WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«М.Я. Рожанский Сибирь как пространство памяти Рожанский М.Я. Сибирь как пространство памяти Памятник В.М. Шукшину на горе Пикет в с. Сростки М.Я. ...»

-- [ Страница 1 ] --

М.Я. Рожанский

Сибирь

как пространство

памяти

Рожанский М.Я. Сибирь как пространство памяти

Памятник В.М. Шукшину на горе Пикет в с. Сростки

М.Я. Рожанский

Сибирь

как пространство

памяти

Иркутск

Министерство образования и науки РФ

ФГБОУ ВПО «Иркутский государственный университет»

Межрегиональный институт общественных наук при ИГУ

М.Я. Рожанский

Сибирь как пространство памяти

Иркутск

УДК 950

ББК 63.3(5)

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета

Иркутского государственного университета Монография подготовлена при финансовой поддержке Федеральной целевой программы «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2009-2013 гг., соглашение №

14.В37.21.0258 «Режимы воспроизводства исторической памяти в современной России: между культурой и политикой» и в рамках Программы стратегического развития ИГУ, тема Р222 – МИ – 002 «Развитие НОЦ МИОН как международного центра междисциплинарных гуманитарных исследований»

Автор: директор Центра независимых социальных исследований и образования, эксперт МИОН при ИГУ, к. филос. н. М.Я. Рожанский

Рецензенты:

Эмилия Кустова, профессор Страсбургского университета Наталья Николаевна Родигина, доктор исторических наук, профессор Новосибирского государственного педагогического университета Рожанский М.Я. Сибирь как пространство памяти: Монография.



Иркутск: Изд-во «Оттиск», 2013. 180 с.

Монография включила статьи, написанные на основе полевых исследований в различных городах Сибири, а также эссе, посвященные актуальным проблемам «политики памяти» в Иркутске. Фрагментарность структуры задана самой ситуацией комментатора динамичных метаморфоз исторической памяти в современной городской жизни.

В фокусе внимания «места памяти» и обращение с ними, участие исторической памяти в социальной истории советской и нынешней Сибири.

ISBN 978-5-905847-98-1 © ФГБОУ ВПО «Иркутский государственный университет», Иркутск, 2013 © М.Я. Рожанский, 2013 Несостоявшиеся встречи. Предисловие.

Словосочетание «пространство памяти» в этой книге – не попытка ввести новое понятие, а стремление подчеркнуть, что существуют особенности функционирования памяти в том социальном пространстве, которое называется Сибирью. Уверенность, что память должна играть ключевую роль в социальном развитии – основа существования исторического знания, обращения литературы и искусства к сюжетам прошлого. Но предметом исследования историков, социологов, философов роль памяти стала лишь в последние три десятилетия1. Наряду с «устной историей», плодотворным стало научное направление, заданное французским историком Пьером Нора и коллективным проектом, реализованным под его руководством2. Ключевое понятие этого направления – место памяти. Местом памяти может быть любой знак (имя, топоним, памятник, событие), который присутствует в человеческой повседневности в качестве символа3, актуализирующего для человека его отношения с историей.

На углу Хмельницкого и Дзержинского. Возникновение мест памяти, наделение неких объектов символическими значениями, выражающими оценку исторических событий и персонажей

– форма увековечивания людьми своих представлений, один из способов продления своего присутствия в мире. Естественно,

См.в русских переводах: Пол Томпсон. Голос прошлого. Устная история/Пер. с англ. –





М: «Весь мир», 2003; Поль Рикёр. Память, история, забвение/Пер.с франц. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004; Патрик Х.Хаттон. История как искусство памяти/Пер.с англ. – СПб.: «Владимир Даль», 2003. Заметим, что примерно одновременно, на последнем этапе советской эпохи, русская литература, в том числе (и даже в первую очередь) с «сибирским акцентом», вывела проблемы «памяти-беспамятства» в центр общественной дискуссии в стране и эта синхронность процессов имеет свои причины, которые в рамках данной статьи, конечно, разбирать невозможно.

Les Lieux de Memoire/sous la direction de Pierre Nora. – P: Ed.Gallimard, 1984-1993; На русском языке этот семитомный труд представлен книгой «Франция-Память/ П.Нора, М.Озуф,Ж.деПюимеж, М.Винок; Пер.Д.Хапаевой – СПб: Из-во С.-Петерб.ун-та, 1999.

Первый опыт масштабного исследования мест памяти социалистического мира был осуществлен еще до разрушения Советского Союза и соцлагеря: A l’Est, la memoire retrouvee.- P:Ed. La Decouverte, 1990 «Комбинацию знака и его значения мы называем символом» – так определяет Уильям Уорнер, опираясь на Э.Кассирера, в классическом исследовании роли символизма в современном обществе – Уорнер У. Живые и мертвые.-М.-СПб: Университетская книга, 2000.

что места памяти оказываются ресурсом власти и власть, идеологии стремятся наполнить пространство человеческой жизни близкими им смыслами и таким образом управлять человеческой повседневностью, умонастроениями, историческими мифами. В целях такого идейного управления от имени истории учреждаются новые места памяти или наделяются новыми значениями уже возникшие символы. Прослеживая, как трансформируются, как функционируют места памяти, мы исследуем, как прошлое участвует в нынешней жизни. Конфликты, дискуссии вокруг мест памяти рельефно являют, как сталкиваются социальные представления, человеческие опыты, культурные миры, и как происходит (или не происходит) освобождение памяти человека от идеологической зависимости.

Советская эпоха как идеократическая использовала ресурс «мест памяти» в максимальной степени и не только увековечивала свои идейные смыслы, но и стремилась вычеркнуть приметы предшествующих эпох, рассматривая их исключительно как символы, которые надо заменить новыми, советскими. В сибирских городах это видно отчетливо. Большинство топонимов исторического центра Иркутска, например, имеют точную дату рождения – трехлетнюю годовщину Октября, когда иркутские большевики осуществили почти полное в масштабе города переименование. С 5 ноября 1920 года до сегодняшнего дня имена улиц, даже возникших много лет спустя после «революционных крестин» города, в основном связаны с «большой» историей войн и революций, либо с революционными иркутскими событиями. За почти два десятилетия, прошедших с радикального начала ревизии советской истории в массовом сознании, несколько попыток поставить вопрос о переименовании улиц даже не вызвали сколь либо заметной общественной дискуссии.

Такая индифферентность к присутствию советских мест памяти достаточно характерна для сибирских городов и пример Иркутска позволяет видеть, что это нельзя объяснить политическими убеждениями горожан (ни одни из выборов не свидетельствуют об особых симпатиях к коммунистической идеологии) и что речь не идет об идеологической зависимости. Вряд ли можно говорить даже о том, что горожане соглашаются жить в мире, созданном идеологией – этот мир еще в советскую эпоху индивидуально освоен, часто даже «обытовлен». Люди – не протестуя, а просто живя – включают улицы, памятники, любые места памяти в свою собственную жизнь, связывают с ними в своей памяти события, имеющие значение индивидуальное.

Можно даже говорить о пассивном сопротивлении – особенно, когда значения, предписанные идеологией, занижены ироничными псевдонимами памятников и топонимов, анекдотами о событиях или канонизированных персонажах. Пьер Нора рассматривает основанное им направление социальных исследований как деятельность по денационализации памяти, движение от мифа, от истории к самопознанию4. Но денационализация происходит, если есть достаточно сильные основания «снизу», протест обывателей против огосударствления пространства их жизни через «места памяти». Общественная дискуссия вокруг советской истории, радикальный пересмотр советских мифов не затронули иркутской топонимики – названия улиц, площадей и районов редко имеют отношение к прошлому самого города и почти никогда к его мирному прошлому. «Национализированная память» в России также централизована, как экономическая, политическая и идейная жизнь. Парадоксальным образом денационализация памяти в постсоветской Сибири произошла к сегодняшнему моменту как игнорирование общероссийской тенденции «восстановления имен», право на самостоятельное отношение к миру публичной памяти реализовано, но реализовано в ограниченной форме – как неприятие общероссийской тенденции. Однако до эмансипации мест памяти от идеологических смыслов процесс не дошел. Существенно, что у подавляющего большинства сибирских горожан история их семьи связана с городом, где они живут, исключительно в советский период.

Но степень близости-неблизости пространства определяется не только стажем жизни в нем, а в большой степени тем, насколько человек готов принимать его как «свое». И здесь мы сталкиваемся с социокультурными явлениями, хронологически не вписывающимися в советскую историю. Более того – обнаруживаем проблемы отношений между человеком и пространством, являющиеся как следствием российской истории, так и одним из определяющих её факторов, который невозможно игнорироПьер Нора. Эра коммемораций//Франция-Память, указ.изд., сс.95-148 вать, анализируя в том числе причины и особенности советского

– идеократического – этапа модернизации. Особенно рельефно эти проблемы проступают в истории «русской Сибири».

Побег в будущее Советский проект был решительным разрывом с прошлым, повсеместная смена топонимики – лишь одно из проявлений культурной амнезии. Можно отнести насаждение беспамятства на совесть новых революционных властей. Но культурная амнезия – не столько результат идеократии, сколько её почва. Еще Василий Ключевский писал о русском обычае «начать все сначала», объясняя им то, что история России – периодические рывки, полные презрения к прошлому. Современный исследователь А.А. Сусоколов относит этот «обычай» на счет господства в России аффективных отношений между людьми и связывает данную социокультурную особенность с экстенсивным характером развития этноса5, то есть с тем, что основным способом решения проблем является освоение новых ресурсов и, прежде всего, нового пространства. Для человека, живущего в России, перемещение – не просто средство изменения жизни.

Уход от неразрешимых проблем к неизвестным трудностям – едва ли не единственная радикальная возможность преодолеть социальную детерминированность индивидуальной жизни. Изменения «на месте» предполагают культуру компромисса – как с непосредственным окружением, так и с ушедшими поколениями, невозможность разрывать отношения с предками. Иначе шел процесс формирования русского (или российского) этноса и едва ли не самым существенным фактором этого процесса было наличие пространства, куда можно было уйти человеку или «уйти человека» – люди пытались уйти от трудностей тупиковых к иным, казавшимся преодолимыми, либо забрасывались за Урал и на Юг властью как для решения экономических задач, так и для того, чтобы трудностей не создавали. Само формирование современного населения Сибири – этот уход от прошлого, бывший для конкретного человека или семьи побегом в будуТезис о преобладании аффективных отношений, то есть отношений, основанных на личностной симпатии-антипатии, в отличие от позиционных, основанных на нормах, закрепленных за социальными позициями человека, раскрыт Ю.А.Морозовым в его работе «Пути России (модернизация неевропейских культур)». Вып.1-4, М, 1991. В статье «Русский этнос в XX веке: этапы кризиса экстенсивной культуры» А.А.Сусоколов связывает это преобладание с экстенсивным характером развития этноса – Мир России, 1994, №2, с.26 щее, не менее радикальным, чем революция для страны. Уход от прошлого, вольный или невольный разрыв со «старым миром»

оставался наиболее значимым (если не единственно значимым) прошлым в истории семьи, в биографии человека. Не рассматривалось как свое и прошлое того пространства, куда человек приходил «начинать сначала». Формула «освоение Сибири» не предполагает освоение выработанного на сибирском пространстве культурного опыта как ресурса налаживания жизни, особенно если этот опыт имеет иное этническое или цивилизационное происхождение.

«Первая женщина, проникшая в глубь Азии» Возникновение «русской Сибири» было одним из решающих этапов превращения Московской Руси в Россию и в тоже время продвижением укладов, мировоззрений, культур, возникших в землях Северной, Московской, Западной Руси, в северную Азию. С 18 века этот процесс можно определять как продвижение на восток европейски-ориентированной культуры, а с конца 19 века – индустриальной цивилизации. Но это продвижение отнюдь не означало встречи с мировоззрениями и культурами Азии, цивилизационного контакта и взаимодействия. Экстенсивный характер возникновения России – одна из причин этой «невстречи», другая – исторический пафос европейской культуры и индустриальной цивилизации.

«Первая женщина, проникшая в глубь Азии» – заглавие стенда, посвященного Александре Потаниной6 в музее г. Кяхта. Заглавие можно считать курьезом, а присутствие его в современном музее постмодернистской иронией, но курьез вполне соответствует, во-первых, пафосу исторического мира, открывающего и осваивающего мир, а, во-вторых, той культурной дистанции, которая сохранялась (и сохраняется) между русско-европейской Сибирью и азиатскими цивилизациями.

В облике «старых» сибирских городов – не только районов советской застройки, но их исторических центров, формировавшихся в 19 веке, крайне редко можно заметить приметы автохтонных или соседних культур. Сибирская городская культура формировалась вне отношений с миром Азии. Возникновение Александра Викторовна Потанина (1843-1893гг.) этнограф, автор работ по этнографии Центральной Азии, жена Григория Потанина и участница его экспедиций в Монголию, северный Китай, Тибет. В последней экспедиции умерла. Похоронена в Кяхте.

культурных гнезд в сибирских столицах – Томске, Иркутске, Красноярске, Омске – сопровождалось формированием сибирского самосознания, выразителями и пропагандистами которого стали областники. Отношение областников к «нерусской» Сибири не было единообразным. Если Серафим Шашков посвятил исследование положению «инородцев» в Сибири, а Григорий Потанин считал христианизацию местных народов неверной политикой, то Николай Ядринцев, хотя и с сентиментальными сожалениями, но с историческим оптимизмом писал, что народы Сибири окажутся жертвой неумолимого и необходимого прогресса7. В целом областничество заинтересованно симпатизировало автохтонным народам. Однако, сообщая о возникновении сибирской общности, областники не включали в достояние сибиряков опыт этих народов, их историю и культурное наследство. А на «большие» соседние – буддистскую, китайскую

– идеологи областничества смотрели, хотя и с симпатией, но как на объекты цивилизаторской миссии, а не как на культурный ресурс Сибири.

Отношение к непохожим культурам и способам жизни как к отсталым, нижестоящим на некоей общецивилизационной шкале, где критерий цивилизованности – способность к изменениям, к преобразованию условий жизни – одна из ключевых характеристик новоевропейской модернизации, пытавшейся сочетать гуманизм с колониализмом. В собственно европейском сообществе последнее столетие происходило интенсивное преодоление симптомов подобного европоцентризма, а в науке и художественной культуре – его сути. В России же, даже в советской интернационалистской фазе её развития, модернизация оказалась стимулятором цивилизационного высокомерия, поскольку проходила через усиление преобразовательного пафоса, а не как обустройство человеческой жизни в конкретном пространстве.

Когда в Энциклопедическом словаре 1926 года писали, что «буряты обнаруживают способность и стремление к культуре и

Письма Н.М Ядринцева к Г.Н.Потанину. – Красноярск, 1918, вып.1, с.85; См.статью

А.В.Ремнева «Западные истоки сибирского областничества» в: Русская эмиграция до 1917 года – лаборатория либеральной и революционной мысли. СПб, 1997, сс.142-156.

уже выдвигают ученых и этнографов…»8 – в этом был не только пафос советского проекта «освобождения народов», смешанный с историческим невежеством, это еще и отношение к прошлому как к предисловию, а не как к части современной жизни. Точно так же европейское Просвещение относится к прошлому Европы, к России, реализуя основной принцип истории как способа жизни – смысл взглядов, идей, действий, событий определяется идеалом будущего. Сибирь – пространство, в котором соседствуют исторические и неисторические миры. Есть разница в том, как функционирует память в этих мирах и как культивируется прошлое, но разница не стала предметом осознания, способы согласования разных образов прошлого не выработаны.

Наиболее красноречивый случай – страсти вокруг находки новосибирских археологов, названной «принцессой Алтая».

Конфликт возник практически сразу, когда после вскрытия одного из уникальных захоронений на плато Укок летом 1993 года было принято решение вывезти обнаруженную мумию знатной молодой женщины для исследований, реконструкции облика и музеефикации. Пик конфликта пришелся на 1994 год, затем, казалось, что он перешел в вялотекущее состояние при взаимной неудовлетворенности сторон, но вспыхнул с новой силой уже в 2004 году.

