WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«  Историческая русистика в XXI–м веке  _  Russian Studies in History in the 21st Century                                                            ...»

-- [ Страница 3 ] --

На наш взгляд, то, что и Ягич, и Томеллери приводят тексты разных списков, достаточно сильно различающихся между собой в содержательном и языковом планах, вынуждает рассматривать каждый из них отдельно и независимо друг от друга (впрочем, как и другие сохранившиеся 24 ). Важно обратить внимание и на тот факт, что в издании Ягича текст Дмитрия (названный исследователем «особым» 25 ) представлен в контексте разнообразных грамматических работ XV–XVII вв., восходящих к греческим оригиналам и воссоздающих тот интеллектуальный фон, без учета которого вряд ли возможно вписать текст Дмитрия, основанный на латинских источниках, в русскую грамматическую традицию 26, или сопоставить русскую терминологию Дмитрия и латинскую терминологию Доната, в свою очередь, восходящую к греческой. Что касается отмечаемой отечественными исследователями «ущербности» 27 Казанского списка, выражающейся в частой передаче отдельных эквивалентов латинских слов на русский язык с латинскими окончаниями (по сравнению с Архангельской рукописью, в которой, напротив, сохранены переданные кириллицей латинские написания таких слов) 28, то к ней следует отнестись двояко. Действительно, с одной стороны, с точки зрения становления и функционирования русского языка, бессмысленность записи отдельных латинских слов кириллицей Казанской рукописи очевидна 29.

С другой стороны, наличие таких «странностей» можно объяснить и вне лингвистического контекста. Например, в аспекте интеллектуальной истории — а именно, в аспекте восприятия и усвоения (пусть единичного и нетипичного) русской ученостью XVI–XVII вв. заимствованного из Западной Европы грамматического знания.



При изучении этого текста следует также учитывать то, что латинский оригинал, с которого был выполнен перевод Дмитрием ГерасимоОб изучении «Русского ‘Доната’»...

вым, утрачен 30, а также то, что собственный, первоначальный (также утраченный 31 ) вариант работы 32 Дмитрия в дальнейшем претерпел изменения 33, в связи с чем исследователи имели (и, очевидно, будут иметь) дело лишь с поздними его версиями, не свободными от купюр и добавлений 34. Не следует упускать из внимания и тот факт, что Дмитрий, работая с «Донатом», пользовался какими-то ранними латинсконемецкими изданиями (так называемыми интерлинеарами), которые представляли собой различные компиляции, созданные на основе оригинального сочинения Доната. Латинский текст сопровождался в таких интерлинеарах немецкими параллелями 35.

Таким образом, с момента своего появления “Ars grammatica” Доната существовала не только в оригинальном виде. Этот текст, в зависимости от конкретных обстоятельств и образовательных нужд, комментировался, переписывался, перерабатывался и дополнялся. Как правило, такого рода версии сохраняли название «Донат», несмотря на то, что представляли собой лишь выборки из Донатовой “Ars grammatica” и весьма отличались от оригинала. Получившиеся компиляции в свою очередь претерпевали изменения. В них вносились добавления (не обязательно из текста Доната, но и из других авторов), делались купюры, включались маргинальные и интерлинеарные глоссы, в основном, на латинском языке, а со временем и на новоевропейских (e.g., на немецком 36 ). Одна из таких версий (традиционно озаглавленная «Донат») оказалась в руках Дмитрия Герасимова 37, выполнившего ее перевод.

По этим причинам, например, в тексте самой пространной на сегодняшний день Казанской рукописи четко выделяются, как минимум, четыре последовательных слоя. Первый из них – оригинальный латинский текст – “Ars grammatica” Доната.





Второй – измененный по сравнению с оригиналом латинский текст, представляющий собой переработку, содержащую: а) внесенные неизвестными переписчиками добавления из сочинений других латинских грамматистов (e.g., Присциана 38 и Александра 39 ); б) глоссы, вписывавшиеся сначала на латинском, а позднее, на новоевропейских языках 40 ; в) купюры. Третий слой – выполненный Дмитрием перевод находившейся в его руках такой переработки на русский язык. Четвертый – текст, созданный на основе перевода Дмитрия, претерпевший изменения (а именно, исправления, добавления, пояснения и купюры) уже в русской грамматической традиции, который трансформировался в так называемого «Русского ‘Доната’».

Как представляется, на современном этапе первоочередной задачей является детальное сравнение «Русского “Доната”», изданного И.В.

124 М.С. Петрова Ягичем или В. Томеллери (или других списков) с донатовой “Ars grammatica”. Такая работа уже была начата и дала некоторые результаты. Так, детальное сравнение ряда разделов (о буквах, частях речи и, специально, имени, а также примеров имен) из опубликованного Ягичем «Русского ‘Доната’» и “Ars grammatica”, с одной стороны, показало имеющиеся в этих текстах содержательные и текстуальные сходства, но, с другой стороны, выявило, что, в целом, к оригинальному Донату их русская версия имеет лишь косвенное (лучше сказать, весьма отдаленное) отношение 41. Следующим шагом может быть сравнение других разделов изложения Дмитрия с донатовой “Ars grammatica”.

Однако более важными и результативными, на наш взгляд, могут оказаться исследования, направленные на интертекстуальное прочтение «Русского ‘Доната’» 42. Необходимость такого прочтения обусловлена тем, что работа Дмитрия (и его редакторов-продолжателей), будучи достаточно оригинальным филологическим трудом, содержит в себе (помимо переработанной средневековой компиляции “Ars grammatica” Доната) элементы других грамматических работ. Поиск таких текстов, установление с ними связей и нахождение общих свойств позволит иначе понять природу и композиционную структуру «Русского “Доната”» – как сложного, многослойного текста, вобравшего в себя различные латинские грамматики, а также их современные Дмитрию западноевропейские (немецкие) переработки; – и еще больше приблизиться к решению вопроса об усвоении латинского грамматического знания в образовательной среде России XVI–XVII веков.

Примечания В средневековой Европе «Донатом» назывались разные по содержанию учебники латинской грамматики. Подробнее см.: Петрова М.С. “Грамматическая наука в Поздней Античности и в Средние века: ‘Ars minor’ Доната” // Диалог со временем 1 (1999). С. 298-299.

Поскольку авторство Дмитрия указано в Казанском списке и др., мы следуем традиции и признаем его авторство применительно к рассматриваемому тексту.

Перечень работ, посвященных жизни и деятельности Дмитрия, см.: Петрова М.С. Восприятие латинского грамматического знания русской ученостью в XVI веке (на примере Дмитрия Герасимова и других...) // Диалог со временем 34 (2011).

С. 311-312, примеч. 2-4. Из последних исследований укажем на: Бондарчук Е.В.

Новгородский книжник Дмитрий Герасимов и культурные связи Московской Руси с Об изучении «Русского ‘Доната’»...

Западной Европой в последней четверти XV – первой трети XVI в. (Дисс. к.и.н.;

спец. 07.00.02). СПб., 2015. С. 71-225.

Здесь и далее мы говорим о переводе на русский, хотя вопрос, на какой язык (церковно-славянский или русский) осуществил перевод Дмитрий остается дискуссионным. См.: Мечковская Н.Б. Ранние восточно-славянские грамматики / Ред. А.Е.

Супрун. Минск, 1984. C. 34; Живов В.М. Славянские грамматические сочинения как лингвистический источник (О книге D.S. Worth. The origins of Russian grammar. Notes on the state of Russian philology before the advent of printed grammars. UCLA Slavic Studies. 5 Slavica. Columbus, 1983. 176 p.) // Russian Linguistics 10 (1986). C. 91; Захарьин Д.Б. О немецком влиянии на русскую грамматическую мысль // Russian Linguistics 15 / 3 (1991). C. 1-3 (со ссылкой на Worth D.S.). Мы полагаем, что текст Дмитрия принадлежит обеим языковым и литературным традициям.

См.: Donat et la tradition de l’enseignement grammatical: tude sur l’Ars Donati et sa diffusion (IVe–IXe sicle) / d. par L. Holtz. Paris, 1981. P. 585-674.

См.: Ягич И.В. Изслэдованiя по русскому языку. Т. I. CПб., 1895–1895.

C. 812-911. Мы используем: Ягич И.В. Разсужденiя южнославянской и русской старины о церковно-славянскомъ языкэ. СПб., 1896. С. 528-623.

См. Ягич. Разсужденiя... С. 614, 525.

Ibidem. С. 525.

По мнению А.И. Соболевского, в связи с тем, что Дмитрий намеревался дать русским учащимся руководство для изучения латинского языка, последующие переписчики удалили из него все, что было записано латиницей, оставив лишь кириллический текст. См.: Западное влияние на литературу Московской Руси XV–XVII веков профессора А.И. Соболевского. СПб., 1899. С. 73. Разные точки зрения о цели и назначении текста Дмитрия, см.: Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. // Библиографические материалы № 1. СПб., 1903. C. 122; Мечковская, Ранние... С. 39; Живов. Славянские... С. 91; Захарьин. О немецком... С. 1-3; Ромодановская В.А. Рецензия. Новая книга о «Русском Донате» // Русский язык в научном освещении 2 [8] (2004). C. 268-269 и 272.

См.: Ромодановская. Рецензия... C. 272.

О титулах “Ars grammatica” см.: Петрова М.С. Донат: жизнь, эпоха и интеллектуальное окружение // Диалог со временем 22 (2008). C. 80-81, примеч. 2.

По этой причине Ягич посчитал нецелесообразным печатать отдельно тексты двух рукописей, но, взяв за основу Казанский список, дополнил его разночтениями из Санкт-Петербургского, приведя их в постраничных примечаниях.

Ср. Захарьин. О немецком... C. 4, 6.

Ягич. Разсужденiя... C. 526; Булич В.Н. Очерк истории языкознания в России. Т. 1: XIII в. – 1825 г. СПб., 1904. C. 157-158.

См. Ягич. Разсужденiя... C. 528, примеч. 1.

Этот титул, а также название вступительного исследования Ягича: «Донат в русском переводе Дмитрия Толмача и других», сформировал в научной среде ошиМ.С. Петрова бочное представление о существовании русского перевода “Ars grammatica” Доната. См., напр.: Кузнецов. Историческая... 22004. C. 27, 264.

Захарьин. О немецком... C. 4-7; 17-25.

В частности, Д.Б. Захарьин полагает, что Д. Герасимов осуществил новую переработку грамматики в подражание изменившимся канонам немецкой грамматической традиции (см. Захарьин. О немецком... C. 17-21).

См. Der russische Donat: vom lateinischen Lehrbuch zur russischen Grammatik:

historisch-kritische Ausgabe, Hrsg. und kommentiert von Vittorio S. Tomelleri. Kln – Weimar – Wien, 2002. 511 S.

Санкт-Петербург, Российская Академия Наук. Архангельское собрание.

№ 476. XVI век. Листы 8-93 (см.: Tomelleri. Der russische... S. 205).

См.: Tomelleri. Der russische... S. 219-501. Не содержат подстрочного латинского текста те места рукописи, которые, очевидно, были дописаны самим Дмитрием или его последователями. E.g. введение (Ib. S. 219-220); фрагмент об особенностях склонения латинских слов sacerdos, aquila, milvus, felix (Ib. S. 256-259); абзацы со сведениями о склонениях латинских слов (первом – Ib. S. 260-261, втором – Ib.

S. 264-265, третьем – Ib. S. 269-270, четвертом – Ib. S. 274, пятом – Ib. S. 277), et cet.

В соответствующей рецензии В.А. Ромодановской описано содержание исследования, дан обзор его структуры, отмечены заключения, которые получил Томеллери; сделан вывод, что «на сегодняшний день это издание и сопровождающее его исследование является наиболее полным», и что оно, по мнению автора рецензии, «по своей значимости и удобству со временем заменит издание И.В. Ягича».

См. Ромодановская. Рецензия... C. 269; 274.

См.: Tomelleri. Der russische... S. 134-135; Ромодановская. Рецензия... C. 272.

Хороший пример дает опубликованный Ягичем текст (см.: Ягич.

Разсужденiя... C. 614-619), озаглавленный «Книга глаголема­ Грамматикiа меньша­»

(=olim: рукопись 972 Румянцевского музея; ее описание см.: Ib. C. 708). С одной стороны, он восходит к Казанской рукописи (в пояснениях к публикации Ягич приводит весьма существенный перечень дополнений и отличий этого текста от такового из Казанского списка), с другой – зависит от другого трактата, озаглавленного «О восьми частях слова». См. также: Булич. Очерк... С. 159; Мечковская. Ранние... С. 39.

Ягич. Разсужденiя... С. 524.

Здесь важен факт дальнейшего усвоения и рецепции латинского грамматического знания русскими грамматистами. Пример такого усвоения являют собой опубликованные Ягичем (см.: Ягич. Разсужденiя... С. 629-661) «Простословiя», составленные в двух частях Евдокимом в конце XVI в. (=olim: рукопись Московского Чудова монастыря № 236–34, XVI в.). Первая часть – фонетико-орфографическая, восходящая к греческим источникам; вторая – морфологическая, похожая на изложение «Русского ‘Доната’» (см.: Ягич. Разсужденiя... 624-625; Мечковская. Ранние... С. 39). Есть и другой список, датированный втор. пол. XVII в., несколько отличающийся от «Простословий», автором которого является некий Боголеп, который, вероятно воспользоОб изучении «Русского ‘Доната’»...

вался компилятивным трудом Евдокима (если только оба они не являются одним лицом, носившим два имени, монашеское и светское). См.: Булич. Очерк... С. 160.

См.: Ромодановская. Рецензия... С. 272.

Сравнительный пример см. Там же.

Возникновение таких нелепостей можно объяснить тем, что переписчик мог включить интерлинеарные глоссы в копируемый текст, заменяя ими первоначальный вариант написания той или иной лексемы, или, напротив, присоединяя их к исходному варианту – см.: Ягич. Разсужденiя... С. 530 и 531-532; Tomelleri. Der russusche...

S. 133-135. Еще одно объяснение может быть таким: текст мог копироваться под диктовку, и переписчик, плохо зная латинский язык (или не зная его вовсе), передавал в кириллическом написании то, что слышал от диктующего. Такой метод переписывания текстов был весьма широко распространен на территории Западной Европы, в частности, при копировании сочинений Дионисия Ареопагита. Об этом см.: tudes Dionysiennes. Hilduin, Traducteur de Denys / Par le P.G. Thry. T. I-II. Paris, 1932, 1937.

См.: Мечковская. Ранние... C. 39; Захарьин. О немецком... C. 17.

Об этом см.: Булич. Очерк... C. 157; Мечковская. Ранние... C. 39; Захарьин.

О немецком... C. 17; Tomelleri. Der russische... C. 36-38; Ромодановская. Рецензия...

C. 270.

Этот труд Дмитрия, вероятно, состоял в замене подстрочных немецких глосс русскими, что было по силам даже школьнику, поскольку вся работа по осмыслению и калькированию исторически формировавшейся латинской терминологии до Герасимова уже была выполнена немецкими глоссаторами – см.: Захарьин.

О немецком... C. 17; Ромодановская. Рецензия... C. 270. Об изданиях, с которыми, возможно, работал Дмитрий, см. ниже, примеч. 35.

Эти изменения, очевидно, могли быть внесены как самим Дмитрием (такого мнения придерживается большинство исследователей), так и правщиками, и переписчиками его текста.

Всего выявлено 25 рукописей (XVI–XVII вв.) с различными вариантами текста Дмитрия. См.: Tomelleri. Der russische... S. 44-48.

На основании сопоставления обнаруженной им интерлинеарной рукописи с реконструкцией латинского текста, выполненной П. Швенке (см.: Schwenke P. Die Donat- und Kalendartype. Mainz, 1903), а также на основании включения в состав «Русского ‘Доната’» трактата «Правила или уставы грамматичные меншие»

(“Regulae congruitatum. Constructiones, Regimina ad patrem cum exemplis”) (см.: Ягич.

Разсужденiя... C. 594-601), В. Томеллери (см.: Tomelleri. Der russische... S. 66-92) пришел к выводу, что Дмитрий мог пользоваться неким изданием Доната либо 1490 года, либо 1514 года. Однако ни одно из них по времени не могло быть использовано в период обучения Дмитрия – об этом см.: Ромодановская. Рецензия... C. 271.

См.: Захарьин. О немецком... C. 7-8.

См.: Булич. Очерк... C. 157.

128 М.С. Петрова Имя Присциана упомянуто в разделе, посвященном анализу фраз и выражений (см.: Ягич. Разсужденiя... C. 602-603).

