жертва, принесенная передовыми людьми России, которым было, что терять в отличие от будущего пролетариата.

Притча о героизме задавала границы даже исследовательским проблемам – очевидный для историка вопрос о нереализованных возможностях восстания был замещен темой обреченности. Неудача революционной попытки дворян объяснялась узостью их исторического мышления и непоследовательностью задач, которые в свою очередь определялись дворянским происхождением.

Обреченность предшественников помогала утверждать историческую предначертанность большевистских успехов, но, выстраиваясь в линию преемственности революционных идеалов, образы декабристов транслировали не только идеологически правильные оценки. Они содержали некие нравственные и эстетические составляющие этих идеалов, которые не умещалось в партийности и классовости. Антирежимные смыслы романтической притчи открылись лишь для одного советского поколения

– для шестидесятников. И открылись, когда шестидесятники оказались в семидесятых – в «брежневском» безвременьи. Самым откровенным выявлением этих смыслов стала песня Александра Галича, настойчиво ставившая вопрос “Можешь выйти на площадь?” Песня Галича датирована в сборниках 23 августа 1968 года и это подчеркивает, что она предшествовала выходу на Красную площадь семи советских интеллигентов, протестовавших против ввода войск в Чехословакию105, но именно эта песня связала в единую историческую цепь диссидентскую акцию и стояние на Сенатской полков, отказавшихся присягать Николаю. Декабристский миф стал благословением зарождавшемуся движению протеста. Песня возникла на перекрестке двух нравственных образцов, двух долженствований – бесспорных для “шестидесятников”. Поэзия Галича и его вопрошание было “в упор” адресовано интеллигенции так же, как в упор смотрели глаза красноармейца на плакате Моора “Ты записался добровольцем?” в Гражданскую войну или глаза Матери-Родины, взывавшие в Великую Отечественную. Долг наследника революции, “советского мальчика”, воевавшего или выросшего после войны, требовал быть готовым к мобилизации. А категорический императив русской интеллигенции не допускал сомнений, что искренность для честного человека выше расчета.

Попытка революционного государственного переворота отныне была протестом честного человека против самовластья, душевным порывом тех, для кого свобода – ценность, а не политическая задача.

Уклонение от душевного порыва было нарушением категорического императива, подчинением общему духу безвременья:

Запись воспоминания Галича: «… началось вторжение советских войск, войск Варшавского Договора в Чехословакию... И на следующий день я написал эту песню. Я подарил её своим друзьям, они её увезли в Москву, и в Москве в тот же вечер, на кухне одного из московских домов... хозяин дома [Л.Копелев] прочёл эти стихи; и присутствующий Павел Литвинов усмехнулся и сказал: «Актуальные стихи, актуальная песня». Это было за день до того,как он с друзьями вышел на Красную площадь протестовать против вторжения...» (Из пеpедачи на pадио «Свобода», 23 ноября 1974 года) http://www.bard.ru/cgi-bin/listprint.cgi?id=35.05 Аналогично описывает эту историю и Павел Литвинов (см., например: Владимир Война. Выйти на площадь/Интернетжурнал «Кругозор» (http://www.krugozormagazine.com/show/pavel-litvinov.171.html ).

И еще одно воспоминание Литвинова, свидетельствующее о том, что песня предшествовала демонстрации, но не была её причиной: «Когда я услышал песню Галича с призывом «смеешь выйти на площадь», я почувствовал, что это обращено прямо ко мне, и с трудом удержался, чтобы не рассказать собравшимся на кухне о завтрашней демонстрации». http://www.prison.org/clouds/clouds830.shtml

