WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

«2010 12 No.16 «Это весёлое, лёгкое имя – Пушкин.» (Пушкин в творчестве Андрея Битова и Беллы Ахмадулиной) Н. Ю. Буровцева/ Nataliya Burovtseva Department ...»

2010 12 No.16

«Это весёлое, лёгкое имя – Пушкин…»

(Пушкин в творчестве Андрея Битова

и Беллы Ахмадулиной)

Н. Ю. Буровцева/ Nataliya Burovtseva

Department of Russian, Tamkang University

(1799-1837)

:

Abstract

The classic writings and literary works about them are important part of

literature.There is no doubt that Alexander Pushkin (1799-1837) is an important

person in the interpretation of Russian literature.

Not only many specialists in study of literature, but also the writers and poets all of them make a research on Pushkin's works, life and fate. In this article, we analyze the image of Alexander Pushkin in the works of two modern Russian writers -- Andrei Bitov and Bella Ahmadulina.

Keywords Alexander Pushkin, reading, Andrei Bitov, Bella Ahmadulina 2010 12 No.16 1. «…весь Пушкин – наш, и более ничей»

История чтения классических текстов является важной частью самой литературы. Бесспорно, что в русской «истории чтения» главный герой – Пушкин. Творчество, жизнь и судьба поэта занимали и занимают не только литературоведов-пушкинистов. Писатели и поэты XIX – XX веков дали яркие примеры творческой интерпретации пушкинского текста 1. Как иронически заметил Андрей Битов, «личного отношения к Пушкину всегда было больше, чем пушкинского к кому-либо, а со смерти его это стало даже своего рода российской традицией – односторонние личные отношения с Пушкиным…»

(Битов, 1990: с.

247) Достаточно даже беглого знакомства с научной и художественной пушкинистикой, чтобы понять: у каждой литературной эпохи был «свой Пушкин». Ефим Эткинд в статье «Слева направо» (1996 год) проследил то, как после 1917 года «менялось восприятие пушкинских текстов в соответствии с менявшейся политической ситуацией: от социологизма двадцатых годов через понимание Пушкина как христианского поэта к метафизическим трактовкам постперестроечного времени. […] В своём историзирующем чтении советской и постсоветской пушкинистики Эткинд вскрывает противоположные смыслы, которые близкие друг другу авторы придавали одним и тем же текстам».2 Хотя «национализация» Пушкина началась задолго до Октября, но грубой идеологизации (в государственных масштабах) творчество поэта подверглось именно после 1917 года. Советская власть не стала запрещать Пушкина, она объявила его революционным поэтом3. Пушкину поменяли месяц Данное выражение -- пушкинский текст – нравится нам больше, чем пушкинский миф, так как, на наш взгляд, подразумевает вполне конкретные вещи: творчество и жизнь поэта.

Эткинд А. Non-fiction по-русски правда. Книга отзывов. – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 12-13.

Статья опубликована в : Эткинд Е.Г. Божественный глагол: Пушкин, прочитанный в России и во Франции. – М.: Языки русской культуры, 1999, с. 455-468.

Из воспоминаний писателя Ю. Домбровского: «В годы моего детства на школьных тетрадях

–  –  –

рождения (с 26 мая на 6 июня), в роковом 1937 с размахом отпраздновали столетие со дня его убийства, а 150-летний юбилей зарифмовали с 70-летием «отца всех народов».

–  –  –

так в 1999 вопрошала Ахмадулина, едва пережившая, «секундантом при Юбиляре», 200-летние официальные торжества4.

бульваре:

"Слух обо мне пройдет по всей Руси великой". А в первые же месяцы революции уже появились другие тетради - с репродукцией картины Ге. "Пушкин в Михайловском читает Пущину "Кинжал", - так по крайней мере объяснили нам при раздаче этих тетрадей. […] мы, первоклассники, твердо знали, что





Пушкин читает именно стихи, напечатанные на последней странице тетради:

–  –  –

После уроков мы бежали на Тверской бульвар и видели Пушкина с красным флагом в руке. И все вокруг него было красным - ленты, лозунги, цветы. Так и вошел в нашу ребячью память, в мою, да и, пожалуй, всего поколения десятых годов, кануна революции, этот железный ряд - Пушкин, Рылеев, Пестель, Муравьев-Апостол. Все они были молодые, красивые, смелые и потому, конечно, погибли. Но так оно и должно было быть - в такой гибели не было ничего страшного! Только возвышенное! Только героическое! И этим героическим и жертвенным был освещен весь образ молодого Пушкина»

(Ю.Домбровский «и я бы мог…». Заметки и размышления писателя. -http://www.lib.ru/PROZA/DOMBROWSKIJ/dombrovsky1_6.txt) С июня, с Петербурга, с торжества 2010 12 No.16 Когда в одном из недавних интервью А. Г. Битова спросили: «как было сохранить себя при внешней цензуре и дозировании культуры», писатель ответил, что «уцепился за классическую литературу, которая всегда издавалась».