Например, имя Александра указано в подписи (см. выше. С. 117). Встречается оно и после фразы об окончании текста русского «Доната», а также записано на титуле издания 1520 г., которым, по всей видимости, пользовались Дмитрий и другие грамматисты XVI в. См. также: Захарьин. О немецком... C. 7-8.

О средневековой немецкой традиции и ее влиянии на русскую грамматику, см.: Захарьин. О немецком... C. 7-17.

Подробнее см.: Петрова. Восприятие... C. 318-363.

О таком подходе см.: Kristeva J. Bakhtine, le mot, le dualogue et le roman // Critique 239 [Avril] (1967). P. 88-112.

BETA VARGA Оценка русско-украинских отношений с середины XVII до начала XVIII вв. в современной русской и украинской историографии В историографии русско-украинских отношений есть немало дискуссионных проблем, одна из наиболее спорных – вопрос о вхождении Украины в состав Российского государства в середине XVII века и его последствиях. В своей работе я хотела бы на основании доступных мне материалов провести сравнительный исторический анализ «новых» результатов украинской и русской историографии до 2004 года, касающихся 350-й годовщины Переяславской Рады с точки зрения дискуссионных вопросов по данной проблематике.

Современная украинская историография

Вследствие широкомасштабных изменений в жизни Украины и России начавшееся после распада Советского Союза становление современной украинской государственности существенно повысило интерес к проблеме ее зарождения и развития, к проблеме особого статуса украинских земель в составе Российского государства. Выдающиеся украинские историки 90-х годов прошлого столетия1 стремились к обновлению украинской национальной историографии и попытались найти новые решения относительно противоречивого треугольника польско-украинскорусской истории.2 Обращением к эпохе Богдана Хмельницкого как «основателя украинского государства» современная украинская историческая наука хотела бы доказать непрерывность государственной незавиBeta Varga симости Украины. Соответственно, требованиям нового времени историческая интерпретация современных украинских историков, порвавших с «советскими схемами», не заставила себя долго ждать.3 Если рассмотреть богатый материал украинской историографии 1990-х годов, касающейся русско-украинских отношений XVII века, то можно заметить, что исследователи явно обращаются к творчеству М.С. Грушевского и его соратников (В. Антонович, В. Липинский, И. Крипьякевич). По убеждению этих авторов, нет сомнений, что термин «казацкий» в словосочетании «казацкое восстание» или «казацкая война» отрицает национально-освободительную борьбу, поэтому следует отказаться от его употребления.4 В 1995 и в 1998 гг. на научных конференциях, посвященных 400-й годовщине Хмельницкого и начала его восстания, украинские историки сумели определить этапы процесса становления украинской государственности от «казацкого восстания», «национально освободительной войны» и «национальных революций» до рождения «самостоятельного национального государства».

В период распада СССР появилась возможность ознакомиться с такими публикациями украинских исследователей досоветского периода,5 в которых выводы авторов противоречили выводам классического российского «имперского нарратива», согласно которому украинцы считались этническими русскими, а «Малороссия» – неотделимой провинцией Российской империи. Российские историографические традиции, таким образом, игнорировали Украину как отдельный субъект истории.6 Украинские историки до М.С. Грушевского стремились лишь немного изменить имперский нарратив, определить внутри традиционной русской схемы достойное место для украинской истории.7 Открытый разрыв с «традиционной схемой» русской истории появился в работах М.С. Грушевского,8 что выразилось в обособлении украинской истории от русской и новой периодизации украинской истории.9 Таким образом, нельзя считать случайным то, что его называют «звёздой украинской историографии»10 и одним из праотцов украинской независимости.11 В первой четверти XX века украинская национальная историография, соединившая научные подходы Грушевского, стала господствующей в Западной Украине.12 С 1954 г., в связи с празднованием 300-летия «воссоединения» Украины с Россией, в печати появилось значительное количество историографических обзоров и рецензий,13 в которых русско-украинские контакты освещались односторонне. Тезис о «старшем брате», русском народе, как главной силе в ходе «воссоединения» в исследованиях данного периода становится ведущим, а объединение украинского и Оценка русско-украинских отношений...

русского народов признаётся естественным завершением многовекового процесса их сближения.14 В целом, до наших дней господствует украинская национальная историография, соединившая научные подходы Грушевского, но имеются и более объективные подходы к анализу русско-украинских отношений в XVIIXVIII вв. Таким образом, нет сомнений, что эти современные тезисы являются новыми только по сравнению с «советскими аксиомами».

Я не берусь в рамках своей короткой статьи дать полный историографический обзор проблемы, а лишь хотела бы изложить «новые» результаты украинской историографии начала XXI века.

Сама Переяславская Рада и последующая история русскоукраинских связей до наших дней находятся в сфере острейших политических дискуссий, поэтому 350-й юбилей Переяславской Рады в 2004 году был прекрасным поводом для того, чтобы ещё раз вернуться к этим проблемам.

В юбилейном сборнике,15 содержащем материалы заседания Научного Совета РАН «История международных отношений и внешней политики России», проведённого в 2004 году и посвященного 350-летию Переяславской Рады, украинский историк В.Н. Горобец16 высказал убеждение, что «Тезисы к 300-летию воссоединения Украины с Россией...»

1954 года стали для современных украинских историков своеобразной «Берлинской стеной», не разрушив которой, нельзя было построить новую отечественную историографию.17 Автор акцентирует убеждение, что 1) «закономерность» исторического развития двух братских славянских народов»; 2) дефиниция «Освободительная война»; 3) историческая предопределённость Переяслава; 4) «воссоединительный характер» событий 1654 года, практически полностью вышли из употребления. Среди основных побудительных внутренних мотивов, которые привели Хмельницкого к договору с царем, В.Н. Горобец выделяет необходимость легитимации авторитетом православного русского царя гетманской власти, а также правового закрепления особого привилегированного статуса казачества и его старшины.18 Исходя из этих замечаний, автор приходит к такому выводу, что политикоправовое качество договора 1654 года можно классифицировать как политическую автономию Гетманата, в то время, как соглашение 1659 года трансформировало её в автономию административную, очертания которой сохранялись вплоть до реформ Петра I.19 Уникальность «юбилейной статьи» В.Н. Горобца состоит в том, что историк дополняет тезисы современной украинской историографии, касающиеся юридического статуса Украины в составе России, новым, 132 Beta Varga можно сказать, более объективным положением о политической автономии.

В «юбилейном 2004 году» на Украине вышла в свет новая книга20 по проблеме Переяславской Рады, а также вопросам исследования русско-украинских отношений данного периода. Один из её авторов, Тарас Чухлиб, уделяет особое внимание тому обстоятельству, что на самом деле ни украинская, ни российская стороны не выполняли большинства договоренностей. Таким образом, можно говорить лишь о номинальном царском протекторате над Украинским государством в XVII веке. Автор затрагивает многие аспекты этой тематики и обосновывает свой вывод следующими данными: 1) происходившие после 1654 года международные и внутриполитические события ясно засвидетельствовали несоблюдение Украиной соглашения с Москвой; 2) Московское государство также не выполняло взятых на себя в Переяславском договоре обязательств, ведь в 1656 г. оно подписало Виленский документ с Речью Посполитой; в 1665 г. согласно т.н. «Московским статьям» Левобережная Украина должна была превратиться в сословную автономию; в 1667 г. Россия заключила Андрусовское перемирие с Польшей, а «вечный мир» 1686 г. зафиксировал окончательный крах украинскомосковских договоренностей.21

Российская историография

В отличие от украинской, российская историография уделяла вопросам «Хмельниччины» очень мало внимания,22 да и сегодня попрежнему не располагает большим количеством исторических трудов по вопросу русско-украинских отношений данного периода.

В начале 90-х годов ХХ века российские историки принимали тот факт, что украинские исследователи резко критикуют советские «Тезисы о воссоединении Украины с Россией», и соглашались с тем, что эти аксиомы необходимо пересмотреть. Но в то же время они считали научно необоснованным утверждение украинских коллег, что: «целью национально-освободительной войны являлось создание и закрепление независимой державы на Украине».23 В этих работах авторы обращают внимание на то обстоятельство, что «Московский вариант» был одним из приоритетных во внешнеполитическом курсе украинского руководства на всем протяжении национально-освободительной войны.24 Русские историки имели серьёзные сомнения по поводу того, что основной идеей Переяславского договора было закрепление «государственной Оценка русско-украинских отношений...

самостоятельности», и подняли вопрос о том, что юридически статус Украины соответствовал статусу автономной части Российского государства.25 В 2004 – «юбилейном» – году на уже упомянутом выше заседании Научного Совета РАН «История международных отношений и внешней политики России», посвящённого вопросам истории русскоукраинских отношений, российский академик А.Н. Сахаров во вступительном слове подчёркивал, что исследователи должны согласиться с такими абсолютно бесспорными фактами, что у украинского и российского народов существовала общая древнерусская государственность, но после падения Киевской Руси Москва к XV веку приобрела свою независимость, в то время как украинская государственность пробивала себе дорогу очень сложно, очень тяжело. Российский академик считает обоснованным, что Переяславская Рада лишь открыла процесс присоединения Украины к России; и до сих пор является спорным вопрос, что это было за государство, было ли это подданство или подчинение, но, по убеждению российского историка, можно предложить, что это была конфедерация.26 В этом же «юбилейном» сборнике российские историки Н.М. Рогожин и Г.А. Санин27 обращают внимание на то обстоятельство, что независимо от того, что Богдан Хмельницкий надеялся на обретение независимости Украиной, в конце концов, единственным шансом спасти украинскую государственность было воссоединение двух славянских народов-братьев в едином конфедеративном государстве.28 Но после смерти Хмельницкого – отмечают авторы – при избрании слабовольных гетманов постепенно ограничивались и их права, что было в первую очередь связано с реакцией старшины на попытки гетманов установить личную неограниченную власть. Таким образом, подчёркивают историки, дело здесь было не в сужении автономии Украины независимо от того, что российские правители, очевидно, не поддерживали монархических планов гетманов.29 В.А. Артамонов30 в своей статье подчеркнул, что нельзя не признать, что Россия стремилась ликвидировать украинскую государственность, однако, сводить украинско-русские отношения XVII–XVIII вв.

только к экспансии Москвы и поглощению гетманщины было бы односторонним заключением.31 Исследователь дополнил свой вывод и тем фактом, что после смерти Богдана Хмельницкого Гетманщина стала дробиться на части, и украинская государственная идея, не входившая в личные планы старшинской верхушки, деградировала. По убеждению Артамонова, неоспоримым фактом является то, что для России воссоBeta Varga единение с Украиной ускорило превращение царства в империю, но вместе с этим это событие имело позитивные последствия и для Украины: во-первых, объединение (в перспективе) разделенных украинских земель в рамках России; а во-вторых, если в Речи Посполитой украинский старшина не нашел места, то по «Жалованной грамоте» 1785 года украинская знать уравнивалась в правах с российским дворянством.32 У историков-специалистов России также существуют разные точки зрения исследователей, есть такие историки, как Т. Яковлева, которые рассматривают русско-украинские отношения, начинающиеся с середины XVII века, в несколько иных оттенках. В своей работе33 2004 года о социально-политической борьбе на Украине в 1660-е годы XVII века, она подчёркивает, что этот период характеризовался острыми противоречиями и напряженностью, основными причинами которой были:

1) незавершенность государственного строительства, начавшегося в гетманство Б. Хмельницкого; 2) борьба старшинских группировок за власть в 60-е годы, приведшая к двоегетманству и разделу Гетманщины; и 3) жесткая политика Москвы по отношению к Гетманщине и стремление лишить «своевольных» гетманов реальной власти, что и делало невозможным завершение государственного строительства на Украине.34 В отличие от части российских историков, Яковлева понимает под «Гетманщиной» то государственное образование, которое возникло на Украине как результат событий 1648–1654 годов в форме казацкостаршинской республики и которое долгое время сохраняло черты суверенного государства после 1654 года.35 В другом юбилейном сборнике36 Т. Яковлева подняла вопрос о том, что сами русско-украинские отношения необходимо рассматривать в их генезисе со следующей хронологией: 1) 1654–1656 гг. – между Украиной и Россией появились «союзнические отношения» и в этом «времени компромисса» обе стороны делали вид, что Переяславское соглашение остаётся в силе; 2) 1657–1660 гг. – отношения стали «стратегическими» и московское правительство пыталось оказывать давление, чтобы урезать власть гетманов; 3) 1660 г. – Чудновская катастрофа полностью изменила отношение Москвы к «украинскому вопросу»; 4) 1664 г. – поляки смирились с необходимостью поделиться частью Украины после провала на Левобережной Украине в 1664 году;

5) 1667 г. – по Андрусовскому договору Россия и Речь Посполитая разделили между собой «непокорную» Гетманщину.37 По убеждению Яковлевой, связь Гетманщины и России, в соответствии с соглашением 1654г., можно рассматривать как своеобразную форму вассалитета, но Оценка русско-украинских отношений...

на практике договор не действовал, и фактически Украина осталась совершенно независимой.38

–  –  –

История проблемы русско-украинских взаимоотношений является одной из наиболее политизированных страниц истории Украины. Распад Советского Союза, изменение политической ситуации привели к появлению множества работ по проблемам гетманщины; возникла необходимость в создании новой концепции событий. Отсутствие в архивах подписанного оригинала «Статей» дало возможность произвольного толкования их содержания и самого духа и смысла Переяславского договора и самих русско-украинских отношений.

Можно отметить, что за прошедшие со времени распада Советского Союза годы вплоть до наших дней оценки русско-украинских отношений не претерпели на Украине значительной метаморфозы. Если мы хотим сделать выводы на основе анализа современной украинской историографии, то можно заключить, что большинство современных украинских историков39 считают, что в ходе «национальноосвободительной войны» сложились не «элементы» украинской государственности, а сама государственность.

Исследуя представления, связанные с данной темой в современной российской историографии, следует вывод, что Русское государство никоим образом не ущемило прав украинского народа, а значит, никаких насильственных действий в отношении Украины применено не было.

В современной российской историографии имеет место и убеждение, что принятие Украиной протектората русского царя было добровольным, и в народном сознании Переяславский акт был именно воссоединением. Отсутствие серьёзного исследования истории Украины в России имеет ряд негативных последствий, в первую очередь – возобновление старой схемы «воссоединения Украины с Россией».

Современная украинская историография в большинстве своем говорит о гнусном захвате и лишении независимости Украинского государства в 1654 г., а российские историки, оппонируя своим украинским коллегам, говорят о добровольности принятия решения о вхождении Украины в состав России.

Изучая «юбилейные» исторические работы, мы можем сделать вывод, что события периода «Руины» и до наших дней значительно менее исследованы историками по сравнению с Хмельниччиной. Необходимо 136 Beta Varga отметить и даже практически полное отсутствие исследований, посвящённых непосредственно русско-украинским отношениям.

В заключение автор статьи не может не высказать своё собственного мнения: в общем, мы согласны с тем объективным утверждением венгерского историка Шандора Гебеи, что Гетманщина на самом деле официально не являлась суверенным государством, однако, нельзя отрицать различных этапов эволюции государственности и тот факт, что во время гетманства Богдана Хмельницкого Украина имела «видимость независимости».40 Примечания Смолій В.А., Степаньков В.С. У пощуках нової консепції исторії визвольної війни українського народу XVII ст. Київ: Наукова думка, 1992; Смолій В.А., Степаньков В.С. Богдан Хмелницький. Соціально-політичний портрет. Київ: Либiдь, 1993; Горобець В.М. До питания про еволюцію гетьманськой влади в Україні у першій половині XVIII ст. // Український історичний журнал (далее – УIЖ). 2–3 (1993). С. 70-74.

Гебеи Ш. Оценка «эпохи Хмельницкого» (Хмельниччины) в постсоветской украинской историографии // Новые направления и результаты в русистике. – New Directions and Results in Russistics. Budapest: Magyar Ruszisztikai Intzet, 2005. С. 109.

Гебеи Ш. Степень независимости Украинского гетманства (середина XVII века) // Московия: специфика развития. – Muscovy: The Peculiarities of its Development. Budapest: Magyar Ruszisztikai Intzet, 2003. С. 184.

Смолій В.А., Степаньков В.С. Українська національна революція 1648– 1676 рр. // УІЖ 3 (1998). С. 7.

Летопись Самовидца по новооткрытым спискам. Киев, 1878. С. 33; Летопись Григория Грабянки. Киев, 1854. С. 20; Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России от водворения славян в сей стране до уничтожения гетманства. Спб., 1903;

История Русов или Малой России Москва, 1846; Костомаров Н.И. Богдан Хмельницкий. СПб., 1884. Т. I. С. 303.; Кулиш П.А. Отпадение Малороссии от Польши.