–  –  –

Альбом песен Городницкого, написанных в начале 80-х годов (куда вошла и процитированная песня), назывался “Спасибо, что петь разрешили”. К этому времени выработались способы разговора, музыкальный язык, киноязык, наконец – «магнитофонная» культура, позволяющие публичному пространству быть хоть в небольшой степени разгосударствленным, что, впрочем, не сделало его деидеологизированным. Это публичное пространство было общим для обширного круга людей и в то же время приватным. Его культура предполагала как непременный этап творчества индивидуальную работу мысли и воображения читателя, зрителя, слушателя, внешней цензуре не подвластную – неконтролируемый подтекст, по изящному выражению советских цензоров. Среди книг, которые были наполнены аллюзиями и неконтролируемым подтекстом, были заметны и книги о декабристах – прежде всего, повести Натана Эйдельмана (о Лунине, Пущине, Муравьеве-Апостоле, Раевском) и Булата Окуджавы (о Пестеле). В подобной подцензурной исторической прозе и, например, в пьесе Эдварда Радзинского о Лунине духота эпохи была фоном и причиной внутренней драмы героев, стремившихся сделать мир лучше, прорваться к полной и настоящей жизни

– драмы подлинности, вынужденной вести неравный бой с подлостью, лицемерием. Тема декабристов стала восприниматься в контексте исторической параллели между брежневской эпохой и николаевской Россией. И сама декабристская тема сыграла важную роль в возникновении этой параллели.

Вышедший к сто пятидесятилетию восстания фильм Владимира Мотыля “Звезда пленительного счастья” добавил новые краски в романтическую притчу. Написанный для фильма романс Исаака Шварца на стихи Окуджавы «Кавалергарда век недолог»

окрасил образ совестливых дворян еще и обаянием молодости, гусарства. Но фильм внёс в тему гораздо больше – он утвердил новую интонацию. Эта интонация звучала без диссидентского подтекста (призыва выйти на площадь не было), но в то же время глубоко альтернативно официальной истории и советской героизации. Воспевалась не жертва ради будущего, воспевалось самопожертвование как самоутверждение человека, стремящегося к свободе. Аудитория песни и фильма была много шире, чем у повестей Эйдельмана и спектакля по пьесе Радзинского. Притча вступила в новый этап своего бытия – стала естественной частью культурного кода, который можно определить как несоветскую романтику советской интеллигенции. Культура эта была, хотя и элитарной, но достаточно массовой и нацеленной на расширение своего пространства: значительная часть её носителей – люди, принявшие просветительскую миссию как путь самореализации.

Пение у костра, поэтические композиции старшеклассников, выставки в библиотеках подхватывали интонацию романтики избранных.

Героический романс.

«Ездишь за ним по всей Сибири, как жена декабриста!

Да кто он такой, в конце концов: князь Трубецкой, Волконский?!»

(к/ф «Сказание о Земле Сибирской», 1947 год) 106 Не менее, чем стояние на Сенатской, если не более, значимый для “книжной” советской культуры образ – жены приговоренных к каторге, ринувшиеся в заснеженные просторы за обреченными мужьями. Образ давно и глубоко укоренен: декабристка было и остаётся именем нарицательным, обозначающим готовность женщины подчиниться обстоятельствам жизни своего мужчины, особенно если речь идет об отъезде “в неизвестность”.

Фильм “Звезда пленительного счастья” в большинстве интернет-каталогов на видеопродукцию обозначен как повествование о “подвиге русских женщин”. Представление о декабристЭти слова в фильме произносит успешный столичный пианист, ревнующий героиню к сопернику – бывшему боевому офицеру, уехавшему в Сибирь заново строить свою послевоенную жизнь.

ках как высшем проявлении женского национального характера восходит к “Русским женщинам” Николая Некрасова. Уже тогда, в поэме Некрасова ясно звучала тема вызова. Многие эпизоды фильма Владимира Мотыля воспроизводят сцены некрасовской поэмы, именно эти эпизоды создают мелодраматическую фабулу, и иногда в каталогах даже пишут о фильме как об экранизации.

Но у Некрасова «подвиг любви бескорыстной» своей основой имеет глубокие христианские чувства. Княгиня Трубецкая говорит иркутскому губернатору о святости долга, которому следует.