Мне известно только одно исследование конфликтной ситуации, возникшей вокруг «Принцессы Алтая», не принимающее в полемике позицию одной из конфликтующих сторон – документальный фильм National Geographic Television «Ледяная мумия».

Сюжет фильма сначала строится как интрига археологического поиска и героиня фильма – руководитель экспедиции Сибирского отделения РАН Наталья Полосьмак – позволяет почувствовать мотивы научного познания прошлого. Но постепенно в центр внимания выходит непонимание, возникшее между новосибирскими археологами и интеллигентами из Горно-Алтайска.

Именно эта тема создает основную интригу фильма и заставляет вслушиваться в слова другой героини – руководителя республиканского музея Риммы Еркиновой. Что не понимает эта «сторона»? Несакральное отношение к прошлому. Римма Еркинова вспоминает своё резкое возмущение («Когда мы узнали, какими Новейший энциклопедический словарь /под общей редакцией редколлегии «Вестник Знания». – Изд-во «П.П.Сойкин», Ленинград, 1926-27, с.392.

методами..»), вызванное рассказом археологов о том, как они осторожно, постепенно поливая кипятком из кружки, размораживали ледяной куб, в котором находилась мумия. Археологи не понимают, как можно препятствовать научному познанию. Что же касается «методов», то Наталья Полосьмак в американском фильме вынуждена оправдываться «работаем с физической оболочкой, не тревожим душу» и эта фраза исследовательницы обнаруживает, что за её способами обращения с прошлым арсенал современной науки, но и более глубинные основания европейской культуры. И тем самым заставляет думать о том, почему собственно ценности именно европейской цивилизации имеют некий приоритет, когда принимаются решения в пространстве, где эта цивилизация не единственна. Иначе говоря, в истории с «принцессой Алтая» столкнулись два принципа отношений с прошлым – принцип ненарушения прошлого и принцип музеефикации и исследования прошлого – и соответственно две культуры памяти9.

Для Сибири (а благодаря роли сибирских ресурсов – и для России в целом) эта несостоявшаяся встреча российскоевропейской культуры и североазиатских – не просто проблема Характерно, что в отличие от журналистских публикаций – зарубежных и отечественных – по поводу конфликта вокруг «Принцессы Алтая», авторы фильма-исследования не уделяют внимание политическому аспекту событий и тем более не определяют этническую принадлежность сторон. Обычно при возникновении конфликтов, которые называют «межэтническими», очевидные политические и экономические интересы либо не позволяют увидеть проблему межцивилизационных контактов, либо превращают межцивилизационные различия в предмет политической «злобы дня». Поэтому для социально-философского анализа и, следовательно, для перспективы согласования различий цивилизационных особенно важно услышать, как конфликтующие стороны артикулируют мотивы собственных действий, а не указывать на политическую коньюнктуру или корысть, идя на поводу у взаимных обвинений. Мне удалось взять в 1999 году несколько фокусированных интервью у интеллигентов Горно-Алтайска. Эти интервью свидетельствуют о том, что взаимное непонимание позиций сохранилось и когда остыла полемика «по горячим следам», об этом же говорит и книга В.Молодина «Древности плоскогорья Укок: тайны, сенсации, открытия. Научно-популярные очерки», вышедшая в Новосибирске в 2000 году. Заметим на полях, что степень непонимания еще обусловлена и тем, что одной из сторон оказались археологи именно Академгородка, то есть «молодого города», основанного в качестве агента модернизации Сибири, городское сообщество которого формировалось в том числе и на энтузиазме преобразования, а научные структуры в настроении недоверия к уже существовавшим в «старых» городах университетским центрам. Поэтому вполне объяснимо, что в истории с «принцессой Алтая» новосибирские и алтайские археологи оказались по разные стороны, а авторы, публикующие «новосибирскую» позицию, усматривают в поведении алтайских ученых мотивы корысти или зависти.

межкультурных отношений. Результат этой «невстречи» – экокультурный кризис, острое противоречие между природными основами, прежде всего – североазиатским ландшафтом и цивилизационными основами, доминирующими в этом ландшафте уже несколько столетий.

Колонизатор Алёша Локальное сообщество постепенно врастает в пространство и организует его как «частное» пространство памяти – делает уже собственное прошлое предметом исторической мифологии. Обособление своего, исключительного от «национального» и «государственного» происходит и как противопоставление и как подчеркивание особой роли в общенациональном, государственном. В «старых» сибирских городах те фрагменты прошлого, которые становятся основой «градообразующей» мифологии и символическим капиталом города, свидетельством его особости, уникальности, предметом гордости горожан, как правило подчеркивают преемственную связь с культурными столицами империи и (или) особую роль в имперской истории. В иркутской мифологии основание художественной жизни и образования в городе приписывались двум семьям декабристов, то есть столичным аристократам, но аристократам опальным. В Кяхте подчеркивается, что она была единственным городом с самоуправлением и что уникальные богатства местного музея были якобы вывезены в Эрмитаж. В Олекминске родословная городской культуры велась и ведется от скопцов, живших там на поселении. В городах, которые были лаконично охарактеризованы Чеховым во время сахалинского путешествия, соответствующие строчки превращены в афоризмы и постоянно цитируются в Иркутске и Красноярске как бессрочное рекомендательное письмо, а в Тюмени и Томске чтобы подчеркнуть масштаб изменений, либо напротив – их отсутствие. Пиетет перед мимоходными замечаниями ироничного Антона Павловича никого не смущает – они из «большой» литературы.

Миф, особая значимость мест памяти компенсируют в гиперцентрализованной стране ощущение второсортности условий жизни, отдаленность от культурных и образовательных центров.

Ощущение временности жизни “здесь”, куда тебя забросила судьба, вечно временный характер сибирской жизни, когда пространство воспринимается как не совсем родина, или родина не навсегда, поскольку большая жизнь, настоящая жизнь “в России”, на “большой земле”, “в райцентре”, “в Области”, “в городе”. Центр жизни все время где-то не там, где сибиряк живет.

И проблема дефицита культурных ресурсов в централизованной стране усугубляется этим самоограничением людей, создающих городскую культурную среду.

Модернизация минувшего века – масштабная индустриализация, сопровождающая её миграция (как принудительная, так и добровольная), идеологическая власть – разделалась с тем опытом и той памятью, которые были выработаны и нажиты потомками пришедших из-за Урала людей, разрушила русскую сибирскую деревню и разбила культурные ядра сибирских столиц. Некоторые из этих городов, прежде всего те, которые стали пунктами Транссиба, пережили в 20 веке неорганичный рост населения и занимаемого пространства, причем миграционные приливы могли происходить столь часто, что ситуация аномии10 возобновлялась едва ли не для каждого поколения. Когда кризис советской идентичности в 70-80-х годах стал мощным импульсом обращения к прошлому, это обращение проходило как способ самозащиты культурного слоя, иногда с противопоставлением исторической памяти и модернизации.

Другие города, выключенные из планов индустриализации, в том числе и некогда «передовые» (не только для Сибири, но и для России) Тобольск, Енисейск, Кяхта оказались оттесненными в провинцию «второго эшелона», стали «бесперспективными» и историческое значение города, культивирование его прошлого оставалось, если не единственным, то самым весомым ресурсом, позволявшим художественной и гуманитарной интеллигенции обнаруживать экзистенциальные смыслы своего профессионального выбора и компенсировать дефицит культурного капитала в городе, вольно или невольно избранным для жизни.

В постсоветскую эпоху своеобразие исторического города стало восприниматься как шанс вписаться в рыночные отношения. Историческое значение города, необычность его прошлого кажутся патриотам бесспорным ресурсом и это рождает Аномия – «ситуация в обществе, характеризующаяся распадом норм, регулирующих социальное взаимодействие» (Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. Социологический словарь /Пер. с англ. – Из-во Казанского университета, 1997, с. 7).

рискованные иллюзии: интерес внешнего мира к возрождению исторического величия воспринимается как аксиома. Это можно назвать «ловушкой своеобразия», поскольку именно культ этого своеобразия не позволяет сделать его фрагментом сегодняшнего дня, участником и ресурсом развития. Кроме того инновационный потенциал патриотов города, как и вообще его жителей, ограничен привычными жизненными ритмами, особенностями социального времени в провинции «второго эшелона».

В «молодых городах», то есть тех, которые возникли в послевоенный период модернизации Сибири, формирование символического капитала также начиналось с подчеркивания уникальности. Уникальность состояла в том, что новый город был «новым миром», формируемым людьми с ярко выраженной социальной мобильностью и социальной энергией. Чувство уникальности питалось также особыми отношениями с «большой землей» – «московская застройка», «проектировали ленинградские архитекторы», «московское снабжение», «рейсов в Москву больше, чем из областного центра», повышенное внимание государственных деятелей, литераторов, песенников, звезд эстрады, особая роль в экономике или обороноспособности страны (а в случае Академгородка – научной и общественной жизни). Культурное сообщество молодых городов таким образом в творении своей исторической мифологии вполне повторяло путь культурных столиц Сибири – апеллировало к имперским столицам, не принимая во внимание прошлое того пространства, где возникал город. Формирование пространства памяти в молодых городах всегда начиналось с культа исторического смысла стройки

– памятных знаков, наименования улиц в честь первостроителей и первого руководителя градообразующего предприятия. Но первоначальная значимость этих мест памяти о историческом смысле стройки как оправдании жизненного выбора и жизненных лишений сохраняется не более, чем для двух поколений – приехавшего на стройку и первого выросшего в новом городе.

Разрушение советской системы резко ускорило девальвацию этого символического капитала.

Перед городом Нижневартовском стоит памятник – то ли разведчику недр, то ли нефтянику, то ли колонизатору (разумеется, не народов, а дикой природы). Во всяком случае, в руках у него явно геологический инструмент, а на голове защитная каска. Это сочетание – каски и оружия в руках позволило прозвать памятник Алешей по ассоциации с памятником русскому солдату в Болгарии, воспетому в позднесоветское время, примерно в то же, когда вырос город вахтовиковнефтедобытчиков Нижневартовск. Снижение идеологического смысла очевидно как очевидно и сохранение памятника в качестве достопримечательности города. Пафос преобразования «глухомани»

остранен иронией и сам стал предметом памяти.

По мере формирования города, институционализации гуманитарной и художественной среды, пространство памяти начинает включать в себя значимые символы того пространства, где город возник, – и прежде всего те, которые говорят о связи с большой землей и большой историей. Так в Усть-Илимске первым монументальным памятником стал памятник Радищеву, сосланному в Илимский острог, месторасположение которого отнюдь не совпадает с координатами города, причем памятник имеет форму кандалов, что подчеркивает разницу между «старой» и «новой» Сибирью. В последние годы в лексикон публичной речи – названия газет, передач, мероприятий – включены упоминания об илимской пашне, которая была уничтожена исторической стройкой. В рекламные бренды стал включаться гидроним Илим, хотя Усть-Илимск значительно удален от этой реки и её устья. При этом акцентируется именно историческое значение Илимской пашни, уникальность этого земледельческого района, жизненного уклада и товарной продукции для Сибири и России в целом. Трансформации пространства памяти в молодых городах не отменяют определяющей ориентации на «большую» историю и нежелание вступать в диалог со «старой»

городской Сибирью, принимать во внимание какой-либо исторический приоритет, права «старшинства» или претензии на лидерство в культурной жизни. В целом можно сказать о том, что встреча двух городских миров «русской Сибири» – их опытов, жизненных ритмов, памяти – также не состоялась.

Отдельная и большая тема – фантомная память о сибирской деревне и включение в пространство памяти темы трагедии русской сельской «Атлантиды» – процесс, который стал в последний советский период основой для того, что можно назвать сибирским сопротивлением пафосу модернизации, а в постсоветской идейнополитической жизни – для конструирования традиции, истории, «государствообразующего» этноса. В рамках данного доклада отметим только, что такое конструирование также ориентировано не на память места, а апеллирует к пришедшим из-за Урала родовым или историческим (государственным, национальным, идейным) основаниям, относясь к Сибири как к пространству их, этих оснований, особой судьбы. Причем данное конструирование проходит как экспансия в культурный мир «сибирских столиц», попытка распорядиться «коллективной памятью» и становится столкновением идеологии с космополитическим характером городской культуры, разрушительным для художественного и гуманитарного мира вторжением норм социального контроля, присущих общине, в образованную часть городского сообщества.

Фрагментарность пространства памяти – естественное её состояние, как естественно и сосуществование разных миров памяти в одном социальном пространстве. Но важно, какие тенденции преобладают в их сосуществовании – взаимное согласование и расширение за счет друг друга или стремление к иерархии, настаивание на особых правах и приоритете. Сибирские процессы обнаруживают доминирование именно второй тенденции и это один из факторов, создающих почву для идеологической зависимости, а значит для утверждения идеократии.

Идеократия оказывается инструментом, компенсирующим отсутствие налаженных отношений между социальными (культурными) мирами.

Глава 1. Имперская идентичность локального монументализма Химера как символ российского могущества.

В иркутской геральдике главная фигура – существо по имени Бабр – крупный представитель семейства кошачьих. Есть расхождения в том, кого именовали бабром, когда Иркутску был дарован герб: какую-то разновидность уссурийского тигра, затем истребленную, или тигров и барсов вместе взятых. В конце 17 века слова барс и тигр ещё не вошли в русский язык, а на старом городском гербе вполне наглядно изображен именно тигр. Через два столетия – в конце 19 века, когда в столице утверждали «правильные» гербы для городов и губерний необъятной империи, при описании иркутского герба бАбр превратился в бОбра. Не по той книжке уточнили правописание или не поняли в далеком от Азии Петербурге, о каком звере идет речь, теперь можно только гадать, но гусиное перо в имперской столице, исправив букву, предписало хищнику стать грызуном. Живо представляется, как иркутские чиновники восприняли предписание, но устранить недоразумение вряд ли кому-нибудь приходило в голову – «достучаться до небес» было немыслимо. Бюрократические «небеса» были почти такими же многоэтажными, как теперь, а расстояния не позволяли питать иллюзий на обратную связь – в отличие от дня сегодняшнего. В Иркутске нашли нормальный бюрократический компромисс между волей начальства и здравым смыслом, пожертвовав последним: на гербе губернии мощного зверя лишили полос, пририсовали ему роскошный хвост, а задние лапы стали перепончатыми. Так Иркутску был подарен символ, смыслы которого неисчерпаемы. Метафора империи. И бессмысленной централизации, когда в центре «лучше знают». И чиновничьих правил игры – ухищренных и бесплодных, результатом которых может быть, разве что, химера. Впрочем, хотя иркутский бабр и нелеп с точки зрения зоологии, химерой его называть не хочется. Не из трепетного отношения к гербу, а потому, что бабр уникален в отличие от медведей, рыб и Победоносцев. Даже львы на просторах российской геральдики не в диковинку. Благодаря уникальности, бабр стал для иркутян существом, можно сказать, домашним и его место, скорее, в добрых мультиках, чем в сагах о покорении Сибири во славу московской державы. Роскошный хвост и ласты на задних лапах позволяют не замечать хищной морды, которая, впрочем, на нынешних изображениях хищной не выглядит, хотя по-прежнему в пасти у бабра придавленный соболь. Но ни в мультиках, ни в иркутских домах (если не считать популярного Интернет-портала «Бабр.ру»), редкий зверь пока своего места не нашел.

Официальное описание герба сегодня гласит: «В серебряном поле черный бабр с червлеными глазами, держащий в пасти червленого соболя». Отдельная занимательная история о том, как бабра повернули на гербе на 180 градусов, чтобы символ российского могущества бежал в геральдически правильном направлении. На гербе и флаге Иркутской области бабр несет соболя – символ сибирского богатства – в западную сторону. На гербе и флаге города Иркутска он, по-прежнему, бежит в направлении неверном с точки зрения геральдики и имперской географии.