М., 1887–1889. Т. I. С. 183; Hruschewskyj M.S. Die ukrainische Frage in historischer Entwicklung. Wien, 1915. Р. 38.

Устрялов Х.Г. Русская история. СПб., 1839. С. 16; Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. М., 1856. С. 425-428; Соловьёв С.М.

История России с древнейших времён. С.-Пб., 1851–1879. С. 15.

Лишь в конце XIX века некоторые украинские исследователи начали высказывать мысль о том, что Украина во всем, по своему языку, литературе, истории, политике, отличается от России. См.: Костомаров Н.И. Мысли о федеративном Оценка русско-украинских отношений...

начале в древней Руси // Основа 1 (1861). С. 12-58; Костомаров Н.И. Две русские народности // Основа 3 (1861). С. 33-80; Антонович В.Б. Бесіди про часи козацькі на Україні. Чернівці, 1897. С. 6-7.

Грушевський М.С. Звiдки пiшло українство i до чого воно йде. Київ, 1917;

Грушевський М.С. Українська самостійність й її історична необхідність. Київ, 1917;

Грушевський М.С. Звичайна схема «руської» исторії і справа раціонального укладу історії східного слов'янства... // Винар Л. Найвидатніший історик Михаиль Грушевський (1866–1934 рр.). // Сучасність 4 (1985). С. 102-103.

Ростовська О.В. Національно-державницькі ідеї М.С. Грушевского // М. Грушевский – историк, общественный и политический деятель, человек. Материалы международной научной конференции. Филиал МГОПУ им. М.А. Шолохова.

Уфа, 2005. С. 33-36.

Бовуа Д. Споры историков Франции, России и Польши вокруг Украины / Руси // Перекрёстки: Журнал исследования восточноевропейского пограничья 12 (2004). С. 74.

Савенко Е. Миссия Грушевского. Казанский ссыльный стал главой украинского государства // М. Грушевский – историк, общественный и политический деятель, человек. Материалы международной научной конференции. Филиал МГОПУ им. М.А. Шолохова. Уфа, 2005. С. 56.

Кохут З. Развитие украинской национальной историографии в российской империи // Перекрестки Журнал исследований восточноевропейского пограничья 3–4 (2006). С. 78.

Напр.: Бойко И.Д. Трехсотлетие воссоединения Украины с Россией. Киев:

О-во по распространению полит, и науч. знаний Укр. ССР, 1954; Бойко И.Д., Голобуцкий В.А., Гуслистжй К. Воссоединение Украины с Россией. М.: Изд-во АН СССР, 1954; Голобуцкий В.А. Богдан Хмельницкий великий сын украинского народа. Киев: Госполитиздат УССР, 1954; Дядиченко В., Стецюк Е. Борьба украинского народа за воссоединение Украины с Россией. Киев: Государственное издательство политической литературы УССР, 1954 и. т. д.

Барзул Е.Н. Русско-украинские связи середины XVII века в советской историографии. Авореф. дисс. на соискание уч. ст. канд. ист. наук. Омск, 2005. С. 19.

История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках. М.: Институт российской истории РАН, 2006.

Горобец В.Н. Проблема Переяславской Рады 1654 года и украинскороссийских отношений второй половин XVII века в современной украинской историографии // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках. М.: ИРИ РАН, 2006.

Там же. С. 17.

Там же. С. 18.

Там же. С. 20.

138 Beta Varga Переяславська рада очима істориків та мовою документів / Укл. Гуржій О., Чухліб Т. Київ: Україна, 2004.

Мозговой В.С. Взаимоотношения России и Украины в середине XVII– XVIII вв.: современная оценка. Иркутск, 2008.

Соловьёв С.М. История России. М., 1860; Ключевский В.О. Курс русской истории. Москва, 1957. Т 3.

Заборовский Л.В. Переяславская рада и московские соглашения 1654 года:

проблемы исследования // Россия-Украина: история взаимоотношений / Ред.: А.И.

Миллер, В.Ф. Репринцев, Б.Н. Флоря. М.: Языки. русской культуры, 1997. С. 40.

Санин Г.А. Антиосманские войны в 70–90-е годы XVII века и государственность Украины в составе России и Речи Посполитой // Россия-Украина: история взаимоотношений. С. 63-66; Яковлева Т. Генезис государственной идеи в Украине на примере договоров с Польшей и Россией // Россия-Украина: история взаимоотношений. С. 51-60. Заборовский Л.В. Переяславская Рада и московские соглашения 1654 года. проблемы исследования // Россия-Украина: история взаимоотношений.

С. 39-50; Горобец В.М. Украинско-российские отношения и политико-правовой статус Гетманщины (вторая половина XVII – первая четверть XVIII века // РоссияУкраина: история взаимоотношений. С. 77-88; Баранова О.В. Российско-украинские договоры в XVII–XVIII вв. (2002). – http://www.dissercat.com/content/rossiiskoukrainskie-dogovory-v-xvii-xviii-vv (апрель, 2017).

Баранова О.В. Российско-украинские договоры в XVII–XVIII вв.

История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках. С. 4-6.

Рогожин Н.М., Санин Г.А. Россия и Украина в XVI–XVII веках // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках. С. 8-14.

Там же. С. 10-11.

Там же. С. 13.

Артамонов В.А. Украино-русская «конвергенция» в последней трети XVIIXVIII вв. // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках.

С. 21-30.

Там же. С. 22.

Там же. С. 23.

Яковлева Т.Г. Социально-политическая борьба на Украине в 60-е годы XVII века. Внутренние и внешние факторы Руины // Автореф. дисс. на соискание уч. ст.

докт. ист. наук. СПб., 2004.

Там же. С. 35.

Там же. С. 2.

Яковлева Т. Проблемы русско-украинских взаимоотношений в середине XVII в. // Україна-Росія: діалог історіографій – Матеріали міжнародної наукової конференції Київ-Чернігів, 2007. С. 47-51.

Оценка русско-украинских отношений...

Там же. С. 50-51.

Яковлева Т. Судьба Гетманщины в середине XVII века // Памяти Ю.Д. Марголиса: письма, документы, научные работы, воспоминания. СПб.: Серебряный век – Контрфорс, 2000. С. 563-564.

Сущинський Б. Козацькі вожді України. Одеса: Альфа-Омега, 1998. С. 294;

Шевчук В.П., Тараненко М.Г. Історія української державності. Київ: Либідь, 1999.

С. 199; Крикун М.: Між війною і радою. Козацтво правобережної України в другій половині XVII – на початку XVIII столітятя. Київ: Критика, 2006. С. 13; Щербак В.

Українське козацттво: формубання соціалпного стану. Друга половина XV – середина XVII ст. Київ: Киэво-Могилянська академія, 2006. С. 251; Чухлиб Т. Шлях до Полтави: Україна і Росія за доби гетьмана Мазепи. Київ: Невідома Україна, 2008.

С. 33; Чухлиб Т. Козаки і Монархи – Міжнародні відносини ранньомодерної Української держави 1648-1721 рр. Київ: Видавництво імені Олени Теліги, 2009.

С. 77; Дещинський Л.Е. Історія Україні та ії державності. Курс лекцій: Нвч.

посібник Львів: Видавництво Львівської Політехніки, 2009. С. 122; Яковенко Н.

Нарис історії середньовічної та ранньомодерної України. Київ: Критика, 2009.

С. 354.

Гебеи Ш. Степень независимости Украинского гетманства (середина XVII века) // Московия: специфика развития. – Muscovy: The Peculiarities of its Development. Magyar Ruszisztikai Intzet. Budapest, 2003. С. 194.

М.Ю. САВЕЛЬЕВА Феномен самозванчества и особенности народного восприятия верховной власти в России XVII–XVIII вв.

(ТЕЗИСЫ) Самозванчество – исторически закономерный феномен, сопутствующий становлению и функционированию различных форм светской и религиозной власти и являющийся «побочным продуктом», «изнанкой» властных отношений, одним из признаков вырождения их в форме произвола. В этом смысле опыт самозванчества можно рассматривать как универсальный. 1 Однако среди множества его проявлений в силу разных причин наиболее интересно и противоречиво политическое самозванчество монархического типа. Возможно, потому что монархическая власть формировалась в тесной связи с представлениями о сущности сакрального, и в какой-то мере на их основании, в то же время оставаясь светской властью. Изучение этой формы самозванчества позволяет понять некоторые важные характеристики верховной власти, которые при других обстоятельствах остаются неявными или сохраняют видимость понятных.

Как и любое проявление общественного конфликта, политическое самозванчество выступает одним из следствий обостряющихся противоречий во взаимоотношениях ведущих классов и сословий. Наиболее частое появление самозванцев пришлось на завершение становления феодализма и переход к раннекапиталистическим отношениям, в которых монархия не только всё ещё остаётся преобладающей, но и укрепляет свою структуру. Впрочем, эта связь с объективным основанием слишком опосредована, чтобы проявляться и восприниматься однозначно. К тому же, её одной недостаточно для появления самозванцев.

Феномен самозванчества...

Гораздо более явными и конкретными причинами являются кризисные черты и противоречия, либо же радикальные реформы в структуре верховной власти. К примеру, длительные междоусобные войны или войны с внешними врагами в результате успешного завершения, как правило, приводят к усилению централизации верховной власти путём ограничения вольностей благородных сословий вплоть до установления абсолютной монархии и создания единой рационализированной вертикали власти. Это всегда вызывает недовольство со стороны ущемлённых в правах классов. И появление самозванцев является одним из старинных способов «восстановления утраченной справедливости». При этом «справедливость» понимается не как всеобщий и объективный принцип регулирования общественных отношений (по обычаю или на основе юридического права), а в своём субъективном проявлении – как реализация неких индивидуальных интересов и целей, выдаваемых за всеобщие. При этом, как правило, используются случайно подвернувшиеся средства, и лишь теми, кто в состоянии организовать, профинансировать и воплотить в жизнь эти замыслы.

Это означает, что путь, которым самозванцы приходят к власти, – это путь переворота, а не революции. В случае если самозванец принадлежит ко двору или является членом правящей фамилии, это будет локальный дворцовый переворот, не обязательно перерастающий в гражданскую войну.

Конечно, налицо будет прямая узурпация власти, однако самозванство при этом будет лишь частичным или относительным, поскольку захватчик действует от своего реального имени и сохраняет его в дальнейшем, подтверждая тем самым некоторую объективность своих прав. Таков, к примеру, дворцовый переворот 25 ноября 1741 г., когда на престол взошла Елисавета Петровна. Дочь Петра, с одной стороны, была внебрачной и, следовательно, не обладала формальным правом престолонаследования, и потому самостоятельно огласила себя преемницей трона. С другой стороны, она смогла использовать собственное уязвимое положение как преимущество, объявив юридически более правомочных претендентов на престол неправомочными именно в силу своего исключительного близкого Петру происхождения. Но если претендентом на престол оказывается посторонний, случайный субъект, тогда переворот неизбежно будет военным, вовлекающим в себя всё государство, а захватчик – не только узурпатором, но и полным самозванцем, осознанно выступающим как другое лицо.

И со стороны его могут поддерживать только в этом качестве.

Успешность переворота зависит от многих обстоятельств, – прежде всего, конечно же, от степени одобрения и поддержки ближайшего 142 М.Ю. Савельева окружения, а в конечном счёте от отношения всего народа; но немалую роль играют факторы, выбивающиеся из общей картины отчуждённых логических связей, и касающиеся особенностей общественной психологии. В частности, личные, индивидуальные качества, которые позволяют самозванцам впоследствии удерживать власть или терять её. Впрочем, есть всё же одна безусловная закономерность: самозваный опыт, основанный всецело на чуде (спасении, воскрешении и проч.), ни разу не был удачным. И всё потому, что это ложное, иллюзорное основание не способно трансформироваться в реальное пространство рациональных и прагматичных отношений власти. Самозванец, конечно же, должен позиционировать себя как «своего», поскольку речь идёт о фамильной преемственности, для которой сложно подобрать аналог. Тем не менее, мера «свойскости» должна соблюдаться. К примеру, Екатерина Алексеевна свергла законного супруга, изначально будучи в статусе официального возможного претендента на престол и регентши малолетнего Великого князя Павла Петровича. Иными словами, она оставалась самой собой и не была случайным человеком. Поэтому, понимая всю противоправность и аморальность её поступка, ей всё же могли доверять. Но никакие чудесным образом спасшиеся наследники не могут избавить общество от сомнений в подлинности их происхождения.

История убедительно свидетельствует, что даже самый искренний и всеохватывающий эмоциональный всплеск со стороны народа рано или поздно сменяется более взвешенным рациональным отношением. Чудо требует конкретных подтверждений или хотя бы повторения. А оснований для этого нет.

В зависимости от причин, поставленной цели, избранных средств достижения выделяют несколько форм самозванческого опыта. Наиболее предсказуемыми и распространёнными являются экспансивное и имманентное. Первое в большей степени обусловлено исключительными внешними обстоятельствами (экономический и политический кризис, военная интервенция, несовершенство властной системы) и само впоследствии их провоцирует. Так было во времена Великой Смуты и во второй половине XVIII века. Лжедмитрии, княжна Тараканова, Пугачёв – экспансивные и безусловные самозванцы. Такие проявления самозванчества вполне закономерны, хотя и не являются выражением исторической необходимости, ведь они – следствия в чистом виде; не будь внешних негативных факторов, не было бы и самозванцев. При этом лица, претендующие на царственные роли, чаще всего совершенно случайны.

Имманентное самозванчество – иначе «самопровозглашенчество» – формально подобно экспансивному; это экспансия внутренняя, Феномен самозванчества...

спровоцированная теми же самыми противоречиями, но воспринятыми и пережитыми на индивидуально-личностном уровне, как личная драма – как противоречия между членами правящей династии. В этом случае самозваный акт, напротив, кажется случайным, в то время как выбор самого претендента оказывается наиболее вероятным и закономерным. Так было в моменты восшествий на престол Елисаветы Петровны и Екатерины II, когда жертвами их политических амбиций становились ближайшие родственники и законные наследники, а им самим приходилось захватывать верховную власть насильственным путём.

Эти опыты могут проявляться одновременно – взаимодополняться или же осуществляться автономно, не противореча друг другу, поскольку имеют единое рациональное основание – осознанное стремление отдельных субъектов или общественных групп сместить конкретных представителей верховной власти, не важно, с какой целью. Но поскольку имманентные самозванцы имеют непосредственное отношение к власти, в таких случаях всегда имеют место заговоры.

Однако есть ещё один любопытный опыт самозванчества, который тоже отражает кризисное состояние субъективных настроений в обществе и является показателем определённого мировоззренческого упадка и общественной дезориентированности, однако, может исключать внешнего претендента на власть. Такой опыт проявляется крайне редко и показывает, в первую очередь, уровень стихийного всеобщего недовольства правителем, и лишь потом – чьи-то личные амбиции. И, что очень важно, не только в периоды социально-экономического и политического упадка, но и, как ни удивительно, подъёма. Это так называемое мнимое или псевдо-самозванчество, когда законный верховный правитель воспринимается как самозванец лишь потому, что общество оказывается не готовым принимать его политический стиль. Представления о «самозванце на троне» могут быть наивными (народнопсихологическими), когда в общественных низах постепенно формируется искренняя уверенность в том, что «царь не настоящий», сопровождается нелегальной или полулегальной поддержкой оппозиционной части правящей верхушки. Так было после возвращения Петра Алексеевича из Европы. Однако эти представления могут быть и вполне осознанными, и даже тщательно спланированными идеологическими приёмами с весьма прагматичной целью – не допустить прихода к власти или хотя бы ограничить реальную власть. Такие настроения были под конец правления Анны Иоанновны, когда Елисавету Петровну многие воспринимали как «незаконную дщерь», то есть потенциальную самозванку. Такая же угроза нависала над Екатериной II, вынужденной 144 М.Ю. Савельева пойти на свержение законного мужа и престолонаследника. В результате ей, как известно, удалось обернуть угрожающую ситуацию в свою пользу и позднее даже посеять в народе недоверие к собственному сыну. Для этого она не препятствовала распространению слухов о возможном внебрачном происхождении Павла Петровича, – фактически, готовила почву для восприятия его как самозванца. Поэтому изоляция Великого князя от прямого участия во власти и назначение наследником великого князя Александра казались вполне естественными.

Таким образом, можно сделать некоторые выводы, касающиеся закономерностей проявления опыта самозванчества и его результатов.

