WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«  Историческая русистика в XXI–м веке  _  Russian Studies in History in the 21st Century                                                            ...»

-- [ Страница 6 ] --

Рассчитано по: Материалы по балансу народного хозяйства СССР за 1928, 1929 и 1930 гг. М., 1932. С. 94; РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 3. Д. 446. Л. 15.

 Растянников В.Г., Дерюгина И.В. Сельскохозяйственная динамика. ХХ век.

Опыт сравнительно-исторического исследования. М., 1999. С. 281.

Решения партии и правительства по сельскому хозяйству (1965–1974). М.,

1975. С. 123-124.

Чистая продукция сельского хозяйства, ее распределение и использование.

М., 1989. С. 13.

Рассчитано по: Народное хозяйство СССР. Статистический справочник.

М. – Л., 1932. С. 58.

Промышленность СССР. Стат. сборник. М., 1957. С. 29.

Народное хозяйство СССР за 60 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М., 1977. С. 196.

 Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 266-267.

Социализм и государственный капитализм...

 Рассчитано по: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 7. Д. 1655. Л. 25-33, 49.

 Хозрасчет и цены в социалистическом сельском хозяйстве. М., 1969. С. 256;

Сельское хозяйство СССР. Статистический сборник. М., 1971. С. 506.

Джилас М. Новый класс. Нью-Йорк, 1961; Восленский М. Господствующий класс Советского Союза. М. 1991.

Безнин М.А., Димони Т.М. Аграрный строй России 1930–1980-х гг., М., 2014;

Социальные классы в российской колхозно-совхозной деревне 1930–1980-х гг. // Социс 11 (2011). С. 90-102; Безнин М.А., Димони Т.М. Социальная эволюция верхушки колхозно-совхозных управленцев в России 1930–1980-х годов // Российская история 2 (2010). С. 25-43.



М.В. КОВАЛЕВ Венгерские историки и русская академическая эмиграция

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ *

Научные контакты между венгерскими историками и их российскими коллегами, оказавшимися после революции и Гражданской войны в эмиграции, еще не становились предметом специального изучения. Малочисленность российской диаспоры в межвоенной Венгрии способствовала убеждению, что таких контактов вообще не было. И, действительно, Будапешт, в отличие, например, от Праги, Софии, Белграда, не стал интеллектуальным центром Зарубежной России. Мы с трудом назовем имя хотя бы одного крупного русского историка, осевшего и работавшего там. Но, тем не менее, было бы слишком упрощенно отрицать наличие научных связей между русскими историками-эмигрантами и их венгерскими коллегами, особенно, если принять во внимание предшествующий опыт двухсторонних интеллектуальных контактов. Архивные документы (Отделение документации Института истории искусств Чешской академии наук, Собрание рукописей Славянской библиотеки в Праге, Архив Кембриджского университета, Архив Российской академии наук, Отдел рукописей Венгерской академии наук и др.) говорят об обратном; они свидетельствуют о том, что российские и венгерские историки довольно интенсивно общались между собой и даже пытались реализовывать совместные исследовательские проекты.

В 1920–1940-е гг. главным научным центром русской эмиграции стала Прага. Именно там, благодаря поддержке чехословацкого правительства, сложилась развитая сеть русских организаций, которые вели интенсивную исследовательскую работу.2 Близкое расположение чехоРабота подготовлена в рамках гранта Президента Российской Федерации, проект МК-4739.2016.6.  Венгерские историки и русская академическая эмиграция...

словацкой и венгерской столиц, несомненно, способствовало интеллектуальному обмену. Большую роль в развитии двухсторонних научных связей в межвоенный период играл Семинар (затем – Археологический институт) имени академика Н.П. Кондакова, созданный в Праге в 1925 году. Его участниками были видные русские историки, археологи, искусствоведы, такие как А.П. Калитинский, Г.В. Вернадский, Н.Л. Окунев, Г.А. Острогорский и др. Своей целью Семинар / Институт ставил разработку вопросов истории Византии, кочевого мира Евразии, славян.





С ним сотрудничали многие ведущие зарубежные историки, в том числе и венгерские.

Примечательна фигура археолога Нандора Феттиха (Nndor Fettich;

1900–1971), который уже с 1926 г. начал переписываться с русскими коллегами из Праги.3 Он внимательно следил за развитием русской эмигрантской исторической науки, например, за творчеством М.И. Ростовцева.4 Но интересен этот археолог еще и тем, что одновременно поддерживал контакты с советскими учеными и даже посещал СССР.5 После Второй мировой войны, когда Н. Феттих оказался на обочине научной жизни и был вынужден перебиваться случайными заработками, он не афишировал своих прежних контактов с русскими эмигрантами. Во всяком случае, в его личном фонде в архиве Национального музея писем от российских коллег не сохранилось (за исключением одного послания из СССР от археолога А.А. Захарова, датированного 17 января 1937 г.).6 В издаваемой кондаковским институтом серии «Скифика» Н. Феттих в 1929 г. издал по-немецки работу «Бронзовое литье и кочевое искусство по данным венгерских памятников».7 В 1931 г. вместе с Дюлой Ре (Gyula Rh; 1871–1936) он подготовил книгу о двух могильниках времен Великого переселения народов в Венгрии.8 Другим видным венгерским историкам, сотрудничавшим с русскими эмигрантами, был византиновед Дюла Моравчик (Gyula Moravcsik; 1892–1972). В одном из писем своему коллеге Д.А. Расовскому он признавался: «Так как я работаю на той области, на которой знание исследований русских ученых больше всего нужно и так как я во время моего пребывания в России в качестве военнопленного имел случай ознакомиться с трудами русского византиноведения, я связан узко с русской наукой».9 Д. Моравчик, прекрасно знавший русский язык, вводил русских ученых в круг интересов и достижений венгерской исторической науки. Одновременно он пропагандировал у себя на родине деятельность Института имени Н.П. Кондакова.

Уже упомянутому Д.А. Расовскому Д. Моравчик помогал собирать материалы о евразийских кочевниках. Молодой русский ученый рабоМ.В. Ковалев тал в начале 1930-х гг. над статьей «Торки и берендеи на Руси и Угрии», и в рамках занятий его интересовала этимология слова «берендеи», которое, как он полагал, имело прямой венгерский аналог. Научные поиски побуждали его искать сотрудничества с коллегами из Венгрии: «Именно мадьяру-тюркологу легче было бы (чем, например, русскому тюркологу, могущему не знать мадьярского языка) рассмотреть этот вопрос. Конечно, я со своей стороны всячески был бы готов помочь в таком случае облегчением для мадьярского ученого получения русского материала (из летописей и др. источников) по берендейским собственным именами…».10 Тогда Д. Моравчик свел Д.А. Расовского с тюркологом Ласло Рашони Надем (Lszl Rsonyi Nagy; 1899– 1984), который также заинтересовался работами русских коллег из Праги. Д. Моравчик побудил Д.А.

Расовского изучать венгерский язык, о чем сохранились сведения в одном из писем ученого-эмигранта 1933 г.:

«Я еще не чувствую себя готовым приехать в Венгрию: я все еще не знаю мадьярского языка; а мне хочется свободного разговаривать на нем. А времени у меня так мало, чтобы учиться! Мне бы хотелось соединить поездку в Венгрию с поездкой в Болгарию. Ведь только в этих двух странах не равнодушны к кочевниковедению! Может быть вырвусь на будущий год».11 К слову, Д. Моравчик заинтересовал венгерским языком и других русских историков. Живший в США византиновед А.А. Васильев в феврале 1933 г. сообщал в письме, что приобрел «мадьярскую грамматику» и стал ее изучать, в чем ему помогала одна из студенток, венгерка по происхождению.12 В истории двухсторонних научных коммуникаций интересны сюжеты, связанные с поездками русских ученых в Венгрию. Известно, например, что Д.А. Расовский, долгое время мечтавший посетить ее, смог осуществить свой замысел в октябре 1934 г., правда, визит оказался скоротечным: «На обратном пути из Болгарии я осмотрел Будапешт и пришел в полный восторг от красоты вашей столицы. К сожалению, у меня было всего 3 часа времени, и не смог навестить Вас».13 Известно, что в конце сентября 1935 г. в венгерскую столицу приезжал историк искусства Н.Л. Окунев. Его приглашал туда Имре Лукинич (Imre Lukinich; 1880–1950), видный специалист по истории Центральной и Восточной Европы в Новое время. Целью визита Н.Л. Окунева стало участие в заседании редакционного комитета Федерации историков Восточной Европы, которую возглавлял в тот момент венгерский ученый. В Будапеште русский историк повидался с Д. Моравчиком, с которым поддерживал деловую переписку.14 С новейшими венгерскими изданиями Д. Моравчик также знакомил Г.В. Вернадского, в том числе с комментированным изданием Венгерские историки и русская академическая эмиграция...

«Тактики» Льва Мудрого, подготовленным византинистом Решё Вари (Rezs Vri; 1867–1940).15 К Д. Моравчику обращался приезжавший из Страсбурга в Прагу и Будапешт в сентябре 1932 г. А.Н. Грабар, который интересовавшийся греческими иллюстрированными или орнаментированными рукописями.16 Когда в 1930-х гг., когда Археологический институт имени Н.П.

Кондакова столкнулся с материальными трудностями, Д. Моравчик стал его действительным членом и старался регулярно вносить столько необходимые членские взносы. Он также пытался найти спонсорскую поддержку для своих русских коллег в венгерских кругах. Переписка «кондаковцев» с Д. Моравчиком продолжалась с начала 1950-х гг.

Примечательно, но в годы Второй мировой войны она велась исключительно по-немецки. В июле 1951 г. А.В. Флоровский, которому суждено было стать последним директором Археологического института, с грустью написал Д. Моравчику в Будапешт: «Институт Кондакова находится в состоянии анабиоза в силу разных обстоятельств».17 Вряд ли он имел тогда возможность описать венгерскому коллеге все перипетии борьбы за возобновление работы знаменитой научной организации. Несмотря на все усилия А.В. Флоровского и на поддержку научной общественности, институт был закрыт.18 Таким образом, Археологический институт имени Н.П. Кондакова был важнейшим звеном в развитии российско-венгерских научных контактов в межвоенный период. Институционально он сотрудничал с Национальным музеем в Будапеште, журналом «Archeologia Hungarica»

и др. Он старался привлечь венгерских ученых к сотрудничеству, в частности, приглашал их публиковать свои статьи в знаменитом сборнике «Seminarium Kondakovianum». Так, в 1928 г. появилась работа Н. Феттиха о готской серебряной пряжке в собрании Национального музея в Будапеште, в 1931 г. – статья Д. Моравчика о цицакии (парадной одежде византийских императоров); в 1932 г. – работа Ф. Вамоша о лагере и деревянном дворце Аттилы, в 1933 г. – исследование Л. Рашони-Надя о происхождении берендеев, а в 1936 г. – его заметка о названиях племен в «Слове о полку Игореве».19 Кроме того, в сборнике «Seminarium Kondakovianum» регулярно публиковались рецензии на работы венгерских историков (особое внимание к ним проявлял Е.Е. Мельников), например, на труды Гёзы Фехера (Gza Fehr; 1890–1955), Дюлы Немета (Gyula Nmet; 1890–1976) и др. Интерес к сборнику проявлял Андраш Алфёлди (Andrs Alfldi; 1885–1981), видный специалист по древнеримской истории и археологии Дунайского бассейна.20 После Второй мировой войны связи между венгерскими учеными и их коллегами из русской эмигрантской среды, как ни парадоксально, 312 М.В. Ковалев не прекратились. Правда, при этом они приобрели другое измерение, иной ракурс. Многократно упоминавшийся Д. Моравчик продолжал активное общение с Г.В. Вернадским, Н.Л. Окуневым, Г.А. Острогорским и др. Увы, пока неизвестно о дальнейших связях с русскими учеными А. Алфёлди, эмигрировавшего из Венгрии после 1947 г., и Н. Феттиха, фактически изгнанного из науки.

В 1940-е гг. большое внимание к работам венгерских коллег проявлял профессор А.В. Флоровский, видный специалист по истории чешско-русских отношений и истории России в XVIII в. После окончания войны он принял советское гражданство, но при этом остался жить в Праге, где стал ординарным профессором Карлова университета.21 А.В. Флоровский еще с конца 1930-х гг. заинтересовался русскоавстрийскими отношениями в первой четверти XVIII в. Естественно, он не мог обойти стороной венгерский след в этих связях, особенно в свете отношения России к освободительному движению Ф. Ракоци.

В личном фонде А.В. Флоровского в Славянской библиотеке в Праге сохранились материалы его переписки 1950–1960-х гг. с крупнейшим венгерским специалистом по истории Центральной и Восточной Европы Йожефом Перени (Jzsef Pernyi; 1915–1981).22 А.В. Флоровский консультировался с ним по вопросам источниковедения и историографии. Его обращение к Й. Перени было не случайным. Венгерский историк с конца 1950-х гг. работал над составлением сборника документов о дипломатических отношениях между Петром Великим и Ф. Ракоци. В 1960 г. он писал А.В. Флоровскому в Прагу, что у него накопилось уже 60 печатных листов архивных материалов, из которых 85% – документы венгерского происхождения, 10% – русского и 5% – австрийского.23 Й. Перени часть материалов собрал в фондах Центрального архива древних актов в Москве, то есть, у него была возможность, которой до определенного момента был лишен А.В. Флоровский (он посетит СССР уже незадолго перед смертью). Но и для Й. Перени русский историк представлял большой интерес, поскольку тот был хорошо знаком с материалами Австрийского государственного архива в Вене.

Й. Перени регулярно информировал А.В. Флоровского об исследованиях венгерских коллег, например, о важной в тот момент для русского историка статье Яноша Варади-Штернберга (Jnos Vradi-Sternberg;

1924–1992) о посольстве Е.И. Украинцева, направленного Петром Великим к Ф. Ракоци, и умершего во время переговоров в Эгере.24 А.В. Флоровский интересовался возможностью публикации своих работ в Венгрии, в частности, при посредничестве Й. Перени надеялся издать статью о русской оккупации Спиша в 1710 г. Венгерский коллеВенгерские историки и русская академическая эмиграция...

га восторженно воспринял эту идею: «Относительно возможности опубликовать y нас, я могу Вам писать только то, что теоретически это не только возможно, но прямо желательно. Однако, из-за недостатка бумаги наши возможности очень ограничены. Ho, если Вы можете сократить Вашу статью o занятии Cпишa на 1–2 печ. листа, то мы сразу можем ее издать. И другую статью o вопросе восстания Paкoци в развитии pyccкo-австрийских отношений мы можем опубликовать, если она не выходит слишком отрицательно c точки зрения вeнгepo-pyccкиx отношений».25 А.В. Флоровский представил статью в срок. Ее рукопись сохранилась в личном архиве историка в Праге.26 Однако работа в течение нескольких лет лежала без движения. В 1963 г. А.В. Флоровский писал Й. Перени: «А как обстоит дело с моим очерком о русской оккупации Спиша в 1710 г.? Есть ли какая-нибудь надежда нa опубликование его – ведь он у Вас лежит уже скоро пять лет! 3а сообщение был бы очень Вам признателен».27 Видимо, Й. Перени судьбу статьи так и не смог прояснить, ибо уже в мае 1966 г. А.В. Флоровский был вынужден обратиться за помощью к Д. Моравчику, сетуя, что «за эти потерянные годы… мог бы издать эту работу где-либо в ином месте».28 Лишь после такой «жалобы» Й. Перени ответил А.В. Флоровскому, прислав извинительное письмо. Он сообщал, что предлагал статью нескольким венгерским изданиям, но те неизменно требовали сократить статью. Он смог договориться о публикации работы в полном объеме с академиком Иштваном Книежа (Kniezsa Istvn; 1898–1965), который редактировал журнал «Studia Slavica». Однако, по словам Й. Перени, И. Книежа затерял рукопись среди своих многочисленных бумаг и не мог найти, а в марте 1965 г. он скоропостижно скончался. Обнаружить статью А.В.

Флоровского Й. Перени смог только при разборе архива покойного ученого в мае 1966 г. Он предложил своему русскому коллеги подождать ее напечатания все в том же журнале «Studia Slavica».29 Однако А.В. Флоровский до этого момента не дожил – в 1968 г. он скончался в Праге. В результате его работа о русской оккупации Спиша в 1710 г.

так и не была опубликована. В рукописях остались и другие его специальные работы о русско-венгерских связях в первой четверти XVIII в.