Вопрос о том, в какую сторону бежать бабру, приобрел актуальность в 2007 году, когда на обсуждение был вынесен проект памятника бабру. Идея принадлежит скульптору Даши Намдакову и художнику Сергею Элояну. Для Иркутска ее реализация означала бы появление в городском пространстве скульптуры неведомого зверя из семейства кошачьих, вызывающей улыбки и вовлекающей детей в игру. Во всяком случае, так выглядел первоначальный замысел, но замысел и эскизы его воплощения должны пройти через инстанции, а инстанции стремятся прояснить все неведомое. На градостроительном совете мэрии в июне 2007 года дебатировался, например, вопрос: если установить скульптуру в сквере на центральной городской площади, как предложили авторы проекта, то к какой из администраций (к городской или областной) будет обращена морда зверя, а к какой задняя часть его гибкого и мощного тела. Авторы, будучи людьми не только талантливыми, но и терпеливыми к причудам административного мышления, предложили сделать скульптуру вращающейся. Детей и других неадминистративных людей это только порадовало бы, но люди административные предложили найти бабру другое место – подальше от администраций.

Казусы – и тот, который породил бабра, и те, которые сопровождают его сегодняшнюю жизнь – достаточно выразительно говорят как об устройстве страны в целом, так и о том, что символам трудно радовать людей, если между ними (символами и людьми) есть посредники, предписывающие, чему и как можно радоваться. Поэтому я и начал статью с истории бабра. Рассказать истории из жизни иркутских памятников – не самоцель.

Вопросы, которые хочу исследовать: почему в городе Иркутске уличная скульптура до сих пор обречена на монументальность и почему жизнь большинства памятников почти такая же серая, как окраска тех зданий, обитатели которых всерьез озабочены, какой частью тела к ним повернулся бабр?

Под Шпилем. Летом 2003 года состоялось знаковое расставание города с советской эпохой – разобрали “шпиль”, визитную карточку Иркутска. Памятник со шпилем был дежурной заставкой на местных телеканалах, его фотография открывала любой сувенирный набор открыток и альбом о городе. Водрузили шпиль в начале шестидесятых на пьедестал, с которого на исходе Гражданской войны свергли императора Александра III. Пьедестал партийно-советская власть сохранила «в виду художественной ценности». До шестидесятых годов он стоял в парке, вход в который был платным – платили за танцы и за возможность прогулки по благоустроенной части берега Ангары. К шестидесятым замечательную решетку, окружавшую парк, сняли, как и другие заборы в центре города, парк превратился в набережную, главное место гуляний, а постамент в «недопамятник». И символы монархии открылись в перспективе главной улицы города – с этим надо было что-то делать. Решение водрузить шпиль сняло эту головную боль и резко изменило статус памятника. Модифицированный монумент потеснил в наборе открыток прежние, вполне советские, визитки Иркутска – памятник Ленину и изящную конструкцию моста над могучей Ангарой.

Вопреки идеологии на памятнике оставался двуглавый орёл.

Памятник был поставлен к приходу в край Транссибирской магистрали, а орел как почтальон для особо важных и срочных вестей принес в когтях указ о прокладке Великого сибирского железнодорожного пути. На открытки птица попадала только в профиль.

Фотографы поступали как художник из восточной притчи.

Изобразив в профиль своего одноглазого и однорукого владыку, тот сохранил как объективность, так и собственную жизнь. Фотографы жизнью, конечно, не рисковали, но ракурсы вынуждены были выбирать не только из эстетических соображений. Поэтому орел лишался на снимках второй головы и выглядел уже не гербом царской России, а красивой и мощной птицей, впрочем, вполне державной. Избегали на снимках также крупного плана, чтобы не акцентировать внимание на генерал-губернаторах Сперанском и Муравьеве-Амурском, бюсты которых установлены в нишах на южной и северной сторонах. Крупным планом снимали только западную грань постамента, откуда мужественно взирает атаман Ермак – это был второй стандартный ракурс для официальных фото. Народный герой годился и для монархического памятника и для советских открыток.

Монарший орёл вполне органично смотрелся у подножия советского шпиля – будто присел под скалой или на корабельной сосне. А для атамана и государственных деятелей, увековеченных в пьедестале, шпиль был метафорой высоких дум, устремленных в геополитические небеса. Шпиль придал памятнику масштабности и современности. Впрочем, масштабность в шестидесятые годы и была современностью. Пафос индустриального преобразования Сибири воплотился тогда в гигантских плотинах, эстетике которых вполне соответствовал шпиль. «Бетонность»

и масштабность, обретенные старым памятником, благодаря шпилю, были знаком поступи исторического прогресса, а это было важно не только людям из органов власти, утвердившим проект, но и многим жителям Сибири, почувствовавшим благодаря газетам, телевидению, поэтам и композиторам, что живут в эпицентре исторических свершений.

Иркутский памятник – один из лучших имперских памятников в стране. Он более лаконичен, чем «тысячелетие России» в Новгороде или Екатерина Великая в Петербурге, и достаточно красноречив, чтобы явить богатство и многоликость имперской семантики.

Шпиль органично вписался в семантическое поле монумента, насыщенного смыслами, и удачно восполнил свергнутого с пьедестала императора, поскольку главные смыслы имперской истории – размах и свершения. Считалось даже, что проект предусматривал мраморную облицовку, а шпиль остаётся «недостроем», поскольку то ли на плитку не осталось денег, то ли побоялись перегрузить гранитный пьедестал. Возможно, просто решили сэкономить – сооружение выглядело внушительным и без дополнительных затрат. Не слишком резал глаз даже диссонанс между темно-серым бетоном шпиля и красным гранитом пьедестала: на черно-белых фото он скрадывался, на цветных ретушировался, «вживую» воспринимался как временное недоразумение. Впрочем, и это в семантическом поле империи – любой диссонанс между замыслом и жизнью принимается как временный изъян, неизбежный при свершениях, главное – есть замысел и есть масштаб. Когда шпиль демонтировали в 2004 году и публика увидела, что он – полый, для многих горожан это оказалось сюрпризом.

Одна из иркутских газет сообщила 1 апреля 2008 года с первой полосы «Шпиль вернут на прежнее место». Первоапрельская выдумка журналистов стала, что редко бывает, реальным розыгрышем – новость перепечатывали и после «Дня смеха», был читательский резонанс. Мысль о возвращении монументу прежнего облика была принята близко к сердцу и с пониманием. Памятник со шпилем был любим, ему прощали разнобой в материале и награждали «домашними» прозвищами. За что? Во-первых, как визитка Иркутска он был непохож на визитки других городов. Во-вторых, органично соединял историю и современность, и этим был уникален. В-третьих, около него назначались свидания – деловые, романтические, традиционные и поэтому в личных историях, в повседневной жизни он значил не меньше, чем в исторической памяти. В-четвертых, при этом он не перестал быть историческим, не растерял исторические смыслы.

Можно назвать и в-пятых и в-шестых, но каждый аргумент будет подтверждать, что памятник стал чем-то значительно большим, чем памятник.

Иркутск – город имперский. Он был, де-факто, восточной столицей империи два столетия назад, а в середине двадцатого века оказался в эпицентре амбициозных проектов империи. Но в имперском существовании кроме амбиций и произвола власти, возникают и некоторые особенности характера подданных. Сочетание несвободы с просторами порождает стремление развернуться – поэтому так неустанно звучит ода вольности и в большой литературе, и в застольных песнях. Поэтому человеку греет сердце причастность к великим планам и ищет он в неосвоенных краях не только земных благ и самостоятельности, но и цель жизни, и предмет гордости. Иркутский шпиль воспевал просторы и покорение просторов одновременно, соединял державность и оду вольности, державную Россию – царскую и советскую – с «вольной Сибирью». И при этом не заострял внимание на подданстве.

Демонтировав шпиль летом 2004 года, на постамент вернули Александра Третьего – копию статуи, которая стояла до революции. Монумент остался символом свершений и вновь связал свершения с подданством. Тема свершений преобладает в спектре исторических смыслов, которыми наделяются места памяти в Сибири и свершения, как правило, призваны напоминать о подданстве, поскольку являются частью большой истории, а в России большая история неотрывна от верховной власти, которая собственно и полагает себя источником свершений.

Памятник, который не у нас. Все, кто учился в советской школе, знают, что “В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли” – эти слова за подписью «А.П.

Чехов» висели либо в школьном коридоре, либо в кабинете литературы. Каждый иркутянин знает еще слова Антона Павловича о том, что Иркутск – лучший сибирский город, «превосходный город», «совсем интеллигентный», «совсем Европа». И в других городах, которые были лаконично охарактеризованы Чеховым во время сахалинского путешествия, соответствующие строчки превращены в афоризмы и постоянно цитируются. Кроме Иркутска повезло Красноярску – на берегах Енисея у столичного писателя было хорошее настроение, и он предсказал бурное будущее краю.

До этого – в Тюмени и в Томске ирония не то, что изменяла Антону Павловичу, но превращалась в ядовитый сарказм. Тем не менее, и здесь великого писателя постоянно цитируют – подчеркивают масштаб произошедших изменений, либо, напротив – их отсутствие.

Фраза о прекрасном в человеке звучала как императив и вписывалась в школьное пространство рядом с “Моральным кодексом строителя коммунизма” – советская риторика воспитания «нового человека» законно выступала наследницей идеалов русской интеллигенции и великой литературы.

Слова в цитате из чеховской пьесы «Дядя Ваня» незаметно поменялись местами. «В человеке должно быть всё прекрасно», – брюзжал подвыпивший доктор Астров, пытаясь уберечь себя от чар влюбленной в него дамы. «Всё должно» в кабинетах литературы прибавило категоричности – брюзжание сменилось на дидактическое предписание. Фразу переиначило советское (или учительское – в чем-то это синонимы) сознание и указание должно было, конечно, звучать из уст бесспорного классика, а не его противоречивого героя.

Замечание об интеллигентности Иркутска цитируется как бессрочное рекомендательное письмо – оно тоже из великой литературы. Чехов отнюдь не был певцом империи («всё просахалинено!», – бросил он с каторжного острова по поводу увиденной им по пути на остров страны). Для иркутян или красноярцев, как принимавших его в 1890 году, так и цитирующих его на туристических сайтах через 120 лет, он – не тридцатилетний путешественник, имеющий как и все право на выражение впечатлений, а человек с «большой земли», поддержавший чувство причастности к ней, автор необходимой оценки «свыше».

К 400-летию Томска скульптор Леонтий Усов изваял памятник «Антон Павлович в Томске глазами пьяного мужика лежащего в канаве и ни разу не читавшего Каштанки» и этот Чехов изрядно помогает томичам и приезжим «выдавливать из себя по каплям раба». В сегодняшнем Иркутске подобный памятник представить невозможно: живые отношения с памятью придавлены монументами, знаки причастности к «большой истории» не столько связывают с ней, сколько напоминают «причастны!». Пространство коллективной памяти пропитано «в нагрузку» к истории риторикой воспитания, а потому Антон Павлович отдельно, а мужики, да и Каштанки отдельно. Впрочем, в Иркутске нет никакого памятника Чехову, и даже возникли неясные проблемы с мемориальной доской.

Великая литература среди городских памятников представлена Горьким. Алексей Максимович не дошел и не доехал до Иркутска, но он приветил и поощрил «Базу курносых» – кружок иркутских пионеров, мечтавших стать писателями. Памятник Горькому

– голова, водруженная на высокий граненый столб. Вскоре после открытия появилось и прозвище – «мужик на палочке», поскольку Алексей Максимович возвышается над иркутянами и гостями города как школьный курс литературы над учениками.

Единственный из иркутян, вошедших в великую русскую литературу, кто удостоился памятника – Александр Вампилов. И это первый памятник в городе, герой которого не возвышается, если не придираться. Конечно, он не в потоке студентов, как народный художник Андрей Поздеев в Красноярске, и не присел на скамейку на тротуаре, как увлеченная поэзией девушка в Омске, а стоит на невысоком пъедестале, изображающем байкальский берег.

Недалеко от ботинка задумчивого драматурга раковина. Символизирует ли она что-нибудь – например, чуткий слух Вампилова – или просто украшает берег, не понятно. Однако, эта деталь памятника вызвала больше всего разговоров – на берег Байкала раковину можно только привезти с морского берега, но зачем это знать московскому скульптору в его мастерской, где заказ превращается в художественный образ. Знавшие Александра Вампилова ворчали также, что изображен он в пиджаке и галстуке. В жизни Вампилов редко надевал то и другое – разве что, на премьеру. Но «в человеке всё должно быть прекрасно», а в стране организованной вертикально, памятник должен воспитывать, даже если возвышается он над прохожими всего на две-три головы.

Для семантики иркутских памятников вертикальная организация страны – пока еще более мощный фактор, чем логика городской повседневности.

Хотя иногда среда «затягивает»

Вампилова – рядом в сквере отдыхают студенческие кампании – иногда в сумерках можно разглядеть граненый стакан в бронзовых пальцах, а поутру чью-то кепку, прикрывающую бронзовые кудри. Иногда этот сквер называют «у Сани», что тоже логично – Вампилова его товарищи называли Саней и при жизни и в воспоминаниях.

Памятник, подобный томскому Антону Павловичу, в Иркутске пока представить невозможно. Никак не вписывается подобное в контекст, созданный монументами, расставленными по городу как дидактические фигуры. Малая уличная скульптура создала бы новый контекст и для монументов – памятники были бы ближе к живой памяти как элементы среды, то есть повседневной жизни.

Пока же в Иркутске любая попытка разнообразить уличный ландшафт может вызвать идейные подозрения.

Битва с драконом. Дракон – не памятник. Дракон – «монументально-декоративное оформление города, элемент городского дизайна». Оформили драконом сквер на углу Горького и СухеБатора летом 2006 года. Воинствующие патриоты назвали его в своей газете «безобразным железным чудищем». Мне кажется, что это от воинственности – дракон не безобразен, хотя довольно нелеп в архитектурной среде конца 19 века. Может, эта нелепость и привлекает к нему туристов и других приезжих – постоянно на фоне дракона выстраиваются малые и большие группы для фотографирования. Подозреваю, что приземлился дракон не на своем месте по стечению обстоятельств – сквер, ближайший к центральной площади, явно пустовал и надо было его как-то благоустраивать.

Воинствующие патриоты рассмотрели как одну из версий рекламный ход владельцев японского ресторана, как другую – осторожно, но всерьез – инициативу мэра, родившегося в год Дракона.

Прирученный туристами дракон, вообще, очень взволновал воинствующих патриотов. Статья по поводу дракона в газете «Русский восток» называлось «Сатана здесь правит бал? Православные возмущены!». Оценим тактичность вопросительного знака. Вопрос не риторический, он оставляет еще шансы исправиться. Один рецепт для исправления вполне банален – «демонтировать изваяние», другой рецепт изумительно изобретателен

– над драконом «должна быть установлена скульптура Святого Великомученика и Победоносца ГЕОРГИЯ, пронзающего врага рода человеческого копьем». Тогда мэрия во главе с мэром докажут, что они не покровительствуют сатанистам. Ход мысли впечатляет, но он вполне иркутский: памятник служит идеологии, иначе зачем он нужен, этот памятник. И те памятники, которые не служат идеологии, они идеологически чужды.

Без шпиля. Вернемся к главному иркутскому памятнику. В вертикально выстроенной стране всегда что-то должно быть главным. Император вернулся и с ним, казалось бы, вернулся первоначальный замысел скульптора и заказчика – «распалась связь времен» и восстановилась.

Памятник в течение века менял не только облик, но имена.

Последние сорок лет его называли в обиходе «шпилем», а более официально «памятник первопроходцам». Оба имени стали неуместными и с названием возникла проблема – его еще предстоит обрести, когда возникнет определенность смыслов, исчезнувшая при смене стройного обелиска, пустота которого не замечалась, на грузную императорскую фигуру.

Если сибиряков объявить нацией, то для пьедестала под императорскими сапогами избраны три национальных сибирских героя: Ермак, Сперанский, Муравьев-Амурский. Атаман Ермак возглавлял казаков в дерзком и успешном нападении на ставку сибирского татарского ханства. С этой битвы принято отсчитывать «освоение Сибири», несмотря на то, что первый острог за Уралом через четыре года поставили уже совсем другие люди, а поселения промышленников и купцов с русского Севера возникли на сибирских реках до битвы Ермака с Кучумом.