Во-первых, его характер зависит от степени абсолютизации верховной власти и меры рациональности её восприятия в обществе, при отсутствии развитой сферы публичного права и ограничение её индивидуальным правом. Чем сильнее, последовательнее и рациональнее власть, тем она понятнее для своих подданных. И тем менее спонтанным и наивным является самозванческий опыт и чаще появляются незаконные претенденты на трон. С установлением абсолютной монархии и утверждением принципов просвещения самозванчество становится весьма действенным способом влияния на власть, а в отдельных случаях – единственным, хотя и не легитимным способом её достижения.

Тем самым, самозванчество изобличает не только свою противоправность, но и мифологическую сущность, поскольку осуществляется как неосознанная подмена смысловых связей: формируясь как замысел на основании объективных целей, оно реализуется субъективными средствами – желанием отдельных субъектов прийти к власти любой ценой и установлением хаотичных личных связей.

В конце концов, средства вытесняют цель и занимают её место. Различные типы отношений подменяют друг друга или отождествляются – к примеру, отношения власти и отношения собственности; самозванцы могут не различать их. Поэтому сущность опыта самозванчества – не реформация общественного устройства и даже не реформация власти, а лишь её перераспределение на основе оценки индивидуально-личностных качеств правителя. Иначе говоря, смена династии.

В то же время самозванчество социально и политически не продуктивно, поскольку не самодостаточно. Оно направлено на решение сиюминутных задач путём достижения сиюминутных целей, но не может стать основанием дальнейшего развития общественных отношений.

Иными словами, оно – не идея, на основании которой формируется индивидуальное и общественное мировоззрение и возникают новые социальные структуры. Оно – безыдейно, авантюра, вспомогательное средФеномен самозванчества...

ство достижения цели, не имеющей прямого отношения к происходящему в обществе и государстве. Оно – способ захватить, присвоить власть и сделать её средством самоутверждения. Поэтому самозванец должен, в конце концов, бороться за собственное имя, потому что только так может доказать личную необходимость. Например, Екатерина Алексеевна публично позиционировала себя идейной преемницей Петра («Первому – Вторая»), а Павел Петрович – родственными связями («Прадеду – правнук»).

Впрочем, стремление к безраздельному обладанию властью вполне понятно: именно опыт самозванчества высвечивает пределы возможного отношения к власти, точнее, весь построен на представлении о непосредственном, почти физическом, единстве «вот этого» индивида и властного опыта. Поэтому для самозванца важно, чтобы его воспринимали не просто как «фигуру», «единицу», «носителя» власти, «одного из», а именно как полное и окончательное, а главное – безальтернативное её воплощение. Самозванец неосознанно пытается доказать, что не власть делает индивида правителем, а наоборот – конкретный индивид, предназначенный для правления, формирует пространство властных отношений. Причём, не организовывает уже наличные принципы и структуры власти, а продуцирует их собственными действиями и мыслями, буквально творит их, пытаясь убедить окружающих, что никто другой на это не способен. По-другому и быть не может: самозванец появляется внезапно (степень внезапности зависит от степени авантюрности общей ситуации), а зачастую просто ниоткуда, и своим появлением вносит хаос и смятение в устоявшиеся отношения. В отдельных случаях ему удаётся даже поломать их. И если он не способен предложить ничего более продуктивного как носитель власти, он старается всеми силами завоевать расположение ближайшего окружения и одобрение народа личным обаянием или популистскими мероприятиями. Но даже и тогда, когда он оказывается талантливым правителем, он никогда не забывает, каким путём ему досталась власть, и старается сохранить личную приязнь с ближайшим окружением и народом. Так делала, к примеру, Екатерина Вторая, – нельзя не признать, что весьма успешно.

В любом случае, присвоение власти оказывается невозможным, – власть не предметна и не вещна, потому не может принадлежит никому, иначе она не власть; в её процессуальности можно только участвовать.

Поэтому любая такая попытка будет не только незаконной, но и бессмысленной. В этом понимании самозванчество деструктивно: авантюрист сам становится орудием, средством, цель же ускользает, как только он начинает предпринимать реальные действия, и на её месте 146 М.Ю. Савельева формируется совсем другая, отнюдь не великая, а очень жалкая цель – выжить. Истинной же целью завладевает те, кто привёл самозванца к власти, но сам остался в тени, и начинает реализовывать её в соответствии со своими интересами, которые в любом случае оказываются субъективными, ибо реализуются не теми, кто предназначен для этого.

–  –  –

Социальная структура Кунгурского уезда в первой трети XVIII в.

Первая четверть XVIII в. характеризуется как время проведения активных преобразований в России, которые охватили все сферы жизни русского общества: политическое устройство, систему хозяйствования, культуру, социальные отношения. Бесспорно, все преобразования были тесно связаны друг с другом: реформы в одной области с той или иной степенью влияли на изменения в другой. Тем не менее, следует подчеркнуть, что все реформы в наибольшей степени отразились на конфигурации общественного устройства зарождающейся империи, оказав на нее как прямое, так и косвенное воздействие.

В частности, реформы системы государственного аппарата предопределили изменения в системе служилых чинов и заложили новые основы функционирования бюрократии. Военная реформа привела к формированию новых социальных групп – солдат и отставных солдат.

Политика, направленная на создание промышленности, способствовала упрочению положения категории мастеровых людей и формированию группы посессионных крестьян, всецело принадлежавших заводам. Реформа налогообложения предполагала изменение социальной структуры общества, разделив все категории населения на тех, кто платит подати, и освобожденных от этой обязанности.1 Несмотря на многочисленные трансформации государственных и общественных структур, они не могли измениться в одночасье. На сегодняшний день в историографии утвердилось мнение о том, что процессы по преобразованию социальной среды происходили медленно, нововведения не всегда находили общественное одобрение, которое время от времени выливалось в открытое сопротивление начинаниям петровской поры.

148 Е.В. Бородина Целью данной статьи является проследить, каким образом происходило изменение социальной структуры общества в условиях преобразований Петра Великого на примере одного из уездов России. Основное внимание будет сосредоточено на характеристике социальной организации такой административно-территориальной единицы Урало-Сибирского региона, как Кунгурский уезд. Хронологические рамки исследования охватывают первую треть XVIII в., что связано с необходимостью проследить, динамику социальных трансформаций на протяжении всего времени проведения реформ первого российского императора, которая была обусловлена, во-первых, началом рекрутских наборов и городской реформой рубежа XVII–XVIII вв., во-вторых, активными административными и социальными реформами конца 1710-х – первой половины 1720-х гг.

Основой настоящей работы послужили документы, созданные в результате деятельности административно-судебных структур Кунгура первой трети XVIII в. Это, во-первых, материалы переписей, во-вторых, источники, отложившиеся в ходе деятельности региональных административных учреждений, облеченных судебными полномочиями. Выбор источников был обусловлен поставленными перед нами задачами, ведущей среди которых являлась реконструкция социальных процессов в локальном сообществе, имевших наряду с внешними импульсами внутренние основания для развития.

Характеризуя социальную структуру общества, следует отметить его разделение на относительно однородные социальные группы. С одной стороны, структура и состав этих сословных групп определяются государством, стремящимся упорядочить социальную организацию с целью удобства управления. С другой стороны, общество формируется стихийно, расслоение в нем происходит в зависимости от иных факторов.

В соответствии с позицией Б.Н. Миронова, социальное положение индивида можно определить, используя несколько критериев. Среди них – самоидентификация и перекрестная идентификация.2 Несмотря на то, что такие критерии Б.Н. Миронов применял для выделения классов, мы можем использовать их и для определения сословных групп, которые, находясь в условиях социальной реконфигурации, не могли быстро расстаться с прежними ментальными и психическими установками. Наше внимание было сфокусировано на характеристике идентификации и самоидентификации населения уезда. На наш взгляд, процессы идентификации позволяют определить степень принятия местной бюрократией и населением уезда в целом преобразований первой четверти XVIII в. и определить скорость усвоения новых общественных образцов.

Социальная структура Кунгурского уезда...  Кунгур – административный центр Кунгурского уезда – был основан еще в середине XVII в. Несмотря на это, как отмечают многие историки и краеведы, в течение XVII в. город ничем не выделялся, его активное развитие приходится на начало XVIII в. Интенсификация жизни Кунгура и его округи начинается во многом благодаря экономическим реформам Петра I. Здесь происходит становление кожевенного производства и горнодобывающей промышленности. Создание и развитие обоих видов производств, а также статус города – административнотерриториального центра не могли не оказывать влияние на социальную конфигурацию общества.

Постепенный и последовательный рост населения был зафиксирован в ходе процедур государственного налогового учета, в ходе которых под контроль властных структур подпадали все новые социальные группы.3 Так как основное внимание нашей статьи будет сосредоточено на пространстве города Кунгура, куда обращалось население всего уезда для решения судебных конфликтов, и лишь в незначительной степени - на его окрестностях, при анализе материалов переписей мы ограничимся характеристикой социальной структуры города.

По переписным книгам 1679 г. в Кунгуре и его окрестностях было зарегистрировано 68 дворов посадских людей, в которых проживало 203 человека, 22 двора бобылей (44 человека), 73 двора стрельцов (88 человек) и 3 пушкарских двора (5 человек). Кроме того, в городе было зафиксировано 22 двора «нищетских» (52 человека), 1 двор ссыльного (1 человек), 1 двор «заплечного мастера» и 1 двор отставного стрельца (3 человека). В ряде случаев во дворах указанных социальных категорий также проживали подсоседники и захребетники. Отдельно были учтены и живущие у церкви Благовещения пресвятой Богородицы дворы попа, дьякона, дьячка, пономаря, трапезника, вдовой попадьи и просвирницы.4 По «Табели Сибирской губернии ис переписных книг 1710 году дворовому числу и людем» на начало 1710-х гг. в Кунгурском уезде проживало 28700 человек (в число переписанных не вошли представители духовного сословия и церковного клира – «монахи, попы и дьяки»). Среди дворов местных жителей Кунгура и его окрестностей были обозначены домовладения разнообразных социальных категорий. Среди них мы можем найти дворовладения служилых людей (5 дворов дворян и детей боярских, 44 солдатских и драгунских двора, 34 казачьих двора, 20 пушкарских дворов, 8 дворов отставных служилых людей), посадских (103 двора) и крестьян (3004 двора государевых пашенных и 150 Е.В. Бородина оброчных крестьян, 8 дворов архиерейских и монастырских крестьян), государственных бобылей и захребетников (83 двора), мастеровых людей (1 двор). Кроме того, в «Табели» выделены «нищецкие дворы» (25), в которых проживало 1108 человек мужского и женского пола.5 В сводной ведомости в качестве отдельной социальной группы не было выделено нерусское население уезда. Несмотря на это, следует отметить, что его учет в Сибирской губернии велся, о чем говорят переписные книги татарских деревень уездов.6 Дальнейшие контрольно-учетные мероприятия также последовательно охватывали разные сословные группы. В соответствии с указами конца 1719 – начала 1720-х г. в переписные книги попали жители Кунгура разных сословий: крестьяне, посадские и «разночинцы». Не вдаваясь в тщательный анализ достоверности представленных в переписях данных об общей численности населения страны на рубеже XVII– XVIII вв., уже произведенный на высоком уровне такими историками, как М. Клочков, Я.Е. Водарский и другими,7 обратим внимание лишь на сословные группы, которые были выделены в ходе этих государственных мероприятий.

Материалы переписей и последующих ревизий предоставляют ценные сведения об изменениях в структуре как городского, так и сельского населения, позволяя выделить новые социальные группы и выявить основные тенденции развития уезда. В частности, представленная в источниках информация позволяет наблюдать процесс превращения Кунгура в крупный торгово-ремесленный центр. Об этом свидетельствует не только увеличение численности посадских, но и ряд других признаков. В переписной книге 1719 г. были отмечены не только пахотные крестьяне, жившие среди посадских Кунгура (50 дворов), но и посадские люди без пашни, занимавшиеся исключительно торгом, промыслом и «работой» (37 дворов).

Последняя социальная группа имела достаточно высокий уровень благосостояния, о чем свидетельствуют описания дворов этих кунгурцев. В отличие от описаний владений представителей других социальных категорий, называемых в описи «дворишками» и «избенками», при характеристике указанных дворовладений почти не используется уменьшительных суффиксов: в 36 случаях из 37 они называются дворами. В описи владений кунгурских пахотных крестьян используются разные наименования: «дворы», «дворишки», «избенки», что говорит о достаточно высокой степени имущественного расслоения среди крестьян при посаде. В итоговой сводке переписной книги дворы этих посадских названы первостатейными.

Социальная структура Кунгурского уезда...  Наряду с уже указанными социальными группами в переписную книгу за 1719 г. вошли также «города Кунгура жители, которые пашни не имеют и никаких промыслов, кормятца работою» (213 дворов) и бобыли, жившие в посаде (22 двора). Подавляющее большинство их дворов не являлось крепкими хозяйствами, что нашло отражение в их описаниях. Среди кунгурцев, не имевших пахоты и работавших по найму, нашлось лишь 14 сильных дворохозяйств, среди бобылей – 1.

Таким образом, городская среда Кунгура характеризовалась имущественным расслоением. Данные переписной книги 1719 г. отличает использование старой схемы учета населения (по дворохозяйствам) при одновременном выделении более или менее однородных социальных групп. Несмотря на это, итоговая ведомость о количестве кунгурских жителей представлена с использованием группировки по возрасту. Следует обратить внимание, что число бобыльских дворов в городе не изменилось по сравнению с данными переписи 1679 г., тогда как количество дворов посадских и их общая численность возросла более чем в два раза. Переписчики не посчитали необходимым выделить группу «нищие», использовав другой метод группировки по роду занятий, указывая на низкий уровень благосостояния того или иного двора при помощи соответствующей терминологии.8 Как видно из указа от 22 января 1719 г., первоначальным требованием властей было описание состава податного населения в сельской местности, а «о расположении посадских людей указ учинен будет впредь».9 Местная администрация Кунгура, проявив инициативу, предвосхитила требования реформаторов. Канцеляристы создали свою систему и классификацию учета населения города, не имея четких указаний о том, каким образом следовало оформить формуляры документов переписи.10 Возможно, данное начинание было вызвано появлением указа от 17 апреля 1719 г., который предписывал отсылать переписи «всякого чина людей» к бригадиру Зотову до конца года.11 Распоряжение о переписи горожан было артикулировано лишь 16 февраля 1721 г.,12 через месяц после издания Регламента Главному магистрату. В приложениях к данному нормативному правовому акту впервые появились формуляры «к описанию жителей в городах и оных художеств» и «Генеральной росписи всем в городах Российского государства жителям в 1721 году».13 Жителей городов требовалось расписать по следующим группам: «коронные, городовые, церковные, школьные служители», «монастырские служители и обыватели», «временные обыватели шляхетных и ученых», «торговые люди», «художники», «фабриканты и ремесленники», «извозчики крестьянские, работЕ.В. Бородина ные и иные подлые люди», «шинкари», «старые и немощные люди», «гуляки» и «домашние люди».

Сопоставление классификационных сеток переписной книги Кунгура 1719 г. и формуляра генеральной росписи, содержащейся в регламенте, показывает серьезные различия между ними. В первую очередь следует отметить наличие категории пашенных крестьян и бобылей в структуре города. Классификация посадских была произведена очень условно. Появление формуляра и Кунгурской ратуши (1721 г.) не смогло коренным образом изменить ситуацию с учетом и систематизацией населения.

Согласно переписной книге 1721 г., дополнявшей данные 1719 г., в Кунгуре были учтены также разночинцы. В их число попали представители региональной администрации, канцеляристы, «заплечных дел»

мастер, служилые люди по прибору (пушкари и стрельцы) и солдаты, как отставные, так и на действительной службе.

Обратимся к анализу этих социальных категорий. Как и все прочие социальные группы, представители администрации разного уровня были учтены вместе с иными лицами мужского пола, составлявшими их семью или жившими в их дворах.

В отличие от предыдущей переписной книги данные о состоятельности дворохозяйства в новой переписной книге не приводятся, но принцип записи по дворам продолжает действовать. Запись начинается с указания главы семейства (имени должностного лица или канцеляриста), после чего перечисляются дети, братья, отцы, а также работники и иные лица, находившиеся в услужении. Среди работников мы можем встретить как русских, так и «инородцев», как лично свободных, так и крепостных.

Отдельной фиксации подверглись данные о солдатских детях, не указанных ранее в документах. Многие солдаты проживали в Кунгуре самостоятельными дворохозяйствами, а не в гарнизоне. Они были зарегистрированы во главе групп, состоявших из их сыновей, братьев и отцов. В ряде случаев напротив имени и возраста указывались данные о состоянии здоровья детей, требовавшиеся, по всей видимости, для оценки потенциала возможных солдат регулярной российской армии.