А.В. Флоровский высоко ценил венгерскую науку и отмечал важность венгерских источников для изучения российской истории, как изданных, например «Archivum Rkczianum», так и архивных. Так, в переписке со своей коллегой в СССР Е.П. Подъяпольской он говорил о необходимости включения венгерских материалов в готовящиеся к изданию новые выпуски «Писем и бумаг императора Петра Великого».30 Таким образом, можно сделать вывод, что неизвестные архивные документы позволяют сегодня открыть совершенно неизвестные страМ.В. Ковалев ницы венгерско-российских отношений. Из них ясно вырисовывается, что такие связи развивались не только по линии сотрудничества с учеными из СССР, но и по русской эмигрантской линии. Во многом они были обусловлены устоявшимися еще до революции научными традициями, а также высоким международным статусом, которым обладала в то время российская историческая наука. Вне всякого сомнения, российско-венгерские научные связи в свете интеллектуальных миграций ХХ в. нуждаются в дальнейшем аналитическом изучении.

Примечания Автор сердечно благодарит за помощь в сборе материала и ценные советы в процессе работы над статьей своих коллег Аттилу Шереша, Антала Бабуша, Иштвана Фодора, Пенку Пейковску, Александра Сергеевича Стыкалина. Без их участия статья не могла бы быть написана.

Ковалев М.В. Русские историки-эмигранты в Праге (1920–1940 гг.). Саратов:

Саратовский государственный технический университет имени Ю.А. Гагарина,

2012. С. 37-58.

Oddlen dokumentace stavu djin umn AV R (далее – OD DU), fond «Archeologick institut N.P. Kondakova» (далее – AINPK), KI–30, Fettich N., 1926– 192, a b. d., 8, II.

Cambridge University Library: Manuscripts, MINNS, Add. 7722, box 1, folder F, N. Fettich.

Государственный архив Российской Федерации. Фонд 5283, оп. 1, д. 61, л. 2;

оп. 6, д. 17, л. 48–54, 190; Архив Государственного Эрмитажа. Фонд 1, оп. 5, д. 936, л. 32, 43–44.

Magyar Nemzeti Mzeum irattra, Nandor Fettich, FE 7, 452.89.1, Ca 14.

Fettich N. Bronzeguss und Nomadenkunst auf Grund der ungarlndischen Denkmler, mit einem Anhang von L. Bartucz, ber die anthropologischen Ergebnisse der Ausgrabungen von Mosonszentjnos, Ungarn. Prag: Seminarium Kondakovianum, 1929.

Rh Gy., Fettich N. Jutas und sk: Zwei Grberfelder aus der Vlkerwanderungszeit in Ungarn mit einem Anthropologischen Anhang von L. Bartucz.

Prag: Seminarium Kondakovianum, 1931.

OD DU, f. AINPK, KI–14, Moravcsik G., 1927–1943, 68, II.

Ibid.

Ibid.

Magyar Tudomnyos Akadmia Knyvtr, Kzirattr s rgi knyvek gyjtemnye (далее – MTA Knyvtr), G. Moravcsik, Ms. 1233 / 873.

OD DU, f. AINPK, KI–14, Moravcsik G., 1927–1943, 68, II.

Венгерские историки и русская академическая эмиграция...

MTA Knyvtr, G. Moravcsik, Ms. 5361 / 340; Ms. 5361 / 341; Ms. 1233 / 695.

Ibid., Ms. 1233 / 879.

OD DU, f. AINPK, KI–14, Moravcsik G., 1927–1943, 68, II.

MTA Knyvtr, G. Moravcsik, Ms. 1233 / 251.

 Аксенова Е.П. Институт им. Н.П. Кондакова: попытки реанимации (по материалам архива А.В. Флоровского) // Славяноведение 4 (1993), С. 63-74.

Fettich N. Eine gotische Silberschnalle im Ungaruschen Nationalmuseum // Seminarium Kondakovianum: Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый Семинарием имени Н.П. Кондакова. Вып. II. 1928. С. 105-111; Моравчик Ю.

Происхождение слова TZITZAKION // Там же. Вып. IV. 1931. С. 69-76; Vmos F.

Attilas Hauptlager und Holzpalste // Там же. Вып. V. 1932. С. 131-148; Rsonyi Nagy L.

Der Volksname Берендей // Там же. Вып. VI. 1933. С. 219-226; Eadem. Noms de tribus dans le “Слово о полку Игореве” // Там же. Вып. VIII. 1936. С. 293-299.

OD DU, f. AINPK, KI–14, Moravcsik G., 1927–1943, 68, II.

О его биографии см. подробнее: Аксенова Е.П. Жрец «Клио» (к научной биографии А.В. Флоровского) // Вестник славянских культур XI / 1 (2009). С. 32-47;

Досталь М.Ю. Историк-эмигрант А.В. Флоровский в Чехословакии: страницы научного творчества» // Новый исторический вестник 28 (2011). С. 80-87; Афиани В.Ю., Лаптева Т.Н. Мастера российской историографии: Антоний Васильевич Флоровский (1884–1968) // Исторический архив 3 (2013). С. 149-163; aur J. A.V.

Florovskij (1884–1968) // Slovansk pehled 1 (2005). Р. 131-146 и др.

Свак Д. На службе у Клио и у власть предержащих (этюды по россиеведению). Будапешт: Russica Pannonicana, 2014. С. 57-67.

Slovansk knihovna v Praze / trezor, A.V. Florovskij, T-FLOR (далее – SK. TFLOR), krab. XLVIII, korespondence A.V. Florovskho odeslan: osoby, № 9: J. Perenyi A.V. Florovskmu, b.

Ibid., krab. XLVIII, № 9: J. Perenyiovi (katedra historie vch. Evropy na FF Budapetsk univerzity), g; Vradi-Sternberg J. Ukraincev, Pter cr kvete Magyarorszgon 1708-ban // Szzadok 2–4 (1959). 233-251.

SK. T-FLOR, krab. XLVIII, korespondence A.V. Florovskho odeslan: osoby, № 9: J. Perenyi A.V. Florovskmu, b.

Ibid., krab. XXIV, Флоровский А.В. Русская оккупация Спиша в 1710 г.

(Эпизод из истории Великой Северной войны 1700–1721 гг.).

Ibid., krab. XLVIII, № 9: J. Perenyiovi (katedra historie vch. Evropy na FF Budapetsk univerzity), g.

MTA Knyvtr, G. Moravcsik, Ms. 1233 / 252.

Архив Российской академии наук. Фонд 1609, оп. 2, д. 360, л. 1.

SK. T-FLOR, krab. VIII. № 210. Pod’japol’skaja, Jelena Petrovna; Ковалев М.В., Лаптева Т.Н. “В Москве я был последний раз ровно 50 лет назад…”. Из переписки А.В. Флоровского с советскими историками В.Т. Пашуто, А.А. Зиминым и   Е.П. Подъяпольской // Исторический архив 4 (2014). С. 66-87.

О.В. РАТУШНЯК

Казачье зарубежье в 1920 г. – начале XXI в.

Казачье Зарубежье как социально-исторический феномен образовалось в результате эмиграции части казачества заграницу. Казачество юго-востока Европейской России эмигрировало преимущественно на Запад. Основными странами расселения казаков-эмигрантов стали сначала Турция и Греция, позже Болгария, Германия, Польша, Франция, Чехословакия, Югославия. Представители казачьих войск Азиатской России уходили на Восток. Большая их часть была размещена в Китае, меньшая – в Австралии. Впоследствии небольшие группы казаков и казаки-одиночки переехали в страны Латинской Америки. Всего за рубежом оказалось около 100 тысяч казаков.

Основная причина эмиграции – поражение антибольшевистского движения в России в ходе гражданской войны 1918–1920 гг. Однако мотивы принятия данного решения были различны. Одни казаки стали эмигрантами, боясь репрессий со стороны советской власти. Другие – ушли за границу, поддавшись общему порыву. Третьи – эмигрировали с целью воссоединения со своими родными и близкими.

Не все казачество, ушедшее за границу, было настроено непримиримо враждебно к Советской России. Это подтверждает процесс репатриации (начавшийся буквально вслед за эмиграцией), в результате которого на родину вернулась почти половина казаков-эмигрантов.

Отчасти этому способствовала и политика советского правительства, проводившаяся, по отношению к казакам-эмигрантам. Ее суть заключалась в стремлении оторвать большую часть казаков от остальной белоэмигрантской массы и вернуть их на родину. Тем самым советское руководство пыталось ослабить контрреволюционный лагерь.1 Со временем основными центрами казачьей диаспоры стали Болгария, Югославия, Франция, Чехословакия и Китай. Проживание казаков в каждом из этих государств имело свои отличительные черты. Так, в Болгарии и Югославии находились в основном казачьи воинские подКазачье зарубежье...

разделения. Белград и Прага являлись культурными центрами казачьей диаспоры. Однако, если в Югославии приветствовались монархически настроенные круги российской (в том числе и казачьей эмиграции), то в Чехословацкой Республике наиболее лояльно относились к эмигрантским организациям и лицам, эсеровских воззрений. Это было связано, в первую очередь, с внутриполитической обстановкой в данных странах.

Наиболее тяжело пришлось казакам-эмигрантам в Китае. Это объяснялось громадным культурным и языковым различием между казаками и местным населением, а также тяжелыми социально-экономическими условиями их существования в стране.

В большинстве государств казаки трудились в сфере сельского хозяйства. Особенно это было характерно для Чехословакии. В Болгарии труд эмигрантов использовался преимущественно на шахтах, рудниках и в портовых городах, а в Югославии – на строительстве железных и шоссейных дорог. Во Франции, как и в Китае, казаки-эмигранты в сельской местности работали в основном в качестве вольнонаемных сельскохозяйственных рабочих, а в городах их можно было встретить во всех сферах городской инфраструктуры.

Часть казаков в силу целого ряда причин подверглось ассимиляции.

Особенно быстрый процесс ассимиляции наблюдался в Болгарии, Югославии, Чехословакии и Польше, что было связано в первую очередь с близким по культуре казачеству славянским населением этих стран. Способствовало ассимиляции и то обстоятельство, что почти 90% казаковэмигрантов составляли мужчины, многие из которых были холостыми.2 Они оседали за границей, женившись на местных уроженках, и постепенно утрачивая свои традиции, перенимали местные обычаи.

За границей казаки создали ряд культурно-бытовых и общественно-политических организаций. Первые способствовали сплочению казаков-эмигрантов, вторые – хотя и выступали за объединение казачьих сил за рубежом – фактически отразили политические разногласия и раскол в среде казачества. Среди казаков, ушедших за границу, были монархисты, кадеты, эсеры различных оттенков. Лидерами и активными членами различных политических казачьих организаций были в основном лица, занимавшиеся активной общественно-политической деятельностью еще до периода эмиграции. Однако, основная масса простого казачества была аполитична и инертна. Этому в большей степени способствовали трудности, сопровождавшие жизнь эмигранта.

Несмотря на трудности эмигрантского бытия и разногласия по политическим вопросам (а возможно, именно, благодаря этим факторам) казаки-эмигранты пытались сберечь вдалеке от родины свою культуру и свои традиции, что позволило им сохранить свою самобытность, не раствориться в среде российской эмиграции и не ассимилироваться с местным населением.3 318 О.В. Ратушняк Новым этапом в развитии российского казачества за рубежом стала Вторая мировая война. За годы войны существенным образом изменились условия существования казаков в большинстве государств. Казачья диаспора пополнилась новыми членами. В большинстве своем это были казаки, покинувшие СССР вместе с отступавшими германскими войсками и оставшиеся впоследствии за рубежом.4 Изменилась и география расселения казачества. Многие казаки переехали из Китая в Австралию. В то время как казаки, размещавшиеся в Европе, в большинстве своем переселились в США, Канаду и страны Латинской Америки.

Изменились и целевые установки основной массы казаковэмигрантов. До Второй мировой войны казаки жили с надеждой вернуться в родные края. Этим объяснялось их стремление разместиться как можно ближе к российским границам, а также стремление сохранить свой уклад жизни. После Второй мировой войны надежда на возвращение на родину фактически перестала существовать. Ее, напротив, сменил страх возвращения в «сталинскую страну Советов». В связи с этим казаки-эмигранты старались перебраться как можно дальше от СССР. Отказавшись от надежды вернуться на родину, казаки стали более активно встраиваться в социальную структуру принимающих обществ. Практически все они приняли гражданство государств, разместивших их. Если до Второй мировой войны большинство казаков пытались сохранить свою культурную идентичность, свой язык, и даже старались обучать своих детей в своих эмигрантских школах, то после Второй мировой войны многие пытались дать своим детям зарубежное образование, хорошее знание иностранного языка и приобщить к культуре принимающих обществ.

Третий этап в истории зарубежного казачества начался в 1990-е гг.

Он был вызван социально-политическими и социально-экономическими переменами в СССР и его распаде. Данный этап характеризовался двумя основными тенденциями. Во-первых, сближением зарубежного казачества с возродившимся российским казачеством, налаживание, в первую очередь, общественно-культурных контактов и связей. Вовторых, из России начался очередной выезд эмигрантов, в том числе и казаков. Новые эмигранты в большинстве своем стремились быстрее интегрироваться в социальную структуру принимающих государств и порой использовали для этого местных представителей казачьей диаспоры. Порой именно новые эмигранты привели к реанимации ряда общественно-культурных организаций казачества за рубежом. Некоторые из этих организаций стали инициаторами процесса возрождения казачества за рубежом и способствовали налаживанию связей между российским и зарубежным казачеством.

Казачье зарубежье...

И, хотя после Второй мировой войны казачья диаспора представляется менее спаянной и сплоченной, но все же определенная часть казаков-эмигрантов стремилась поддерживать связь между собой. В значительной степени этому способствовал сохранившийся институт атаманства, а также различные общественно-культурные и общественно-политические организации зарубежного казачества. Именно благодаря наличию и сохранению данных институтов у донских и кубанских казаков им удалось сохраниться как центрам казачьей диаспоры вплоть до настоящего времени.

Рассмотрим более подробно эволюцию и современное состояние основных институтов, способствовавших адаптации казачества за рубежом, сохранению и развитию казачьей диаспоры.

В первую очередь, это сама войсковая организация казачеств России. До революционных событий и гражданской войны (1917–1920 гг.) казачьи войска Российской империи представляли собой уникальную социально-политические и социально-экономические организмы, которые органично были встроены в сословную структуру российской монархии.

Процесс создания казачьих войск был крайне противоречив и неоднозначен. Главное противоречие заключалось в том, что, с одной стороны, казаки часто выступали против российской монархии, с другой стороны, часть казачества выступало в качестве своеобразной пограничной стражи границ Российской империи. Эту противоречивость казачество сохранило на протяжении всего ХХ в.

Стремление рядовых казаков и атаманов сохранить войсковую организацию казачьего сообщества было обусловлено несколькими причинами. Во-первых, казачьи сообщества в большинстве своем изначально возникали и развивались в форме войсковой организации и в силу этого войсковая структура в значительной степени была одной из важных составляющих казачьего самосознания. Естественно, что в эмиграции ее значимость еще более возросла. Во-вторых, в среде российской, в том числе и казачьей, эмиграции проявился механизм своеобразной консервации в сознании образа дореволюционной России со всеми ее атрибутами и символикой. И войсковая организация казачества не стала в этом плане исключением. В-третьих, войсковая организация казачьих обществ являлась своеобразным объединяющим началом, объединяющим центром казаков-эмигрантов.

В настоящее время казачьи организации и общества, как в России, так и за рубежом по-прежнему интенсивно используют в своих названиях слова «Войско», «Войсковое». Например, Кубанское войсковое казачье общество, Кубанское войско, Объединение казачьих войск за рубежом и т.п. Однако, в значительной степени данные термины несут другую смысловую нагрузку и использование их обусловлено стремлеО.В. Ратушняк нием сохранить некую преемственность и традиции с прежними войсковыми казачьими структурами. Это же связано и с попытками сохранить, порой пусть и в измененном виде казачью форму, и казачьи чины и звания, как принадлежность именно к войсковой организации.

Неотъемлемой и в тоже время самостоятельной частью казачества был и является институт атаманства. Его важность и значимость в организации казачьего сообщества за рубежом и функционировании в последующем казачьей диаспоры подтверждаются тем фактом, что на протяжении ХХ в. более жизнеспособными оказались те казачьи войска, которые сумели сохранить данный институт, пусть и в несколько трансформированной форме, за рубежом. Например, Кубанское и Донское казачьи войска. Значимость данного института в жизни казаковэмигрантов демонстрировала острота выборов атаманов войск за рубежом. Данное событие в той или иной степени затрагивала основную массу казаков-эмигрантов.

В настоящее время институт атаманства в казачьем сообществе сохранил свои основные черты и функции – выборность атаманской должности, руководящую роль атаманов и их представительные функции.