Окружение Екатерины Трубецкой и Марии Волконской, даже те люди, которые отговаривают их, понимают, чем продиктовано неудержимое стремление следовать за мужьями. В советском сознании религиозные смыслы распались, и подвиг декабристок выглядел поступком, в первую очередь, неожиданным и дерзким по отношению к «высшему свету» и его морали. В столетний юбилей восстания место княгинь, последовавших за мужьями, авторы киноленты «Декабристы» и одноименной оперы (первая версия известного произведения Юрия Шапорина) передали Полине Гебль – француженке, устремившейся в Сибирь не за мужем, а за возлюбленным Иваном Анненковым107. Поскольку опера Шапорина «Декабристы» после множества версий обрела свой классический вид (либретто Всеволода Рождественского) уже в начале пятидесятых годов, когда космополитизм в театре был разоблачен и искоренен, француженки среди персонажей не было. Место Гебль и Анненкова заняли девушка Елена из бедной помещичьей семьи и сын жестокой помещицы, протестующий против произвола матери, князь Дмитрий Щепин.

Однако ни историки, ни популяризаторы русской истории не развили оценку подвига декабристок как вызова дворянскому сословию до версии сознательного социального протеста. Единственным понятным и очевидным мотивом оставалась беззаветная любовь – и словосочетание «подвиг любви бескорыстной»

звучало уже как напоминание о силе и испытании женской любви. Это наполняло и укрепляло декабристский миф: избранники, восставшие против самодержавия, были достойны самых сильных чувств. А слова о «обете бескорыстной любви», которые в Одним из соавторов как сценария, так и либретто оперы был историк П.Е.Щеголев.

Второй соавтор либретто, публиковавшегося как драматическая поэма «Полина Гебль» – Алексей Толстой.

некрасовской поэме убежденно произносит Мария, поддерживая дух Екатерины Трубецкой при их встрече в Нерчинске, уже и не цитируются. Однако, любовь не могла объяснить всё – того, что следуя к мужьям, матери расставались навсегда с детьми, что в сибирской ссылке семейная жизнь могла складываться непросто.

У поэта и писателя- исследователя, иркутянина Марка Сергеева в 1975 году в Москве вышла документальная повесть «Подвиг любви бескорыстной», состоявшая из очерков о пяти декабристках108. Книга издана в серии для школьников «Пионер

– значит первый» и, естественно, что среди пяти был очерк о Марии Раевской-Волконской, воспетой Пушкиным и Некрасовым.

В том же году, к 150-летию восстания Марк Сергеев пишет пьесу по «Запискам княгини Волконской» и в ней выносит на обсуждение (пьеса выстроена как обсуждение) темы, которых в книге для юношества быть не могло: в Сибирь за нелюбимым мужем, Мария Волконская и Александр Поджио. Сам автор и персонажи его пьесы – современники, читающие на сцене «Записки», растеряны – что-то не складывается в чарующем образе109. И подвиг княгини представал подвигом именно потому, что не поддавался современному нам рациональному объяснению. Образ женщиндекабристок противостоял сухому рационализму, прагматичности позднесоветского времени.

«Звезда», вышедшая на экраны в те же дни, когда в Иркутске был поставлен спектакль, эту растерянность перед объяснением мотивов поступка женщин игнорировала, рифмуя Любовь со Свободой. По словам Владимира Мотыля, «Звезде» предшествовало несколько попыток «пробить» сценарии о декабристах. Последний вариант «Комета – судьба моя» был посвящен истории Анненкова и Гебль, но киновласти его не дали снимать, мотивируя это нерусской фамилией и происхождением героини. Замечательно, что идеологический надсмотр не беспокоился из-за происхождения Екатерины Ивановны Трубецкой (в девичестве Лаваль), дочери французского эмигранта, получившего от ЛюдоСергеев М.Д.. Подвиг любви бескорыстной: рассказы о женах декабристов – М. : Мол. гвардия, 1975.