Действительно, в переписной книге встречаются солдаты во втором поколении, а также прослеживаются родственные связи между солдатами и солдатскими детьми.

В переписных книгах была сделана попытка разграничения группы отставных солдат, пушкарей и стрельцов от тех, кто находился на службе. Они были объединены в одну группу, вне зависимости от того, являлись ли они служилыми по прибору или входили в состав регулярСоциальная структура Кунгурского уезда...  ной армии. Источник показывает, что среди служилых по прибору в Кунгуре сохранилась лишь категория пушкарей, в том числе пушкарей, состоявших у «горных дел». К началу 1720-х гг. солдаты превратились в стабильную социальную группу, которая была занята не только на службе в гарнизоне и за его пределами. Отставные солдаты были заняты на разнообразных работах, как в самом Кунгуре, так и вне города.14 Из сказанного выше видно, что в переписные книги попала значительная часть населения, не подлежащего податному обложению. Вторая перепись увеличила численность населения Кунгура до 1221 душ м.п. Ревизия 1722–1723 гг. увеличила количество жителей города до 1450 душ м.п., проживавших в 489 дворах. Классификация, использованная переписчиками, была проще той, что предлагалась Регламентом Главному магистрату 1721 г. Все население было поделено на «города Кунгура посадских людей», «нищих, которые живут в богадельне», «нищих-ж» и «явившихся». Кроме того, были учтены посадские, обретавшиеся в работах на железоделательных и соляных заводах в Невьянске, Соли Камской и на Уктуссе.15 Изучение социальных классификаций, использовавшихся в переписных книгах, показывает, что у местных администраторов Кунгура, осуществлявших учет населения в первой четверти XVIII в., возникали сложности с установлением четких критериев для выделения социальных групп, проживавших в городе и примыкавших к нему деревнях.

Что же представляет собой социальная структура, реконструируемая по дошедшей до нас статистике обращений в судебно-административные органы Кунгура первой трети XVIII в.?

Анализ данных описи дел судебно-административных учреждений уезда16 показывает, что в течение всего времени их существования наиболее активно часто в качестве истцов и ответчиков в судебных канцеляриях проходили крестьяне (от 18 до 76% в разные годы на промежутке с 1707 по 1728 гг.). Второе и третье места (в среднем около 10%) делили между собой посадские и представители нерусских народностей (татар, черемис, башкир, вотяков и др.). Во многих случаях при упоминании представителей этих социальных групп называется не их статус – показатель принадлежности к сословию, а должность / принадлежность к государственному учреждению или этническая принадлежность. Данное обстоятельство говорит о некоторой дисперсности данных социальных общностей, где большее значение имели позиция во власти или этническое происхождение.

Все остальные категории населения встречаются в качестве участников судебных процессов гораздо реже (от 1 до 5%). Среди них – предЕ.В. Бородина ставители администрации (должностные лица и канцеляристы), служилые люди по прибору (стрельцы, пушкари и казаки), солдаты и рекруты, иностранные специалисты и военнопленные Северной войны, купцы гостиной сотни, работники и крепостные, бобыли, монахи и церковнослужители и др.

Следует отметить, что в процентном соотношении количество истцов и ответчиков, представлявших указанные выше социальные группы, распределено по годам очень неравномерно. Более или менее стабильно участвуют в судебных разбирательствах представители администрации или канцеляристы и солдаты. Чаще всего подьячие и должностные лица местного аппарата управления выступали в суде в качестве истцов, жалуясь на обвинения в бое, брани и не отдаче долгов.

Солдаты, как отставные, так и на действительной службе, также как минимум раз в год становились истцами или ответчиками.

Солдаты становятся устойчивой социальной группой, которая начинает принимать активное участие в жизни города. Наибольшее количество дел с их участием касалось конфликтов-бесчестий. Солдатам и их родным (в первую очередь – солдатским вдовам) еще требовалось влиться в городское сообщество, еще плохо понимавшее их положение, не имевшее специальных сословных обозначений.

В отличие от солдат участие в процессах служилых по прибору менее стабильно. В частности, если в первое пятнадцатилетие XVIII в.

стрельцы время от времени в качестве истца или ответчика, то впоследствии упоминание данного социального статуса исчезает из судебноследственных документов. По всей видимости, прекращение пожалований в стрельцы привело к прекращению идентификации кого-либо из кунгурцев с социальным статусом стрельца. Эту тенденцию подтверждают и переписные книги 1721 г., где статус отставного стрельца был зафиксирован при описании статуса только одного человека.

Несмотря на то, что переписи Кунгура фиксируют значительный процент пушкарей даже на начало 1720-х гг., в судебно-следственных документах они почти не фигурируют. Данное обстоятельство может быть, с одной стороны, связано с занятостью пушкарей по службе, с другой – с постепенным сливанием представителей этой социальной группы с крестьянством и посадскими. Так как часть истцов и ответчиков в описи дел, поступивших в судебно-административные органы города, идентифицированы как кунгурцы, можно предположить, что среди них могли быть и пушкари, которые соотносили себя с местом жительства, а не с местом в социальной иерархии. Пушкари постепенно вытеснялись солдатами регулярной армии, которые были более мобильны и легко перебрасывались с одного места службы на другое.

Социальная структура Кунгурского уезда...  Иные общественные группы в материалах суда и следствия встречаются редко и со временем перестают в них упоминаться. В частности, категория «гулящие люди» вообще исчезает со страниц судебноследственных документов, не выступая в качестве активного субъекта процесса. Если в первые годы XVIII в. гулящие время от времени являлись инициаторами судебных разбирательств, то к концу 1720-х гг. они перестают проявлять себя в этой сфере.

Такая группа, как «нищие», упоминающаяся в переписных книгах разных лет, в судебном делопроизводстве вообще отсутствует. Бобыли, по описям составлявшие небольшой процент населения, также не активны в инициировании судебных процессов. Можно согласиться с мнением ряда исследователей о том, что они постепенно включаются в состав крестьянства и посадского сословия.

Таким образом, к концу царствования Петра Великого мы можем увидеть процесс постепенного укрупнения социальных групп, составлявших общество Кунгурского уезда. Определение статусов истцов и ответчиков в судебно-следственных документах является показательным, так как позволяет увидеть наиболее многочисленные и активные в социальном отношении группы. Приведенные данные доказывают, что под влиянием преобразований в стране появляются новые, весьма многочисленные социальные группы, тогда как иные постепенно исчезают.

Несмотря на это, в социальной структуре кунгурского общества еще долгое время сохраняются остатки прошлого в лице людей, причислявших себя к «старым» сословиям.

Примечания Анисимов Е.В. Податная реформа Петра I: введение подушной подати в России 1719–1728 гг. Л.: Издательство Наука, 1982. С. 139.

Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начала XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2 тт. Т. 2. СПб.: Издательство Дмитрий Буланин, 2000.

С. 2, 76.

Клочков М. Население России при Петре Великом по переписям того времени.

Т. 1. СПб., 1911. С. 19; Анисимов Е.В. Податная реформа Петра Великого... С. 40.

Найденов Н. (ред.). Кунгур. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1886. С. 1-5.

Russian State Archive of Ancient Acts (далее – RGADA). Senate, fond 248, op. 1, numb. 17, fol. 50, склейка. Благодарю Д.А. Редина за предоставление копии источника.

156 Е.В. Бородина См., напр.: Переписная книга 1710 года подгородных татарских деревень Тобольского уезда переписи тобольского дворянина Степана Никитича Фефилова. – http://genealogia.ru/archives/1690 (апрель, 2017).

Клочков М. Население России при Петре Великом по переписям того времени; Водарский Я.Е. Население России в конце XVII – начале XVIII века. (Численность, сословно-классовый состав, размещение). М.: Наука, 1977. С. 18-58; Кабузан В.М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. М.: Наука,

1990. С. 11-13.

Кунгур – Переписная книга 1719 года. – http://zz-project.ru/perepisi-kungura/ 612-kungur-perepisnaya-kniga-1719-goda (апрель, 2017).

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года (далее – ПСЗРИ), 45 томов. СПб., 1830. Т. 5. С. 621.

Клочков М. Население России при Петре Великом по переписям того времени. С. 117; Анисимов Е.В. Податная реформа Петра I... С. 64 и др.

ПСЗРИ. Т. 5. С. 693-694.

Анисимов Е.В. Податная реформа Петра I... С. 189.

ПСЗРИ. Т. 6. С. 306-309.

Кунгур – Переписная книга 1721 г. – http://zz-project.ru/perepisi-kungura/613kungur-perepisnaya-kniga-1721-goda (апрель, 2017).

Книга окладная города Кунгура 1722-3 года. – http://zz-project.ru/perepisikungura/614-kniga-okladnaya-goroda-kungura-1722-3-goda (апрель, 2017).

RGADA, Kungur administrative and judicial establishments, fond 1015, op. 1, RGADA, Kungur provincial office, fond 518, op. 1, numb. 21, fol. 1-24.

ENDRE SASHALMI

The Coronation Medal as a Vehicle of Legitimation

ICONOGRAPHIC ANALYSIS OF THE CORONATION

MEDALS OF FOUR EMPRESSES, CATHERINE I (1724), ANNE (1730), ELISABETH (1742) AND CATHERINE II (1762) An important feature of 18th-century Russian History was the advent of female rule, the prelude to which came in 1724, when Peter the Great personally crowned his second wife, Catherine, the Empress of Russia. The coronation was publicized by a novel medium in Russia, coronation medals or coronation jettons. They could be handed over or shown to others easily, 1 furthermore, because of their simple iconography, they could convey a direct message as to the source of legitimacy of this unprecedented event.

Three different coronation medals of Catherine are known to me. The obverse of the first one (1) shows Peter and Catherine as quasi co-rulers with their titles (“Emperor Peter, Empress Catherine”) while its reverse depicts Peter’s crowning his wife, and contains the inscription “Crowned in Moscow”, as well as the year of the event (1724) at the bottom.

1.

The obverse of the second medal (2) has the inscription, “Grace by the Most High”, which explains the imagery: rays of light (divine grace) coming from a cloud (Heaven) fall on a crown, the shape of which corresponds to the 158 Endre Sashalmi new, imperial crown made for Catherine’s 1724 coronation. The meaning is clear: Catherine was crowned from Heaven. The reverse simply states the time and the place of coronation: “Empress Catherine crowned in Moscow in the year of 1724”. This type of coronation medal was issued unchanged on the occasion of subsequent coronations in 1730 and 1742, with only the name and the date altered on the reverse. Therefore, I call it the “standard coronation medal”. The depiction of the crown remained the same, despite the fact that a new imperial crown was made for Anne’s coronation which was also used at Elisabeth’s inauguration.

2.

How can the message of the two coronation medals of Catherine reconciled? The solution is provided by the inscription on the obverse of her third coronation medal (3) which reads: “From God and the Emperor”. This inscription runs around a crown placed on a pillow with a dais underneath, and this image recalls the real scenario of Catherine’s coronation ceremony in the Assumption Cathedral Moscow. The sermon preached by Feofan Prokopovich (Peter’s chief ideologist) at Catherine’s coronation propagated the same message as the inscription did, explaining the unprecedented nature of the event: “Only through God, Feofan repeatedly proclaimed, could something so bold as this coronation sanctioned and understood. God and Peter the Great”. 2 The key to the understanding of the inscription on the coronation medal was also provided in the coronation sermon as the crowd could hear: “The heart of the Tsar is in the hands of God”. 3 This age old premise of tsarist ideology implied that “The tsar’s will was God’s will”.

3.

The Coronation Medalas a Vehicle of Legitimation... 

The 1724 coronation of Catherine can possibly be explained by Peter’s intention to make Catherine his successor to the Russian throne, and it might be treated as a consequence of Peter’s 1722 law on succession: this statute proclaimed that henceforward the ruler could designate anyone to be the successor. After 1722, in principle, the nominated heir could indeed be any person: even a woman, even someone having no ties of blood at all to the ruling family. Of course, the ruler could choose someone from the royal family but blood relation, in contrast to the past when the right of the eldest surviving son had been observed as a normative principle, was no longer a source of legitimacy: it was completely replaced by the ruler’s will, independent of any restraints. The main effect of Peter’s 1722 statute was the uncertainty of succession until 1797, which, in turn, paved the way for the age of the so-called palace revolutions (1725–1762): whatever claims were put forward by the candidates to the throne, it was the imperial guards created by Peter who said the final word on succession. This train of events is well known, and it does not need to be discussed here.

When the wife of Peter assumed power, becoming thereby Catherine I in 1725, she was not crowned again: indeed, her 1724 coronation by Peter was considered as a justification for her rule. With Catherine’s accession to the throne a break with tradition occurred on two fronts: a female ruler was on the throne for first time, and her legal claim came from a newly established law, not from right of birth. Given the uncertainty concerning the principles of legitimation it became vital at each accession to make the claims to throne public, especially in case of female rulers. The solution, as R. Wortman noted, was the act of coronation: “It was regarded as an urgent requirement of rule, and preparations began immediately after the seizure of power.” 4 This gives, in my view, the real importance of the coronation medals besides the reasons given at the beginning: they became the media of legitimation issued for the occasion which put the seal of legitimacy on each ruler’s reign. 18th-century Russian coronations, as Wortman underlined, “like English coronations of the sixteenth and seventeenth- centuries, confirmed the uncertain claims to the throne”. 5 The issue of coronation medals created a tradition in the 18th century, and this practice continued in the 19th century as well. But from being a vital media of legitimation between 1724–1762, they would become simply ceremonial conveniences when the succession was more or less stabilized (1797), and they would no longer have the same importance as before! In my analysis I do not intend to highlight the circumstances under which the empresses came to power. I just focus on the visual strategy of legitimation conveyed by the coronation medals of three empresses following Catherine I.

160 Endre Sashalmi

The Coronation Medal of Anne

The obverse of her coronation medal (4) shows the portrait of the Empress, and contains an inscription listing her titles: “[By] G[od’s] G[race] (B.M.) Empress and Autocrat (Samoderzhitsa) of All the Russias”. The title Autocrat is not just one of the conventional titles here: on the contrary, it bears crucial importance because of the previous attempt to restrict her power by “conditions”. The inscription on the reverse, “By God, by kin and by them” identifies three sources of legitimation. It is eloquent that the text of her coronation album explained the meaning of this inscription, 6 and to a great extent the iconography of the medal as well.

4.

As for the iconography of this coronation medal, two closely related questions arise: Who are the “by them”? How is God-given power reflected in the imagery? The first question is partly answered by the album as it explains that the three female figures represent virtues, i.e.: Faith, Love, and Hope. 7 What it does not say, that they are the Christian theological virtues.

In the medal they are identified by the cross, a small child, and the anchor respectively. Each of them invests the empress with one of the regalia: the sceptre, the crown, the orb. Charity / Love holds not only the centre position but she is depicted as higher than the other two virtues, and this is the one investing Anne with the crown! I think it is not an accident but a visual reflection of the position of Charity among the theological virtues. “According to the Pauline definition charity is the highest of theological virtues.” 8 This position of charity was also reflected in Western Art in the Late Middle Ages. 9 Traditionally in Christian symbolism the cross, the heart, and the anchor are the attributes of these three virtues but instead of a heart here we have a child in the arm a female figure. The coronation album, however, The Coronation Medalas a Vehicle of Legitimation...  mentions two more children beside the woman 10 but these children are not visible either in the medal or in its graphic image given in the album. 11 Where did this symbolism come from? I claim that we have to turn to Cesare Ripa’s Iconologia. In his work (1603) we have more than one allegorical description of Charity: one of them is where a woman is described and depicted (as below) with two other children at her feet (5) – but an alternative description given by Ripa mentions one child only, held in the left arm of a woman (as in the coronation medal). 12 5.

How is God-given power reflected in the imagery? As for the overall pattern of the position of the three allegorical virtues, I think they are very similar to the canonical Orthodox depiction of the Holy Trinity in icons (represented by three angels), as in Andrei Rublev’s famous Troitsa (6). If we know that in Western Catholic symbolism there was a strong link between the doctrine of the Trinity and the three theological virtues (“There are historically three steps to the sanctuary, symbolizing faith, hope and love, or the Holy Trinity.” 13 ), and add the highest position of Charity among the theological virtues which was also reflected in art, then it is understandable that the allegorical representation of these virtues could easily be associated with the Orthodox imagery of Trinity. For an Orthodox viewer possibly this is the most immediate association coming to one’s mind. So, what we have here is probably the fusion of the canonical Orthodox iconography of Trinity (as represented by three angels) with the Western allegorical imagery of the three theological virtues – a fusion which can possibly be explained by the close association between the Holy Trinity and the three theological virtues in Western theology.