Третий институт характерный для казачьего зарубежья выражался в станичной и хуторской форме организации казаков. Казачьи станицы и хутора заграницей создавались преимущественно в местах компактного проживания казаков. В местах наибольшего сосредоточения казаков донцы, кубанцы, терцы, уральцы и др. представители казачьих войск создавали свои отдельные (донские, кубанские, терские, уральские и др.) станицы и хутора. Иногда это были общеказачьи объединения, которые образовывали казаки различных казачьих войск. Кроме того, кубанские станицы, согласно постановлению Кубанской рады, могли включать в себя всех жителей Кубани – как казаков, так и не казаков. А в кубанской станице в Париже, в которую входили казаки, иногородние и горцы, был еще и почетный казак – лейтенант французских войск Р. Пирц. Иногда станицы и хутора образовывались по профессиональному признаку. Таковы различные объединения казаковстудентов. Например, общеказачья студенческая станица в Праге или казачий студенческий хутор при софийской станице.5 Первоначально станицы и хутора создавались стихийно. Это также косвенно свидетельствует о важности данного института для жизнедеятельности и адаптации казачества за рубежом. Лишь спустя некоторое время было издано «Положение об управлении станицами и хуторами за границей», утвержденное председателем Объединенного совета Дона, Кубани и Терека, атаманом Всевеликого войска Донского А.П. Богаевским. В нем подтверждалось, что казачьи станицы и хутора создаются «в целях объединения и сплочения казаков за границей. Основными задачами

данКазачье зарубежье...

ных организаций являются: юридическая и медицинская помощь, забота об инвалидах, одиноких женщинах, детях и безработных, отстаивание интересов казаков за границей и удовлетворение их культурных и бытовых потребностей».6 В целом, данный институт способствовал не только общению, адаптации и взаимопомощи казаков, но и сохранению казачьих обычаев, обрядов и культуры вдалеке от своей родины.

В настоящее время казачьи станицы и хутора практически повсеместно и, в первую очередь за рубежом, существуют в форме общественных организаций и объединений, а их уставы ориентируются на законодательство тех государств, в которых они зарегистрированы. Этим же законодательством и потребностями казачьих обществ и объединений определены и основные направления их деятельности.

Как уже отмечалось практически все основные и значимые для казачества институты были трансформированы в процессе эволюции казачьего сообщества за рубежом. Определенную трансформацию претерпело и само казачество.

Казачество за рубежом гораздо дольше, чем казачество на родине сохраняло остатки сословных представлений. Это связано в первую очередь с таким психологическим явлением, как своеобразная консервация в сознании представлений дореволюционной России, отмечаемая как современниками тех событий, так и последующими исследователями. Среди части зарубежного казачества приобрела гипертрофированные формы этническая составляющая, которая выразилось не только в самостийных тенденциях и претензиях на самостоятельность казачьих краев и областей, но и в появлении такого социально-политического проекта как создание Казакии – земли-государства казаков.

Необратимы были и другие процессы, так или иначе затрагивающие жизнь эмигрантов. Часть казаков и их потомков, став гражданами других государств, постепенно ассимилировались и утрачивали свою прежнюю идентичность.

Что же представляет собой современное казачество за рубежом?

Казачье зарубежье состоит из: потомков казаков, ушедших в эмиграцию в 1920 г., казаков (и их потомков), покинувших родные края в 1943–1945 гг., казаков, выехавших заграницу в 1960-е и 1980–1990-е гг.

и в начале нового столетия. Его образуют казаки различных казачьих войск. Однако наиболее сплоченными оказались донское и кубанское казачество. В тоже время даже донские и кубанские казаки не смогли создать единый социальный организм за рубежом. До настоящего времени некоторые из казачьих организаций находятся в состоянии конфликта друг с другом.

Процесс возрождения казачества в России вдохнул свежую струю и казачьи организации и общества за рубежом. Наблюдается тенденция к объединению совместных усилий по развитию казачьей культуры, 322 О.В. Ратушняк сохранению казачьих традиций и объединению различных казачьих организаций. При этом можно наблюдать и налаживание контактов с казачьими обществами в России.

Примером такого рода контактов является сотрудничество Кубанского войскового казачьего общества «Кубанское казачье войско», с центром в г.

Краснодаре (Россия) и Кубанским казачьим войском за рубежом с центром в г. Хауэлл (США). Так данные казачьи объединения не раз обменивались своими делегациями и участвовали в ряде совместных мероприятий. Ими совместно было осуществлено возвращение в Краснодарский край на историческую родину регалий Кубанского казачьего войска, вывезенных в годы гражданской войны в 1920 г. из России. Так же на Кубань были переданы архив и библиотека Кубанского казачьего войска за рубежом. Значимость деятельности Кубанского казачьего войска за рубежом была отмечена и на высшем государственном уровне. Указом Президента Российской Федерации № 266 от 25.03.2013 атаман Кубанского казачьего войска за рубежом А.М.

Певнев награжден орденом Дружбы.

Пытаются наладить контакты и взаимодействие казачьи объединения за рубежом. Так, по инициативе атамана Всеказачьего союза Чешских земель и Словакии организуется совместная работа казачьих обществ, располагающихся на территории ряда государств Европы.

Цели подобного рода контактов и объединений носят преимущественно культурный характер и призваны способствовать развитию казачьего движения, как в России, так и за рубежом. Основная сложность в налаживании данного сотрудничества определяется такими факторами, как крайняя малочисленность казаков за пределами России, их определенная разрозненность, различие в понимание приоритетных целей и задач казачества. По-прежнему остро стоит вопрос о самоидентификации казаков. Не случайно такая организация как Конгресс казаков Америки заявляет, что: «Реальная и конечная цель Конгресса казаков в Америке является признание казаков народом Организацией Объединенных Наций».7 В целом можно констатировать тот факт, что казачье зарубежье, являясь составным элементом российского зарубежья, представляет в то же время отличное от последнего, уникальное явление, как в истории российской эмиграции, так и в истории стран своего пребывания.

Примечания

Ратушняк О.В. Казачество в эмиграции (1920–1945 гг.). Краснодар:

Кубанский гос. ун-т, 2013. С. 73-84.

Казачье зарубежье...

Казачьи думы // София 16 (1923). С. 20.

Ратушняк О.В. Культура казачьего зарубежья (1920–1930-е гг.) // Культурная жизнь юга России 2 (2015). С. 52-56.

Ратушняк О.В. Участие казачества во Второй мировой войне на стороне Германии // Теория и практика общественного развития 3 (2013). С. 125-129.

Ратушняк О.В. Кубанское казачество в эмиграции (1920–1939 гг.) // Историческая и социально-образовательная мысль, 2013. С. 39.

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 6461, оп. 1, д. 273, л. 14.

Цель Конгресса казаков в Америке. – http://kazaksusa.com/node/563 (апрель, 2015).

BRIGIT FARLEY

The Fog of War

THE FATE OF A RUSSIAN ARMY CONTINGENT IN

FRANCE DURING THE GREAT WAR, 1916–1918 For the next few years, the world will be marking the centennial of the Great War. The broad sweep of major events and issues has received exhaustive coverage in the decades since the war ended in l9l8. It seems therefore most useful during this centennial commemoration to spotlight episodes with which relatively few people are acquainted: for example, the experience of a group of Russian soldiers, a Russian Expeditionary Force, mustered and sent to France in l9l6 to help the French hold the line against the Germans. A private in the REF First Brigade, Artem Vavilov, left a memoir that illuminates and personalizes the REF’s tumultuous stint in France, which began with a warm welcome in Marseille and ended in what amounted to an internment camp after two revolutions in Russia shattered the REF’s cohesion. The following essay will serve as the basis for an introduction to an English translation of Vavilov’s memoir, “Zapiski soldata Vavilova”. It aims to give an overview of the circumstances under which Vavilov and others went to France, what happened to them when war and revolution overtook Russia, and how they fared after their withdrawal from combat during the fateful summer of 1917. The REF’s ordeal well illustrates the consequences of the extreme stress the Great War put on all the belligerent nations and their armies. Tsarist Russia cracked under the pressure in February 1917 and the ensuing revolutions had a seismic effect on both French and Russians fighting half a continent away.

As is well known, the First World War involved the Germans, French and British on the western front, with Tsarist Russia fighting AustriaHungary, Germany and the Ottoman Empire in the east and south. In the west, the conflict turned into a bloody stalemate after the German invasion of Belgium and France. The British and French stopped the Germans at the first battle of the Marne, wrecking the Germans’ Schleiffen plan for a quick capThe Fog of War...

ture of Paris prior to the launch of a campaign against the Russians in the east. Neither side willing to abandon their positions, the British, French and Germans dug deeply into the earth and began to search for ways to break the stalemate. In the east, the conflict remained a war of movement, German, Austro-Hungarian and Russian armies clashing repeatedly across open ground, but proved just as costly.

As the least prepared for a long war among the belligerents, the Russian army began experiencing serious shortages of clothing, weapons, food and munitions in the first few months of the conflict, owing to poor planning and the resulting necessity of ordering from abroad. In his magisterial study of the Russian Revolutions, “A People’s Tragedy”, Orlando Figes notes that since officials confidently expected the war would be over by Christmas, they had made no provisions for the mass production of winter clothing and footwear, with the result that thousands of soldiers were fighting without coats or boots into the winter of 1915. 1 Long before he was dispatched to France, Private Artem Vavilov reported that, despite cold rain and snow in the vicinity of training, “only the most in need of boots and overcoats received them” in his unit. 2 The munitions problem proved just as difficult, the supply of shells virtually spent by Christmas 1914 and soldiers limited to just ten shots a day. One infantryman lamented, “Our position is bad, and all because we have no ammunition. That’s where we’ve got to, thanks to our ministers of war, making unarmed people face up to the enemy’s guns because we don’t have any of our own.” 3 On the western front, the French were experiencing a severe manpower shortage. Having concluded that France had lost the 1870 war with Prussia by through overreliance on defense, the French military had heavily stressed the doctrine of offense, “attaque l’outrance” in its training between 1870 and the outbreak of the Great War. 4 But going on the attack against 1914 weaponrymachine guns, heavy artillery – in the opening days of the conflict had resulted in terrible losses, totalling almost 400,000 killed or wounded in a matter of weeks.

Thus French officials believed that they needed more soldiers, more bodies, if they were to continue to hold their part of the line against the Germans. Bodies were the one thing the Russian army had in abundance, as a Russian general had made clear. Grand Duke Nikolai Nikolaevich famously assured a French official concerned about heavy Russian losses that “We are happy to make such sacrifices for our allies.” 5 And so, officials in France and Russia began to contemplate the possibility of a deal: French weaponry and munitions for Russian reinforcements on the western front.

This idea did not immediately come to fruition, as some in the Russian military doubted the wisdom of sending forces to France in view of the seriBrigit Farley ous military situation on the eastern front. Logistics promised to be difficult, too since the overland route from Russia to France constituted one continuous battlefield. Officials faced the challenge of getting Russian troops to a port where they could board transport for France, and then deciding how best to proceed to Western Europe. Nonetheless, after protracted negotiations, it was agreed in December 1915 that the French would supply Russia with half a million rifles and the Russians would send four brigades to France. 6 This arrangement did not entirely satisfy French officials, who hoped for a much larger infusion of manpower, but at least they would have some additional support, and the dispatch of the weaponry would help maintain Russian forces in the east. “At least in part,” wrote Jamie Cockfield in his detailed study of the REF in France, “the French had achieved their goal: the exchange of arms, of which they had plenty, for men, which they did not.” 7 The son of a peasant from Siberia, Artem Vavilov received his draft call and joined the Russian army in May 1915. Shortly after his enlistment, he was surprised to learn that his first action as a soldier in the Tsar’s army would come in France, not Russia. He became a member of the REF First Brigade, which drew its members in large part from Moscow and environs. Commanded by General Nikolai A. Lokhvitskii, Vavilov and his comrades left for France via the Russian Far East in February 1916, arriving in Marseille in midApril 1916. 8 General Fedor F. Palitsyn led a second brigade, classified in France as the Third Brigade, which left for France in August. An additional two brigades would be redirected to the Salonika front in the Balkans.

At first, the operation went relatively well. The Russian Expeditionary Force’s First Brigade arrived to a hero’s welcome in Marseille. “Music began playing on the ship and on shore,” remembered Vavilov. “We heard shouts of “hurrah… our hearts were glad”, even if “no one really understood why we had come to France”. 9 The nature of their mission soon became clear as they proceeded north, to an encampment called Mailly, in the Champagne region. The Russian forces underwent a few weeks of training there, concentrating on the use of their new French rifles, the conduct of operations in the tight spaces mandated by trench warfare and gas mask protocols. The First Brigade went into action in late June, fighting alone and assisting French units in several small engagements through October 1916. Vavilov memorably recalled one of their first experiences in combat: they came under artillery barrage and suffered a direct hit on their observation point, after which there was nothing left of a comrade save a “piece of Russian meat.” 10 From all accounts, the Russians fought well, but morale tended low among the troops. Despite their enthusiastic reception, soldiers soon discovered that Russian rank-and-file troops were not free to go into the towns behind the The Fog of War...

lines. Vavilov expressed indignation early on that he and his comrades were kept in a fruit orchard, under guard, with the French public gathered outside, looking at the troops “as if we were some northern species of animal in a zoo”. 11 Like their French allies, Russian soldiers found living conditions trying both at the front and behind the lines. Vavilov often wrote of damp, cold, grey encampments where there was no shelter from the elements. “A hard rain fell”, he wrote of one bivouac, “and there was no shelter for us. It was a terrible night”. 12 Of greater concern was the perception that French military officials intended to use REF troops as suicide squads, to be sent on especially dangerous missions. 13 Thus there were some rumblings of discontent in the ranks. Few suspected that there would be much worse to come in the first months of 1917.

Word came slowly of the February revolution in Russia. When it reached the First Brigade in late March, there was both elation and consternation. Soldiers “immediately felt freer”, in Vavilov’s words, omitting titles when addressing their officers and observing their officers treating them with respect born of sudden apprehension. 14 Everyone wanted to know what was happening in Russia and what kind of governing entity the “Provisional Government” would become, and many soldiers wanted to get back to Russia as soon as possible to determine for themselves what had transpired in the Russian capital. In part owing to the late arrival of the news from Petrograd, these concerns did not interfere with the Brigade’s participation in a major offensive spearheaded by the French General Robert Nivelle, one of the heroes of the Verdun campaign concluded just a few months before. Nivelle intended to launch an all-out, coordinated attack on the Germans, with the British taking the offensive in the north, near Arras, and the French on the river Aisne. The First Brigade was to join French forces in an assault against German defenses on a high ridge near the Chemin des Dames, to complement a British operation that would include an attack on Vimy ridge.

While the Canadians achieved notable success at Vimy, almost everything went wrong in the French offensive. The Germans had gotten word of the impending attack, the weather was atrocious and the expected coordination between advancing infantry and artillery was compromised owing to terrain, weather and changes in German troop positioning. 15 The First Brigade fought well in their sector near Courcy, winning praise from both French and Russian military leaders for their bravery against steep odds.

However, the operation failed spectacularly and both Russian and French losses were heavy. Disillusion set in early with First Brigade soldiers, especially Vavilov, who recalled an order to attack German trenches heavily fortified with barbed wire, without French artillery support. “It looked to us”, he 328 Brigit Farley wrote, “as if this were done deliberately, sending Russian troops against well defended German positions”. 16 Over 100,000 French soldiers were killed trying to take the Chemin des Dames ridge, where French planners had estimated only 10,000 would perish. Estimates of Russian losses ran as high as 6,000 between the First and Third Brigades.

There were serious consequences for both the Russian and French armies in the aftermath of the Nivelle disaster. In the French army, there occurred numerous instances of “indiscipline”, soldiers protesting against a costly sacrifice of men and materiel only a few months after Verdun. These were not strictly speaking mutinies, but the disturbances proved serious enough that the French military leadership summoned Marshall Henri Petain to quell them. 17 There was trouble in the Russian ranks too, owing to the fall of the Tsar and the emergence of two centers of power in Petrograd. The Provisional Government was comprised largely of members of the Russian Duma, who were determined to honour their commitments and continue the war, while the Petrograd Soviet of Soldiers and Sailors was adamantly anti-war.

Accordingly, the Soviet issued its famous Order no. 1 in March 1917. Perhaps the best-known of all the revolutionary proclamations, each point fired another round into the already precarious authority of the Russian commanders in the field, declaring that soldiers should obey the Provisional Government only when its orders did not contradict those of the Petrograd Soviet, creating soldiers’ committees and abolishing titles and distinctions between officers and enlisted. 18 In France as in Russia, Russian army units effectively ceased being a reliable fighting force after this order became known.

True to their urban origins – most were from Moscow, which had witnessed strikes and revolutionary rhetoric in the years after the Russian Revolution of 1905 – many of Vavilov’s comrades in the First Brigade formed “soldiers’ committees” to hash out their reaction to events in Petrograd. They appeared to be taking a hard line against remaining in France, giving their officers short shrift and refusing to swear an oath to the Provisional Government. On the other hand, many soldiers in the Third Brigade, perhaps owing to their peasant background, indicated that they would remain loyal to the new government. Thus one Russian officer raised with General Petain the possibility of retaining one or two battalions of volunteers, comprised of the “best soldiers”, at the front. Petain replied that, to his great regret, he could not permit any units with soldiers’ committees to remain near the front, in view of the revolutionary contagion he believed militant Russian soldiers had already spread in the French ranks. “As you know”, Petain continued, “the fact that committees formed in your army has caused a number of serious breaches of discipline in our army. For the moment, we have resolved them.