Следующую книгу, в которой были очерки о двенадцати женщинах, приехавших в Сибирь вслед декабристам, Марк Сергеев называет уже «Несчастью верная сестра»



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«Авиация и воздухоплавание Первой мировой войны Как взлетел первый самолет? Какими они были – воздухоплаватели и авиаторы, первые летчики и авиаконструкторы? Какова история появления ВВС? Борьба за лидерство в небе развернулась между ведущими европейскими с...»

«Список аннотаций учебных дисциплин Код дисциплины Дисциплина Аннотация Блок Компонент Б.1 Гуманитарный, социальный и экономический цикл История России 1. Место дисциплины в структуре основной образователь...»

«ХАЙРУТДИНОВА Гульшат Ахматхановна ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РЕСУРСЫ МОРФОЛОГИЧЕСКИХ СРЕДСТВ РУССКОГО ЯЗЫКА 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Казань – 2009 Работа выполнена на кафедре сопоставительной филологии и межкультурной коммуникации и кафедре истории русского языка и языкознания Г...»

«Николай Михайлович Пржевальский Путешествия к Лобнору и на Тибет Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=183484 Путешествия к Лобнору и на Тибет : Дрофа; Москва; 2008 ISBN 978-5-358-05628-2 Аннотация "В истории науки есть личности, идеи и труды которых являют...»

«ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ГРАММАТИКА СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ Для специальности "Филология" (специализация "Русская филология") Квалификация (степень) "специалист" (с возможностью дополнительного присвоения квалификации (степени) "маги...»

«№ 133 • 2011 • Бюллетень Оптического Общества • Стр. 1–8 12 апреля 2011 года исполняется 50 лет со дня знаменательного события в истории Отечества — первый полет человека в космос. Этим ч...»

«Игорь Викторович Зимин Зимний дворец. Люди и стены. История императорской резиденции. 1762-1917 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3946155 Зимний дворец. Люди и стены. История императорской резиденции. 1762-1917: Центрполиграф; Москва; 2012 ISBN 978-5-227-03760-2 Аннотация Зимний дворец был не только главной...»

«2016 УДК 821.111-31(73) ББК 84(7Сое)-44 К38 Daniel Keyes THE MINDS OF BILLY MILLIGAN Copyright © 1981 by Daniel Keyes Перевод с английского Ю. Федоровой Оформление серии Pocket book А. Саукова Оформление серии "100 главных книг" (обложка) Н. Ярусовой Киз,...»

«Муниципальное автономное общеобразовательное учреждение гимназия №69 имени С. Есенина г. Липецка Рассмотрена Утверждена приказом на заседании кафедры социальных дисциплин МАОУ гимназии №69 г. Липецка Протокол от № от РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по истории для 7-9 классов в соответствии с ФК ГОС Программа предназначена для реализаци...»

«Проф. В.П. Снежков Краткая история Художественного общества имени Кириака Константиновича Костанди Автор этих воспоминаний, Вячеслав Павлович Снежков (1882 1959) — известный в Одессе хирург педиатр, профессор медицинского института — был, помимо того, сер...»

«Г.А. Фдорова, г. Владимир Первая Этнографическая выставка в России 1867 года. Костюм крестьянки Судогодского уезда Владимирской губернии и его даритель Леонид Николаевич Майков Первая Этнографическая выставка в России состоялась весной 1867 г. в Москве в здании Манежа. Но этому знамен...»

«Источник Полевые материалы автора, этнографические экспедиции в Актюбинскую, Западно-Казахстанскую, Южно-Казахстанскую, Алматинскую области Республики Казахстан. Библиография Ерофеева И.В. Хан Абулхаир. По...»

«Андрей Романенко Образ ритора в советской словесной культуре. Учебное пособие "ФЛИНТА" УДК 80/81(078) ББК 83.7я73 Романенко А. П. Образ ритора в советской словесной культуре. Учебное пособие / А. П. Романенко — "ФЛИНТА", 2012 В пособии расматривается модель, описывающая нормативную речемыслительную структуру совет...»