Михаил Сперанский – первый из сибирских губернаторов приехал хоть ненадолго жить в Сибирь, точнее, внимательно проехал по главным сибирским городам, чтобы уяснить положение вещей. «Положение вещей» с управлением сибирскими городами и землями оказалось в состоянии плачевном: всех томских чиновников следовало отдать под суд, а красноярских – повесить. Так во всяком случае Сперанский писал, пока не доехал до Иркутска. Иркутский произвол оказался самым сильным и действенным впечатлением. В нашем городе Сперанский понял, что единственная возможность спасти Сибирь для империи

– выстроить четкую «вертикаль власти» (пользуясь термином нынешнего российского чиновничества) и предложил ряд радикальных реформ, которые должны были сделать управление более эффективным. Если поставить фантазию на службу городскому патриотизму, то можно доказать, что из этих предложений вырос через несколько лет проект «николаевская Россия», а в начале нынешнего века путинские административные реформы.

Впервые в России главной задачей либерала и реформатора оказалось, как это потом происходило и с другими российскими либералами – спасти империю.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев дипломатическими средствами расширил пятно России на карте гораздо больше, чем удавалось кому-либо из российских полководцев, и получил в благодарность за это титул графа Амурского, а империя продолжила неудержимо наращиваться, не успевая обустроить те земли за Уралом, которые уже накрывала своей властью.

В каждом из трех мужественных лиц, удостоенных украшать пьедестал, две ипостаси – национальных сибирских героев и слуг государевых. Но памятник, установленный в монархической России, и памятник, восстановленный в России постсоветской – разные памятники, даже если нынешний – копия прежнего. Ермака, Сперанского и Муравьева уже невозможно воспринимать как слуг государевых, удостоенных украшать пьедестал императора – они уже были свершителями и геополитиками на том, присоветском памятнике. Их символический капитал, пользуясь лексикой социологов, явно значительней, чем у монарха.

Кроме прочего, они – «свои», а Александр Третий и в Сибири никогда не бывал11. Поэтому «памятник царю» слышится как ироничное снижение. Памятник императору? С какой стати?!

Памятник империи? Безусловно. Но если памятник империи и имперской политике, то другой вариант названия – «Благодарная Сибирь» – выложенный крупно на постаменте звучит еще более иронично. Во всяком случае, рождает вопрос, а от какой именно Сибири вынесена благодарность. И могут ли слуги государевы быть национальными героями Сибири, стоит ли называть сибирских героев государевыми слугами?

Самое точное сегодня именование памятника – простая констатация, что сооружен он в честь прокладки Транссиба. Ермак В рифму к дебатам, упомянутым в прологе («к кому бабр головой, а к кому…») – в начале 20 века тоже разгорелись дебаты о том, куда должно быть обращено лицо императора. К городу или, напротив, к воплощенному замыслу, т.е. к железной дороге? Решили установить взором к востоку, по ходу движения поезда из столицы.

и Муравьев – законные соавторы Транссиба, поскольку Транссиб был проложен в той же логике продвижения на Восток, в которой они действовали – он привязывал уже занятые земли и обеспечивал доступ к богатству новых. И Сперанский на месте, поскольку Транссиб обеспечивает «вертикаль власти» в огромной стране12. Транссиб – самый мощный экономический фактор, определяющий сибирскую жизнь и, во многом, развитие России.

Будучи позвоночником индустриализации и урбанизации Сибири, транссибирская магистраль не стала основой для органичной интенсивной модернизации. Иначе говоря, логика продвижения на Восток не сменилась логикой налаживания жизни.

Памятник остается главным иркутским памятником – городская идентичность остается идентичностью имперской. Полвека назад она выражалась в причастности к свершениям русскосоветской империи, сейчас в ощущении провинциальной столицы, судьба которой зависит от высочайших решений и от места на редких дорогах огромной страны.

Дебатов по поводу восстановления дореволюционного памятника в Иркутске не было, но пока помнится советский шпиль, их противопоставление делает памятник живым местом памяти. В этом противопоставлении воплощено противоречивое положение Сибири как части империи: она неотъемлема от России, но обречена на периферийность. Поэтому так значимы места памяти о том, что история империи без нас не обойдется.

Будет ли памятник живым, когда забудется шпиль? Предвидеть невозможно, но он достаточно богат, чтобы обрастать мифами, смыслами и именами. Останется ли он визитной карточкой Иркутска? Сказать трудно – Иркутск на развилке, изменения неминуемы и они происходят. Если вместо императора, придавившего художественно ценный постамент, визитной карточкой города станет какой-то иной памятник, то это будет знаком изменения в судьбе города.

На улице имени французского революционера Марата рядом с одним из зданий городской администрации установлен бетонНеслучайно именно борьба за Транссиб стала мощным импульсом для Гражданской войны, а исход этой борьбы был во многом решен контролем за Транссибом. Все утопические проекты переноса столицы также выбирают между городами на Великом сибирском пути. Самый утопичный из них – сделать столицей отрезок Транссиба, или распределив центральную власть по нескольким городам, или рассадив по специально оборудованным экспрессам – выглядит и самым логичным.

ный стенд. Когда в здании помещался райком КПСС и другие руководящие организации на стенд вешали портреты выдающихся людей района. Юбилейным для города летом 2011 года на стенде можно было увидеть баннер со строчкой из неофициального гимна «Любимый Иркутск – середина земли». Иркутск представлен памятником, о котором идет речь – он в центре композиции, тремя православными соборами и бывшим зданием общественного собрания, в котором сейчас располагается театр имени Вампилова. Почти уваровская триада «Православие. Самодержавие. Народность». Впрочем, народность может презентоваться соседним баннером, на котором изображены шедевры деревянной архитектуры. Люди ни в одной из этих композиций практически незаметны.

Бронзовый гость. В постсоветское время в Иркутске появилось несколько монументов, но только один из них претендовал стать лицом города – памятник Александру Колчаку. В отличие от Александра Третьего он здесь бывал – венчался и сделал доклад для членов географического общества. Свершились два этих события, когда Колчак, вернувшись из полярной экспедиции, отправлялся в Порт-Артур воевать с Японией, потому что был он как исследователем, так и военным моряком. Но памятник поставлен не флотоводцу и не ученому, а Колчаку как персонажу Гражданской войны. Именно как низложенный и арестованный верховный правитель России Александр Колчак был в 1920 году доставлен в иркутскую тюрьму, где его допрашивали, приговорили и расстреляли.

Началась реабилитация Колчака в Иркутске еще в девяностых, причем от телесного к эмоциональному: сначала появилась марка пива «Адмирал Колчак», а в 1998 году в Иркутском драмтеатре поставили спектакль «Звезда Адмирала». Автор пьесы дополнил реабилитационный пакет альбомом романсов, в которых рифмовались любовь и кровь. Следующим этапом должен был стать рациональный – аргументы «за» и «против», обсуждение «роли», «места», «вынужденных действий», «характерных позиций» и так далее – в общем, весь репертуар тем, которые входят в понятие дискуссии об истории. Но институт общественной дискуссии в городе, как и в стране в целом неразвит, и любая подобная проблема вызывает, скорее, полемику, чем обсуждение аргументов. Полемика, как правило, замыкается в Интернет-пространстве, напоминает ритуальное сбрасывание негативных эмоций, интересующее только участников и, конечно, не ведёт ни к новому знанию, ни к поискам консенсуса. А обсуждение за пределами сообщества форум-активистов в нынешних условиях возникает редко и требует гораздо больше времени, чем во времена доминирования бумажных СМИ. Вероятно, поэтому инициаторы установки памятника Колчаку решительно действовали, а не говорили. Памятник как печать на резолюции, что обратной дороги нет – общественная реабилитация заактирована. И не только самого Колчака, но и белого движения.

Для внешнего наблюдателя всё произошло неожиданно и стремительно – возражения публиковались и произносились, но скорее вдогонку событиям. Памятник городу был навязан в 2004 году – к 130-летию героя. Инициаторы поставили горожан и власть перед фактом: было объявлено, что памятник создан, что известный скульптор его дарит городу и что установлен памятник будет на частной земле – на автостоянке перед огромным строительным супермаркетом. Городские власти явно занервничали: до этого они игнорировали действия адмиралофилов, но когда под монумент был уже подготовлен фундамент, вмешались

– достаточно жестко, с участием милиции, однако, и с намерением вопрос решать быстро, пока не мобилизовались принципиальные противники увековечивания «верховного». И из всего тематического репертуара на официальное обсуждение общественности был вынесен только вопрос о месте, но не месте адмирала в истории Гражданской войны, Сибири, Иркутска, а о месте размещения памятника. В теленовостях сообщили, что «место для памятника выбрали после обсуждения с общественностью города». Главной общественностью оказались Валентин Григорьевич Распутин и архиепископ Вадим. Именно они высказались за то, чтобы памятник Колчаку стоял у Знаменского монастыря.

« Я за то, чтобы поставить там, где он был убит, – возле церкви, и церковь могла бы взять его под свою защиту13, – говорит писатель Валентин Распутин» («Вести-Иркутск»,13 октября 2004 года).

Собственно, это был один из вариантов, предложенных городской Думой, но мнение писателя и иерарха убедило скульптора Вячеслава Клыкова, сначала категорически возражавшего из всех предложенных вариантов именно против этого. Выбор, действительно, наиболее удачный и с точки зрения городской среды (в ней доминирует монастырь), и с точки зрения истории.

Монастырь находится недалеко от того места, где по обиходной версии было спущено под лед тело расстрелянного адмирала. И монумент становится памятником на несуществующей могиле.

Высказывание содержит явное противоречие, но, возможно, идея была пояснена в контексте, из которого репортеры взяли короткую фразу.

Колчак стоит над схваткой красноармейца и солдата то ли «белой», то ли царской армии – братоубийственной схваткой, поскольку выглядят воины как близнецы из крестьян, одетые в разное обмундирование. И это «над схваткой» – совершенно очевидное смещение смыслов по сравнению со всем тем, что мы знаем о «верховном правителе».

Автор был не только известным скульптором, но также главой Всероссийского соборного движения и председателем Союза русского народа.

Сам он так формулировал идею, подвигнувшую его не только изваять адмирала, но и подарить творение городу, в котором Александр Колчак был расстрелян:

«он знал, что правда у тех, кто защищает старую Россию. И сегодня, спустя почти 80 лет, мы можем сказать, что правда была за теми, кто защищал старую Россию» («ВестиИркутск»,9.09.2004г.) В стремлении формировать новый состав пантеона взамен советского совпадают представления и интересы «русской партии» и «партии власти» (как бы она не называлась – речь не об оформленных политических организациях). Державность для нынешних российских политиков – не только (и не столько) символ веры, сколько, ценность, которая, по их мнению, помогает человеку, пережившему системный кризис страны, выйти из личного кризиса идентичности. В таком инструменталистском аспекте рассматриваются государственная и политическая символика, церковь и, конечно, коллективная память.

Следующим актом стало увековечение имени Колчака на здании областного краеведческого музея. Здание в мавританском стиле, построенное в конце 19 века для Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества, опоясано фризом, который оформлен как тридцать табличек. В восемнадцать из них вписаны имена работавших в Иркутске знаменитых исследователей Сибири и сопредельных пространств – двенадцать к новоселью в 1883 году и еще шесть к полувековому юбилею отдела в 1901 году. Оставшиеся двенадцать табличек прошли через весь двадцатый век незаполненными. Фриз не тронули в советское время, хотя дискуссия о том, что правильнее – сохранить перечень, оставшийся с дореволюционных времен, или дополнить его – возникла в начале шестидесятых в связи с именем Владимира Обручева. Приняли решение и впредь таблички не заполнять, а в память об Обручеве укрепили на здании мемориальную доску. Создали прецедент, однако, несмотря на поводы

– юбилеи и кончины знаменитых ученых, работавших в здании ВСРГО – «украшать» архитектурный шедевр как кремлевскую стену мемориальными досками мешало уважение к одному из самых красивых зданий города. Наверное, лучше все-таки в таблички, как замышляли архитектор и заказчики здания. Хотя и представлять все тридцать табличек заполненными не хочется:

в многоточии больше жизненной энергии, чем в жирной точке.

И не хочется думать, какая борьба развернется вокруг заполнения табличек, когда пустых останется совсем мало, но догадываться можно. В 2005 году стали обсуждать, а не продолжить ли мартиролог в камне. Не могу утверждать, что причиной стало имя Колчака, но он был сразу назван среди тех, кто достоин, а за прошедшие пять лет оказался единственной утвержденной кандидатурой. Назывались имена Петра Кропоткина и Григория Потанина, антрополога Михаила Герасимова и археолога Алексея Окладникова, исследователей Байкала Михаила Кожова и Григория Галазия, но, видимо, они не оказались бесспорными в ситуации, когда претендентов много, а число мест ограничено. О том, что имя Колчака будет нанесено на здание музея, решение «по просьбе общественности» в феврале 2007 года принял тогдашний губернатор области, который на церемонии «нанесения имени» произнес речь о духовной преемственности. «Представители общественности», пришедшие на церемонию стояли под монархическими знаменами.

Итак, годы идут, но другие имена не удостоены встать рядом с полярным исследователем Александром Колчаком, оказавшимся еще и одним из символов Гражданской войны. И пока другие имена не появятся, имя Колчака останется исключением – с 1901 года. А пока его имя останется исключением, в надписи будет звучать идейная интонация – и для тех, кто стоит непосредственно или мысленно под монархическими знаменами, и для тех, кто слово колчаковщина пишет без кавычек.

История с памятником Колчаку и «нанесением имени» – сплетение двух процессов: деколонизации и деидеологизации городского пространства. Сама установка памятника – казалось бы, акт деколонизации, поскольку весь процесс не только инициирован группой горожан, но и определялся в конце концов их волей и настойчивостью. Однако, целью их настойчивых действий была установка отчетливого идеологического знака и знак, конечно же, метит пространство города из «большой истории», из набора имен и событий, которые придают значение городу как месту в империи.

История событий и имен – «большая история» уже утратила ту власть над сознанием людей, которая позволяла ей заполнять память. Большая история распадается – её пытаются удержать, но прочную конструкцию, канонизируя Колчака или уничижая декабристов, не создать. И только отказавшись от намерений оперативно её собрать, перестав лихорадочно заменять живую память идеологическими протезами, можно избавиться от синдрома идеократии – непременно кого-то канонизировать, а когото уничижать.

Концептуальное яйцо «- Вы знаете, что сегодня с памятника на улице Канадзавы кто-то стащил яйцо?! – позвонили вчера вечером в редакцию встревоженные иркутяне. – И кому это оно понадобилось... И вправду интересно – кому?»

(КП-Байкал http://kp.ru/daily/column/646/ — 29.03.2008) «В мэрии областного центра заявили, что памятник не состоит на балансе городских властей, а находится в ведении общества русско-японской дружбы. Власти Иркутска отвечали лишь за уборку прилегающей территории, а также ежегодно накануне Пасхи обрабатывали яйцо воском во избежание его окрашивания, так как у иркутян появилась традиция красить памятник перед церковным праздником». (Regnum.ru 28.03.08) «Сейчас на месте, где лежало гранитное яйцо, кто-то разбил натуральные яйца, что вызвало негодование и одновременно любопытство у горожан. Возле памятника собираются люди и обсуждают это событие».

(Интерфакс-Сибирь 28.03.08 ) На монументе есть поясняющая надпись, что памятник отдает должное японцам из города Судзуки, которые во главе с Дайкокуя Кодаю оставили след в русско-японских связях. Речь идет о японских моряках, которых в 1783 году после восьмимесячного дрейфа на судне, потерявшем в шторм управление, занесло в места промысла Русско-Американской компании. Их высадка на Алеутских островах оказалось окончанием лишь первой главы десятилетнего эпоса. Они вынуждены были следовать в Иркутск как губернскую столицу и из тех, кто выжил на многолетнем пути, двое вынуждены были в Иркутске и доживать без надежды увидеть родину, а трое, благодаря геополитическим планам Екатерины Второй, вернулись в Японию. Для чего, впрочем, Кодаю понадобилось добираться до Царского Села и добиваться аудиенции у императрицы. Выразительная и печальная быль о том, как упраздняется человеческая жизнь в абсурде абсолютной власти. И о том, как человек может повлиять на отношения между империями, если одна из них его родина и он всеми силами стремиться вернуться. И еще много о чем. В этой истории драматизма и приключений не меньше, чем в «Одиссее», или, например, в истории командора Николая Резанова, воспетого поэмой Вознесенского и спектаклем театра им. Ленинского комсомола.