The Fog of War...

But the presence of your forces with committees in any form could lead to further such demands in our army. That I cannot permit”. 19 Taking no chances, the French government opted to remove all Russian units from the front and ordered them far behind the lines, to a military camp in the town of La Courtine, in central France.

It was unclear what the fate of the REF would be in the summer of 1917.

Ideally, its members would go back to Russia, as many of them wished. The French government almost certainly preferred that they go back, fearing a propaganda bonanza for the Germans in the presence of revolutionary-minded Russian soldiers on French soil. But the Provisional Government understandably did not want an influx of unreliable soldiers in a fast- deteriorating domestic situation in Russia. 20 Thus the REF remained at La Courtine, where members of each brigade made known their positions on continuing with the war.

Vavilov reported that both brigades gathered to hail the new “free Russia”, but could not agree upon what kind of “free Russia” they supported. 21 As before, Vavilov and most of the First Brigade came out against continuing to fight and demanded to be sent back to Russia. In addition, they balked at laying down their weapons. This was fueled partly by revolutionary ideology, but Vavilov wrote repeatedly that many soldiers simply had no reliable information on the character and makeup of the Provisional Government. Most of the Third Brigade, true to their rural origins, remained loyal to Tsarist Russia’s successor government and their officers. Himself a determined First Brigade holdout, Vavilov wrote that the Third Brigade “believed what their officers told them.

They were far too trusting and allowed themselves to be led along on a leash”. 22 Accordingly, most of the Third Brigade left presently with their officers for an encampment nearby in the town of Felletin.

By the end of that summer, French officials had grown impatient with the First Brigade’s unresolved status and decided to force a reckoning, in particular with the individuals they believed were responsible for the Brigade’s hard line. After luring the latter from camp for a quick arrest, French officials pressured the soldiers to surrender and give up their weapons by withholding food and water. Some First Brigade members, apparently including Vavilov, agreed to give up their arms and agreed to be transported to Bordeaux. 23 At the behest of the French military, who did not wish to be the public face of such an operation, loyal Russian troops laid siege to the camp September 15-18, 1917, killing about a dozen soldiers and taking the rest into custody. 24 In December 1917, the French government insisted that REF members remaining in France make one of the following choices: to serve as a frontline soldier or work behind the lines as a trench digger or hospital orderly. 25 Those who refused the first two options would go, as noted, under guard to 330 Brigit Farley one of the French North African colonies and work as forced labourers.

Vavilov was contemplating taking a position behind the lines, but ultimately decided to flee to Switzerland, where he believed he could find a way back to Russia eventually. 26 Those soldiers who ultimately returned to the front – men from both the First and Third Brigade – organized into a new unit, the Russian Legion of Honor. Four battalions strong, they became affiliated with French colonial troops in the famous Moroccan Division and fought in the Operation Michael offensive near Paris in March l9l8, suffering heavy losses. They also took part in the fourth battle of the Marne in September and continued in the Allied ranks until mid-1919, doing a stint of occupation duty in Germany. After the war, most of the Russian Legion remained in France, as they were in the main loyal to the Tsar, while others eventually returned to what was now Soviet Russia. 27 Beyond Vavilov’s memoir and various other documentary materials, one can find evidence of this tragic episode in Russian and Great War history on the landscape of east central France, scene of some of the fiercest fighting of the conflict. The St. Hilaire-le-Grand military cemetery is located in Mourmelon-le-Grand, a Marne Valley town behind the lines famous in the annals of Franco-Russian history. Tsar Nicholas II had reviewed Russian troops there in October 1896 on a ceremonial visit to intended to strengthen the FrancoRussian alliance negotiated by his late father, Tsar Aleksandr III 28. Forces of the Russian Expeditionary Force and one of its successors, the Russian Legion, had fought all around the town. Site of the first Russian interments in l9l8, St.

Hilaire-le-Grand ultimately became the final resting place of 1,000 Russian Expeditionary Force members. They lie in the shadow of the Orthodox Church of the Resurrection, whose style recalls early Novgorod architecture. Its interior is appropriately dedicated to the sacrifices made by Russian soldiers in France between 1916 and 1918. 29 The standards of the Russian regional capitals – Kiev, Vladimir-Suzdal, Moscow and Novgorod – greet visitors as they enter, symbolic of the places from which REF members left for France. The interior walls feature frescoes depicting scenes from the life of Christ, who made the ultimate sacrifice on the cross. Above the altar appears the inscription, “Greater Love Hath No Man than He Who Lays Down His Life For His Friends”. 30 Memorial tablets and the graves outside give convincing testimony of REF members who laid down their lives far from their homeland. The chief architect of the church, Aleksandr Benois, and its chief financial backer, Sergei Rakhmaninov, seemed to feel a kinship with those buried at St. Hilaire. Neither the architect nor the composer lost their lives, but they both lost their homeland in the tumult of 1917. 31 The Fog of War...

For many years now, the Russian Expeditionary Corps in France Memorial Association has held commemorations of the dead and missing on Orthodox Pentecost Sunday. 32 In 2016, members will gather to honour the soldiers of the REF on the centennial of their arrival in France. It seems likely that, whether they were “heroes or mutineers”, the soldiers will be remembered as victims of a savage conflict that shattered the homeland and world they had known (See Photos 1 – 3).

–  –  –

Notes Figes, Orlando. A People’s Tragedy: A History of the Russian Revolution, 1890–

1924. New York: Viking Penguin, 1997. P. 262-263.

Vavilov, Artem. Zapiski soldata Vavilova. M., 1927. P.. 13.

Figes. P. 262.

Horne, Alastair. The Price of Glory: Verdun 1916. New York: Penguin Books,

1984. P. 18-21.

“Nous sommes heureux de faire de telles sacrifices pour nos allis. Quoted in Aleksei Brussilov // A Soldier’s Notebook. London, 1930. P. 93-94.

Deroos, Eric; Gorokhoff, Gerard. Hros et mutins: les soldats russes sur le front franais, 1916–18. Paris: Gallimard DMPA, 2010. P. 12.

Cockfield, Jamie H. With Snow on their Boots: The Tragic Odyssey of the Russian Expeditionary Force in France during World War I. New York: St. Martin’s Press, l999. P. 29.

Vavilov. P. 24.

Ibid.

Ibid. P. 28.

Ibid. P. 25.

Ibid. P. 27.

The Fog of War...

“K prebyvaniiu russkikh voisk vo Frantsiiu v 1917 g. // Krasnyi Arkhiv 101 (1940). P. 228.

Vavilov. P. 29.

This operation is explained well in Norman Stone // World War One: A Short History. New York: Basic Books, 2009. P. 126-130.

Vavilov. P. 30.

Keegan, John. The First World War. New York: Knopf, l999. P. 329-332.

The text of Order no. 1. – http://avalon.law.yale.edu/20th_century/soviet_

001.asp (September, 2015).

Russkie soldaty na zapadnom fronte v mirovuiu voinu // Krasnyi Arkhiv 44 (1930–1931). P. 155.

Cockfield. P. 161-162.

Vavilov. P. 35.

Ibid. P. 36.

Ibid. P. 52-53.

Vosstanie russkikh voisk vo Frantsiii v 1917 g. // Krasnyi Arkhiv 99 (1940). P. 55-56.

Deroo; Gorokhoff. P. 113.

Vavilov. P. 57-58.

The fate of the Russian legion is exhaustively chronicled in Cockfield. P. 269-304.

A brief history of Mourmelon-le-Grand and the Franco-Russian events there at http://www.cndp.fr/crdp-reims/memoire/lieux/1GM_CA/cimetieres/russes/saint_hilaire.

htm (September, 2015).

Smirnova, Nataliia. Dostoprimichatel’nye russkie khramy i kladbishcha. Paris:

Arkhepiskopiia pravoslavnykh Russkikh Tserkvei v Zapadnoi Evrope, 2010. P. 161.

Ibid.

Ibid. P. 160.

The order of service for the 2014 commemoration can be viewed here:

http://www.ascerf.com/affiche_2014.pdf (September, 2015).

KOS FRIS

The Soviet Prisoners of War and the Hungarian Royal Army 1941–1943

During the Second World War the Axis powers captured about 5.7 million Soviet prisoners. More than 3 million of them died due to the inhuman treatment. In my presentation I examine the POW's policy of Hungary between 1941 and 1943.

The Hungarian POW’s policy wasn’t uniform during the Second World War. Although the Hungarian state ratified the Geneva Convention on the Prisoners of War in 1936, 1 and the Soviet Union declared the acknowledgement of this convention by means of Red Cross after the outbreak of world war,2 Hungary has failed to comply with the rules of the convention. One part of the Hungarian units got most of their Soviet prisoners of war from the Germans. On the other hand, the Hungarian units committed war crimes also.

Firstly, I distinguish three territories of the POW’s policy of Hungary:

the politics of the Ministry of Defence, the treatment of the Hungarian occupation forces and the practice of the fighting troops, especially the Hungarian Royal 2nd Army, which was the greatest Hungarian formation in the Eastern Front in the examined period.

Secondly, I examine the issue of prisoners of war in the level of ordinary soldiers and the behaviour of prisoners of war from resistance to collaboration.

In the days following the German attack against Soviet Union, the members of the 21st – so-called prisoners of war – department had already dealt with the issue of Soviet prisoners of war. 3 The Hungarian authorities wanted to make arrangements for the Soviet units who had surrendered to the Hungarian frontier-guards in the Sub Carpathian border. Three days after the outbreak of war, the Hungarian authorities had already determined the place of camps.4 On 26 June the first Soviet deserters appeared in the Hungarian border. 5 The Soviet Prisoners of War...

After the Hungarian entry into the war, thousands of Soviet prisoners of war were captured by the units of the Carpathian Group and the Rapid Corps at the first week of the campaign.6 At that time they wanted to handle the masses of prisoners so that, similar to the Germans 7, they released the Ukrainians against certificate. 8 At the start of the war against the Soviet Union, the German and Hungarian high commanders agreed that the Hungarians had to hand over the caught soldiers to Germans in the Eastern Front. The Hungarian political and military leadership didn’t agree with this decision, because it was damaging for Hungary’s international position. 9 Although the Soviet prisoners of war were not in Hungarian captivity according to the law, the Soviet prisoners arrived at the territory of Hungary several times. Firstly, the Soviet prisoners of war were brought to Hungary by the Hungarian units returning from the Eastern front. Secondly, many Soviet prisoners of war escaped from Ostmark to Hungary due to the forced labour. Some of them escaped during the transportation of Soviet prisoners of war.10 One of the most important functions of the rear areas was the guarding of the Soviet prisoners of war in 1941. During the Operation Barbarossa the Axis armies took over 2.8 million prisoners. In Ukraine, where the Hungarian units fought in the summer and autumn of 1941, the invaders captured around 770 thousand soldiers in the Uman and Kiev pocket.

According to the 4th order of the Hungarian Occupation Group, the Hungarian troops were responsible for the guarding of the prisoner-of-war camps in the area of Occupation Group. The commanders of the Hungarian units had to contact with the regional commander of Dulag and Stalag. Seven prisoner-of-war camps (Stammlager – Stalag) and two transit camps (Durchgangslager – Dulag) 11 officiated here in 1941–1942.12 In the Hungarian-controlled camps the prisoners got the quarter of the German ration – approx. 950 calories – by the German model. 13 According to a Hungarian soldier, Alajos Salamon’s diary the prisoners were treated horribly in these camps. Masses of prisoners of war died on account of hunger and epidemics like typhus and gastro-enteritis. According to the Soviet reports, the Hungarian units took part in the death of 24000 Soviet prisoners of war only in Chernigov region.14 When the Hungarian units were regrouped in February 1942, they transferred the control of camps to the German local authorities, but afterwards they participated in the escorting of the prisoners. 15 For example, the several troops from the 108th Light Division took part in collecting and guarding of Soviet prisoners in the region of Alekseyewka, Tatarowka and Gomolsha in May 1942.16 336 kos Fris  Three institutions were responsible for handling the prisoners of war in the 2nd Hungarian Army. The rear battalions and prisoner of war collecting units collected, guarded and waited on the Soviet prisoners. The function of the department 1.b was the interrogation of prisoners of war. The Hungarian military surgeons helped for the prisons in the German camps.

In summer 1942, the Hungarian units took thousands of the Soviet soldiers prisoners. In August – September, 4 prisoner of war camps existed in the area of the 2nd Hungarian Army. 17 According to the files of Lieutenant Kroly Lzr’s trial18 the Hungarians did not give sufficient treatment and the prisoners had to bear atrocities as well.

Colonel-general Gusztv Jny, the commander of the 2nd Army said after the war, that the Hungarians handed the Soviet prisoners of war over to the Germans after the interrogation. 19 Although, this practice regulated by an agreement between the Hungarians and the Germans, the prisons remained under Hungarian supervision.

The work of POW’s played an important role in the rear area of the 2nd Army. The Hungarian units suffered from labour shortage, therefore they used the workforce of the prisoners of war and the local population. According to a Hungarian officer, the workforce of the poorly clothed prisoners was not great, but it was greater than the workforce of the Jewish labour servicemen.20 The prisoners had to work, so they were integrated into labour units widely behind the front. 21 During the forced labour, appropriate supply wasn’t provided for the workers, therefore, the defensive works often constructed in the inhuman circumstances.

The Hungarian prisoner officer of Heeresgruppe B asked, that approx.

100 tons food was allocated to some 50-60 thousand prisoners of war. The Germans rejected this request with reference to the difficulty of transport, therefore, they didn’t allow the food supply trains.22 The local commanders didn’t get any help from the high commands, therefore, they had to solve the treatment by themselves. Some Hungarian commanders tried to supply the prisoners with help of the local population.

Cannibalism turned up among Soviet prisoners in another unit. It was an extra problem for Hungarian soldiers that they often could provide the prisoners of war with food from the expense of the local population. 23 In the end of September 1942, the 18th order of head quartermaster ordered more humane treatment with Soviet prisoners.24 Although the sufficient provision was ordered for prisoners, these orders contained some limitations, and were disregarded.

The hygiene situation of the Soviet soldiers was a general problem for Hungarian troops. The POWs – captured after heavy fighting – were in bad The Soviet Prisoners of War...

condition, 25 what worsened by the deficient treatment. Although the 2nd Army took the measures – e.g. it ordered supply of prisoners with delousing powder26 –, they couldn’t stop the epidemic. Therefore the local population regarded the groups of prisoners as a potential threat to the public health.

Several interesting situations developed in the camps. For example, a Jewish doctor treated the prisoners of the camp, because he was not allowed to treat Hungarian soldiers as a result of anti-Semitic politics. 27 At the beginning of 1943 more than 4000 Soviets soldiers were in captivity in the territories of the IV. and VII. Corps.28 According to Lieutenant general Marcell Stomm, the commander of III. Corps, his units didn’t hand the prisoners over to the Germans. 29 After the Soviet advance, the provision of the prisoners collapsed, causing the death of many prisoners of war. The camps were destroyed and the prisons were driven to the rear area. One of the orders of the 7th infantry regiment required that the Jewish labour servicemen and prisoners of war, who were “reluctant” to march, should to be shot to death. 30 The Hungarian soldiers had different attitudes toward the Soviet POW’s. Most soldiers felt pity for the ragged prisoners of war. Despite of the German prohibition, the Hungarians gave food or scraps of food to the prisoners. Other soldiers spoke about the prisoners stonily and sardonically.