«262 АННОТАЦИИ Таким образом, книга Гривеца и Томишича — удобное пособие, содержащее ос­ новные источники по истории солунских братьев. Подробные указатели облегчают поль­ зование текстом. На стр. 184 в прим. 5 Гривец останавливается на вопросе, вызывавшем много спо­ ров и для нашего читателя предста...»

«"Организация работы операционной медицинской сестры в условиях онкологического стационара. Современный подход." Автор: Старшая медсестра операционного блока №2 ГБУЗ ЛООД Грубич М.В. ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ СЛУЖБЫ. 1951 года онкологическое отделение и онкологический кабинет поликлиники из состава ЛОКБ были реорганизованы в "Ленинградский областной...»

«ИСТОРИЯ РОССИИ. ПЕРЕЧЕНЬ ВОПРОСОВ РАЗДЕЛ I. ИСТОРИЯ РУСИ — РОССИИ (IX-XVII ВЕКА) Тема 1. Древняя Русь (IХ–ХIII века) 1. На какой территории было создано Древнерусское государство? Древнерусское государство было создано на территории современной Украины. Датойй образованйя Древнерусского государства счй...»

«НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА Ю Зарецкий рий Теория, история, историография СТРАТЕГИИ ПОНИМАНИЯ ПРОШЛОГО Научное приложение. Вып. С НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ Юрий ЗАРЕЦКИЙ СТРАТЕГИИ ПОНИМАНИЯ ПРОШЛОГО Теория, история, историография Москва Новое литературное обозрение УДК 930 ББК 63.0 3-34 НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИ...»

«Программа образовательного вступительного испытания по истории для поступающих в ФГБОУ ВО "Иркутский государственный университет" составлена на основе примерной программы по истории Министерства образования и науки Российской Федерации. В програм...»

«Я.И. Гилинский Два лица экономической свободы1 Идеальный капитализм невозможен так же, как и идеальный социализм, и ровно по той же причине – из-за несовершенства человеческой природы. Г. Садулаев История человечества – история зла на Земле. В....»

«Instructions for use Политическая ситуация в СССР. Осень года. Нобуаки Сиокава июля года ВоеJ:Шая коллегия Верховного Суда СССР реаБИJШтировала ряд ученых, ооужденных в 193Ол годах как участники так называемой (Трудовой крес­ тьянской партии)!; Это решеШIе имеет глубокое значеШIе к...»

«1 АКТ Государственной историко-культурной экспертизы документации о выполненных археологических полевых работах, содержащей результаты исследований на земельных участках, подлежащих хозяйственному освоению. Документация о выполненных археологических полевых работах, содержащая результаты...»

«Александр Моисеев Основосложение или словосложение? Studia Rossica Posnaniensia 3, 67-74 JZYKOZNAWSTWO АЛЕКСАН ДР МОИСЕЕВ Ленинград ОСНОВОСЛОЖЕНИЕ ИЛИ СЛОВОСЛОЖЕНИЕ? К ИСТОРИИ ВОПРОСА В недавнем прошлом в советском языкознании состоялась своеобразная (без объявления и организационных форм) дискуссия о...»

«РГУ НЕФТИ И ГАЗА ИМЕНИ И.М. ГУБКИНА КАФЕДРА ИСТОРИИ АЛЬМАНАХ Студенческих работ Моя семья в годы Великой Отечественной войны (из семейных архивов) Ашков Иван группа ЮР-13-1 Убит под деревней Среднее. Рядом с нам...»

«Акционерное общество "Усть-Каменогорский арматурный завод" ИНВЕСТИЦИОННЫЙ МЕМОРАНДУМ ВЫПУСК ПРОСТЫХ И ПРИВИЛЕГИРОВАННЫХ АКЦИЙ город Алматы, 2005 год Инвестиционный меморандум СОДЕРЖАНИЕ ОБРАЩЕНИЕ К ИНВЕСТОРАМ РАЗДЕЛ I. ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ ОБ ЭМИТЕНТЕ 1.1 Резюме 1.2 История создания и развития Эмитента 1.3 Рейтинги международных и отечествен...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.