162 Endre Sashalmi 6.

–  –  –

“Although it is rarely mentioned in literature, she went to considerable length throughout her reign to reassert the matrilinear link and to honour her mother’s memory.” 14 To buttress her position, however, required further measures to be taken. “In the very first days and weeks of Elizabeth’s reign something arose that was unusual for the eighteenth century, a surprising combination of ideas, dogmas, and clichs that could be labelled only one thing: ideology.” 15 This statement, as we shall see, also holds true for her coronation medal (7).

–  –  –

vember 24 1741 Tsarevna Elizaveta Petrovna attended a St. Catherine’s Day Mass, knowing full well that, as she knelt in prayer to her late mother’s angel, a coup was taking place which would bring her on the throne the following day.” 16 Elisabeth prayed for divine providence, and her prayer was heard...

The coronation ceremony of Elisabeth was a clear break with the past:

she took the crown from the hand of the officiating prelate and placed it on her own head. This self-coronation was symbolically prefigured by the coronation procession that we know from her coronation album: “Elisabeth’s agency, the pictures made clear, was direct, unmediated by clerical or other human powers. A picture above the passageway of the Tver arch, not among the illustrations, showed a hand extending from the heavens to place a crown on Elisabeth’s head.” 17 Wortman noted that the legend, “the true sovereign is crowned not from earth but heaven”, also appeared in her coronation medal. 18 But how should this inscription, “By divine providence through faithful subjects” (Promysl’ Bozhii cherez vernykh poddannykh) be interpreted? Or, in other words, how could divine providence be reconciled with reference to faithful subjects? What we have here is an idea appearing in Russia in 1613 that God acts through the people. The more immediate source of the inscription was possibly not so remote in time. I think it is plausible to see the influence of the work of Feofan Prokopovich, Pravda voli monarshei behind this theoretical justification. As for the origins of political government this tract states: “every form of government… derives its origins from an initial agreement among this or that people, in every case at God’s volition and under his wise and active providence (premudro deistvuiushchu smotreniiu bozhiiu).” 19 The word we have here is smotrenie, not promysl’, and though in case of Elisabeth the question was not the establishment of government as such by a contract, her accession as a result of a successful coup de’ tat accomplished by the guards, could be interpreted that the guards were the “faithful subjects”, the vehicle of God’s will – divine providence worked through them.

Elisabeth’s coronation medal, however, contains also some hidden messages which clearly prove the importance she placed on descent, especially on matrilinearity. If we compare the coronation medal with the right section of the engraving (8) showing her mother’s 1724 coronation, 20 the parallels are striking.

Elisabeth, similarly to Catherine, is crowned from Heaven: the first by the winged figure of Providence in a cloud, the latter by an unidentified goddess in a cloud, through her agents, two angels. Furthermore, in the right lower section of the medal we see a woman carrying a shield with the coat of 164 Endre Sashalmi arms of Russia on it, the parallel of which in the engraving is a woman carrying a scroll with the name of Catherine on it and listing the deeds she accomplished for Russia. The two columns are also significant: they come, in my view, from Peter’s personal seal. This seal (9) was already in use in 1714 but possibly from 1710–1711. 21 8.

–  –  –

As for Catherine II, two of her coronation medals are known to me.

One is a variation of the type I called the “standard type”. (10) The obverse has the inscription, “For the love of the Fatherland”, and rays of light coming from a half circle under a triangle which contains an eye. The eye represents “the all-knowing and ever present God”, and, in combination with the triangle, the Holy Trinity. 22 This visual representation of the Trinity was a commonplace of Baroque iconography in the West both in churches and outside them: it became closely associated with the unmediated God-given power of secular rulers, and during Peter the Great it became part of Russian political iconography.

10.

The other coronation medal of Catherine II is a more elaborate one.

(11) The obverse of it follows the traditional model, while the reverse is in many ways reminiscent of the imagery of Elisabeth’s medal (two columns, a winged figure handing down a crown). This is not surprising as Catherine II’s reign, in many ways, was the continuation of Elisabeth’s. 23 The inscription, “For the salvation of faith and fatherland”, shows the importance of the term Fatherland (also found in the other medal as we have just seen) which came into wider usage during Elisabeth. And Catherine II very much emphasized her image of Mother of the Fatherland (Mat’ Otechestva) throughout her reign. Catherine is represented in the reverse of the medal only by the initial letters of her name, which are crowned by Providence, while the other 166 Endre Sashalmi two female figures are the allegories of Faith (left) and Fatherland (Russia), corresponding to the inscription.

11.

–  –  –

Beginning from Anne female figures were prominent in the coronation medals of female rulers in Russia which could not be accidental: they clearly served, in my view, to legitimize the given woman on the throne. Coronation by a female figure, as in case of Anne by the allegory of Charity, by a female figure from Heaven, as in case of Elizabeth I and Catherine II (and also in the engraving depicting Catherine’ coronation in 1724) set the iconographic tone for legitimating female rule, and served as a background for the female rulers’ identification with classical deities. “By the second half of the eighteenth century, two goddesses were often identified with the figure of the reigning monarch (who were female for most of the period): Minerva and Astraea.” 24 Elizabeth was referred to as “the Minerva of our years” as early as her coronation (1742) in a poem, 25 and the shield in the hand of Divine Providence in Elisabeth’s and Catherine II’s medal can possibly be interpreted as the shield of Minerva.

There was clearly a shift in the gender of the iconography of power.

Muscovite “Christo-centric”, i.e. male-gendered iconography had to be replaced with a female-gendered one, corresponding to reality, i.e. female rule.

Neutral (in terms of gender) representations of divine right, namely through rays radiating from a cloud or a triangle (with or without the all-seeing eye) of course remained crucial, as we have seen the example of the “standard type” of coronation medal. At the same time, divine will had to be personified so that it could be associated with the gender of the reigning monarch: it was accomplished either by the allegorical representation of theological virtues which conveyed an association with the orthodox image of the Trinity The Coronation Medalas a Vehicle of Legitimation...  (1730), or by Divine Providence having some reminiscences of Minerva (1742, 1762).

Notes The coronation medals were made of different metals (gold, silver and even bronze) and were distributed according to social ranks.

Marker, Garry. Imperial Saint. The Cult of Catherine and the Dawn of Female Rule in Russia. De Kalb: Northern Illinois University Press, 2007. P. 198.

Marker. Imperial Saint... P. 199.

In the footnote he added: “The coronation of Anna Ivanovna took place just over two months of her accession; Elizabeth’s, five months after she had ascended the throne;

and Catherine II’s three months after her accession. Only Peter III tarried, ignoring the warnings by Frederick the Great, and was overthrown before he had set the date for his coronation.” Wortman, Richard. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian

Monarchy. Volume One: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton:

Princeton University Press, 1995. P. 89, fn. 18.

Wortman. Scenarios of Power... P. 89.

“1. As [it is given] by none other, but by God”.

2. By inheritance (po naslediiu) through the parents.

3. By virtues endowed by the most high”. – Opisanie koronatsii Eia Velichestva Imperatritsy i Samoderzhitsy Vserossiiskoi Anny Ioanovny torzhestvenno otpravlennoi v tsarstvuiushchem grade Moskve. Moscow, 1730. 32.

Opisanie... 32.

Rubinstein, Nicolai. Political Ideas in Sienese Art. The Frescoes by Ambrogio Lorenzetti and Taddeo di Bartolo in the Palazzo Publico / The Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 21. No. 3 / 4 (Jul. – Dec., 1958). P. 179-207, 185.

Rubinstein. Political Ideas in Sienese Art... P. 185, fn. 50.

Opisanie... 32.

Opisanie... 33.

Cesare Ripa. Iconologia. Rome, 1603. Hungarian translation by Saj Pter.

Budapest, 1997. 95-96.

Brackney, William H. Studying Christianity. London – New York, Continuum,

2010. P. 98.

Marker. Imperial Saint... P. 216.

Anisimov, Evgenii. Five Empresses. Court Life in Eighteenth-Century Russia.

Westport, CT: Praeger, 2004. P. 191.

Marker. Imperial Saint... P. 214.

168 Endre Sashalmi Wortman. Scenarios of Power... P. 97.

Wortman. Scenarios of Power... P. 97-98.

Lentin, Antony. Peter the Great: His Law on the Imperial Succession. The Official Commentary. Oxford: Headstart History, 1996. P. 204-205. (Italics are mine. – E.S.).

Image from Margarita Alekseeva, Graviura petrovskogo vremeni. Moscow:

Iskusstvo, 1990. P. 99.

Image and statement from Robert Collis, The Petrine Instauration. Religion, Esotericism and Science at the Court of Peter the Great. Leiden: Brill, 2011. P. 370.

Ferguson, George. Signs and Symbols in Christian Art. Oxford: Oxford University Press, 1961. P. 47.

Wortman. Scenarios of Power... P. 109.

Baehr, Stephen Lessing. The Paradise Myth in Eighteenth-Century Russia.

Stanford: Stanford University Press, 1991. P. 38.

Baehr. The Paradise Myth... P. 38.

М.А. КИСЕЛЕВ История понятий как метод изучения социальной стратификации российского общества XVIII века * Еще в 1992 г. Д. Филд отмечал, что «вопрос о социальной идентификации в дореволюционной России затрагивается в тысячах научных работ, но им непосредственно занимаются главным образом зарубежные историки России».1 Согласно статье А.Б. Каменского, вышедшей в «Cahiers du Monde Russe» в 2014 г. и озаглавленной «Знаем ли мы состав российского общества XVIII века?», к настоящему времени ситуация в российской историографии принципиально не изменилась.2 При этом историк указывает на исследования по истории России XVIII в., в которых было обращено внимание на «прежде игнорируемые социальные группы, такие как преступники и калеки, первые жители СанктПетербурга, солдатские жены и дети». Однако, по его мнению, «эти социальные категории изучались как изолированные группы. Взаимодействия между этими и другими группами населения, с учетом их коллективной самоидентификации, еще должны быть изучены как ключи к реальной социальной структуре».3 Далее, после критических замечаний в отношении современной российской историографии, историк демонстрирует предлагаемый им подход – изучение социальной структуры «снизу» – на материалах Бежецка XVIII в. В завершение своей статьи он приходит к выводу, что «социальная история России XVIII века может быть исследована “снизу”: это является задачей, которую еще предстоит решить». По его мнению, «пытаясь реконструировать реальСтатья подготовлена при поддержке Российского научного фонда (Проект № 14–18–01873) «Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII– ХХ вв.».

170 М.А. Киселев ную структуру России раннего Нового времени и взаимодействия различных социальных групп, мы получаем возможность приблизиться к пониманию, каким было российское общество в это время и существовало ли оно в действительности как единое целое».4 Следует отметить, что в монографии О.Е. Кошлевой «Люди СанктПетербургского острова Петровского времени» (2004 г.), которую имел в виду А.Б. Каменский, говоря о «первых жителях Санкт-Петербурга», акцент все же был сделан именно на межгрупповом взаимодействии.

Первые жители Санкт-Петербурга были такой же социальной группой, как и жители Бежецка. Точнее, и тех, и других можно объединить в некую группу только на основании общности места проживания.

Как показывает О.Е. Кошелева, находившийся в постоянном движении социальный состав обитателей Санкт-Петербургского острова был довольно пестрым и, соответственно, непростым для описания как чиновниками того времени, так и современными историками. В результате своих изысканий историк приходит к следующему выводу: «И бюрократия, и исследователи создавали образ общества, сотворенный и структурированный на бумаге, и лишь отчасти схожий с обществом реальным, так как границы, проведенные пером, в действительности были не только размыты, но и нарушены логикой обыденной жизни… Именно это смешение, столкновение, взаимосвязь людей, наиболее характерное для крупных городов, мало учитывалось в работах по социальной истории, которые рассматривают общество через характеристики отдельных групп: дворяне, купечество, чиновники, крестьяне, разночинцы и проч.».5 Соответственно, по мнению историка, «помимо рассмотрения общества в строго формализованном виде, оказывается возможным и другой аспект его изучения, а именно – выявлять, а не сглаживать “нестыковки” в структурированных источниках, рассматривать общество не только в разделенном, но и в “перемешанном” состоянии, обращая внимание и на мелкие, и на “плавающие”, и на маргинальные группы, стремясь, таким образом, к созданию более голографичной, чем схематичной картины города».6 Таким образом, можно сказать, что подход, предлагаемый А.Б. Каменским в 2014 г. не особо отличается от подхода, предложенного О.Е. Кошелевой в 2004 г.

Показательно, что и О.Е. Кошелева, и А.Б. Каменский в качестве положительного примера того, как надо исследовать социальную структуру России имперского периода, указывают на работу Э.К.

Виртшафтер о разночинцах в Российской империи (английское издание вышло в 1994 г., русский перевод под редакцией и с предисловием А.Б.

Каменского – в 2002 г.).7 Можно сказать, что и Э.К. Виртшафтер, и О.Е.

История понятий как метод изучения...

Кошелева, и А.Б. Каменский предлагают подход описания социальной структуры «снизу», где, по их мнению, была реальная жизнь, противостоявшая нормам законодательных актов. Не менее показательно и то, что и О.Е. Кошелевой, и А.Б. Каменским фактически игнорируется известная работа Г. Фриза о «сословной парадигме» 1986 г. (русский перевод – 2000 г.).8 В этой статье историк с опорой на Begriffsgeschichte (историю понятий) поставил проблему взаимосвязи между категориями языка – понятиями и социальными структурами. По нашему мнению, в случае применения истории понятий метафорическая конструкция «верх – низ» теряет значение, так как с социальными понятиями вынуждены жить и вынуждены оперировать как верхи, так и низы. Макросхема, в т.ч. воплощенная в законодательстве, будучи созданной акторами с помощью и через понятия, была результатом микропрактик, т.е.

взаимодействия акторов. В ходе изучения создания макросхемы может оказаться, что она могла трактоваться и использоваться по-разному.

Более того, единовременно могло сосуществовать несколько макросхем. Таким образом, постулирование существования некоей макросехмы в отрыве от порождающих и поддерживающих ее практик оказывается не более чем искусственным конструктом. Соответственно, и взгляд акторов «снизу», и взгляд акторов «сверху» оказываются разными вариантами видения социального.

По нашему мнению, в качестве метода, который позволит избежать абсолютизации тех или иных фрагментов социальной реальности и позволит наиболее полно проанализировать структуру социального и его стратификацию, можно предложить историю понятий. В ее рамках понятие рассматривается и как свидетельство о структуре, которое при этом может оказаться и частью структуры, и как инструмент, который используется актором в его деятельности. С одной стороны, предлагаемый набор мыслимых категорий, описывающих общественные статусы, задает определенные границы для действия, т.е. выполняет структурноограничивающую роль. С другой стороны, тот же ограниченный набор понятий, будучи использован акторами при описании социальной иерархии, превращается в инструмент. Соответственно, необходимо обращать внимание как на структурирующую / структурную роль понятий, так и на инструментальную. Кроме того, следует учесть вариативность смыслов, которые могли быть вложены в то или иное понятие. При этом такая вариативность может быть как синхронной, так и диахронной. Например, в понятие «дворянин» в XVII в. вкладывали другие смыслы, нежели в XVIII в. Однако и в XVIII в. можно было по-разному понимать, кто такой «настоящий дворянин», а кто – «ненастоящий».

172 М.А. Киселев Позволю проиллюстрировать свои рассуждения небольшим этюдом о поиске правящей элитой Российской империи универсальных социальных понятий в XVIII в. Впервые на законодательном уровне попытка поставить вопрос о правовой фиксации универсальных социальных понятий была предпринята елизаветинской Уложенной комиссией (1754– 1766). В проекте третей книги Уложения была помещена первая глава «О разном состоянии подданных в Государстве». Она открывалась рассуждениями, что «все подданные в Государстве не могут быть одного состояния, природа их, заслуги, науки, промыслы и художества разделяют их на разныя государственныя чины, из которых каждый чин имеет особливое своему званию приличное преимущество и права, от которых благополучие ево единственно зависит». Понимание «чина», предлагаемое елизаветинской Уложенной комиссией, было весьма широким. Так, по мнению авторов упомянутого проекта, «государственные чины разнствуют еще промежду собою и в разсуждении веры, полу, лет, рождения и разума и разделяются для того на православных и на иноверцов, на родителей и детей, на мужской и женской пол, на приспевших до совершеннаго возраста и на малолетных, на разумных и на дураков и на законорожденных и незаконорожденных, а напоследок и на состоящих в вечном Нашем [российского императора. – М.К.] подданстве и на приезжих всякаго чина вольных людей».9 Как следует из произведенной схемы классификации, люди, входившие в один большой «чин», могли также принадлежать нескольким другим большим «чинам». Например, подданная российского монарха, православная совершеннолетняя мать, бывшая при этом законнорожденной и «разумной», должна была быть отнесена к шести большим «чинам». Также бывшие частью большого «чина» могли быть и обладателями других, более мелких «чинов». При этом подчеркнем, что в качестве синонима понятия «чин» использовалось понятие «состояние». Для обозначения социальной группы, состоявшей из обладателей наследственного правового статуса, у авторов проекта так и не нашлось особого понятия.