Very important question is whether the Hungarian soldiers considered the Soviet soldiers as comrade. Anti-bolshevik propaganda described the Soviet soldiers as an inhuman, and barbarous foe. The cruel treatment toward the prisoners was influenced by the atrocities against the Hungarian soldiers and the rumours about being a prisoner of war at the Soviet side. For example, a Hungarian soldier, Lszl Pap wrote in his diary: “In Darnizza 40-45 men are buried daily in the prisoner of war camp. (…) Stalin – supposedly – declared, that prisoners of war didn’t exist. There is life-and-death struggle between Christianity and bolshevism.” 31 The so-called military necessity regulations determined the treatment of the Soviet prisoners of war. In the Eastern Front martial law was often disregarded due to achieve military aims. For instance, a battalion commander had got order to shoot Soviet casualties, because the wounded Soviet soldiers rifled the Hungarian soldiers previously.32 On 13th February 1943 Captain Lszl Hrs, the commander of 23/II Battalion had reported, that 300 Soviet POW were shot by his order. Captain Hrs justified his cruel order on the grounds that his unit did not have enough strength to escort the prisoners while his battalion took part in heavy battle. 33 Unfortunately, we have only sporadic information in the sources about the prisoners who collaborated with the Hungarians and Germans. The Gerkos Fris  mans wanted to recruit Ukrainians in Hungary from the group Polish internees by the help of a former tsarist officer in 1942.34 The prisoners of war were used as an auxiliary force – e.g. coachman, driver – in understrength units. 35 The auxiliary police companies were set up from Soviet prisoners of war due to the rear area security by the 2nd Army since October 1942.36 The extremist example of collaboration is a Soviet deserter, Sergei Vavilov, who served voluntarily as a soldier of the 47th infantry regiment. He was a soldier in the combats of 2nd Hungarian Army in 1942–1943. 37 The Hungarians tried to persuade the enemy by propaganda, but according to the reconnaissance of the 2nd Army “the Russian crew was afraid of bad and miserable supplying as prisoners of war.” 38 From the start of the war, many prisoners of war escaped due to the bad treatment and weak guarding. Suggested by the OKW's instruction, the Command of Hungarian Occupation Group ordered that the left forearm of the prisoners of war must be marked with cross due to the escapes. 39 The orders of the Hungarian occupation forces punished the negligence of the guards40 and the illegal use of weapons. 41 The Hungarian soldiers on several occasions wanted to use brutal instruments. In one occasion, the guards of a camp wanted to decimate the prisoners after 18 escapes.42 In March 1942 a company of 50/I battalion took 30 hostages in Gaysin, because somebody conspired among the prisoners. 43 The greatest escape of Soviet prisoners of war happened between 12.

and 15. October 1942, when 1150 Soviet soldiers escaped during railway transport between Nikolajewka and Ostrogoshsk.44 The partisans helped to escape the prisoners of war. E. g. in October 1943 a partisan troop attacked a prisoner group. In this incident, they captured a Hungarian soldier. 45 In December 1942 the Hungarian commanders wanted to transport the Soviet prisoners further from the frontline, because the prisoners of war rebelled in the territory of the Italian 8th Army.46 The POW’s, who worked at the mine clearance command, made time bomb. 47 *** All things considered, in the activity of the Hungarian POW’s policy, we could differentiate 3 parts.

The 21st department of Ministry of Defence wanted pursue independent policy related to Soviet prisoners, but the Prisoner of War Department couldn’t implement it.

The Hungarian Occupation Forces had an auxiliary role in the German POW’s policy. These Hungarian units had no POW’s policy because their The Soviet Prisoners of War...

activity served the realization of German orders only. Therefore they participated in the destruction of Soviet prisoners of war.

The policy of the 2nd Army was ambivalent and pertinent. Despite of the fact, that these Hungarian troops had to transfer their POW's to the Germans, the Hungarian commanders kept the thousands of prisoners back in the rear area of the 2nd Army. The most important factor of the POW’s policy was the work of prisoners. The treatment of prisoners depended on more ad hoc aspect, e.g. the mentality of the local Hungarian commanders, the amount of the supply, and the operational situation.

Notes Act XXX of 1936.

HL Mikrofilmtr / Microfilm archives (hereafter – MF) B / 241 277 / 2217 / 1988 microfiche – VKF (Vezrkari Fnksg / the Chiefs of Staff of the Supreme Command) 1941–1.oszt/6046/eln, 17th August 1941.

HL Honvdelmi Minisztrium / Ministry of Defence I. 31 (hereafter – HM) Eln.

21. oszt. 43213 / 1941.

HL Personali (hereafter – Pers.) 305. box VII. 86. (Colonel Zoltn vitz Bal’s documents) Documents about Soviet prisoners of war – HM 114.sz. – M.21 / 1941. Establishment of Russian prisoners of war camps. The Hungarian authorities could house more than 14000 Soviet prisoners in 35 locations in the territories of eight Hungarian corps.

Magyar Nemzeti Levltr Orszgos Levltr / National Archives of Hungary (hereafter – MNL OL) K 64 90. csom/document bundle (hereafter – cs.) 24. ttel / items (hereafter – t.) 422 / 1941. res pol. No. 4.daily situation report of VKF, 26th June 1941.

E.g. until 10th July the Hungarians captured 25000 Soviet prisoners of war.

It should be attempted to release Ukrainian prisoners of war to their home areas following a brief examination, provided that these areas have already been occupied by the German Armed Forces // In: Martin Dean. Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine, 1941–44. New York, 2000. P. 185; Between 25 June 1941 and middle of November 1941 277762 Ukrainian prisoners of war were released by the Germans // In: Szab Pter-Szmvber Norbert. A keleti hadszntr s Magyarorszg 1941–1943. Nagykovcsi: Puedlo Kiad, 2002. P. 132.

MNL OL K 64 90. cs. 24. t. 422 / 1941. res pol. No 18. daily situation report of VKF, 10th July 1941.

HL Pers. 345. box VII. 260. Klmn Kri: Soviet prisoners of war and forced laborers in Hungary (1941–1945).

The writing of the activity of IX. Department of the Ministry of Interior and 21st departed of the Ministry of Defence needs further research.

340 kos Fris  Stalag 358. (Zhytomyr) – its sub-camp: Stalag 358 N (Berdichev); Stalag 329.(Smerinka) – its sub-camps: Stalag 329 (Vinnytsia); Stalag 329 / Z (Gaysin); Stalag 335. (Pruskorov); Stalag 349 (Uman); Dulag 182. (Nowo Ukrainka); Dulag 182. (Uman).

HL. II. 1458. 1. box, The 4th order of Hungarian Occupation Group, 24th October 1941.

Ungvry, Krisztin. Megsemmist hbor: a keleti front s magyarok ltal elkvetett hbors bncselekmnyek // In: Belgyi Szemle 2 (2005). P. 16.; HL VII. 233.

Tanulmnygyjtemny / Collection of studies (hereafter – TGY) 3213. Alajos Salamon’s diary, 5th November 1941.

A magyar megszll csapatok a Szovjetuniban. Levltri dokumentumok (1941–1947) / Edited by Krausz Tams, Varga va Mria. Budapest, L’Harmattan, 2013.

P. 34.

HL MF B / 246 277 / 2494 / 1988 microfiche – VKF 1942–1. oszt 4458 / eln.

Redeployment of West Occupation Group 28th February 1942.

MNL OL K 64 95. cs. 24. t. 14 / 1942. res pol. No 259. and No. 261 daily situation report of VKF, 1st and 3rd June 1943.

In the area of IV. Corps: 102nd temporary camps (Ostrogohsk); In the area of VII. Corps: 103rd temporary camps (Tatarino); In the area of III. Corps: 105th temporary camps (Stariy Oskol); 107th temporary camps (Kursk then Chernjanka) In: HL II. 1453.

15. box Logistical arm. 28th June – 31st August 1942.

Budapest Fvros Levltra / Budapest City Archives (hereafter BFL) XXV.4.a 452 / 1957.

BFL XXV.1.a. 2613/1947 V – 117091 / B 427. (Gusztv Jny’s interrogation protocol. Budapest, 2nd June 1947.) HL II. 1453. 20. box, Support service of III. Corps. 1st September 1942 – 1st February 1942.

The prisoner of war is currently valuable and indispensable labour force // In: HL II. 1453. 15. box, 18th order of head quartermaster. 28th September 1942.

HL II. 1453. 6. box, 2nd H. Army, app. No. 306 – Rsum of Colonel-general Gyula vitz Kovcs’ conversations, 1st August 1942.

Colonel Bla Vcsey, commander of 35. inf. reg. wrote in detail about this problems. See: HL TGY 2658 Bla Vcsey’s diary, notes of June-August 1942.

HL II. 1453. 15. box, 18th order of head quartermaster. 28th September 1942.

According to one of Hungarian non-commissioned officers the caught Soviet soldiers suffered from shell-shock and they “trembled like meet jelly” In: HL II. 1453. 31.

box, NCO Mikls vitz Nemeskri-Kiss’s diary 28th June 1942.

HL II. 1453. 15. box, 17th order of head quartermaster.

HL II. 1453. 28. box, Military surgeon of 19th Light Division, Jnos Birich dr.’s diary, 28th November, 1st December 1942.

The Soviet Prisoners of War...

HL II. 1453 22. box. Descripton of the combat by the chief of general staff of 7th Light Division, 12th – 19th January 1943; 24. box – IV. Corps War diary, app. No. 515 – Report, 12th January 1943; 28. box, Prospectus from the logistical situation of VII. Corps until 31st December 1942.

Stomm, Marcel. Emlkiratok. Budapest: M. Hrlap Kv., 1990. P. 144.

HL II. 1453 22. box 7th inf. reg. War Diary, app. No. 4. – Measure for withdrawal of regiment.

HL TGY 4100 Lszl Pap’s diary, 9th December 1941.

Ibid., 13th May 1942.

Szab, Pter. Don-kanyar: a Magyar Kirlyi 2. Honvd Hadsereg trtnete, 1942–1943. Budapest: Corvina, 2001. P. 211.

HL HM Eln. 21. oszt. 6809 / 1942; 17450 / 1942.

HL II. 1453 15. box, 15th order of head quartermaster, 10th September 1942.

Szakly, Sndor. A magyar tbori csendrsg. Budapest: Zrnyi Kiad, 1990. P. 56.

HL HM Eln. 21. oszt. 33202 / 1943.

HL II. 1453 8. box – 2nd H. Army, app. No. 1577. – Summary of enemy situation (15.XI. – 12.XII.1942).

HL II. 1458. 1. box, The 15th order of Hungarian Occupation Group, 9th February 1942.

Ibid., The 14th order of Hungarian Occupation Group, 12th January 1942.

HL II. 1519. 425 / 105. Classified order of adjutant of the 105th Light Division, 16th June 1942.

HL TGY 3213. Op. cit., 14th November 1941.

BFL VII. 5. e. 7555 / 1950. 162. – Ignc Szabo’s interrogation report, Budapest, 23th December 1949.

HL II. 1453 7. box, 2nd H. Army War diary, app. No. 1160. – Capturing of the escaped Russian prisoners, 19th October 1942.

MNL OL K 64 98. cs. 24. t. No. 7. weekly situation report of VKF, 11th October 1943.

HL II. 1453 8. box, 2nd H. Army War diary, app. No. 401. – Verbal instructions, 24th December 1942.

HL II. 1453 28. box, 19th Light Division War diary, app. No. 357. – 33. / 19.k.ho.I.a.43.II.19. Report from espionage and intelligence activity of the enemy, 16th December 1942 – 15th January 1943.

В.Л. МАРТЫНЕНКО

Немецкое население Украины иоккупационный режим (1941–1944 гг.)

На протяжении последних лет в украинской историографии наблюдается устойчивый рост интереса к оккупационному периоду в годы Второй мировой войны. Отчасти эта тенденция обусловлена тем, что благодаря современным методологическим подходам исследователи смогли существенно расширить тематические рамки. Акцент все чаще смещается на этносоциальные аспекты оккупации. Особого внимания в этом контексте заслуживает судьба немецкого этнического меньшинства, которое оказалось в положении заложника военно-политического противостояния СССР и Германии. Долгое время упомянутая тема находилась на периферии исследовательских интересов. Во многом это было обусловлено тем, что она тесно соприкасалась с двумя «неудобными» для советской исторической науки аспектами: коллаборационизмом и сталинскими репрессиями.

Война с Германией и ее союзниками привела к началу превентивных репрессий против ряда национальных меньшинств в СССР. В первую очередь на острие этой политики оказались представители немецкого населения. Основным репрессивным инструментом стали массовые депортации. Особенно интенсивно они проходили на территории нескольких областей УССР. В течение 1941–1942 гг. более ста тысяч этнических немцев, главным образом с левобережной части республики, поэтапно были выселены в восточные регионы СССР.1 Репрессивные действия властей в начале войны привели к еще большему усилению антисоветских настроений среди немецких колонистов. Многие из них испытывали желание как можно быстрее оказаться под оккупацией, поскольку это был единственный путь к спасению от депортации. Приход немецких войск воспринимался и как шанс на новую жизнь. В сентябре 1941 г. жители одной из колоний ЗапорожНемецкое население Украины...  ской области во время встречи с представителями оккупационных властей заявили, что хотят жить и работать под защитой Германии, за которую в случае необходимости они готовы сражаться и умереть. Кроме этого, колонисты просили ликвидировать ненавистные колхозы.2 Несомненно, многие представители немецкого населения Украины ощущали этнокультурное родство с оккупантами. Это обстоятельство помогало им быстрее адаптироваться к новым условиям. В то же время положительное восприятие колонистами Германии не имело политикоидеологической подоплеки, так как из-за продолжительной информационной изоляции они практически ничего не знали о националсоциализме. Поэтому антисоветские взгляды среди этнических немцев в 1941 г. являлись прежде всего отражением общего кризиса политической лояльности, который охватил широкие слои советского общества.

Ведь не следует забывать, что положительная реакция на немецкое вторжение довольно часто наблюдалась и в украинских селах.

На оккупированных территориях Украины проживало несколько сотен тысяч этнических немцев. Наибольшая их концентрация наблюдалась в Рейхскомиссариате Украина (около 200 000 чел.) и губернаторстве Транснистрия (около 135 000 чел.).3 Германские оккупационные власти рассматривали немецкое население как важный элемент своей социальной опоры. Однако посещение колоний и общение с их жителями зачастую вызывали гнетущее впечатление. Картина упадка довольно подробно отражена в докладах команды д-ра К. Штумппа, занимавшейся сбором материалов о генеалогии, истории и культуре немцев в СССР. Например, осенью 1941 г. ее сотрудники во время посещения ряда колоний на севере и северо-востоке Житомирской области отметили, что местные жители испытывают проблемы даже с такими важными продуктами питания, как хлеб и молоко.4 Но еще более сложная ситуация наблюдалась на территории Левобережной Украины, где около 40-50% немецких семей после депортаций остались без мужчин.

Это обстоятельство усугубляло и без того тяжелое социальноэкономическое положение колонистов.5 Власти Рейха стремились укрепить положение немецкого меньшинства путем предоставления им особого статуса «фольксдойче».

К концу 1942 г. распоряжением рейхскомиссара Э. Коха была введена стандартная процедура регистрации, в соответствии с которой этнические немцы делились на несколько категорий. Принадлежность к какойлибо из них определялась уровнем национально-культурной идентичности. Но существовали и определенные ограничения. Например, не могли рассчитывать на регистрацию этнические немцы, которые соВ.Л. Мартыненко стояли в браке с армянами, караимами, греками и представителями некоторых других национальностей.6 Статус фольксдойче гарантировал получение ряда привилегий.

Так, германские власти нередко старались назначать этнических немцев на различные ключевые должности в аппарат органов местного самоуправления. Зарплата фольксдойче, как правило, была выше, чем у представителей украинского населения, но ниже, чем у имперских немцев (Reichsdeutsche). Одной из самых распространенных привилегий этнических немцев являлось право на получение продуктового пайка и посещение специальных магазинов. Для многих представителей немецкого населения статус фольксдойче имел важное значение, потому что давал определенную надежду на выживание в экстремальных условиях военного времени. Этот мотив довольно часто упоминается в документах германских властей.

Нередко у оккупантов вызывал нарекания уровень национальнокультурной самобытности местных немцев, многие из которых неудовлетворительно владели немецким языком и мало отличались в ментальном плане от своих украинских соотечественников.7 Пытаясь исправить сложившуюся ситуацию, германские власти предпринимали специальные меры. Например, многие немцы были обязаны посещать языковые курсы.8 Но не менее важным пунктом политики оккупационного режима являлась индоктринация немецкого населения. Некоторые решения в этом направлении власти Рейха приняли уже летом 1941 г. За несколько месяцев предполагалось снабдить этнических немцев на оккупированных территориях многочисленными пропагандистскими материалами: книгами, листовками и плакатами. В списке подлежащей распространению среди фольксдойче литературы оказался и труд А. Гитлера «Моя борьба».9 Особый акцент был сделан на воспитании молодежи в духе национал-социализма. С этой целью германские власти приступили к созданию сети воспитательных и образовательных учреждений для фольксдойче. Также были заложены основы и для системы высшего образования.10 Не осталась без внимания и сфера внешкольного воспитания. Так, в 1942 г. совместными усилиями Имперского руководства по делам молодежи и Имперского министерства восточных оккупированных территорий была образована организация «Немецкая молодежь Украины» (Deutsche Jugend Ukraine), которая являлась примыкающей структурой Гитлерюгенда. Также активную работу в данном направлении развернул Союз немецких девушек (Bund Deutscher Mdel).11 Немецкое население Украины...  Однако вышеописанные инициативы германских властей были негативно восприняты многими колонистами, поскольку они противоречили их традиционным устоям. Особенно рельефно этот мировоззренческий антагонизм проявил себя в религиозной сфере. В самом начале оккупации военные власти, как правило, не препятствовали возобновлению работы протестантских храмов, закрытых при советском режиме. Из-за нехватки священнослужителей капелланы вермахта часто совершали богослужения. Это порождало надежды жителей немецких колоний на возрождение религиозной жизни.12 Однако гражданская администрация, в аппарате которой находилось немало убежденных нацистов, с раздражением относилась к этим ожиданиям. Ее сотрудники нередко высмеивали религиозность этнических немцев. Но большую неприязнь у многих верующих колонистов вызывали представители СС, которые уже в начале оккупации не скрывали своего циничного отношения к христианству.13 Некоторые функционеры организации на местном уровне иногда даже препятствовали открытию протестантских храмов.14 По словам вышеупомянутого К. Штумппа, сотрудники СС постоянно подчеркивали, что «закалка молодежи и молодых мужчин после работы воскресными утрами важнее, чем благоговейное слушание елейной болтовни попов».15 В более дискриминационных условиях оказались этнические немцы, исповедующие католицизм. Оккупационные власти реже позволяли им проводить богослужения.16 Таким образом, национал-социализм должен был стать для немецких колонистов эрзац-религией.