В Красноярске два надгробных памятника Николаю Резанову на предполагаемых местах захоронения плюс экспозиция в каюте парохода-музея «Святитель Николай», на котором Владимир Ульянов плыл по Енисею в ссылку. В экспозиции есть даже подлинное платье актрисы, исполнявшей роль Кончиты, возлюбленной командора в спектакле Ленкома «Юнона и Авось». В Иркутске о том, что за история вызвала сентиментальные чувства японцев к нашему городу, знают только единицы. В Японии одиссея их соотечественников стала широко известна, благодаря роману Ясуси Иноуэ «Сны о России» (издан на русском в 1980 году), а затем одноименному фильму, снятому в конце восьмидесятых годов. Через несколько лет город Судзуки и преподнес Иркутску проект памятника русско-японской дружбе.

Памятник установили в 1994 году на улице Канадзавы. Собственно, это не улица, а переулок, который до революции назывался Пирожковским, а в советское время Банковским. В 1983 году его переименовали в честь японской префектуры, установившей еще в 60-х годах побратимские связи с Иркутском, и для солидности назвали улицей.

Монумент по проекту архитектора Мимура представляет собой «симметричные половинки», которые «олицетворяют два национальных начала, рядом с которыми покоится яйцо – зародыш нового будущего и новых возможностей в сотрудничестве». «Симметричные половинки» – это вытянутая трапеция, разрезанная по вертикальной оси, в которой сделан вырез в форме яйца.

Само яйцо, как бы выпавшее из бетонной трапеции на постамент, гранитное. У «зародыша нового» поперечный диаметр около метра и весит зародыш 600 кг. Памятник не напоминает ни о моряках, ни хотя бы о корабле. К давней драматической истории отсылает только текст. Если и имеет отношение к снам, то разве что к эротическим. Иначе говоря, это монумент концептуалистский. И в Иркутске он такой единственный. И игры вокруг монумента тоже концептуалистские.

Семь лет подряд накануне пасхи каменное яйцо раскрашивали, что расценивалось как хулиганство и вандализм. А собкор одной из общероссийских газет предположил и политический протест – против претензий Японии на Курилы. Краску выжигали паяльными лампами, а затем покрывали защитным слоем, для чего растапливали свечи. Мартовской ночью 2008 года яйцо откатили в сторону, посеяв слух о похищении. Поскольку с первой же пасхальной покраски одна из версий о том, кому это понадобилось, указывала на художников (вторая – «мартовские игры студентов»), то похищение яйца тут же было оценено как эстетический жест: его делают «передвижным».

Называя статью, которая стала основой этой главы, «Имперский воск»14, я воспользовался расхожей ошибкой иркутских журналистов, сообщавших, что работники «Горзеленхоза» наносят последние годы воск на гранитное яйцо, чтобы защитить его от раскрашивания. Но сами работники уточняют, что наносят парафин. Они же весной 2008 года закрепили яйцо на металлическом стержне, предохранив от подвижных игр неизвестных концептуалистов. Игры, безусловно, на грани фола. Но они напоминают о том, что город – место жизни, а не только пространство, где расставляют идеологические знаки с дидактическими функциями. Поэтому такая игра много симпатичнее монументальных идейных игр с монументальной скульптурой. В городе, семантическое поле которого прочно удерживается имперскими знаками, любые игры с любыми знаками оказываются на грани фола.

Прыжок бабра. Вместо эпилога. В 1985 году в центре Иркутска обозначили место будущего памятника декабристам, установив камень с соответствующей надписью. Был даже проект монументальной скульптурной группы, но он вызвал резкие возражения – шла уже эпоха гласности и перестройки. Провели конкурс и организовали в музее выставку лучших проектов, собирая отзывы посетителей. Затем стало не до памятников. Когда Иркутск вдруг снова озаботился монументальной скульптурой, несколько раз предлагались различные памятники в тот сквер Рожанский М. «Имперский воск. Семь историй из жизни иркутских памятников/ «Неприкосновенный запас» 2010, №2(70) напротив Крестовоздвиженской церкви, в котором и сейчас стоит памятный камень. Даже реплик о том, что место занято не звучало – видимо, чтобы не будить лиха. Попытка увековечить память о декабристах вблизи церкви стало бы мощным поводом для очередной идеологической кампании «русской партии», которая в Иркутске с середины 80-х годов осуществляла себя, прежде всего, инициируя идеологические атаки15. И «русская партия», исповедующая клерикализм и монархизм – единственная идейно-политическая группа, которая актуализирует тему декабристов: декабристы удобны в качестве образа врага. Батюшка в селе Урик настаивал, что надгробному памятнику государственного преступника Никиты Муравьева не место в ограде православного храма, газета “Православное Забайкалье” напоминает о масонстве (а, значит, враждебности России и истинной вере) декабристов, иркутская националистическая газета предлагает версию «декабристы – агенты Британии».

В 2005 году иркутские СМИ опубликовали новость о том, что Зураб Церетели создал памятник декабристкам. Новость подавалась в интонации гражданских опасений («не хотят ли навязать Иркутску?!»), однако, скульптор дезавуировал новость и при этом был явно раздражен, видимо, расслышав эти опасения в вопросе журналистов. Но вскоре пришло время вспомнить о грядущем юбилее города. В 2011 году 350 лет, как по общепринятой дате казаки и служилые люди поставили острог на том месте, где затем вырос город. В связи с этим неизбежно возник вопрос о новых памятниках и, значит, о том, чтобы выполнить обещание двадцатилетней давности, которое поторопились занести в каменные скрижали. И весной 2008 года сразу несколько иркутских СМИ высказали предложение по установке монумента Церетели именно в Иркутске. Мысль об усечении темы декабристов до добровольной ссылки женщин казалась уже счастливой – подвиг «декабристок» стал удобным поводом избежать дискуссий о самих мятежниках и их сибирской судьбе. Но и для памяти о подвиге женщин, описанном Некрасовым как следование христианскому долгу, стали искать другое место – не напротив церкви. Что-то не срослось с проектом Церетели – видимо, Рожанский М. Фантом национальной империи. «Русская партия» в Иркутске//Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность. – М.;Иркутск: Наталис, 2005, сс. 222режим экономии в условиях кризиса, а, возможно, внушительная композиция уже кому-то обещана. Во всяком случае, его даже не было на конкурсе проектов. Из представленных был принят памятник Марии Волконской. Одиночная фигура обойдется дешевле, чем скульптурные группы, предложенные в других проектах. Злоязыкие иркутяне уже обозвали будущее изваяние «памятником жене неизвестного декабриста». По финансовым же соображениям мэрия решила, что идею увековечить память о землепроходцах и основателях Иркутска воплотит памятник Якову Похабову, хотя в предварительных дискуссиях говорили лишь о собирательном образе – слишком красноречиво прозвище атамана. Оба победивших проекта выполнены в той же московской мастерской, что и Александр Вампилов с ракушкой, и в той же эстетике шахматных фигур. Так что совсем скоро атаман с воинственным выражением лица, романтичная барышня с подсвечником поддержат ту интонацию, которую внес в мир иркутских монументов драматург в мятом пиджаке, и можно будет говорить уже о тенденции – стилистической, не семантической.

Можно быть уверенным, что новые памятники станут объектами иронии и что в отличие от реального Александра Вампилова или от томского памятника Антону Павловичу Чехову они не способны быть её, иронии, субъектами. Иначе говоря, частью городской среды они станут, а её участниками нет.

Послесловие. Сентябрь 2013 года.

Гранитное яйцо на Пасху 2010 года опять концептуализировали: не то, чтобы выкрасили, но щедро облили охрой. Либо напомнили сказку о курочке Рябе и золотом яйце, которое «били, били

– не разбили», либо намекнули, что гранитное яйцо может стать золотым для тех, кто борется за его неприкосновенность. Газеты и телеканалы происшествия на сей раз не заметили – видимо, возмущенные граждане уже не звонят. Да и, честно говоря, позолота приятнее глазу, чем тот нездоровый серожелтоватый цвет, который яйцо приобрело в результате периодической обработки паяльной лампой и парафином. Еще радует, что в арт-хулиганстве никто уже не усматривает протеста против иркутско-японской дружбы или иной идеологической подоплеки. Хотя самих маляров отсутствие переполоха, видимо, огорчило – концептуальные покраски концептуального яйца прекратились.

Имя Колчака на фризе краеведческого музея так и осталось единственным дополнением с 1901 года.

Никаких дебатов по поводу других кандидатур на увековечивание за это время не развернулось – во всяком случае, в публичном пространстве. Так что человек, не посвященный в историю списка, вправе считать, что адмирал был включен в ряд знаменитых ученых еще до революции. А на памятнике адмиралу уже явные следы старения. Не исключено, что это – результат спешки, в которой его устанавливали. Главное – идеологический жест сделан.

К юбилею (350 лет Иркутску отмечали в сентябре 2011 года) поставили целую серию знаковых памятников, из которых наиболее заметным стал памятник основателям города. Как и предполагалось, и в СМИ и в повседневном обиходе его именуют памятником Похабову (кроме плоховоспитанных горожан, прозвавших его мгновенно «лешим»). Казак с решительным видом то ли вскарабкался на берег, то ли десантировался с небес и готов атаковать город. Заметен он, поскольку взрезал линию горизонта, встав пограничным столбом между городом и рекой. Памятник жене декабриста (разумеется, в обиходе тоже с именем – «Мария Волконская») менее заметен, благодаря выбору места. Установили его в скверике напротив автовокзала – то ли встречать, то ли провожать жителей области. Зато памятный камень, обещавший четверть века памятник декабристам, уступил место бабру – не работы Намдакова, другому. Как, кем и почему был отвергнут эскиз Намдакова – тема отдельная. Напомню только, что изначально предложение скульптора и его иркутских товарищей исходило из намерения «поправить акценты» в семантическом поле города. Изваяние геральдического зверя работы иркутских авторов, победивших на конкурсе (конкурс был объявлен после того, как Намдакова «исключили из игры») – вполне монументально и выглядит как еще одно (может, менее тактичное, чем прежние, даже избыточное) имперское послание.

Не будем вдаваться в полемику, вспыхнувшую после установки скульптуры, и обсуждать её эстетическую ценность, просто констатируем:

зверь внушительный (3,65 на 4 м), добытого соболя придушил намертво. Какой-либо иронии скульптура фантомного хищника лишена даже при дневном свете – скорее, натуралистична, а в вечерних красках выглядит агрессивным сторожем. Установлен Бабр на стрелке перед «сто тридцатым кварталом» – главным градостроительным проектом, осуществленным к юбилею Иркутска, так что функции сторожевого зверя возникают в восприятии еще и благодаря контексту. Выбор места для геральдической метафоры совершился непросто, был достаточно долгим. Место должно было, по мнению тех, кто пытался повлиять на выбор, соответствовать значению герба как государственного символа города. В высказывания звучали и дидактические мотивы, даже указание на адресную группу воспитания16.

Принятый вариант следует признать средним по степени монументальности, зато радикальным по полемичности. Среди полемичных моментов17 в этом решении многие прочитали и жест «Мне кажется, символика Иркутской области должна быть в районе резиденции губернатора и администраций органов власти, то есть в районе сквера Кирова, – говорит председатель Законодательного собрания Иркутской области Людмила Берлина. – Ведь место установки бабра должно отвечать задачам пропаганды государственности, повышения ответственности чиновников, которые работают в этих зданиях, чтобы они понимали, что трудятся во благо Иркутской области и населения региона. Это символика чести, достоинства людей, которые служат государству» («СМ номер один», 2012, 5 октября – http://www.baikal24.ru/page.php?action=showItem&type=article&id=12877).

Категорические возражения авторов проекта «сто тридцатого квартала» были проигнорированы, коллективное письмо ряда авторитетных горожан и общества охраны памятников истории и культуры, напомнившее властям о том, что на месте установки скульптуры когда-то было лютеранское кладбище, на котором захоронен первый иркутский губернатор, даже не обсуждалось.

в отношении декабристов: камень, обещавший памятник сосланным мятежникам, был отправлен на склад.

Дракон был демонтирован (тоже к осени 2012 года), а на его месте обустроен сквер имени Юрия Ножикова и в сквере установлен памятник первому постсоветскому (и первому избранному гражданами) губернатору области. Демонтаж Дракона вызвал не слишком напористые, но достаточно отчетливые протесты – к инсталляции, имевшей временный статус и не имевшей дидактических и мемориальных функций, оказывается, успели привыкнуть.

За эти годы город щедро обогатил себя уличной скульптурой.

Есть явно удачные произведения – некоторые широко признаны и зажили своей жизнью (как «Турист» на углу улиц Карла Маркса и Литвинова), а некоторые, к сожалению, не очень заметны, но их уже немало и это тенденция, благодаря которой можно надеяться, что мой очерк устареет. Но пока имперская семантика и дидактика, по-прежнему, доминируют в городском пространстве. И новые истории с уличными скульптурами подтверждают это. На пешеходной торговой улице Урицкого была установлена к юбилею одна из самых изящных и самая интерактивная по замыслу работа – «Виолончель». Это изваяние инструмента без музыканта. Виолончелистом может представить себя каждый, присев и взявшись за инструмент. Вернее, мог представить. Ктото отломал смычок. Автор восстановил скульптуру. После чего отломали и смычок и деку. Интерактивность не приживается в городе – пока только в жанре сфотографироваться с «Туристом»

или «Геодезистами». И особенно выразительна история со скульптурной композицией в память Леонида Гайдая. Сначала, был красивый градостроительный замысел – создать на левом берегу Ангары, в районе, где вырос Леонид Гайдай, новое публичное пространство – аллею имени Гайдая18. Идея красивая потому, что, во-первых, район беден не только на скульптурные произведения и декоративные решения – там почти нет «оформленных»

публичных пространств. А, во-вторых, аллея Гайдая – проект с перспективой. Персонажи его комедий – разнохарактерные и общеизвестные, это еще и любимые советские актеры. Потенциал иронии и узнаваемости таков, что аллея могла стать уникальСм., например: http://pressa.irk.ru/friday/2007/40/011001.html ным пространством как для горожан, так и для приезжих. И при этом не в городском центре, который перенасыщен туристическими объектами. Но, видимо, идея бульвара – слишком долговременная, и в 2012 году, одновременно с установкой Бабра, на площади Труда, в центре Иркутска была установлена скульптурная композиция из пяти фигур – сидящего Гайдая, пса Барбоса с динамитом в зубах и «гайдаевской троицы» (Моргунов, Вицин Никулин) напротив режиссера в мизансцене из «Кавказской пленницы» (Бывалый, Трус и Балбес «живой цепью» перекрывают дорогу). Ирония, заложенная автором в композицию, пропала вместе с расположением фигур – созерцатель может находиться только между ними, не воспринимая композицию как целое. Да и размер фигур таков, что не очень понятно, что это – интерактивная инсталляция или оригинальный монументальный памятник. И вскоре после установки композиции и её торжественного открытия по иркутскому телевидению прозвучала надежда «на благоразумие и воспитанность иркутян и гостей города» по отношению к композиции. Благоразумие требовалось, прежде всего, по отношению к скульптуре, изображающей Леонида Иосифовича – люди взяли за моду фотографироваться на коленях режиссера, а дети по ним лазить. Оказывается, скульптура от этого может разрушиться – уличная скульптура, которая по замыслу властей, должна стать одной из визитных карточек города и приметой его уникальности, на активную жизнь не рассчитана. Поэтому, если дидактики нет в фигуре, она неизбежно возникает в отношении к ней.

Добавлю, что главный иркутский памятник обрел общепризнанное имя. Когда назначают встречу на площади возле него, говорят: «У царя».