Работа над определением и изобретением обобщающих социальных понятий присутствовала в деятельности Уложенной комиссии 1767–1768 гг. Как известно, екатерининская Уложенная комиссия имела относительно сложную структуру. Все избранные депутаты составляли Общее собрание. Затем Общее собрание должно было выбрать членов в Дирекционную комиссию. Последняя должна была предложить Общему собранию провести выборы в частные комиссии, которые должны были работать над определенными частями законодательства.

Первое заседание Дирекционной комиссии состоялось 20 августа История понятий как метод изучения...

1767 г. 27 августа ее член гр. З.Г. Чернышев подал записку, в которой предложил разделить работу на четыре части: «1я глава. Правы, касающияся до каждаго жительствующаго. 2я. О движимых и недвижимых имениях. 3я. О суде. 4я. Право криминальное». В то же время ее другие два члена – новгородский митрополит Димитрий и Д.В. Волков10 – предложили создать 6 и 5 частных комиссий соответственно.11 При этом ни Волков, ни митрополит Димитрий, в отличие от Чернышева, не предусмотрели создания специальной комиссии для рассмотрения прав сословных групп.

28 августа комиссия продолжила работу. Д.В. Волков зачитал «краткое положение плана», который и был утвержден всеми членами.

В основу этого плана было положено предложение З.Г. Чернышева.

Согласно плану, должны были действовать три частных комиссии, из которых первая «содержит право каждого и всех по преимуществам, как то: духовенства, дворянства, купечества и поселян». Как результат, было подготовлено определение Дирекционной комиссии от 27 августа, которым в т.ч. было решено создать «частную коммиссию для разсмотрения Государственных чинов».12 5 сентября члены комиссии решили «сочинить для каждой из частей особливое определение». Автором таких определений выступил Д.В. Волков. В отношении «частной коммиссии для разсмотрения Государственных чинов» он отмечал, что она должна «установить право всем и каждому особо принадлежащее, или разделение Государственных чинов, как то духовной, дворянской, гражданской и земледелческой». По его мнению, такое «установление» было делом «великой важности» и должно было выступать при подготовке Уложения «многим другим частям основанием». Соответственно, это требовало «осторожности, дабы вместо разделения не произвести смешения». По мнению Волкова, опасность такого смешения содержалась уже в предложенном названии комиссии – «Коммиссия разсмотрения Государственных чинов», так как «здесь под именем чинов разумеются различныя токмо роды государственных жителей, а не чины, ибо чины следуют уже из родов». В связи с этим утверждалось, что «выходит государственных жителей токмо три различныя роды: 1. Дворянской,

2. Средней или мещанской и 3. Поселянской; а из сих произходят все чины и состояния». Соответственно, раз в создаваемой комиссии «дело идет не о чинах и их должностях, а только о правах принадлежащим неподвижно каждому роду жителей», то и этой комиссии следовало предписать «разобрать и разпределить роды государственных жителей».13 Члены Дирекционной комиссии поддержали такую позицию.

174 М.А. Киселев Отметим, что предложение взять в качестве самой крупной социальной единицы понятие «род» оказалось новацией для российского социального лексикона. Однако автором этой новации был отнюдь не Д.В. Волков. Тот, кто предложил использовать «род», просто оказался внимательным читателем Большого наказа Екатерины II. Как показывает И. Ширле, «род с его основным значением “вид” как обозначение социальных групп вошел в Наказ Екатерины II (1767)».14 В XVI главе «О среднем роде людей» Большого наказа заявлялось, помимо прочего, что «сей род людей …пользуясь вольностию, не причисляется ни к дворянству, ни ко хлебопашцам».15 Фактически члены Дирекционной комиссии приняли понятие «род» вместо первоначального и более привычного для них «чина». Схожим образом комиссией была принята и трехчастная схема деления всего общества на три больших социальных группы вместо намеченных четырех.

Однако даже среди членов Дирекционной комиссии не все до конца были согласны с произведенной заменой «чина» на «род» и низведения «чина» до составной части «рода». По мнению Н.Е. Муравьева «под именем родов или чинов государственных жителей можно разуметь одно». Впрочем, он натолкнулся на возражения других членов, которые объясняли ему, что «под именем чинов иные будут разуметь чины служащих, а под именем родов конечно должен всякой понимать разнаго звания людей, как то: дворян, купцов, земледелцов и проч.».16 Итак, уже 11 сентября состоялось первое заседание Комиссии «о разделении родов государственных жителей». Члены этой комиссии далеко не сразу смогли овладеть предложенной им терминологией. Так, 13 сентября эта комиссия начала свою работу «разсуждением о праве средняго состояния людей или мещан, на сколько классов оное разделено быть может», а 17 сентября – с чтения мнения гр. Я.А. Брюса «о составлении первоначального плана о разборе государственных чинов».17 Таким образом, в логике, предложенной Волковым, которая, в свою очередь, следовала концепции Большого наказа Екатерины II, в имперском законодательстве следовало выделять три «рода», которые могли делиться на «чины» и «состояния». Однако далеко не все депутаты оказались способными увидеть разницу между «чином» и «родом», а также между «родом» и «состоянием». Для них они могли оказаться словами-синонимами.

Таким образом, для 1767 г. можно зафиксировать равнозначное употребление понятий «чин», «состояние» и «род» представителями политической элиты России. В то же время именно в этот год была предпринята попытка превратить «чин» в более мелкую единицу социИстория понятий как метод изучения...

ального изменения с помощью понятия «род». Это было сделано вполне осознанно, чтобы уменьшить эффект «смешения», который мог быть вызван привычным использованием понятия «чин», когда одно и то же понятие могло обозначать разные ступени в иерархии, начиная от более мелких и заканчивая большими, претендующими на объединение и обобщение этих самых более мелких категорий. При этом, как это ни парадоксально отмечать, но в вопросе подбора эффективных понятий для описания больших социальных групп, состоящих из более мелких социальных групп, российские дворяне 60-х гг. XVIII в. не так далеко ушли от российских провинциальных дворян 60-х гг. XVII в. Примерно в 1660 г. представители провинциального дворянства в челобитной на имя Алексея Михайловича написали о «великих и четырех чинах», каковыми для них были «освященныи, и служивыи, и торговыи, и земледелательной».18 То, что дворяне XVII в. пытались определить с помощью понятия «великий чин», дворяне XVIII в. с подсказки императрицы попытались выразить с помощью понятия «род». Как показало время, в отстаивании предложенных категорий не преуспели ни те, ни другие. «Великий чин» так и не вошел в социальный лексикон XVIII в., а в законодательстве XIX в. возобладало использование понятий «состояние» и «сословие». В то же время проблемы определения, описания, вычленения социальных страт, для чего должны были применяться такие понятия, продолжали существовать, побуждая акторов продолжать поиск нужных слов.

Является ли этот небольшой этюд о «чине», «состоянии» и «роде»

образцом истории «снизу»? Представляется, что в терминологии классической социальной истории не является. Однако позволяет ли эта история «сверху» сказать, что все представители правящей элиты разделяли некую единую схему социальной стратификации? Едва ли. Вместо единой и четко выстроенной схемы представители правящей элиты имели набор понятий, пусть и ограниченный, с помощью которого они стремились договориться о том, как следует упорядочить социальное.

Принимаемое законодательство оказывалось результатом их взаимодействия друг с другом посредством понятий, которые выступали как в качестве структурного ограничения, так и в качестве инструмента. Создававшееся законодательство было таким же результатом, как и категории (само)идентификации населения Санкт-Петербурга или Бежецка. И, соответственно, для изучения истории социальной стратификации и «снизу», и «сверху», вполне можно результативно использовать метод истории понятий.

176 М.А. Киселев Примечания Филд Д. Социальные представления в дореволюционной России // Реформы или революция? Россия 1861–1917: материалы международного коллоквиума историков / Ред. В.С. Дякин. СПб.: Наука, 1992. С. 67.

Kamenskij A. Do we Know the Composition of the 18th Century Russian Society?

// Cahiers du Monde Russe 55. No 1–2. Janvier-juin (2014). Р. 138.

Там же. С. 139.

Там же. С. 147-148.

Кошелева О.Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени.

М.: ОГИ, 2004. С. 160.

Там же. С. 161.

Виртшафтер Э.К. Социальные структуры: разночинцы в Российской империи. М.: Логос, 2002.

Фриз Г.Л. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Сост. Майкл Дэвид-Фокс. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2000.

Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Фонд 342, Новоуложенные комиссии. Оп. 1. Д. 63. Ч. 2. Л. 5-5 об.

См. о его социальных взглядах и государственной деятельности до 1767 г.:

Киселев М.А. Казус Д.В. Волкова: «Подьячие» на вершинах власти в Российской империи XVIII в. // Уральский исторический вестник 3 (2012).

РГАДА. Фонд 342. Оп. 1. Д. 115. Ч. 2. Л. 7-7 об.

РГАДА. Фонд 342. Оп. 1. Д. 115. Ч. 2. Л. 10 об.

РГАДА. Фонд 342. Оп. 1. Д. 115. Ч. 2. Л. 10-10 об.

Ширле И. Третий чин или средний род: история поиска понятия и слов в XVIII веке // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода.

Т. I. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 239.

Чечулин Н.Д. (ред.) Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта новаго Уложения. СПб., 1907. С. 109.

РГАДА. Фонд 342. Оп. 1. Д. 115. Ч. 2. Л. 35 об.

РГАДА. Фонд 342. Оп. 1. Д. 130. Ч. 1. Л. 1, 3, 4.

Новосельский А.А. Коллективные дворянские челобитные о сыске беглых крестьян и холопов во второй половине XVII в. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв.: Сборник статей, посвященных памяти Алексея Андреевича Новосельского / Отв. ред. Н.И. Павленко. М.: Наука, 1975. С. 312.

О.К. ЕРМАКОВА Контракты с иностранными специалистами в России в XVIII – первой половине XIX в.

ЭВОЛЮЦИЯ ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ

Начиная с эпохи петровских преобразований экономическое развитие российского государства востребовало значительное количество иностранных специалистов – носителей специальных знаний. В связи с этой потребностью возникла необходимость регламентирования отношений между государством и наемными специалистами, что осуществлялось в форме заключения контракта. В силу масштабности привлечения иностранцев по сравнению с предшествующим периодом (XV– XVII вв.) практика контрактования, процедура составления, согласования и подписания договоров стала гораздо более активно развиваться и совершенствоваться.

Исследования разнообразных аспектов жизни и деятельности иностранцев в России проводятся как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Рассматриваются национальные диаспоры, судьбы отдельных людей, записки и впечатления иностранцев-путешественников о России, оценивается вклад иноземцев во все сферы жизни российского государства и общества. Данная тематика популярна в контексте проблемы определения степени включенности России в общеевропейское пространство.1 Однако проблема, обозначенная в заглавии настоящей статьи, ранее специально не исследовалась. Между тем, обращение к контрактам с иностранными специалистами очень многоаспектно.

Договоры с иностранцами позволяют понять эволюцию юридических норм, служат источниками по социальной истории, если иметь в виду иностранцев как социальную общность, а также обладают широким потенциалом для антропологических изысканий.

178 О.К. Ермакова Среди приглашенных иностранцев и тех, кто приезжал в Россию по собственному желанию, одной из наиболее востребованных категорий являлись горные мастера, инженеры, механики и другие технические специалисты. Контракты с иноземцами со стороны государства заключались представителями горного ведомства или российскими консулами и послами за рубежом. Инициатива заключения «условия»

(контракта) могла исходить как от российского правительства, так и от самих иностранцев. Желая принять на службу иноземцев, российские представители опрашивали потенциальных контрактуемых об их профессиональных знаниях и навыках, а также об их ожиданиях относительно условий найма, после чего принималось решение о подписании договора. При осуществлении вербовки происходило предварительное обсуждение условий контрактов: выяснялось, насколько устраивали иноземцев предложенные «кондиции», какие требования они предъявляли со своей стороны. Та же процедура проходила и при продлении контрактов: зачастую иностранцы просили о прибавке жалованья или повышении в чине. Однако если иноземец по собственной инициативе приезжал в Россию и подавал прошение о принятии его на заводы, прежде чем заключить контракт, его знания и умения проверялись на практике, а «пока он в горных делах искусство покажет» ему выплачивалась определенная сумма денег «на пропитание». В случае если мастер оказывался «не искусен», на службу его не принимали.2 В зависимости от численности приглашаемых иностранных специалистов составлялись персональные или коллективные контракты.

Если приезжала большая группа иноземцев, разрабатывались общие для всех условия службы с уточнением некоторых различий, например, в размере жалованья для разных должностей или в зависимости от семейного положения иностранцев.3 Содержательное наполнение контракта варьировалось в соответствии с профессиональной квалификацией человека. Соглашения со специалистами высокого ранга отличались более детальной проработкой.

Формуляр контракта, который к середине XIX в. можно считать унифицированным, приобретал свои черты на протяжении длительного периода (начиная с XVIII в.) по мере появления устоявшихся норм и накопления прецедентов, способствовавших складыванию более или менее единого стандарта отношений между государством и наемными иностранными специалистами и юридического регулирования этих взаимодействий. Изначально контракты с техническими специалистами опирались, во многом, на нормы, существовавшие в отношении иностранных офицеров российского морского флота. Довольно регулярно в Контракты с иностранными специалистами в России...

«условиях о службе» и других документах, фиксирующих контрактование иноземцев-специалистов, встречаются отсылки к «морскому регламенту».4 Например, когда речь идет о содержании иноземцев «когда кто состарится», а также в отношении вдов и сирот, которым, в соответствии с порядком, установленным Морским уставом, выплачивалась часть жалованья иностранца.5 Позже эти нормы, в несколько измененном виде, перешли непосредственно в текст контракта, и в XIX в. уже являлись его неотъемлемой частью.6 То же касалось условий денежного обеспечения отъезда иностранных специалистов из России, которые устанавливались по аналогии с нормами, действовавшими в отношении иностранцев, служивших на флоте: «российского морского флота обер- и унтер-офицерам иноземцам, которые отпущены будут во отечество с апщитами, давать жалованье на проезд, хотя и в контрактах их не написано, на два месяца по их окладам».7 В XIX в. специальные пункты контрактов регулируют данный вопрос. Так, в договоре с Дэвидом Петерсоном 1820 г. прописано: «на проезд его, Петерсона, до Санкт-Петербурга выдать ему на две лошади прогонные деньги». В более поздних «условиях о службе» указывались конкретные суммы таких выплат. По контракту с механиком Ричардом Джаксоном, заключенном в 1846 г., российское правительство обязывалось выдать англичанину 300 фунтов стерлингов на проезд его с семейством и провоз имущества в Лондон.8 Вместе с тем, ключевые условия принятия на службу иностранных специалистов вполне определенны и составляют неизменную основу контрактов XVIII – первой половины XIX в. К таковым относятся: цель приглашения иноземца (указание должности и / или поручаемых работ), требование о подготовке русских учеников, размер жалованья, обеспечение казенной квартирой, дровами, подводами и прогонными деньгами для проезда к месту службы.

В контрактах прописывались меры поощрения иностранцев. Например, в договоре 1722 г. с братьями Кейзерами специальным пунктом оговорено, что если какие-либо новые изобретения в рудокопном деле и «тайные художества», которые в Германии еще не известны, будут мастерами на российских заводах использованы и принесут выгоду, то иностранцы получат за это достойное вознаграждение.9 В контракте с саксонцем Рудольфом Мааке 1751 г. говорится: «когда дальше свои службы покажет то переменою чина оставлен не будет»,10 бергмейстеру Гейденрейху «по объявлении радетельной показанной услуги обещается по достоинству впредь награждение».11 С первой четверти XVIII в. и на протяжении XIX в. использовалась практика особого поощрения за каждого подготовленного ученика. Обучение русских работников являО.К. Ермакова лось одной из главных обязанностей наемных специалистов. Некоторые контракты предусматривали выплату иностранцам определенной суммы сверх жалованья за каждого ученика, который будет признан способным самостоятельно выполнять работы.12 В контрактах первой четверти XVIII в. прослеживается, что некоторые условия давались на откуп иноземцу. Например, в донесении Сибирского обер-бергамта о бергмейстере Иоганне Готфриде Гейденрейхе сказано: «Оной бергмейстер по вступлении в российскую службу термина сколько лет должен служить в контракте своем не объявил».13 Это послужило поводом к отказу в просьбе Гейденрейха «отпустить его во отечество» в 1727 г., тогда как к этому моменту он уже пять лет отслужил на российских горных заводах.