Война, как деструктивное явление, всегда несет серьезную угрозу прежним связям внутри общества, усиливая существующие противоречия и перекраивая характер человеческих взаимоотношений. На первый взгляд, политика этносоциальной дифференциации, проводимая оккупационными властями, не привела к глубокому антагонизму между немецкими колонистами и славянским населением. Несмотря на прогерманские симпатии, этнические немцы нередко были настроены против дискриминации, проводимой оккупантами в отношении украинцев или русских. По мере возможностей многие из них старались оказывать какую-либо помощь представителям славянского населения. Зафиксированы случаи, когда немецкие женщины, проживавшие в колониях, приносили продукты для советских военнопленных, порой рискуя вызвать гневную реакцию со стороны оккупантов.17 С другой стороны, некоторые действия германских властей все же провоцировали враждебное отношение украинцев к фольксдойче. Так, в конце 1942 г. по инициативе руководства СС началась реализация плана по расселению нескольВ.Л. Мартыненко ких тысяч этнических немцев из некоторых регионов Украины на территорию Житомирской области с целью создания там моноэтнического анклава.18 Местное ненемецкое население подлежало выселению.19 Новообразованный район, который являлся первым серьезным шагом на пути к дальнейшей поэтапной колонизации украинских земель, получил название Хегевальд (Заповедный лес). Следует также отметить, что переселенческая акция отчасти была обусловлена и стремлением СС уменьшить угрозу со стороны советских и украинских националистических партизанских отрядов, нередко нападавших на немецкие колонии.20

Отдельного внимания заслуживает военный коллаборационизм этнических немцев. В этом процессе условно можно выделить два этапа:

1942–1943 гг. и 1944–1945 гг. Первый характеризуется прежде всего тем, что привлечение этнических немцев в ряды вооруженных формирований опиралось на территориальный принцип, носило добровольнообязательный характер и было обусловлено необходимостью усиления контроля на захваченных территориях. Главным инициатором рекрутирования фольксдойче, как правило, выступало руководство СС. Так, в начале 1942 г. представители данной организации в Транснистрии приступили к созданию отрядов самообороны (Selbstschutz). Зачастую в эти формирования брали служить мужчин от 18 до 40 лет.21 На вооружении самообороны было легкое стрелковое оружие. Основным идентификатором личного состава, не имевшего обмундирования, являлась лишь нарукавная повязка с изображением свастики.22 Отряды самообороны привлекались к охране немецких колоний, важных инфраструктурных объектов и транспортных коммуникаций.23 Вскоре эти формирования начали появляться и в других регионах Украины. По сведениям исследовательницы И.Флейшхауэр, в начале 1942 г. около 20000 мужчин было привлечено в ряды самообороны.24 Несмотря на то, что руководство СС считало милитаризацию фольксдойче исключительно своей прерогативой, военные власти также иногда принимали в этом участие. Так, в марте 1942 г. на территории Запорожской области по распоряжению генерал-полковника Э. фон Клейста начался набор колонистов призывного возраста в кавалерийские эскадроны.25 Всего было сформировано четыре подобных формирования.26 Примечательно, что подавляющее большинство личного состава эскадронов составляли меннониты, которые, как известно, традиционно отличались крайним пацифизмом. Но в годы войны этот важный принцип их вероучения отошел на второй план. Если верить свидетельствам колонистов, то ключевым мотивом для многих мужчин-меннонитов, решивших взять в руки оружие, стала Немецкое население Украины...  месть советской власти.27 В 1944 г. война для Германии приобрела преимущественно оборонительный характер, что отразилось и на ее дальнейших планах в отношении немецкого населения оккупированных советских территорий. К этому времени определенное количество этнических немцев смогло получить гражданство Рейха. Это обстоятельство легитимировало их дальнейшую мобилизацию в ряды вооруженных сил Германии. Так, например, уже в апреле 1944 г. на территории Транснистрии призвали около 4000 немцев.28 Контингент вооруженных формирований фольксдойче, созданных на первом этапе, также был включен в состав вермахта или войск СС.

В 1943-1944 гг. подавляющее большинство этнических немцев Украины усилиями руководства СС было эвакуировано на территорию Имперского края Вартегау. Большинство из них пошли на это осознанно, потому что помнили о репрессиях и опасались мести со стороны советской власти.

Таким образом, краткий анализ ключевых аспектов повседневной жизни немецкого населения Украины в годы оккупации свидетельствует о том, что многие представители данной этнической группы были настроены на активное сотрудничество с германскими властями. Этому способствовал целый ряд причин. В первую очередь здесь следует упомянуть политику коллективизации и репрессий, проводимую советским режимом накануне и в начале войны с Германией. Тем не менее, немецкое население Украины не смогло стать в силу объективных обстоятельств надежной социальной опорой для оккупантов. Причины, характер и формы коллаборационизма этнических немцев являлись зачастую такими же, как и у представителей украинского населения. В то же время политико-идеологическое сотрудничество имело определенные особенности, которые были обусловлены особым статусом и ролью, отводимой фольксдойче в новой социальной структуре.

Примечания State Archive of the Russian Federation (далее – GARF). Fond Р-9479, opis 1, number 86 (IV), folios 221; GARF, no. 102, fol. 32.

Stumpp K. In the Wake of the German Army on the Eastern Front, August 1941 to May 1942 // Journal of the American Historical Society of Germans from Russia 7, № 4 (Winter 1984). С. 35.

348 В.Л. Мартыненко Pinkus B., Fleischhauer I. Die Deutschen in der Sowjetunion: Geschichte einer nationalen Minderheit im 20. Jahrhundert. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft,

1987. Р. 267, 276.

Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland.

Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004. Р. 194.

Вальт Р. Обломки всемирной истории – Российские немцы между Сталиным и Гитлером. Эссен, 1996. С. 116.

Fleischhauer I. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Stuttgart,

1983. Р. 186-187.

State Archives of Supreme Bodies of Power and Government of Ukraine (далее – TsDAVO of Ukraine). Fond KMF-8, opis 1, number 86, folios 221; TsDAVO of Ukraine, op. 1, no. 86, fol. 221; Sectoral State Archive of Security Service of Ukraine. Fond 2, opis 7, number 7, folios 54.

State Archives of Kharkiv Oblast. Fond Р-9479, opis 1, number 86, folios 221.

Салата О.О. Інформаційно-ідеологічна політика німецької окупаційної адміністрації щодо етнічних німців в Україні в 1941–1944 рр. // Сумська старовина 18-19 (2009). С. 68.

Pinkus B., Fleischhauer I. Die Deutschen in der Sowjetunion. P. 269.

Ермаков А.М. Союз немецких девушек в годы Второй мировой войны // Ярославский педагогический вестник 2 (2010). С. 94.

Epp K.G. Mennonite Immigration to Canada after World War II // Journal of Mennonite Studies 5 (1987). С. 112; Epp M. Women without Men. Mennonite Refugees of the Second World War. Toronto: University of Toronto Press, 2000. Р. 30; Вальт Р.

Обломки всемирной истории – Российские немцы между Сталиным и Гитлером.

С. 251.  Pinkus B., Fleischhauer I. Die Deutschen in der Sowjetunion. P. 249.

Gerlach H. Mennonites, the Molotschna, and the Volksdeutsche Mittelstelle in the Second World War // Mennonite Life 3 (September, 1986). Р. 6.

Вальт Р. Обломки всемирной истории – Российские немцы между Сталиным и Гитлером. С. 252.

Беркгоф К. Жнива розпачу. Життя і смерть в Україні під нацистською владою. Київ: Критика, 2011. С. 215.

Epp M. Women without Men. Mennonite Refugees of the Second World War.

Р. 34.

Brown К. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Р. 220.

Лауер В. Творення нацистської імперії та Голокост в Україні. Київ:

Зовнішторгвидав України; Український центр вивчення історії Голокосту, 2010.

С. 206.

Немецкое население Украины...  Brown К. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Р. 220; Лауер В. Творення нацистської імперії та Голокост в Україні.

С. 204.

Brei F. Hass und Liebe. Wien, 1979. Р. 118.

Angrik A. Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in sdlichen Sowjetunion 1941–1943. Hamburg, 2003. Р. 279.

Fleischhauer I. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Р. 138.

Там же. С. 126.

Там же. С. 144.

TsDAVO of Ukraine. Fond KMF-8, op. 2, no. 157 (2), fol. 130.

Беркгоф К. Жнива розпачу. Життя і смерть в Україні під нацистською владою. С. 230.

Fleischhauer I. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Р. 146.

Ю.А. РУСИНА Феномен инакомыслия в практиках советской индивидуализации в высшей школе 1940-х – 1950-х годов

–  –  –

До сегодняшнего дня в массовом историческом сознании понятие «инакомыслие» часто ассоциируется с историей советских диссидентов или «шестидесятников», реже с реабилитационным периодом, последовавшим за ХХ съездом компартии. Однако исследования последних лет,2 публикации архивных документов,3 воспоминаний,4 свидетельства устной истории5 говорят о том, что личностное становление, происходившее в условиях тоталитарного режима, сопровождалось практиками индивидуализации, не исключавшими различия взглядов и несогласия с окружающей действительностью. Логике данной статьи близки выводы и идеи, высказанные в работах Б. Фирсова, О. Хархордина, Ф. Буббайера: представления о совести в контексте развития альтернативной морали и культуры, категория «разномыслие», сопряженная с проблемой защиты собственного «Я», аспекты индивидуализации в анализе генезиса советской личности.6 Резонансные «дела» студентов и преподавателей уральских вузов 1940-х – 1950-х гг. отразили перемены в духовной и нравственной атмосфере послевоенного времени и периода «оттепели». Инако- и разномыслие в вузовской среде находило выражение в следующих практиках: организация политических и творческих кружков, выпуск самодеятельных литературных и социально-политических журналов, критические выступления на общих комсомольских и партийных собраниях и т.д.

Феномен инакомыслия в практиках...

Война, став большим духовным испытанием для советских людей, способствовала эволюции общественного сознания, политическим исканиям, развитию чувства свободы и обострению чувства ответственности за страну, попыткам переосмыслить практику воплощения социалистических идей. Накопление критического потенциала в обществе послевоенных лет сопровождалось также удивительным ростом творческой активности в молодежной среде.

Кружки политической направленности были порождены явным несоответствием между провозглашенным и реальным, что особенно остро чувствовала молодежь с ее максимализмом. В свою очередь литературные кружки свидетельствуют о «поэтическом разномыслии», поисках новых литературных форм и стилей, отличных или не в полной мере соответствующих методу социалистического реализма.

Документы управления Министерства государственной безопасности (МГБ) по Челябинской области, а также информационные материалы судебных, комсомольских и партийных органов второй половины 1940-х гг. свидетельствуют о «вскрытии и аресте нескольких антисоветских групп молодежи» на южном Урале.7 В декабре 1945 г. были арестованы студенты (Г. Бондарев, И. Динабург, Г. Ченчик и др.), называвшие себя «Фракцией идейной коммунистической молодежи». Критикуя сложившуюся в СССР социальнополитическую ситуацию, члены этой организации заявляли о перерождении «руководящих слоев партийного и советского аппарата в класс эксплуататоров, беспощадно угнетающих рабочий класс», «заражении партии и комсомола обывательским духом» и «необходимости создания новой философии». Коммунистическую партию Советского Союза они характеризовали как «безыдейную» и «изменившую марксизму», а ее членов «карьеристами», «бюрократами» и «часто даже расхитителями социалистического имущества», которые «предпочитают свои личные выгоды общественным идеалам», «не занимаются поднятием своего идейного уровня, а чересчур много заботятся об обеспечении своих семей».8 В начале 1946 г. аресту подверглась группа студентов Челябинского педагогического института, организовавшая нелегальное литературное общество «Снежное вино» (О. Плебейский, Я. Малахов, А. Левицкий) и выпускавшая подпольный альманах под одноименным названием.

В трех подготовленных номерах этого литературного сборника, согласно трактовке сотрудников управления госбезопасности:

«преобладали враждебные идеи пессимизма, чистого искусства, мистицизма» и «реакционной романтики», а также «уход от советской дейстЮ.А. Русина вительности» и «подражание поэтам-декадентам». Сами же участники кружка отмечали свое желание выпускать литературный альманах, в котором «можно свободно выражать свои мысли, минуя цензуру».9 Примечательно, что в документах управления госбезопасности высоко оценивается интеллектуальный уровень студенческой молодежи, объединившейся в политические и литературные кружки: «Это развитые молодые люди, начитанные, интересующиеся литературой, различными теоретическими проблемами. Не получая достаточной помощи в своей идейной жизни… запутались в сложных политических и теоретических вопросах и не смогли понять характер и источники материальных трудностей военного и послевоенного времени… В поисках ответов на волнующие их вопросы они обращались к буржуазным писателям и философам и попадали под их влияние…».10 Студенческий литературный кружок, созданный в Свердловском государственном университете им. А.М. Горького (позже УрГУ) в 1942 г. при многотиражной газете «Сталинец» демонстрировал свободомыслие вплоть до введения в действие известного Постановления оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», призывавшего бороться с «безыдейными, идеологически вредными произведениями, пропитанными духом пессимизма и упадочничества».11 Кроме вузовской многотиражки студенты журналисты и филологи публиковали свои стихи и прозу в альманахе «Наше творчество». В середине 1940-х гг. кружок пополнили вернувшиеся из армии фронтовики. Большинство членов кружка «послевоенного набора»

стали в будущем известными советскими писателями, журналистами, деятелями кино. Рядом с разрешенным кружком, которым руководили преподаватели университета, существовало нелегальное общество «Рыцарей круглого стола», посвященное изучению и распространению произведений поэтов Серебряного века А. Ахматовой, Н. Гумилева, З. Гиппиус, О. Мандельштама.

В контексте идеи развития инако- и разномыслия в студенческой среде интересен факт рассуждений кружковцев о свободе творчества, который сохранился в протоколах заседаний кружка за 1947 г. Молодых авторов «Сталинца» и «Нашего творчества» волновал вопрос, все ли писатели искренни, когда следуют в своих произведениях духу партийных постановлений или кто-то ставит себя в рамки необходимости.

Многие из начинающих литераторов сходились на мысли, что «две трети писателей не прониклись духом последних постановлений», а пытаются соответствовать им, потому что иначе нельзя. Для литературно одаренных студентов послевоенного поколения одним из самых больФеномен инакомыслия в практиках...

ших грехов было т.н. «двойственное мировоззрение поэта». «Нельзя писать одно для себя, а другое – для ”Сталинца”», – утверждали они.

Документы свидетельствуют, как сопротивляется молодость неизбежности двоемыслия, как стремится к открытому творчеству – мысли должны быть одинаково чисты и для себя, и для «Сталинца».12 «Отработка» на местном уровне упомянутого Постановления выразилась в заведении в недрах Управления МГБ по Свердловской области агентурного дела «Изобретатели»,13 в допросах и обысках у студентов-кружковцев. В результате трагично сложилась судьба студентафилолога, будущего литературоведа Виктора Рутминского, который был арестован весной 1947 г. и осужден на 6 лет по ст. 58 / 10 за «антисоветскую агитацию и пропаганду».14 Виктор Рутминский со школьных лет смотрел на мир сквозь призму поэзии Серебряного века (это он организовал общество «Рыцарей круглого стола»), видел окружающую его действительность сложно и многогранно, умел выражать свои мысли разными литературными конструкциями. Стихи, написанные Виктором Рутминским в 17-18 лет, как эксперимент и стилистический поиск вменялись студенту-филологу в вину, как клеветнические измышления на все советское. Так, например, одно из стихотворений,15 приведенных в материалах его следственного дела, характеризуется так: «Смысл этих строчек заключается в том, что Октябрьская социалистическая революция не оправдала надежд народа…».16 Б. Фирсов называет послевоенную молодежь первым советским поколением, которое пошло по пути защиты собственного достоинства.