Глава вторая. Деколонизация городского пространства: топонимия Импульсом для обращения к понятию деколонизации стало исследование вопроса о том, почему радикальный пересмотр советских мифов мало затронул микротопонимию (годонимы) в «старых» сибирских городах. В молодых городах, возникших в советское время, где соответствующие топонимы не просто доминируют, а зачастую не предполагают альтернатив, значимых дискуссий по этому поводу не зафиксировано. Городская идентичность сочетает в мифе о рождении образ эпохи, которой город обязан возникновением, и локальную историю «великой стройки», нового города. В этом случае город находит в советском топонимическом репертуаре адекватное выражение. В старых городах дискуссии возникают: преобладание советских годонимов здесь не выражает, а подавляет городскую идентичность, заполняя, прежде всего, исторические центры, в которых тотальные переименования были произведены в начале двадцатых годов.

И, тем не менее, за двадцать постсоветских лет десоветизация городской топонимии в старых сибирских городах – не правило, а исключение, хотя вопрос радикально ставился уже в период кризиса советской исторической мифологии. Дискуссии не приводят к принципиальным решениям, более того – они и не предлагают каких-либо новых решений, ограничивая спор рамками проблемы десоветизации. Цель статьи – предложить иную оптику, рассмотреть проблему в рамках понимания истории России как процесса внутренней колонизации, обозначить перспективы и риски ее решения с позиций деколонизации.

Идеократия: проекция на плоскость. Сторонники сохранения советской топонимии как историко-культурного наследия убеждены, что «возвращение имен» – изъятие из исторической памяти целой эпохи, иными словами, отождествляют советское топонимическое наследство с памятью об эпохе. Сторонники упразднения советской топонимии, тотального возвращения к дореволюционным названиям отождествляют его с памятью о режиме. Таким образом споры вокруг сюжета «менять нельзя оставить» в пределах проблемы десоветизации – вопрос отнесения советской топонимии к кластеру «память-государство»

(если пользоваться терминологией Пьера Нора), или к местам памяти, запечатлевшим эпоху и представляющим её в истории города горожанам и приезжим (обозначим этот кластер как «память-эпоха»). Применительно к советской монументальной скульптуре на улицах и площадях городов пригодны обе формулы – памятники устанавливались не одномоментно и в их наборе, сложившемся в том или ином городе, прослеживается так или иначе пунктир советской истории; памятники участвовали в создании визуального образа советской эпохи. Поскольку монументальная скульптура – память об истории советского государства, атаки против нее – либо стремление вычеркнуть из истории страны государственный режим, не имевший этноконфессиональной и династической легитимности, и заменить на другой идейносимволический ряд персонажей, либо желание упразднить засилье идейных символов в городском пространстве как активный рудимент идеократии. Это борьба за реидеологизацию/деидеологизацию городского пространства. Модель деидеологизации найдена: малая уличная скульптура как участник городской жизни, а не только объект созерцания. Модели реидеологизации также: восстановление дореволюционных монументов, установка новых. Два этих процесса пересекаются, ведут спор за пространство города в самом пространстве. Но находятся и компромиссные модели – например, создание парков снесенных советских памятников. Компромисс оказывается возможен, поскольку за монументами признается функция сохранения памяти об ушедшей эпохе – они напоминают об идейных символах, но им отведено скромное место в городе, они ограничены во влиянии на его облик и вместе с ними из среды изъята эпоха, агрессивная или, как минимум, бесцеремонная по отношению к среде.

С советской топонимией сложнее. Советские названия не создают семантического богатства – в них мало советской истории.

Советская топонимия в городах формировалась несколькими волнами – первая волна, самая значительная, в начале 1920-х годов была намеренно тенденциозной, несколько последующих лишь корректировали вычеркиваниями (особенно, в конце 1930х и конце 1950-х) и дополнениями меморативный список, созданный в начале двадцатых. Новые имена появлялись за редким исключением в новых районах.

В Иркутске советский порядок в топонимике был введен постановлением горисполкома от 5 ноября 1920 года. Были присвоены новые имена взамен исторически сложившихся 4 предместьям, 3 площадям, 2 садам, 1 скверу, 59 улицам и переулкам19.

Подход, который определял репертуар новых топонимов, был аналогичен тому, который сформулирован в протоколе заседания президиума Енисейского губисполкома от 21 февраля 1921 года:

«переименовать в 3-х дневный срок в революционном духе все улицы г. Красноярска»20. Предельно сжатые сроки и тотальность процедуры переименования означали радикальное противопоставление новой топонимии старой. «Революционный дух» – идеологический характер новых названий, они должны быть знаками большой Истории, соответствующими революционному мировоззрению.

Репертуар названий создает впечатление случайного в пределах ограниченного выбора. Например, трудно понять, как формировался ряд, представляющий художественную культуру. В постановлении 5 ноября 1920 г. было три писательских фамилии: Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский, Горький. Никто из них в Иркутске не бывал и произведений об Иркутске не писал21. Или, например, в иркутской топонимии сразу двум объектам – улице и предместью – было присвоено имя Марата, в Омске из деятелей Французской революции также отмечен только Марат (но единожды), а в Красноярске кроме Марата был увековечен Робеспьер. В Иркутске появились улицы Фурье и Лассаля, в Красноярске улица Бебеля, в Томске и Тюмени закрепили память о Сакко и Ванцетти, никак не отмеченных в топонимии Иркутска, Красноярска, Омска. В Омске, Иркутске и Томске вспомнили Степана Разина, но ни в одном городе инициаторы переименований не сочли нужным присваивать какой-либо улице имя Емельяна Пугачева. Не всякое имя годилось, был риск, что присвоенное имя окажется «неправильным» – страна собиралась Полный текст постановления публикуется как приложение к данной главе.

Копия фрагмента протокола размещена: http://www.krasplace.ru/starye-i-sovremennyenazvaniya-ulic-krasnoyarska Салтыков-Щедрин использовал иркутские летописи среди других как источник для «Истории одного города» (но об этом не могли знать авторы Постановления, принятого 5 ноября 1920 года).

под единым властным центром. Представители новой власти «на местах» репертуаром имен и понятий утверждали историческую легитимность своей власти и её монополию на официальную номинацию. В остальном репертуар был достаточно случайным.

Семантика ограничивалась горизонтом революционного мировоззрения – она могла быть выразительной, но неизбежно моностилистичной. Этот стиль, соответствующий «революционному духу», можно определить как «стиль большой Истории»: герои, события, идеологические понятия. Он обеспечивал преобладание имен, связанных с революцией и войной, над остальными

– например, из мира искусства и литературы.

Почему тех, кто раздавал имена, не устраивало то или иное старое название, рассматривать не имеет исследовательского смысла.

Не устраивало уже то, что названия старые. Не только названия, которые в постреволюционной России приобрели идейную нагрузку, как например, Казарминская или Графо-Кутайсовская, но и идеологически нейтральные Луговая или переулок Театральный не сохранялись. Любое безыдейное название могло звучать идеологически чуждым. Среди новых названий в Иркутске можно зачислить в «безыдейные» только Детский парк и улицу Детскую, но и то с оговорками, поскольку забота о детях была заявлена советской властью как идеологическая позиция (прилагательное «детский» появилось и в топонимии других городов). При переименовании стигму ущербности приобрело не только прошлое, стигматизировалась и повседневность. Переименованием подчеркивалось, что она подлежит коренному изменению, как нечто, неподчиненное идее, как чужой, вредный, опасный мир. Смена имен была не только учреждением мест памяти. Прежде всего, она была утверждением нового мира – повседневность наделялась правильными идейными смыслами. Так утверждалась идеократия – власть, действующая от имени идеологии и утверждающая исторические смыслы как санкцию своих действий.

Безоговорочное отнесение советской микротопонимии к исторической памяти игнорирует несколько существенных обстоятельств. Во-первых, советская топонимия доминирует в исторических центрах, сложившихся до советской эпохи, и, благодаря этому доминированию, противостоит истории города. Вовторых, имена улиц, которые казалось бы, должны настойчиво напоминать о советской эпохе, не реконструируют её, а вырывают из исторического процесса. Лишенные контекста, они не провоцируют эмоционального отношения к себе, лишенные объемности – познавательного отношения. Тотальность советского переименования радикально оборвала связь времен: отменила право досоветского прошлого быть настоящим, придала ему статус неподлинного, ущербного, но советскую топонимию наделила большой степени условности, неукорененности в повседневности и/или в истории. В случае «возвращения имен» будет упразднена стилистика «революционного духа», точнее, знаки, оставленные им, но ведь и сам «революционный дух» иссяк в этих именах, поскольку не находился в диалоге с чем-либо нереволюционным.

Пьер Нора выделяет три формы памяти, превалировавших в разные периоды истории: «память-архив», «память-долг» и «память-дистанция» (освещение прерывности, взгляд из настоящего на прошлое)22. К каждой из этих форм, по сути, и апеллируют сторонники сохранения советской топонимии, хотя сам топонимический репертуар способен выполнять лишь функцию архива и то не полноценно. Для того, чтобы выполнять функцию долга перед прошлым или помогать осмыслению прошлого из настоящего, топонимия оказывается недостаточно живой.

Сведение топонимии к архиву – расплата за идеократию, за дистанцирование от локального пространства человеческой жизни и от повседневности, за дидактику по отношению к прошлому.

Имперская амнезия. Объясняя привычку к советским топонимам, важно помнить, что у подавляющего большинства людей, живущих в больших сибирских городах (и в Иркутске, в том числе), история семьи связана с городом исключительно в советский период. Но степень близости-неблизости пространства – насколько человек готов принимать его как «свое» – определяется не только стажем жизни в данном городе. И здесь мы сталкиваемся с социокультурными явлениями, хронологически не вписывающимися в советскую историю. Проблемы отношений между человеком и пространством являются как следствием российской истории, так и одним из определяющих её факторов.

см. Нора П. и др. Франция-Память. СПб: изд-во СПБГУ, 1999. С. 35 Его невозможно игнорировать, анализируя, в том числе, причины возникновения, принятия и ограниченности того, что называют теперь «советским проектом». Речь о тех особенностях отношения к миру, которые присущи участнику экстенсивного развития этноса. Советский проект был решительным разрывом с прошлым, а подобные рывки в истории России, желание «начать всё сначала» понятно и близко людям, самим начинающим жизнь заново на новом месте. Можно отнести насаждение беспамятства на совесть новых революционных властей. Но культурная амнезия – не умысел большевиков, а почва как для рождения их идей и стремлений, так и для их восприятия. Обычай «начать всё сначала» – это и безразличие человека к прошлому того места, на которое он пришел, чтобы его преобразовать и/ или в нем укрыться, но это и разрыв с прошлым и с тем местом, откуда ушел, сбежал, был изгнан. Здесь серьезные основания для того, чтобы после мировой и гражданской войн идеократия была не только насаждена, а востребована как средство поддержания имперской (ставшей «советской») идентичности. Идеи, от имени которых осуществлялась власть, оформляли чувство причастности к стране, к государству, к истории, к некоей большой общности, когда разрушены и находятся под подозрением все общности «малые» – от семьи до этноса. А поскольку идеократия, таким образом, оформляла новый виток внутренней колонизации страны, то в неё органично вписывался и большой «сибирский миф», рожденный предыдущими веками «русской Сибири».

Человек, живущий в Сибири, видит в качестве собственного прошлого «большую историю».

Вот её несущие конструкты:

а) пафос свершений – вместе с Русью за Урал пришло могущество;

б) в Сибирь шли или попадали лучшие – самые отважные, стойкие;

в) жизнь в Сибири формировала лучшие человеческие качества;

г) сибирский человек приходил на выручку стране, когда нужны были стойкость, выдержка, решительность.

Исторический образ Сибири и сибиряков предельно устойчив. Несмотря на противоречивость, он не предполагает оспаривания. Его устойчивость обеспечена воспроизводством вышеуказанных несущих конструктов, человек привязан к мифологии, которая придает особую значимость его переходу или переходу его предков в сибирскую жизнь. Мифология государства, узурпирующего заслугу сохранения единства этого пространства, также принимается человеком с сибирской идентичностью, поскольку мифология перехода (который часто был бегством от государства) и мифология настигнувшего тебя (твоих предков) государства находятся в органичном единстве – они наделяют друг друга значимостью.

Противоречия образа Сибири помогают сибирской идентичности пройти крутые повороты истории. Пазлы могут меняться

– общая картинка при этом сохраняется благодаря уникальной оптике. И как бы радикально не менялись эпохи, она остается без изменений: взгляд из большой истории, привязанность к ней.

Доминирование большой истории в представлениях людей о прошлом – не только результат «исторического» образования, но и симптом отсутствия прочной связи человека с историей того места, в котором он живет. Нарушен баланс между временем и пространством, между памятью-державой и личной памятью, а большая история выполняет важную компенсаторную функцию.

«Второсортность» жизни на периферии «большой» и «настоящей» компенсируется отдельными случаями причастности к этой жизни – к большой истории, литературе, политике и т.д. Выражение городской идентичности через принадлежность к большой истории приводит к тому, что городская идентичность презентует себя имперскими знаками. Особенно хорошо это видно на монументальной скульптуре, и Иркутск дает насыщенный образец такого семантического поля, причем, и в дореволюционных (в том числе восстановленных), и в советских, и в постсоветских памятниках23. Имперский характер советской топонимии – и годонимы, и названия городов, поселков, имена, данные предприятиям – менее выразителен, чем имперскость советской архитектуры или монументальной скульптуры. И не только в силу разных возможностей слова и пластики, но и благодаря слабой исторической динамике на протяжении советской истории. Имперский характер советской топонимии проявляется более всего в унифицированности – в том, что центральные улицы в городе См. главу первую «Имперская идентичность локального монументализма».

Иркутске носят те же имена, что и в станице Вешенской. И поскольку эта топономия, благодаря советскому периоду, оторвана не только от истории и повседневности города, но и от его места в «большой истории», то в очень ограниченной степени претендует на выражение городской идентичности.

Псевдонимы колонизации. В больших сибирских городах установление (восстановление) советской власти в конце 1919 – начале 1920 годов так или иначе проходило с участием Красной Армии, продвигавшейся от Урала на восток и, как минимум, с участием армейских политработников советская власть становилась властью большевиков. Для нашей темы так же важно, что в органах новой власти руководящие посты занимали лидеры, занесенные в Сибирь ссылкой или революционными событиями.

Исследовать, как формировался список новых названий, не представляется возможным. Уже нельзя взять интервью у участников и свидетелей самого процесса принятия решения, а в имеющихся воспоминаниях это не зафиксировано. Новые топонимы практически не соотносились не только с историческими названиями, но и с историей города как таковой. Исключениями можно считать площадь Декабристов24, улицу Декабрьских событий, названную так в память о боях декабря 1919 года, и пять улиц, получивших фамилии большевиков – героев и жертв двух революций и Гражданской войны в Иркутске и Сибири (Бабушкин, Боград, Лазо, Гусаров, Шевцов), всего семь топонимов из шестидесяти девяти. Не намного больше доля «местных» (даже относительно местных) имен в списках переименований, проведенных в начале двадцатых годов в других больших сибирских городах – Томске, Омске, Тюмени, Красноярске, Енисейске – или, например, в Уральске или Челябинске. Единственные отличия: в некоторых городах именами местных большевиков называли большие центральные улицы, что, впрочем, не спасло эти имена от забвения еще в советское время, несмотря на присутствие их в повседневной речи. Но чаще местными именами называли улицы болееменее периферийные, соблюдая субординацию по отношению к идеологам и вождям мировой революции. Очевидно, что

Ссыльные декабристы жили в Иркутске, хотя и не в районе данной площади.

историческая связь имени и места практически не принималась во внимание.