Как правило, контракты все же заключались на определенный срок, в среднем, от трех до пяти лет. Однако в царствование Елизаветы Петровны в конце 1740-х гг. иноземцев начинают фактически принуждать к подписанию новых контрактов «на вечную службу». В противном случае, по окончании действующих договоров предполагалось отправлять их на родину, что и произошло с частью специалистов.14 Из России с 1747 г. также выезжали вдовы иностранцев.15 Вступить «в вечную службу Ее Императорского Величества» пожелали лишь немногие. По сути, такие контракты ничем не отличались от срочных, в них только прописывалось, что иноземец «принят в российскую службу вечно».16 Впоследствии практика «вечных контрактов» не использовалась. По желанию иностранец мог вступить в действительную службу, принять российское подданство или же продолжать работать по договору с определенным сроком.

Соглашения, заключенные в первой половине XVIII в., как правило, предписывали «служить на том месте, где нужда будет», указывалось, что иноземец принимается «на казенные заводы», а затем его могли отправлять на разные заводы: от Олонецких до Нерчинских.17 Традиция отправлять нанятых иностранцев с одного завода на другой в XVIII в. иногда вызывала недовольство специалистов. В этом отношении очень показательна судьба упомянутого выше бергмейстера Иоганна Гейденрейха, служившего в России в 1722–1731 гг.18 К слову сказать, его история, в целом, является яркой иллюстрацией проблем взаимодействия иностранного подданного (в частности, технического специалиста) и государства, формирования социально-правового статуса иностранца, отношения государства к личности.

Иоганн Гейденрейх в 1727 г., проработав на российских заводах более четырех лет, подал прошение об увольнении со службы и отъезде Контракты с иностранными специалистами в России...

«во отечество». Но осуществить свое желание бергмейстеру не удалось.

Ответ на его просьбу оказался отрицательным, поскольку его контракт не имел определенного срока, «однако причины к прошению абшида кроме его при флецном деле необыкновения не показует».19 Согласно последовавшему императорскому указу, И. Гейденрейх должен был отправиться на Нерчинский сереброплавильный завод для осмотра руд.

С таким решением иностранец категорически не согласился. Вопрос с поездкой бергмейстера в Нерчинск поднимался еще в 1725 г. Тогда начальник уральских горных заводов генерал-майор В. Геннин приказал И. Гейденрейху ехать в Нерчинск, поскольку «он к серебряным рудам искусен». Однако бергмейстер объявил, что он не поедет, потому что он «не в такой силе служит, чтоб по земле бегать».20 Двумя годами позже это дело приняло более серьезный оборот.

В начале 1728 г., отвечая на объявленный ему указ о командировании в Нерчинск, И. Гейденрейх заявил, что по условиям контракта не обязан туда ехать, и без подписания нового договора, а также без собственных маркшейдерских инструментов на те заводы не поедет. Однако со стороны горной администрации речи о новом контракте не шло, напротив, за ослушание иностранца приказано было немедленно отправить в Нерчинск, а если «волею ехать не похочет», приставить к нему в провожатые двух солдат. Кроме того, ему приказано было принять присягу о верной службе императору.21 Но И. Гейденрейх составил в ответ подробную записку в Сибирский обер-бергамт, апеллируя к своему контракту. Во-первых, он настаивал на том, что присягу на верную службу не примет, пока с ним не будет заключен новый контракт. Вовторых, бергмейстер оспаривал само намерение отправить его в Нерчинск, хотя в договоре и значилось, что он обязуется служить «в том месте, куда высочайше Его Императорское Величество повелит».22 И. Гейденрейх служил на разных заводах (в частности, на Олонецких), а затем был переведен на Урал. Он беспрекословно переезжал на разные места службы, однако, более не намерен был этого делать, т.к. в контракте ни слова не упомянуто о том, чтобы всегда его «от места на место посылать». Также, чтобы обосновать свое право не следовать более заключенному в 1722 г. соглашению, И. Гейденрейх указывает на то, что один из пунктов контракта не исполнен. Речь идет об условиях вознаграждения за службу. Несмотря на то, что жалованье иностранец получал в установленном размере, выплата его часто происходила с большими задержками. Еще больше его возмущало, что он не получал акциденций, положенных бергмейстеру, хотя в контракте содержалось упоминание о дополнительных доходах, надлежащих такому чину.

182 О.К. Ермакова Иоганн Гейденрейх неоднократно посылал письма в Сибирский обер-бергамт о своем несогласии ехать в Нерчинск. Несмотря на это, 1 июня 1728 г. была сделана попытка силой отправить туда бергмейстера. Протоколист Феоктист Кузнецов докладывал, что получил приказание вместе с подпрапорщиком Клепиковым явиться в дом к И. Гейденрейху и объявить ему, чтобы он немедленно ехал в Нерчинск. Если же бергмейстер не подчинится, то следует его «взять под руки и посадить в коляску и проводить за город».23 Вместе с Кузнецовым и Клепиковым к иностранцу были отправлены двое солдат. Когда они пришли к И. Гейденрейху и изложили цель визита, бергмейстер отвечал: «Извольте делать, как вам приказано, токмо я не еду». После этого солдаты открыли ворота во дворе бергмейстера и стали готовить коляску, чтобы запрягать лошадей. Тогда И. Гейденрейх, увидев, что они делают, выбежал во двор и выгнал их. Ф. Кузнецов так описывал поведение иностранца:

«Оной бергмейстер, увидя в окно, что мы на двор подводы повели, выбежав он во двор к воротам с великим криком, и подвод на двор ввесть не пустил, и многие слова говорил по-немецки, а какие не знаю, понеже переводчика тут не было … токмо по-русски выговорил: до меня де и до двора моего никому никакого дела нет и зачем ходить, и впредь де не почто ходить ко мне, а я де не еду, и ворота запер запором».24 Однако прислушиваться к желаниям иностранца не собирались. Уже через два дня был отдан следующий приказ о посылке его в Нерчинск, который звучал буквально следующим образом: «…для высылки оного бергмейстера в неволю на оные Нерчинские серебряные заводы послать к нему, бергмейстеру, на квартиру вторично лейб-гвардии сержанта Бессонова с шестью человек солдат, которому велеть, взяв подводы и заложив коляску и посадя оного бергмейстера неволею в коляску, выпроводить загород, а понеже во оном доношении (протоколиста Ф. Кузнецова. – Е.О.) показано, что оной бергмейстер упрямится и ворота запирает, того ради оному сержанту Бессонову, ежели он, бергмейстер, и от него запирать будет, двери выбить и посадить в коляску всеконечно неволею, и потому ж выпроводить загород».25 Насколько жесткие меры после этого были применены к иностранцу сказать сложно, но совершенно очевидно, что, в конце концов, И. Гейденрейх все же был против воли отправлен на Нерчинские заводы, где он осуществил порученный ему осмотр руд и дал заключение об их истощении.26 В начале 1731 г. Иоганн Гейденрейх, по свидетельствам Сибирского обер-бергамта, «непрестанно требовал себе скорого отпуска во отечество».27 При этом он не отступал в борьбе за собственные права, запрашивая различных компенсаций. Во-первых, он требовал проценты Контракты с иностранными специалистами в России...

(ростовые деньги) за то, что не всегда вовремя получал жалованье. От этого, однако, в исследуемый период страдал не один И. Гейденрейх, а очень многие иностранные специалисты. Упоминания о несвоевременной выплате жалованья встречаются регулярно.28 Берг-коллегия отказалась выплачивать проценты, аргументировав свое решение тем, что в России немало иностранцев находится на службе, и часто случается, что жалованье им в срок не выдается, однако никто за это «росту» не просит. Во-вторых, И. Гейденрейх вновь требовал акциденций. Он утверждал, что в Германии бергмейстерские акциденции гораздо выше самого жалованья, и считал, что ему полагается в год по 500 рублей дополнительных доходов, что было эквивалентно размеру окладного жалованья. Но и это требование иностранца не было удовлетворено.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



Похожие работы:

«Амин Рамин Абдуллах ибн Саба: окончательное слово Научно-историческое исследование Оглавление Часть 1. Две точки зрения на вопрос о существовании Абдуллаха ибн Сабы Часть 2. Ибн Саба в шиитских источниках 1. Шиитские хадисы и учёные единогласно проклинают Ибн Сабу 2. Ваххабитские доводы на то, что "Абдуллах ибн Саба основал шиизм", и...»

«ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ. Философские науки №1 УДК 1:3+930.1 ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ В. БЕНЬЯМИНА: ИСТОРИЯ – ЯЗЫК – ИСТОРИЧНОСТЬ канд. филос. наук И.Н. СИДОРЕНКО (Белорусский государственный технологический университет, Минск) Представлен анализ философии истор...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ МУНИЦИПАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ВОЛЖСКИЙ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ, ПЕДАГОГИКИ И ПРАВА" КАФЕДРА ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА МЕТОДИЧЕСК...»

«В книге в популярной форме освещается история этнонима "татары", его развитие в различные периоды в прошлом, подвергаются критике антинаучные концепции и практика в его применении. Книга рассчитана на историков, широкий круг научной общественности и читателе...»

«Купив тур в Грецию можно не только купаться и валяться на солнышке, посетить культурные и исторические объекты, но и заняться очень увлекательным и интересным делом – рыбалкой! Морская рыбалка. Что может сравниться с ней? Вы никогда не знаете наверняка, что за рыба на другом конце...»

«АКТ № 199 ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ по земельному участку для размещения объекта "Капитальный ремонт автомобильной дороги Южно-Сахалинск – Оха км 109+390 – км 111+160, с. Взморье" Сахалинской области. Настоящий акт государственной историко-культурной экспертизы (далее – экспертиза) составлен...»

«О.Н. Решетникова, библиотекарь МОУ "СОШ № 8", ст. Андреевская, Краснодарский край ГЕРБ. ФЛАГ. ГИМН Урок-беседа с учащимися 5–8-х классов о государственных символах России Есть символы, которые представляют и страну, и её историю, и народы её населяющие. Цель: Углубить знания учащихся об истории возникновения...»

«"Жизнь национальностей".-2011.-№1.-С.2-10. Патриотизм и интернационализм в истории и современности России Всегда ли мы задумываемся о глубин ном смысле этих слов, достаточно часто употребляемых в разговоре или в пись менной речи? Какое значение имеют они сегодня для нас, таких...»

«Х. Шталь (Трир) НЕИЗВЕСТНАЯ СТАТЬЯ АЛЕКСЕЯ ЛОСЕВА О НИКОЛАЕ КУЗАНСКОМ И ЕГО ТРАКТАТЕ "DE LI NON ALIUD"1. Статья А.Лосева о Н.Кузанском В 20-е годы А. Лосев разработал свою концепцию диалектики. Исходя из древнегреческой философии, особенно Платона, он стремился к соединению диалектических форм, развитых в истории...»

«Лицарева Елена Юрьевна ПОЛИТИКА СТРАН ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА И АЗИАТСКОТИХООКЕАНСКОГО РЕГИОНА В ОБЛАСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ. СЕРЕДИНА 70-Х ГГ. ХХ В. – КОНЕЦ ХХ В. (ИСТОРИКО-СРАВНИТЕЛЬНОЕ ИСЛЕДОВАНИЕ)...»

«RESEARCH ABOUT TRADITIONAL CLOTHING BELDEMCHI Moldalieva M.I. Email: Moldalieva1133@scientifictext.ru Moldalieva Mizerkan Iskenderovna graduate student, DEPARTAMENT OF HISTORY AND PHILOSOPHY, NARYN STATE UNIVERSITY NAMED AFTER S. NAAMATOV, NARYN, REPUBLIC OF KYRGYZSTAN Abstract: research about Beldemchi is part...»

«4. "100 дней" Наполеона 4. "100 ДНЕЙ" НАПОЛЕОНА Французская пресса в 1814—1815 гг. (Выдержки из статьи Г.А. Гладышева "Из истории либеральной прессы периода Первой реставрации и Ста дней. // "Цензор" 1814, Том...»

«Государственный образовательный стандарт высшего профессионального образования. Специальность 351100 Товароведение и экспертиза товаров (по областям применения). Квалификация товаровед-эксперт. Регистрационный N 55МЖД/СП (утв. Минобразованием РФ 14.03.2000) (ред. от 31.07.20...»

«1 СОДЕРЖАНИЕ МЕДИАОБРАЗОВАНИЕ Страницы истории № 3 2005 Российский журнал истории, теории и практики медиапедагогики Челышева И.В. Эпоха эстетически ориентированного Журнал основан в 2005 году. медиаобразования в России (1969-1985). Периодич...»

«Мухаметов Р.С. Инструменты внешней политики России: сущность и форма реализации Р.С. МУХАМЕТОВ, ассистент кафедры теории УДК 327(470+571) и истории политической науки ГОУ ВПО "Уральский государственный университет им. А.М. Горького", г. Екатеринбург, пр. Ленина, 51 Электронный адрес: muhametov.ru@mail.ru ИНСТРУМЕНТЫ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ...»

«А К А Д Е М И Я П Е Д А Г О Г И Ч Е С К И Х НАУК Р С Ф С Р ИНСТИТУТ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ПЕДАГОГИКИ АРХИВ К. Д.УШ и н с кого ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ Раннее работы первого десятилетия научно-литературной деятельности...»

«предпринимательской деятельности. Когда у гражданина, зарегистрированного в качестве предпринимателя вытекает спор из брачно­ семейных, жилищных и иных гражданских правоотношений, он подведомств...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРС...»

«НАСЛЕДИЕ (к 50-летию Карибского кризиса) В октябре 1962 года человечество пережило едва ли не самый драматический эпизод в своей истории: по существу, в те дни и недели решалась судьба планетарной цивилизации. Ниже приведен фрагмент из книги А. С. Феклисова "За оке...»

«( ).. 07.00.06 diss.rsl.ru, ( )[ ]:.......:. 07.00.06 / ;[ На правах р укописи ВИТЕНКОВА Ирина Филипповна ПОЗДНИЙ  НЕОЛИТ  КАРЕЛИИ (памятники с гребенчато-ямочной керамикой) Специальность — 07.00.06 - археология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических  наук Санкт-Петербург Работа выполнена в ...»

«Приложение к основной образовательной программе основного общего образования на 2016-2017 учебный год Программа учебного предмета история 8-9 классы 1. Пояснительная записка Программа предназначена для изучения истории в основной школе (8-9 классы).Прог...»

«ШАЛАЕВА Надежда Владимировна ФОРМИРОВАНИЕ ОБРАЗА СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ В РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕВ 1917–1920-е гг.:СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ Специальность 24.00.01–Теория и историякультуры Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора ист...»

«Л. И. Ятина МОДА ГЛАЗАМИ СОЦИОЛОГА РЕЗУЛЬТАТЫ ЭМПИРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ На первый взгляд, смысл понятия "мода" очевиден, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что даже ученые не пришли к единому мнению по вопросу о сущности моды. Но в одном они согласны: мода — явление социальное и требующее изучения. Исследование...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ...»

«ИСТОКИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ: МИР-СИСТЕМНЫЙ АНАЛИЗ Л. Е. Гринин В статье исследуется исторический аспект глобализации, проанализированы главные интеграционные процессы, происходившие на протяжении последних нескольких тысяч лет. История формирования, развития Афроевразийской мир-систе...»

«Методологии исследования исторической ответственности УДК 22.03.336 ГРНТИ 02.41.51 По-настоящему в настоящем: опыт философствования прошлого The truly in this: the experience of past philosophizing Азаренк...»

«Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского Серия "История". Том 21 (60). 2008 г. № 1. С. 75-80. УДК 930.9 (Р 477.22):371.97 ЭЛЕМЕНТЫ МУЗЫКАЛЬНОГО ВОСПИТАНИЯ В УЧЕБНОМ ПРОЦЕССЕ РУССКО-КАРАИМСКИХ ШК...»

«ИСТОРИЯ РОССИИ. ПЕРЕЧЕНЬ ВОПРОСОВ РАЗДЕЛ I. ИСТОРИЯ РУСИ — РОССИИ (IX-XVII ВЕКА) Тема 1. Древняя Русь (IХ–ХIII века) 1. На какой территории было создано Древнерусское государство? Древнерусское государство было создано на территории современной Украины. Датойй образованйя Древнерусского государства счйтается 882 год. В этом году князь Ол...»









 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.