Масштаб пережитого, выстраданная победа не могли не повлиять на «мирочувствие» этих людей, понимание ими смысла жизни.17 К середине 1950-х гг. вузовская среда изменилась: если в первом послевоенном поколении студенчества было много фронтовиков, то теперь они остались лишь среди преподавателей, а большинство студентов – недавние школьники. В эти годы отмечено создание конспиративных кружков и подпольных студенческих групп, разрабатывающих программные документы, а иногда и с террористическими планами.

Молодежь, потрясенная разоблачениями ХХ съезда КПСС и венгерской революцией 1956 г., обращается к анализу теории и практики социализма, пропагандистской деятельности. В 1957 г. была арестована группа студентов-журналистов (Г. Федосеев, К. Белокуров, А. Нечаев, Ю. Хлусов), обучающихся в УрГУ.18 По существу «группа Федосеева» организацией не была, хотя студентов объединяло инакомыслие и намерения заниматься антисоветЮ.А. Русина ской агитацией. На допросах студенты показали, что планировали создание нелегальной организации, выпуск листовок, агитацию среди рабочих с целью борьбы против «эксплуататорской сущности социализма» и КПСС, т.к. «диктатура партии и правительства не дает развития инициативе масс… которые отстранены от управления государством…».19 К делу «группы Федосеева», осужденной за «антисоветскую агитацию и пропаганду», был приобщен самиздат: студенческие журналы «Всходы» и «В поисках». Оба журнала вышли в 1956 г. В первом и единственном номере «Всходов» кроме поэтических опытов студентов была помещена статья Г. Федосеева «Поэзия настоящего», содержащая критику политики партии в области литературы и искусства. Самодеятельный журнал «В поисках» вызвал широкое обсуждение в университете благодаря своему общественно-публицистическому акценту. В его передовой статье (одним из авторов которой был Ю. Хлусов), критиковалась система преподавания в университете, отмечалось отсутствие обсуждений и дискуссий, выдвигалась идея обмена мнениями на страницах студенческого самиздата. Здесь же прозвучали возмутившие и напугавшие партийное руководство слова о «разрушении гуманитарной науки за последние 20 лет» и «необходимости все подвергать сомнению».20 Во втором номере журнала планировалось опубликовать отзыв на роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» и мнения о событиях в Венгрии, но ему не суждено было увидеть свет.

В связи с изданием журнала «В поисках» пострадал старший преподаватель кафедры русской литературы, фронтовик Александр Куканов, единственный из членов партийного бюро университета, вступившийся за самиздатчиков, высказав мнение, что «определение журнала как антисоветского неверно». Кроме того, он выступал за более «трезвое разъяснение студентам решений ХХ съезда» и, говоря о причинах культа личности, обращал внимание на то, что «дело не в одном Сталине». Смысл последнего был истолкован в официальных документах так, будто Куканов считает, что «культ Сталина фактически явился продуктом нашей эпохи». В итоге преподаватель был освобожден от работы с формулировкой: «за антипартийное поведение» и «ошибочные в политическом отношении выступления».21 Инакомыслие проявлялось не только в форме издания журналов и организации подпольных групп, особой смелости требовало публичное выступление на общем комсомольском или партийном собрании. Два подобных факта, имевших место в конце 1956 г. в крупнейших уральских вузах – УрГУ и Уральском политехническом институте им. С.М.

Феномен инакомыслия в практиках...

Кирова (УПИ) – вызвали большое беспокойство у партийного и вузовского руководства.

Два дня длилось нашумевшее и впоследствии долго обсуждаемое студентами отчетно-выборное собрание на отделении журналистики филологического факультета УрГУ. Некоторые студенты-комсомольцы, видимо, воодушевленные веянием «оттепели», протестовали против излишней опеки партийного бюро над комсомольской организацией вуза, требовали свободы политических дискуссий, высказывали критические замечания по организации учебного процесса. Их слова вызвали аплодисменты среди участников собрания. Позже в партийных документах эти выступления названы «политическим хулиганством» и «нездоровыми настроениями», а в стенограмме заседания Ученого Совета УрГУ – «студенческими волнениями».

Кроме того, в материалах университетской партийной организации звучит нескрываемая тревога:

«...выступления отдельных студентов поддерживаются довольно большим количеством студентов – вот в чем беда!».22 Но с разгулявшимся свободомыслием в Уральском университете, по мнению городского и областного партийного руководств, надо было бороться. Новые методы при этом не изобретали: почти все активные участники собрания (Скоп, Черкизов, Карпович, Павлов, Дорофеев) поплатились исключением из комсомола и из университета.

Героем другого собрания, также имевшего огромный резонанс в вузовской среде и породившего тяжелые формулировки в партийных решениях, был Артур Немелков, студент физико-технического факультета УПИ. Особенностью личности Немелкова было обостренное чувство правды и справедливости. Получив имя в честь героя романа Э. Войнич «Овод», он с детских лет задумывался о смысле свободы и предназначения человека, не боялся поднять свой голос в защиту человеческого достоинства. Но громче всего голос его прозвучал перед более чем шестью сотнями делегатов институтской отчетно-выборной комсомольской конференции 30 октября 1956 г. Суть его выступления заключалась в следующем: «Комсомол сегодня – это послушная серая масса, которую трудно расшевелить, он перестал быть политической организацией, рядовые его члены – это статисты и винтики, которые ничего не могут изменить», «выборы в центральные и местные органы, в том числе в Верховный Совет, когда в избирательном списке только один кандидат – это насмешка над винтиками-избирателями», «советская конституция замечательная, но существует только на бумаге, т.к.

нет свободы слова, свободы печати», «вместе со Сталиным в массовых репрессиях участвовали и другие, те, которые до сих пор сидят в презиЮ.А. Русина диумах съездов», «беспорядок и расточительство царят в строительстве, планировании промышленного производства и организации сельского хозяйства». В заключении Немелков призвал «избавиться от страха перед государственной машиной», «не бояться говорить во весь голос и критиковать все и вся, что считаете неправильным».23 Реакция делегатов конференции не была единодушной: кто-то сразу назвал Немелкова «антисоветчиком», выступил с резким осуждением его «клеветнических измышлений», но делегация физико-технического факультета поддержала выступление своего студента, оценив его как «своевременное и правильное», и составив на основе высказанных суждений документ с призывом обсудить его на конференции. Многие преподаватели, руководители факультетов и кафедр в ходе конференции не стали осуждать молодого критика за инакомыслие.24 О состоянии умов и настроений в стенах вуза многое говорит тот факт, что лишь на третий день, после вмешательства обкома КПСС был обеспечен «правильный», в понимании партийного руководства, ход конференции и она завершила свою работу, «единодушно осудив выступление Немелкова как антипартийное и антисоветское».25 В заключение хотелось бы остановиться на частной сфере, в которой можно было «спрятать» свое несогласие или особое мнение. В то же время, в изучаемый период излишнее внимание к личным переживаниям часто клеймилось как проявление мещанской психологии. Одновременно частные поведенческие практики использовались советской идеологической машиной в воспитательных стратегиях. По мнению О. Хархордина, в практиках советской индивидуализации, частная сфера оберегалась при помощи лицемерия или двоемыслия. Однако «“персональное дело” Лилии Полонской», студентки историкофилологического факультета УрГУ 1956 г. может свидетельствовать об иной нравственной позиции. Резонанс «дела» был достаточно громким, о чем свидетельствуют публикации во всесоюзной газете «Комсомольская правда».26 Осуждение через периодическую печать было распространенной практикой воспитания советского человека. В отличие от рассмотренных проявлений инакомыслия, Полонская не собиралась улучшать или изменять окружающий мир, но ей была присуща внутренняя независимость и ее суждения, которые она не боялась высказывать, отличались от «идеологически верных». В статье приводятся различные факты. Так, например: «На первом курсе многих удивил пессимизм в ее работах о фольклоре Великой Отечественной войны.

В “Ромео и Джульетте” она увидела только одну сторону – “трагедию юной и чистой любви” и слышать не хотела о …губительном влиянии Феномен инакомыслия в практиках...

феодальных отношений». Сравнивая французские и советские фильмы, студентка заметила, что «стремление к идейности мешает нам добиваться художественности и выразительности картин». Не скрывала Полонская своего скепсиса по поводу учительской профессии: «Так, как сейчас преподают литературу в школе, мне не нравится, а так, как я хочу преподавать, мне не позволят». Но «масла в огонь» подлил обнародованный личный дневник девушки, украденный у нее из тумбочки в общежитии. В дневниковых записях были размышления студентки на очень разные темы: о сексе, Марксе и Ленине, еврейском вопросе и т.п.

В результате Полонская была исключена из комсомола «за чуждые взгляды». Одна из преподавательниц оценила ее поведение так: «Она еще не враг, но может стать врагом». И хотя эти резкие действия были впоследствии исправлены высшими комсомольскими инстанциями и Л. Полонскую в комсомоле восстановили, а методы разбора ее персонального дела оценили как недемократичные и нарушающие этику, но из университета студентка вынуждена была уйти.

Вернувшись из СССР в 1937 г., Андре Жид говорил о поразившей его «унификации души» и «нивелировке личности» советского человека. В послевоенные годы готовность выразить свое независимое суждение становится одной из практик индивидуализации и личностного становления. Хотя факты противопоставления личного мнения общепринятому в изучаемый период в масштабах всей страны, скорее, единичны, они свидетельствуют о постепенном осознании ценности отдельного человека. Иногда эти факты были связаны со свойствами характера, природой личности, иногда с юношеским нонконформизмом и максимализмом. Но, хотелось бы подчеркнуть, что инако- и разномыслие в практиках советской индивидуализации часто шли в разрез с инстинктом самосохранения, заставляли защищать собственные убеждения, вступая в конфликт с господствующими структурами и официальной идеологией. Разномыслие 1940-х гг. питало диссидентские настроения 1950-х, а они, в свою очередь, породили поколение, получившее в советской истории имя «шестидесятники».

Примечания Центр документации общественных организаций Свердловской области (далее ЦДООСО), Комсомольская организация Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Фонд 285, оп., 3, д. 143, л. 11.

358 Ю.А. Русина Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: Издательство РОССПЭН, 1999; Есаков В.Д. Сталинские «суды чести». Дело «КР». М.: Издательство Наука, 2005; Савенко Е.Н. «Сороковые роковые»: из истории молодежной фронды в российской провинции // Вестник НГУ. Серия: История, филология 9 / 1 (2010). С. 216-221.

Советская жизнь. 1945–1953. Документы советской истории. М.: Издательство РОССПЭН, 2003; Общество и власть. Российская провинция. 1917–1985 гг.

Свердловская область. Документы и материалы. 1945–1953. Том 2. Екатеринбург:

Издательство Банк культурной информации, 2006.

Уральский государственный университет в воспоминаниях. Екатеринбург:

Издательство Уральского госуниверситета, 2000.

Русина Ю.А. Рифмы жизни. История студенческого литературного кружка УрГУ (середина 1940-х гг.) // Известия Уральского государственного университета.

Серия 2. Гуманитарные науки 4 (96) (2011).

С. 269-285.

Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.:

Издательство РОССПЭН, 2010; Фирсов Б.М. Разномыслие в СССР 1940–1960-е гг.

История, теория и практики. Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008; Хархордин О. Обличать и лицемерить: Генеалогия российской личности. Санкт-Петербург: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге; Москва: Издательство Летний сад, 2002.

Советская жизнь. С. 332-354.

Там же. С. 332-334.

Там же. С. 335-336.

Там же. С. 338.

Из постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Государственное издательство политической литературы, 1954, часть III, 1930–1954 гг. С. 485-487.

См. подробнее: Русина Ю.А. Между покаянием и исповедальностью: литературное творчество студентов в последнее сталинское десятилетие // Известия Уральского государственного университета. Серия 2. Гуманитарные науки 1 (124) (2014). С. 149-163.

Докладная записка Управления МГБ по Свердловской области “О фактах идейно-политического и морального разложения среди части преподавательского состава и студентов Уральского государственного университета им. Горького” // Музей истории Уральского государственного университета им. А.М. Горького.

См. подробнее: Русина Ю.А. “Литература – это для меня жизнь”. Дело Виктора Рутминского» // Вестник Уральского отделения РАН. Наука. Общество. Человек 2 (44) (2013). С. 145-153.

Феномен инакомыслия в практиках...

Говорят когда-то в людях Жили страстные порывы, Каждый мыслил, каждый спорил, каждый сердцем был поэт Каждый верил всей душою В мир свободный и счастливый И готов был в пыль разбиться, чтобы сбылся этот бред.

В наши дни – другое дело.

Ну, зачем грустить о старом?

О наивности былого Бесполезно вспоминать.

Мы на вещи смотрим трезво И не нам гореть пожаром.

В этом мире, чтобы делать, Надо многое не знать.

Государственный архив административных органов Свердловской области (далее – ГААОСО). Фонд Р.1, оп. 2, д. 23024, л. 118.

Фирсов Б.М. Разномыслие в СССР. С. 199.

См. подробнее: Прищепа А.И. Инакомыслие на Урале. Сургут: Издательский центр СурГУ, 1998. С. 105-109; Русина Ю.А. “Всходы” инакомыслия в советских вузах (на примере Уральского госуниверситета им. А.М. Горького) // Урал в зеркале тысячелетий. Екатеринбург: Издательство Банк культурной информации,

2009. Книга 2. С. 236-247.

ГААОСО. Фонд Р.1, оп. 2, д. 45026, т. 2. л. 85, 88, т. 7, л. 456, 497.

ГААОСО. Фонд Р.1, оп. 2, д. 26262, л. 118-120.

ЦДООСО. Фонд 285, оп 3, д. 143, л. 15.

ЦДООСО, Партийная организация Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Фонд 161, оп. 27, д. 4, л. 30-31.

Блинов В. Немелков. Екатеринбург: Издательство Архитектон, 2012. С. 101Документы о выступлении на XVIII отчетно-выборной комсомольской конференции Уральского политехнического института студента физико-технического факультета А.А. Немелкова и реакция на это выступление партийных органов власти // Общество и власть. Российская провинция. С. 365.

Документы о выступлении на XVIII отчетно-выборной комсомольской конференции... С. 376-378.

Из протокола № 43 заседания бюро Свердловского обкома КПСС о выступлении А.А. Немелкова от 2 ноября 1956 г. // Общество и власть. Российская провинция. С. 371.

Гуськов С. В одном университете // Комсомольская правда, 12–13 мая, 1956.

Е.Т. АРТЕМОВ

Организация работы и мотивация труда в советском атомном проекте *

Атомный проект занимает особое место в советской истории. Работы по нему начались на рубеже 1942 и 1943 гг. А спустя десять лет Советский Союз получил ядерно-оружейный комплекс, сопоставимый по возможностям с аналогом в Соединенных Штатах Америки. Сегодня, благодаря новейшим исследованиям, многое сделано для понимания того, как удалось добиться такого результата. Тем не менее, отдельные аспекты «атомной эпопеи» изучены фрагментарно, а ряд важных событий вообще остается «за кадром». Это и определило выбор темы настоящей статьи. Главное внимание в ней уделяется выявлению особенностей организации работы в рамках атомного проекта и мотивации труда его участников. Исследование основывается на опубликованных в последние годы ранее секретных документах1 и на обширной мемуарной литературе.

«Задача номер один»

Как известно, «запуск» атомного проекта в СССР был инициирован информацией о масштабных работах в области овладения ядерной энергией, развернутых за рубежом в начале Второй мировой войны.

Соответствующее постановление Государственный комитет обороны принял в сентябре 1942 г.2 Но только после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, осуществленной в августе 1945 г. США, советское руководство сочло необходимым форсировать создание ядерного                                                              * Исследование осуществлено при поддержке Российского государственного научного фонда (РГНФ), проект № 14–01–00053.

Организация работы и мотивация труда...

оружия. Так у страны появилась «задача номер один», как ее стали называть даже в официальных документах. Были установлены самые жесткие сроки ее решения. Работы проводились одновременно по нескольким взаимосвязанным направлениям: развитию ядернофизических исследований, созданию научно-технической и производственной базы ядерно-оружейного комплекса, конструированию атомных боезарядов и организации серийного выпуска «изделий».3 «Командная экономика» позволяла максимально использовать экономический потенциал страны, чтобы добиться успеха в деле ускоренного овладения атомной энергией. Но одной мобилизации собственных сил было недостаточно, поэтому была сделана ставка на освоение зарубежного опыта. Его заимствование осуществлялось по различным каналам. Отдельные приборы удалось получить по ленд-лизу. Весьма пригодились техническая документация, а также оборудование и специальные материалы, «изъятые» в Советской зоне оккупации Германии.