В феномене советского тотального переименования присутствовали еще и управленческие основания, санкционирующие тотальность – власть исполняла функцию упорядочивания, регламентации. И до этого власти вмешивались в топонимию. Обычно это был выбор между разными существующими версиями, чтобы наименовать улицу на плане города. Таким образом, топоним оформлялся документально, то есть регламент взаимодействовал со стихией повседневной речевой практики. Иркутский историк Р.В.Попова выделяет три этапа формирования топонимики в родном городе: «I этап – народный – от появления первых годонимов до 1870-х годов; II этап – народно-административный

– от 1870-х до 1920 года; III этап – административный – после 1920 года»25. Регулирование топонимики было назревшей административной задачей. В Барнауле, например, первые массовые переименования были проведены на рубеже веков. Точнее было бы определить процедуру, проделанную в сибирских городах примерно с конца 1919 года (Омск) до 1922-1923 годов, не как переименование, а как административное утверждение названий при игнорировании или идейной корректировке исторически сложившихся (Красноармейские вместо Солдатских, Красноказачья вместо Казачьей в Иркутске). Во всяком случае, если и требовалась замена табличек, то не в очень большом количестве

– таблички только вводились в обиход. Но административная задача в условиях утверждения новой, идеологической власти, стала одновременно дидактической.

Формула «присвоение наименования» воспринимается на слух как плеоназм. Почему недостаточно одного отглагольного существительного «наименование», вносит ли дополнительные смыслы второе – «присвоение»26? Имя не просто дается, оно присваивается объекту, делается акцент на факт распределения «сверху», награждения, отмечания. Этот акцент стал нормой именно в советской микротопонимии и привел к доминированию годонимов в родительном падеже – улица (имени) Ленина, парк (имени) 26 Попова Р.В. Годонимы Иркутска в пространстве городской культуры// «Тальцы», 2006, N2, сс. 48-53.

Формула закрепилась в административной практике и сейчас является обычной – в названиях постановлений, комиссий, комплексных программ.

Бакинских Комиссаров, площадь (имени) Труда. Улица, площадь, парк, канал награждаются именем героя/героев, события, идеологического понятия. Герой, событие, символ награждаются улицей, площадью, переулком. Наименование улиц оказывается не просто функцией власти и её прерогативой, но еще и указанием на её исключительное право – не только на право называть, но и распределять почести. Утверждение этой прерогативы и её смыслов делает процедуру на/переименования недемократической: во-первых, упраздняется обычное право естественного формирования названия (через повседневные практики); во-вторых, власть берет на себя дидактические функции. Эта недемократичность в какой-то мере компенсируется «демократическими» процедурами: актами общественного волеизъявления («в связи с обращениями граждан», «по инициативе трудового коллектива» и т.п.), общественными дискуссиями о названиях (как правило, уже присвоенных), формированием комиссий по топонимике. В подобной «обратной связи» присутствует не только имитация демократии, но и реальная необходимость считаться с мнением горожан, поскольку решение власти вторгается в повседневные речевые практики и может оказаться отторгнутым и/или вызвать непредсказуемый идеологический эффект. Классический пример – опрометчивое переименование Невского проспекта и Дворцовой площади, проигнорированное речевой практикой (в устных воспоминаниях приводятся даже случаи демонстративного саботажа). Есть аналогичные примеры и в советском периоде истории Иркутска.

И, конечно, наиболее острые случаи отторжения возникали, когда акт переименования воспринимался как колонизационный. В позднее советское время такой эффект вызвали переименования Ижевска в Устинов, Набережных Челнов в Брежнев. Как колониальные были заменены микротопонимы в городах бывших республик СССР. Но, по сути, в каждом случае, когда присваиваемые имена никак не связаны с местностью и её историей, акт наименования может быть оценен как колонизационный (без идейных коннотаций этого прилагательного).

Десоветизация: идеология и прагматика. В советское время значения, предписанные идеологией, занижались ироничными псевдонимами памятников и топонимов, анекдотами о событиях или канонизированных персонажах – можно отнести это к пассивным формам сопротивления. Но это не сопротивление, направленное против какой-то конкретной идеологии, а сопротивление идеологизированности как таковой, в разной степени осознанное сопротивление идеократии. В период разрушения советского строя перспектива переименования казалась неизбежной – горожане не соглашались жить в мире, созданном идеологией, в дискуссиях об оценках революционного и советского прошлого одной из самых распространенных риторических фигур было возмущение фактом мемориализации того или иного персонажа в топонимии страны и/или города. Политика «возвращения имен» стала легитимной после переименования Ленинграда, санкционированного результатами референдума, и фронтального возвращения старых названий московским улицам и станциям метро27. Радикальное переименование в столицах помогло избежать бесперспективных дискуссий вокруг каждого конкретного имени, но оно неизбежно несло идеологический смысл. И благодаря тотальности (полностью упразднялся советский период в топонимии), и тому, что эти акции проходили на фоне переоценки советской истории, воспринимались как часть этой переоценки, а многими сторонниками и аргументировались соответствующим образом. Естественно, «возвращение имен»

было воспринято как идеократическая практика, инициаторы радикального упразднения советской топонимии смотрели на неё через оптику, аналогичную той, которой пользовались творцы этой топонимии – оптику Истории с большой буквы. Акции по «восстановлению имен» в начале девяностых годов предстали идейным реваншем. Сопротивление этому объяснялось нежеланием следовать команде «поворот вдруг». Случай Иркутска – один из наиболее показательных: в период перестройки в городе бурлила публичная политическая деятельность и сохранение советской идеологической топонимии в городе нельзя объяснить политическими убеждениями горожан – результаты выборов в девяностые годы не свидетельствуют об особых симпатиях к коммунистической идеологии. Важно обратить внимание на то, что отсутствие спешных акций по переименованию было сопротивлением Центру, сигналам, идущим извне. Но сопротивление Заметим, что именно переименования в метрополитене для населения страны, которое ориентируется в Москве по схеме метро, заострило вопрос о целесообразности переименований – в метро надписи с бывшими названиями ясности не прибавят.

осталось рефлекторным, не привело к общественной дискуссии.

Результатом стало фактическое блокирование решения проблемы засилья советской топонимии и сохранение идеократического наследства в неприкосновенном виде.

Индифферентность к идеологическим знакам, укоренившимся в городской среде, и даже к факту такой укорененности, достаточно характерна для сибирских городов, и пример Иркутска позволяет увидеть, что речь не идет об идеологической зависимости. За два десятилетия, прошедших с начала радикальной ревизии в массовом сознании советской истории, в Иркутске, как и в других городах с аналогичной топонимической судьбой, засилье советизмов не раз вызывало инициативы по «возвращению имен». Но тема оказывалась актуальной, в основном, для инициировавших её идейно-политических групп и историков, краеведов, лингвистов. Возникавшие дискуссии не шли дальше обозначения позиции. Так, в предвыборной борьбе 2003 года Союз правых сил в Иркутске попытался вынести вопрос о десоветизации топонимии в центр повестки дня, но эта инициатива лидеров партии не нашла понимания даже среди партийного актива. Представителям руководства партии, которые в своих выступлениях перед однопартийцами и сочувствующими в Иркутске на собраниях и конференциях делали акцент на вопросе о переименованиях, предъявляли обвинения, что они подменяют обсуждение реальных проблем, решений по которым не могут предложить, пустой риторикой. Акции протеста по поводу сохранения советской топонимии предприняли русские националисты, но и эти акции не стали массовыми. Не сформировалась, в свою очередь, и какая-либо общественная группа по защите от «переименований». В каждом из этих случаев дело не только в индифферентности иркутян по отношению к вопросу, а в том, что те, кто относится к проблеме не безразлично, не могут предложить решений.

Аргументацию отказа от переименований, которая формулируется в дебатах, трудно принять в качестве убедительного объяснения этой позиции. В опросе, проведенном ВЦИОМ в июле 2009 года «по общероссийской выборке», 33% опрошенных считают переименование недопустимым ни при каких обстоятельствах, а 27% нежелательным и допустимым «только при особых на то причинах»28. Из тех, кто считают переименование недопустимым, 16% отметили как значимый аргумент «большие затраты на переименование» и 14% апеллировали к исторической памяти и исторической правде29. Опубликованное резюме исследования не дает возможности детально прояснить его процедуру и, соответственно, интерпретировать результаты, полученные в графах «затрудняюсь ответить», а именно эти данные могут быть наиболее значимы для исследования «топонимической апатии». Из тех, кто считает переименование недопустимым, 55% затруднились привести хотя бы один аргумент в обоснование своей позиции. И в то же время затруднились привести какойлибо довод 63% тех, кто считает переименование допустимым.

Эти результаты (в которых затруднение с ответом, видимо, можно отождествить с отказом от развернутого ответа) позволяют, как минимум, подтвердить, что если противостоящие позиции в проблеме постсоветского переименования достаточно обеспечены сторонниками, то они недостаточно оснащены убедительной аргументацией и моделями практической реализации, чтобы мобилизовать сторонников на конструктивную дискуссию и результативные действия.

За двадцать лет «десоветизации» не появилось новых значимых аргументов. И не появилось именно потому, что вопрос остается в контексте десоветизации. Это закрепляет патовую ситуацию противостояния идеологических оценок. Хотя шахматная метафора не очень уместна, поскольку противостояние носит бескомпромиссный характер. В результате, как альтернатива идеологическим выдвигаются прагматические доводы, никак не отвечающие на идеологические вопросы, и таким образом переводящие проблему из режима бескомпромиссного противостояния в риторическое поле, где идеологические аргументы не имеют силы. Перспектив решения это не дает, но позволяет отлоОпрошено 1600 человек в 140 населенных пунктах в 42 регионах. См.: «Пресс-выпуск № 1280» ВЦИОМ. http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=12212 Можно было назвать три аргумента в открытом вопросе. Формулировки, под которыми социологи сгруппировали приведенные аргументы: «требует больших временных затрат» и «с уходом старых названий забывается, искажается история». Следом (по количеству назвавших) идут два прагматических аргумента «люди привыкли к существующим названиям» (6%) и «возникает путаница, неудобства для населения» – 4 % из считающих переименование недопустимым.

жить действия, сопряженные с политическими рисками. Доводы идеологии и доводы прагматики лежат в разных сферах человеческой жизни. Тема де/советизации, апеллирование к исторической справедливости лежит в плоскости отношения человека с историей. Обращение к доводам прагматики (как экономической, так и социолингвистической) – в мире повседневности. Основной прагматический аргумент – «топонимы выполняют ориентирующие функции». Последовательный прагматический подход:

«стабильно сохраняемое веками название вне зависимости от его типа становится ориентиром» – предполагает индифферентность к идеологическим смыслам30. При этом в рамках прагматического подхода происходит выход на ключевой для рассмотрения проблем локальной топонимии контекст – особенности отношений между человеком и пространством его жизни. Однако если в этом контексте предлагаются проработанные решения по наименованию, лингвисты сталкиваются с невозможностью перевода этих решений на административный язык, который воспроизводит советские дидактические модели, хотя и без советской лексики. Выразительные примеры взаимного непонимания можно, например, увидеть в Великом Новгороде, где активная работа над городской топонимикой вскрывает и обостряет противоречия не между сторонниками и противниками переименований, а между лингвистами и чиновниками, участвующими в выработке решений по переименованиям31.

Проблема топонимии – сфера не только прагматики и идеологии, это проблема исторической памяти, которая не сводится к идейной борьбе. Кажется, что это очевидный (если не банальный) тезис, но он не стал инструментальным – именно потому, что остался в пределах дихотомии советское/досоветское и не вышел на проблематику деколонизации. Концепция «мест памяти» привлекает к ним внимание как к формам отношения человека с историей, но если мы хотим сделать её инструментальной, необходимо акцентировать и слово «место», то есть отношения человека с пространством. Собственно, превращение в «памятьРябова Л.Г. Имя улицы: прошлое и настоящее (из материала годонимов г.Иркутска) //Время в социальном, культурном и языковом измерении: Тез.докл.науч.конф. – Иркутск: Иркут. Ун-т, 2004, с.120 Новгородская ситуация интересна еще и потому, что в ней активно участвует ведущий специалист по топонимике профессор Т.В.Шмелева. См, например: http://www.regnum.

ru/news/1200129.html http://www.regnum.ru/news/1273726.html архив», когда «место памяти» не выполняет функций связи человека с прошлым (в лучшем случае – имитирует), и дает основание лингвистам, стоящим на принципиально прагматических позициях, игнорировать не только идеологические смыслы топонимов, но и их потенциал как «мест памяти». Возвращение имен – не возвращение прошлого, а возвращение топонимики к жизни. Бытие названий, ставших символами, непонятными большинству, «мертвыми», исключительно функционально. Как символы они мертвы или почти мертвы и всё, что им остается – функции ориентирования в пространстве.

Имитация исторической памяти – одна из несущих конструкций идеократии и одно из самых значимых ее наследий. Последовательный идеологический подход апеллирует к необходимости восстановления исторической памяти, но неизбежно остается в пределах борьбы за симулякры, поскольку топонимы не выполняют роли «мест памяти». Здесь иркутский пример также показателен. Городские власти позже, чем во многих других городах, пошли на размещение на нескольких улицах табличек с обозначением их досоветских названий. К этому решению администрация города была фактически принуждена настойчивыми акциями русских националистов, самостоятельно развешивавших самодельные таблички. В данном случае, инициаторы повторили модель демократии участия, опробованную ими при увековечивании памяти адмирала Колчака – в свое время власти были поставлены перед перспективой установки памятника на частном участке земли на территории города и вынуждены были сами выделить место, чтобы снизить идеологическое звучание акции. В результате увековечиванию памяти Колчака был придан официальный характер. В случае с дублированием топонимов администрация города пошла навстречу гораздо осторожнее и обеспечила табличками с дореволюционными названиями всего лишь несколько центральных улиц. Решение проблемы, таким образом, скорее, имитируется, понимают это инициаторы или нет. Во многих городах таблички висят уже не один год, но дальнейшие шаги – легитимация дореволюционного или выбор названия – за единичными исключениями, не сделаны. Националисты проводят свои протестные акции под лозунгом «Очистим Иркутск от польских повстанцев и красных мадьяр», адресуя к соответствующим названиям улиц. Но если нынешняя улица Польских повстанцев носила ранее название Транспортной, а до советского переименования – Семинарской, то улица Красных Мадьяр носила до 1967 года название 2-й Советской, а до 1920 – Второй Иерусалимской. Ни то, ни другое название явно не устроят инициаторов переименования как не отвечающие «духу» их мировоззрения. Как быть с переименованием улицы Энгельса в Иркутске, которая до 1920 года была Жандармской?

И стоит ли возвращать в Красноярске взамен уникального, хотя и не отвечающего законам топонимики, советского названия «улица Охраны Труда» название Верхнетюремная, хотя оно и отражает историю города и Сибири?

Дидактическая работа с «местами памяти» способна привлекать внимание к пересмотру истории, но не способна предложить решений, эмансипирующих историческую память от идеологии и, значит, национализирующих память (если следовать терминологии Пьера Нора). Если же говорить о поиске моделей конвенциональной работы с исторической памятью, то вектор такого поиска – преодоление дистанции между топонимией и горожанами, то есть деколонизация городского пространства. Этот вектор тоже не сулит очевидных решений – деколонизация не может быть осуществлена через простое возвращение имен или наделение всех улиц именами местных замечательных людей – но создает возможность для работы по национализации памяти.

Разгосударствление, национализация, деколонизация: развилки. Одномоментное переименование по принципу «возвращения имен», вычеркивание советского периода – безусловно, мощная актуализация местной истории. Но актуализация крайне избирательная – с утверждением мифа о дореволюционной истории города как его золотом веке. Подобные решения, упраздняющие советское топонимическое наследие, не совсем нейтральны по отношению к современному городскому пространству, их эффект – где-то в диапазоне между музеефикацией и историческим реваншем. Главные риски подобных решений – даже не одномоментных, но последовательно отдающих приоритет дореволюционным названиям – в том, что они оставляют тему городской топонимии под монополией политики памяти.

Принять точку зрения прагматиков в её радикальном варианте и рассматривать годонимы преимущественно как средство ориентации в городском пространстве – означает вывести проблему, если не за пределы «политики памяти», то на периферию её внимания. Преимущество такого решения в том, что оно органично для деидеологизации публичного пространства: идеологические смыслы имен со временем стираются, а музеефикация старых названий создает эффект остранения советских топонимов, замещает идеологический взгляд отстраненно историческим. У этого варианта есть свои риски и они связаны с тем, что всё равно вопрос о смене имен время от времени будет обостряться и давать пищу для идейных схваток. Но, во-первых, эти риски не больше тех, которые сопровождают любое переименование, а, вовторых, трудно представить, чтобы их накал транслировался от поколения к поколению. Однако решение в этом духе – это отказ от одного из самых значительных ресурсов городской идентичности и её презентации.

Если «идеальный тип» города – самоорганизация горожан, живущих в рукотворном ландшафте, то преодоление моностилизма – условие возникновения города из поселения. Моностилизм в топонимии, навязанный советским администрированием

– фактор, оттягивающий город в состояние поселения. Для человека традиционного общества – кочевника, землепашца, охотника – одушевлена природа, для горожанина – «вторая природа», среда, созданная человеком – если и не одушевлена, то, как минимум, вызывает эмоции, обсуждается, побуждает к активности словом и действием. Топонимия – часть этой «второй природы», среды обитания человека, созданной им самим. Если топонимия не выполняет функции коммеморации, то она не побуждает к диалогу, обедняет городскую среду и не участвует в складывании городского сообщества и в его воспроизводстве.

Топонимия актуализируется так или иначе как апелляция к городской идентичности и способ обращения к человеку. В рыночных условиях местный бизнес стал активно использовать годонимы, остраняя их в названиях кафе, ресторанов, магазинов.

В разных городах этот слой «языка улиц» эксплуатирует разные эпохи. В Иркутске преобладает обращение к дореволюционным именам32, в Красноярске в советских именах улиц выявляется семантика, которую не принимали во внимание ни в двадцатых годах, когда давались имена, ни в позднее советское время33.

Пьер Нора обозначил цель коллективного труда «ФранцияПамять» как участие в национализации «мест памяти». В России слово «национализация» тянет за собой смыслы, в чем-то противоположные тем, что имел в виду французский историк,

– устойчивые исторические аналогии связывают в нашей речи национализацию с монополией государственной власти на выражение национальных интересов. Мы могли бы использовать понятие «разгосударствление», чтобы говорить о процессе перехода права наделять места памяти смыслами от государства к гражданской нации (Нора пишет о решении именно этой задачи), и для нашей страны актуально именно это. Другое дело, что в современной России гражданское понимание нации (и нация в гражданском смысле) находится в процессе формирования, и работу с «местами памяти» – как исследовательскую, так и проектную – плодотворнее рассматривать как часть этого формирования и в его контексте, тогда разгосударствление предстает только одной из задач национализации. В решении этой задачи есть своя развилка, связанная с ловушкой десоветизации. Пока в отторжении советского на первом плане пересмотр идейных смыслов, а не преодоление безликости и унифицированности (в чем и увязла работа с топономией), первостепенное значение придается идеологической семантике, а не демократии участия и поиску её эффективных моделей.

Другая развилка национализации связана с тем, что формирование гражданской нации происходит на фоне сохранения (а часто – ренессанса) ее этнического понимания. Городская идентичность, выросшая в переселенческом обществе, ближе к гражданскому пониманию нации, нежели этническому. Старым сибирским городам в большой степени, а молодым – в доминирующей, присущ космополитический характер культуры. Как правило, на него весомо наслаивается советская унификация. Преодоление «Салон на Пестеревской», «Тихвинское колесо», Русиновский рынок и т.п.

Так на улице Парижской коммуны, которая в советское время в обиходе (в т.ч. на официальных табличках и в маршрутах городского транспорта) сократилась до «улица П.Коммуны», предприниматели активно эксплуатируют смыслы, ассоциирующиеся с Парижем, парижским, французским.

этой унификации идет достаточно активно через этнические и этноконфессиональные презентации культуры и истории – как в столицах национальных республик, так и в старых сибирских городах. Возникают противодействие разным этническим презентациям и сопротивление «этнизации» городской среды, культурной жизни.

Деколонизация и формирование гражданской нации тесно переплетены в феномене сибирской идентичности. Это идентичность территориальная, отвечающая гражданскому пониманию нации. Фиксация национальности «сибиряк» при переписи населения в 2010 году, интернет-кампания «Я-сибиряк» вызваны невозможностью и/или нежеланием определять себя в классификаторе этнического происхождения. Связано это и с городской идентичностью: сейчас «ядро» населения старых сибирских городов вновь составляют «коренные» горожане во второмтретьем поколении, а во многих молодых городах –первое поколение уроженцев города. Ситуация сходна с той, которая была в Сибири в середине XIX века – исторической паузе между большими волнами колонизации. Это был ключевой для сибирского самосознания период, породивший областничество как движение и как мировоззрение. Областники исповедовали ценности европейской культуры и, утверждая идею самобытности Сибири, исходили из того, что Сибирь не только колония России, но и фронтир европейской цивилизации. В последние десятилетия развилка самобытность/универсализм актуализировалась, что имеет непосредственное отношение к проблеме городской топонимии и будет одной из основных, если начнется конвенциональная работа с топонимией. Когда кризис советской идентичности в 1970-1980-х годах стал мощным импульсом обращения к прошлому, это обращение проходило как способ самозащиты культурного слоя в сибирских столицах, иногда с противопоставлением исторической памяти и модернизации. Другие города, выключенные из планов индустриализации, в том числе и некогда «передовые» (не только для Сибири, но и для России, в целом) Тобольск, Енисейск, Кяхта оказались оттесненными в провинцию «второго эшелона». Когда эти города стали «бесперспективными», историческое значение города, культивирование его прошлого оставалось, если не единственным, то самым весомым ресурсом, позволявшим художественной и гуманитарной интеллигенции обнаруживать экзистенциальные смыслы своего профессионального выбора. Активная борьба за сохранение примет исторического своеобразия была и остается шансом компенсировать дефицит культурного капитала в городе, вольно или невольно избранного для жизни. В постсоветскую эпоху своеобразие исторического города стало восприниматься еще и как шанс вписаться в рыночные отношения. Историческое значение города, необычность его прошлого кажутся патриотам бесспорным ресурсом, что рождает рискованные иллюзии: интерес внешнего мира к возрождению исторического величия воспринимается как аксиома. Это можно назвать «ловушкой своеобразия», поскольку именно культ своеобразия не позволяет сделать его фрагментом сегодняшнего дня, участником и ресурсом развития. Ловушка ещё и потому, что инновационный потенциал патриотов города (как и вообще его жителей) ограничен привычными жизненными ритмами, особенностями социального времени в провинции «второго эшелона». Культ своеобразия – не само своеобразие, а именно его культ -оказывается помехой для открытости, и это сказывается на городской культуре в целом, которая может развиваться только в переплетении локального и всеобщего. Что касается топонимии, то советская унификация резко нарушила баланс в сторону универсума – обедненного, моностилистического «большого мира». Возвращение имен как радикальный принцип консервирует историческое «ядро» города, не организуя диалог, а противопоставляя одному стилю другой. Городская культура – диалог космоса и полиса, универсума и места. Работа над топонимией – это одна из тех сфер, в которых возможно искать баланс между «большим миром» и «самобытной историей», меру открытости и закрытости, что для города важно не только с точки зрения самочувствия гуманитариев, но и с точки зрения его, города, перспектив.

Приложение к главе «Деколонизация городского пространства: топонимия»

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 5 Исполнительного комитета Иркутского городского Совета рабочих и красноармейских депутатов от 5 ноября 1920 года.



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«Ю. П. ЧЕМЯКИК С Ф. КОКШАРОВ Уральский университет Поседение начала I тысячелетия до н. э. на Барсовой горе В последние годы переходные эпохи все больше привлекают исследователей. Возросла источниковая база. Но многое оста­ ется без отв...»

«Информационное письмо ЕОП №69 (март-апрель 2017) http://www.observatoireplurilinguisme.eu От редактора – Английский язык в высшем образовании: Авторы и редакторы: Кристиан Трембле и Анн Буи Историческое решение Ко...»

«ВЛИЯНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ СРЕДНЕГО МЕДИЦИНСКОГО ПЕРСОНАЛА НА ЭФФЕКТИВНОСТЬ СТОМАТОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ Шабаров И.А., Фишман М.И., Шабарова М.Н. Омский медицинский колледж Росздрава, Омск, Россия Influence...»

«1. Пояснительная записка Программа данного курса подготовлена в соответствии с Федеральным государственным образовательным стандартом общего образования. Программа включает темы, в которых обучающиеся знакомятся с г...»

«Министерство образования Российской Федерации Томский государственный педагогический университет Снегирева Л.И. КОНТРОЛЬНЫЕ РАБОТЫ по Отечественной истории (для неисторических факультетов) Томск 2004 Печатается по решению ББК 63.3(2)я73 учебно-методического совета С53 Томского государственного педаг...»

«ЬЦ Ш НАУЧНЫ Е В ЕДО М О С ТИ 215 С ерия История. П олитология. Э коном ика. И нф орм атика. 2012. № 1 (120). В ы пуск 21 АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТОЛОГИИ УДК 323.22/.28 НАСИЛИЕ И НЕНАСИЛИЕ: ПОЛИТИКО-ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ В статье с позиций инсти...»

«МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ КАЗЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "МОСКОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ МВД РОССИИ ИМЕНИ В.Я. КИКОТЯ" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА для проведения вступительных испытаний в адъюнктуру факультета подготовки научно-педагогических...»

«СПЕЦИФИКАЦИЯ ПРОТОКОЛА NAVIS CITY ДЛЯ ИНДИКАЦИИ ИНФОРМАЦИИ НА СВЕТОДИОДНЫХ ТАБЛО ВЕРСИЯ 1 ООО РОБОСОФТ Протокол NAVIS CITY для светодиодных табло СОДЕРЖАНИЕ СОДЕРЖАНИЕ СООБЩЕНИЯ ПРОТОКОЛА СООБЩЕНИЯ КЛИЕНТА Коды заголовка сообщения клиента Формат тела сообщений клиента СООБЩЕНИЯ СЕРВЕРА Коды заголовка сообщения сервера Формат тела сообщений сервера СЦЕНАРИЙ РАБОТЫ Диаграммы сценариев протокола ИСТОРИЯ ИЗМЕНЕНИЙ Версия Автор Комментарий...»

«Д.Н. Бакун, канд. ист. наук Заведующий отделом Центра исследований книжной культуры Научного и издательского центра Наука РАН ИТОГИ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ИСТОРИКО-КНИГОВЕДЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ НА СТРАНИЦАХ СБОРНИКА ФЕДОРОВСКИЕ ЧТЕНИЯ (2003—2013 гг.) "Федоровские чтения" 1 – это, без сомнения,...»

«Управление культуры администрации Кировского муниципального района Ленинградской области Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Шлиссельбургская д...»

«Программа развития кафедры Истории России на 2017-2021 годы составлена с учетом Программы Института истории и политики МПГУ на 2016гг. и Программа, стратегического развития федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего образования "Московский педа...»

«© 1990 г. Ю. В. ЕМЕЛЬЯНОВ ПОСЛЕДНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОГРАММЫ И ПРОГНОЗЫ ТРОЦКОГО ЕМЕЛЬЯНОВ Юрий Васильевич — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института международного рабочего движения АН СССР. Активный пересмотр многих положений в...»

«34 Исторический ежегодник. 2012 В. В. Тихонов Забытые страницы советской историографии: дискуссия Б. Д. Грекова и Б. И. Сыромятникова о характере социально-экономического строя Киевской Руси Советская историческая наука – явление сложное и неодн...»

«Проект программы Всероссийской научно-практической конференции по музейной педагогике "Образовательный туризм и историко-культурное наследие: музейные практики и перспективы развития" 22 — 25 сентября 2015 года, г. Петрозаводск РЕГЛАМЕНТ Доклады на пленарном заседании — до 30 мин. Доклады в ходе работы конференции — 10—1...»

«УДК 82-93 ББК 84(7США) С 54 Ruth Sawyer ROLLER SKATES Оформление серии Светланы Прохоровой Сойер Р. С 54 Одна в Нью-Йорке : роман / Рут Сойер ; [пер. с англ. А. Д. Иванова и А. В. Устиновой]. — М. : Эксмо, 2014. — 320 с....»

«СПРАВОЧНЫЙ РЕСУРС "ЛЕТОПИСЬ ОНУ: ДАТЫ, ФАКТЫ, СОБЫТИЯ": ИСТОРИЯ УНИВЕРСИТЕТА В ИНФОРМАЦИОННОМ ПРОСТРАНСТВЕ. В докладе изложен процесс создания справочного информационного ресурса на примере электронного ресурса "Летопись Одесского национального университета имени...»

«Владимир Валентинович Фортунатов История мировых цивилизаций Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=583975 История мировых цивилизаций: Питер; Санкт-Петербург; 2011 ISBN 978-5-459-00980-4 Аннотация Автор этой удивительной книги представляет читателю всемирную историю как творческую, или креативн...»

«Шубина Марина Михайловна АНАЛИЗ КОНЦЕПЦИИ ВОСТОЧНОГО ДЕСПОТИЗМА В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ НОВОГО ВРЕМЕНИ Статья посвящена анализу концепции восточного деспотизма как формы проявления европоцентризма. Рассмотрены отдельные работы западноевропейских философов XVIII в. Л. Мо...»

«Информационное сопровождение истории Абаканского журналиста обвиняют в клевете 04.10.2006 В отношении независимого абаканского журналиста Михаила Афанасьева возбуждено новое уголовное дело. Он подозревается в клевете (ч. 2 ст. 129 Уго...»

«Теория. Методология Ниже публикуется статья президента Международной социологической ассоциации, профессора И. Валлерстайна, специально адресованная журналу. Для многих читателей он не нуждается в особом представлении....»

«Ольга ЛАНСКАЯ Санкт-Петербург УДК 821 ББК 84 (2Рос=Рус) Л22 Ланская О.Ю. Л22 2014. История одного года. Рассказы. /Ольга ЛАНСКАЯ – СПб: Своё издательство, 2014. – 272 с. Член Российского Союза писателей, автор ряда книг,...»

«Методика и практика краеведческих исследований С.И. Баранова К ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ И СОХРАНЕНИЯ МОСКОВСКОГО АРХИТЕКТУРНОГО ИЗРАЗЦА XVii в. Статья посвящена истории изучения и сохранения (реставрация и коллекциони...»

«Плоть и кость дзэн Zen Flesh, Zen Bones Перевод с английского В.И. Нелина Книга является сборником старинных текстов дзэн-буддизма, повествующих о жизни мирян и монахов древнего Китая и Японии, как воплощения высоких стремлений к нравственному идеалу....»

«ISSN 2074-0530 т. 3 2 (14) 2012 2 (14) т. 3 н ау ч н ы й р е ц е н з и р у е м ы й ж у р н а л адрес университета: 107023, г. Москва, ул. Б. Семёновская, 38 тел./факс: (495) 223-05-28 http://www.mami.ru • e-mail: unir@mami.ru новые издания 2012 г. удК 82.082 ББК 83.7я73 михалкин н.в.Риторика для юристов: учеб. пособие для бакалавр...»

«Н. А. Яковлев ИЗ ИСТОРИИ РЕКОНЬСКОЙ ПУСТЫНИ В настоящ ей статье рассматриваю тся н екоторы е вопросы исто­ рии С вя то-Т ро и ц к о й Реконьской пустыни — монасты ря, д овольн о хорош о известного в прош лом веке, но сейчас соверш енно забы того. П ро исш едш ие за последнее...»

«Исайя Берлин История свободы. Россия Серия "Liberal.ru" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8885650 История свободы. Россия. 2-е изд: Новое литературное обозрение; Москва; 2014 ISBN 978-5-4448-0330-1 Аннотация Либеральный мыслитель, философ оксфордской школы, Исайя Берлин (1909–1997) совместил ясност...»

«Контрольная работа по истории Казахстана Вариант 1 Закончите предложения I.1.Проживая в Оренбурге, познакомился и сдружился с русским писателем и этнографом В.И. Далем и ученым и путешественником Г.С.Карелиным.2.В г. было подавлено восстание казахов под руководством Кенесары Касымулы.3. Согласно "Уставу" М...»

«RU 2 492 004 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК B09B 3/00 (2006.01) F25B 1/08 (2006.01) F23G 5/08 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2012104290/13, 07.02.2012 (72) Автор(ы): Воробьёв Владимир Васильевич (RU) (24) Дата начала отсчета срока действия патент...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.