Многое дало использование опыта немецких специалистов, приглашенных и пленных. Но главную роль в определении путей создания первой атомной бомбы в СССР сыграли разведданные, поступившие из США.4 Здесь, правда, возникала непростая проблема. Как известно, заимствованные «ноу-хау» сложно воспроизвести целиком, даже если получить их в материализованной форме. Еще труднее на основе чужих достижений запустить собственную инновационную систему.5 Тем не менее, как свидетельствовал опыт «сталинской индустриализации»

1930-х гг., эта задача все же решаема. Нужно было только пройти путь, уже проделанный разработчиками нововведений, «перепробовать» все то, что и они делали. Именно такая стратегия была реализована в советском атомном проекте. Она оказалась весьма затратной, но для советского руководства здесь не существовало ограничений. Проблема заключалась в одном: как поставить дело таким образом, чтобы перейти от «догоняющей», «имитационной» модели развития ядернооружейного комплекса к модели «инновационной». Иначе говоря, требовалось найти организационные механизмы, позволяющие достичь желаемого результата.

–  –  –

Как правило, в советской экономической системе формированием новых производств занимались специально организованные хозяйственные министерства. Однако в случае атомного проекта такой вариант 362 Е.Т. Артемов не подходил. Дело в том, что ядерно-оружейный комплекс создавался с нуля и было не понятно, какие предприятия и организации нужно включить в его состав. Выход нашли в формировании нестандартной «управленческой вертикали» во главе со Специальным комитетом при Совете Министров СССР. Ему предоставили беспрецедентные полномочия – право давать задания другим «руководящим инстанциям» и привлекать к работе любых исполнителей на временной или постоянной основе. Организацией деятельности занималось так называемое Первое главное управление, ставшее исполнительным органом Специального комитета. По своему статусу оно приравнивалось к союзному министерству, но по функционалу – принципиально отличалось от него.

Первому главному управлению непосредственно подчинили ограниченное число вновь создающихся предприятий: по добыче и обогащению урановой руды, по производству металлического урана, по получению «ядерной взрывчатки» (плутония и урана-235), по конструированию и изготовлению атомных бомб. Все остальные нужды должны были удовлетворить так называемые «смежники», подведомственные другим министерствам. «Никакие организации, учреждения и лица без особого разрешения» лично И.В. Сталина не имели «права вмешиваться» в дела атомного проекта. Ход работ контролировали т.н.

уполномоченные Совета Министров СССР, – непосредственно подчиненные председателю Спецкомитета Л.П. Берии. Они имели право инициировать санкции в отношении исполнителей, допускавших «сбои»

при выполнении заданий атомного проекта. Благодаря такому порядку организации работы, Спецкомитет и подведомственные ему структуры превратились в своеобразное «государство в государстве».6 Материальные фонды, финансирование и «контингенты» рабочей силы выделялись атомному проекту «по потребности». Чтобы расширить поле для маневра, фактически отказались от «плановости» в организации производства. Впрочем, планирование всегда было весьма условным, на что уже давно обратили внимание исследователи,7 хотя оно широко использовалось в качестве внешнего механизма контроля за деятельностью отраслевых ведомств и хозяйствующих субъектов. В атомном же проекте планирование, по сути, утратило эту функцию, превратившись во внутренние «декларации о намерениях», которые могли пересматриваться Спецкомитетом в любой момент. Единственное, что реально контролировалось извне, – это сроки создания опытного ядерного заряда, а позднее – номенклатура и масштабы серийного производства «изделий».

Иначе говоря, руководство атомным проектом осуществлялось не «в плановом порядке», а в «ручном режиме».

Организация работы и мотивация труда...

Такая модель организации работы не означала, что Спецкомитет стремился добиться результата любой ценой. Как общегосударственный орган он просто был вынужден учитывать потребности других отраслей, проявляя взвешенный подход при согласовании затратных решений, часто вопреки запросам Первого главного управления. Кстати, на июльском (1953 г.) пленуме ЦК КПСС Л.П.

Берии это припомнили:

его обвинили в саботаже атомного проекта, что выражалось в недостаточном его финансировании.8 На деле же Спецкомитет стремился оптимизировать затраты и результаты, и его политика увенчалась успехом:

опытный ядерный заряд был создан гораздо раньше, чем прогнозировали все зарубежные аналитики и политики. Для страны, экономика которой понесла огромные потери в ходе недавно закончившейся войны, это явилось настоящим подвигом.9 Успешное испытание в августе 1949 г. опытного ядерного заряда породило уверенность в том, что Спецкомитету «по плечу» решение любой проблемы. Поэтому в феврале 1951 г. на него возложили ответственность за создание зенитно-ракетной системы ПВО Москвы (системы «Беркут»). Так компетенция Спецкомитета вышла за рамки атомного проекта. Но спустя два года его деятельность была приостановлена, а наблюдение за «специальными работами» поручено «тройке» в составе Л.П. Берии (председатель), Г.М. Маленкова, Н.А. Булганина. Причины такого шага пока не известны. Однако уже в марте 1953 г., сразу после смерти И.В. Сталина, Спецкомитет восстановили под председательством того же Л.П. Берии. Ему передали руководство атомной промышленностью, работами по созданию ПВО Москвы, крылатых и баллистических ракет. Но такая концентрация полномочий в руках структуры, неподконтрольной никаким органам партийно-государственной власти, сохранялась недолго. Специальный комитет ликвидировали в день ареста Л.П.

Берии. Двумя месяцами позже упразднили институт уполномоченных Совета Министров СССР. И в этом не было «ничего личного». Дело в том, что созданная И.В. Сталиным и Л.П. Берией «атомная империя»

серьезно ущемляла полномочия всех руководящих структур. В связи с упразднением Спецкомитета управление атомной отраслью возложили на вновь созданную структуру – Министерство среднего машиностроения СССР. «Наблюдение» за его текущей деятельностью поручили Политуправлению Министерства, подчинявшегося ЦК КПСС.10 Это стало важным шагом в установлении партийного контроля за атомной отраслью, чего так добивался новый лидер страны – Н.С. Хрущев.

Перевод управления атомным проектом на министерский уровень имел важные последствия. Сократились возможности контроля за рабоЕ.Т. Артемов той «смежников», а также привлечения соисполнителей, возникли сложности при обмене идеями, опытом, специалистами с другими ведомствами. Иначе говоря, был запущен процесс обособления атомной отрасли.

Спустя пять лет научный руководитель и главный конструктор НИИвторого советского ядерно-оружейного центра) членкорреспондент АН СССР К.И. Щелкин писал Н.С. Хрущеву о том, что из Минсредмаша «ушло подавляющее большинство известных крупных ученых», а «все институты Академии наук, ранее занимавшиеся проблемами, связанными с разработкой оружия, теперь прекратили эти работы».11 Сходные процессы, правда в меньших масштабах, наблюдались и в производственном секторе. Чтобы компенсировать потери, Министерство среднего машиностроения форсировало наращивание собственного научно-технического и производственного потенциала, в результате чего оно превратилось в обычное министерство, правда огромное и очень авторитетное. Это означало отход от межведомственной схемы организации работ, во многом определившей успех атомного проекта.

Мотивация труда

Еще одним фактором, обеспечившим достижение целей атомного проекта, была специфическая система мотивации труда. Чтобы побудить людей проявлять инициативу, работать интенсивнее и больше, ответственно относиться к порученному делу, применялось сочетание стандартных для сталинской эпохи методов: морального поощрения и материального стимулирования, воспитания и убеждения, принуждения и насилия. Отличие заключалось в снятии любых ограничений как при поощрении «отличившихся», так и при наказании «нерадивых». Естественно, существовала специфика в мотивации труда отдельных категорий персонала. Руководители предприятий и организаций, участвовавших в атомном проекте, а также ведущие научно-технические специалисты составляли относительно небольшую группу – в пределах 400–500 человек, но от них в решающей степени зависел успех дела.

Поэтому им в материальном отношении были созданы все условия для интенсивной, высокопроизводительной работы. Они имели высокие должностные оклады, регулярно получали стимулирующие выплаты.

Так, после первого испытания атомной бомбы ключевые фигуры атомного проекта получили премии, в десятки, а то и в сотни раз превышавшие среднемесячную зарплату врача или рядового инженера.12 Они не были обременены заботой об улучшении жилищных условий. Эта, Организация работы и мотивация труда...



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |



Похожие работы:

«9 Н Е ВА 2014 ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1955 ГОДА СОДЕРЖАНИЕ ПРОЗА И ПОЭЗИЯ Владимир ШЕМШУЧЕНКО Стихи •3 Михаил КРЫМОВ Майдан! Майдан! Пьеса в двух действиях •8 Ольга ВЕДЕХИНА Стихи •54 Александр РЕДЬКОВ Три...»

«http://www.enu.kz С.К. БАЙБАТЫРОВ Председатель Военного суда Республики Казахстан Конституция – гарант соблюдения прав и свобод человека http://www.enu.kz День Конституции для суверенного Казахстана – праздник особой пол...»

«КРЫМСКАЯ ВОЙНА (1853-1856 ГГ.) В ВОЕННОЙ ИСТОРИИ РОССИИ И ЕВРОПЫ Материалы научно-практической конференции УДК 93-94 ББК 63.3(2)47 С 23 Т 23 Сборник статей. – М.: Aegitas, 2016. – 240 с. Сборник статей со...»

«Засядь-Волк Юрий Владимирович О ПРОБЛЕМЕ СМЫСЛА ЖИЗНИ В статье рассматриваются философское понятие смысл, которое синтетически соединяет моменты отображения сущности, ценности и деятельности, соответствующие осмысляемому предмету, а также Человек как наисложнейшая ступень развития материи и смысл его жизни. В состав смысла жизни...»

«О ГИЗЕТТИ А. А. — ПЕШКОВОЙ Е. П. ГИЗЕТТИ Александр Алексеевич, родился в 1888 в Санкт-Петербурге (отец служил статским советником). С 1907 — член партии эсеров, был под надзором полиции, в 1911 — выслан в Пермскую губ. В 1913 — окончил историко-филологический фак...»

«www.bizdin.kg ЭТНОГЕНЕЗ Кыргызов музыковедческий аспект Историко-культурологическое исследование Бишкек – 2008 www.bizdin.kg УДК 930.80 У-524 Уметалиева-Баялиева Ч.Т. Этногенез кыргызов: музыковедческий аспект. Историкокультурологическое исследование. Б., 2008. 288 с....»

«МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ И КИНО РЕСПУБЛИКИ АЛТАЙ Агентство по культурно-историческому наследию ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ НАРОДОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ Горно-Алтайск ББК 63.4 Изучение историко-культурного наследия народов Южной Сибири. Сборник научных трудов / Под ред. В.И.Соёнова, В.П.Ойношева. Горно-Алтайск:...»

«European Researcher, 2014, Vol.(80), № 8-1 Copyright © 2014 by Academic Publishing House Researcher Published in the Russian Federation European Researcher Has been issued since 2010. ISSN 2219-8229 E-ISSN 2224-0136 Vol. 80, No. 8-1, pp. 1423-14...»

«РУССКАЯ СТАРИНА ЕЖЕМСЯЧНОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗДАНІЕ. 1888 годъ. Годъ девятнадцатый. ЯНВА РЬ. СОДЕРЖАНІЕVII. Россія и Финляндія. Историческій I. Александръ Сергевичъ Пушникъ. очеркъ, 1721—1809—1887 гг. Вновь открытыя строфы его ро­ Гл....»

«П ЕРВА Я М 1РОВАЯ ВОЙНА И УЧАСТИ Е В НЕЙ РОССИИ ( 19141918) Часть II МОСКВА ПЕРВАЯ М IРОВ АЯ ВОЙНА И УЧАСТИЕ В НЕЙ РОССИИ (1914 1918) Материалы научной конференции Часть II Москва ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА ВОЕННОЙ БЫЛИ” N0. 1 (18) Часть II Главный реда...»

«178 ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2013. Вып. 2 ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ УДК 81 С.В. Мощева ПОЛИМОДУСНОСТЬ МЕДИЙНОГО (РЕКЛАМНОГО) ТЕКСТА Полимодусность медийных текстов – мощный инструмент формирования мнений и направленных действий. Анализ рекламных текстов...»

«59 ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ РЕЛИГИОЗНЫХ И ПСИХОЛОГО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ УСТАНОВОК В ТРАДИЦИЯХ И ИННОВАЦИЯХ СТАРООБРЯДЧЕСТВА КАРНЫШЕВ АЛЕКСАНДР ДМИТРИЕВИЧ, доктор психологических наук, профессор, заведующий кафедрой социальной и экономической психологии, Байкальский государственн...»

«МБОУ "Хиславичская СШ" Рабочая программа по истории 9 "А" класса Учитель : Романова Л.М 20162017 уч. год Пояснительная записка.Рабочая программа разработана на основании: закона "Об образовании в Российской Федерации" № 273-ФЗ, Федерального компонента государственного стандарта общего образования, примерных программ учебных...»

«Lisa Eldridge FACE PAINT: THE STORY OF MAKEUP Copyright © Abrams Image, an imprint of ABRAMS. First published in the English language in 2015 by Harry N. Abrams, Incorporated, New York / ORIGINAL ENGLISH TITLE: FACE PAINT: THE STORY OF MAKEUP (All rights reserved in all countries by Harry N. Abrams, Inc.) Бла...»

«ЖИЗНЬ И СУДЬБА РОВЕСНИКА ВЕКА К столетию со дня рождения Н. Ф. Орлова (1900–1975) В 2000 году Ростовская консерватория отметила 100-летний юбилей Николая Федоровича Орлова, чье имя прочно вошло в исто...»

«Управление по делам архивов Кировской области Кировское областное государственное казённое учреждение "Государственный архив социально-политической истории Кировской области" (КОГКУ "ГАСПИ КО") ИСПЫТАНИЕ ВОЙНОЙ. 1945 год. ИТОГИ (сборник документов...»

«1 Пояснительная записка Рабочая программа по истории для 9-б, 9-в классов разработана на основе Программы по истории для 5-9 классов общеобразовательных учреждений (авторы: Т.П. Андреевская, О.Н. Журавлева, А.Н. Майков), соответствующей Федеральному компоненту ГОС – М.: Вентана-Граф, 2012 г. Рабоч...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Саратовский национальный исследовательский государственный университет имени Н.Г...»

«Галина Мишкинене Институт литовского языка, Вильнюс К истории транслитерации славяноязычных арабографичных рукописей литовских татар: на примере Вильнюсской школы китабистики Статья посвящена проблемам транслитерации и развитию транслитерационной системы для передачи славяноязычных а...»

«Документ предоставлен КонсультантПлюс ПРАВИТЕЛЬСТВО СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 24 октября 2013 г. N 1293-ПП ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПРОГРАММЫ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ РАЗВИТИЕ ПРОМЫШЛЕННОСТИ И НАУКИ НА ТЕРРИТОРИИ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ДО 2020 ГОДА (в ред. Постановлени...»

«РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ СТРАТЕГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ Редакционный совет книжной серии РИСИ Л.П. Решетников (председатель) Т.С. Волженина (секретарь) Л.М. Воробьёва А.В. Глазова Д.Н. Лыжин М.Б. Смолин (зам. председателя) С.А. Таразевич РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ СТРАТЕГ...»

«Лукашова С.С. Культурное пограничье: "свои" и "чужие" в казацком летописание XVIII в. // Границы и регионы в исторической ретроспективе / Институт славяноведения РАН. М., 2005. Вып. 1. С. 34-52 "Казацкие летописи" по праву могут счита...»

«"Военно-исторический журнал".-2010.-№02.-С.58-64. Проблемы российской переселенческой политики в Туркестане в начале XX века Аннотация. Процесс самовольного переселения крестьян в Туркестанский край начался ещё в конце XIX дека. Колонизация происходила...»

«Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, Скрипучий поворот руля..Мужайтесь, мужи. О. Мандельштам Введение Эта книга представляет собой логически связанную серию исследований и аналитических очерков, посвященных социально-экономическому положению народного большинства в России 90-х гг., а также соц...»

«ДНЕВНИК АЛТАЙСКОЙ ШКОЛЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ №32. Сентябрь 2016 г.Современная Россия и мир: альтернативы развития (Сепаратизм и его роль в мировом политическом процессе) Сборник научных статей ISSN 2309-543...»

«Пешков Игорь Валентинович ЗАРОЖДЕНИЕ КАТЕГОРИИ АВТОРCТВА В ЗОЛОТОМ ВЕКЕ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Специальность 10.01.08 – Теория литературы. Текстология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Москва Работа выполнена на кафедре теоретической и исторической поэтики федерального государстве...»

«ТЕРЕХОВА НАТАЛИЯ ВЛАДИМИРОВНА БУСЫ СРЕДНЕЦНИНСКОЙ МОРДВЫ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК Специальность 07.00.06 – археология Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук МОСКВА 2014 Работа выполнена в Отделе охранных раскопок Федерального государственного бюджетного учреждения науки...»

«2 Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского Серия "История". Том 21 (60). 2008 г. № 1. С. 3-8. УДК 94:093(477) ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ КРЫМСКИХ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЙ АНТИЧНОГО...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.