Но и саму русскую классику надо было спасать от «порчи школьного курса», то есть официальных догм и единственно разрешённых трактовок.

Художественные версии пушкинского текста второй половины XX века (периода оттепели и после) противостояли забронзовевшему, официальному образу поэта. Песни Булата Окуджавы и Юлия Кима, стихи Александра Кушнера и Беллы Ахмадулиной, «Прогулки с Пушкиным» А.

Синявского (А. Терца), проза Битова возвращали читателю живой, человеческий облик Пушкина: «извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается…» (Окуджава); «и Пушкин ласково глядит…» (Ахмадулина);

«Александр Сергеевич посмотрел на него и плюнул косточкой. И попал. И рассмеялся, довольный» (Битов).

«Когда со мной застолье делит Битов, // весь Пушкин – наш, и более ничей», -написала Ахмадулина всё в том же памятном 1999 году, отметившем 200-летие первого поэта России. «Наш Пушкин» на фоне привычного «мой» останавливал внимание и побуждал присмотреться и сравнить, задаться вопросом: как «помогал Пушкин» в драматических перипетиях человеческой и писательской судьбы, откуда эта потребность вновь и вновь вчитываться в его тексты, жизнь? Каким предстаёт образ поэта в стихах Ахмадулиной и прозе Битова? Но сначала –

Биографическая справка:

Белла Ахатовна Ахмадулина и Андрей Георгиевич Битов – ровесники, 1937 года рождения (10 апреля, 27 мая: «мы под одною рождены звездою…..»).

Битов – коренной петербуржец-ленинградец, переселившийся («женившийся») в Москву; Ахмадулина – коренная москвичка, переехавшая с возлюбленной Поварской улицы на менее возлюбленный, но тоже воспетый Ленинградский проспект.

В литературу вошли в эпоху «оттепели» (первые публикации:

слух Битова я устрашала речью:

де я не дотяну до Рождества,

–  –  –

Ахмадулина – в 1955, Битов в 1960-м году). Оба учились в высших учебных заведениях по ведомству литературы: Ахмадулина в Литинституте (была изгнана за неучастие в травле Пастернака, потом восстановлена), Битов – в аспирантуре ИМЛИ (диссертация не защищена). Участники неподцензурного самиздатовского альманаха «Метрополь» (1979), после разгрома которого стали «внутренними эмигрантами» ( в СССР был наложен негласный запрет на их публикации)5. Печатались в «тамиздате». Будучи невыездными, путешествовали в пределах Советской Империи (вовремя успели), авторы книг: «Сны о Грузии»

(Ахмадулина, 1977) и «Грузинский альбом» (Битов, 1985) 6. Лауреаты Пушкинской премии фонда А. Тепфера (Германия): Андрей Битов был удостоен её первым из русских литераторов в 1989 году (что в то время вызвало недовольство официальных кругов), Белла Ахмадулина в 1994-м.7 Если пролистать любой томик Ахмадулиной, то легко заметить, что он богат посвящениями, среди которых, кроме имени мужа, художника Бориса Мессерера, повторяются имена Булата Окуджавы и Андрея Битова. Про Окуджаву Ахмадулина сама не раз говорила, что была ему не другом, а братом;

Битов же именуется «драгоценным другом и собеседником».

Из предисловия к «Метрополю»: «Занимаясь литературой, на том и стоим: нет для нас дела более веселого и здорового, чем сочинение и показ сочиненного, а рождение нового альманаха, надо думать, для всех праздник.

Мечта бездомного — крыша над головой; отсюда и «МетрОполь», столичный шалаш над лучшим в мире метрополитеном. Авторы «МетрОполя» — независимые (друг от друга) литераторы. Единственное, что полностью объединяет их под крышей, — это сознание того, что только сам автор отвечает за свое произведение; право на такую ответственность представляется нам священным. Не исключено, что упрочение этого сознания принесет пользу всей нашей культуре.

«МетрОполь» дает наглядное, хотя и не исчерпывающее представление о бездонном пласте литературы.

(http://antology.igrunov.ru/after_75/periodicals/metropol/1087390559.html) «Грузия, сладкая ссылка советской эпохи» (А. Битов) После прекращения существования этой немецкой премии стараниями А. Г. Битова была учреждена Новая Пушкинская премия, которая с 2005 года вручается ежегодно в день рождения Пушкина по старому стилю, то есть 26 мая.

2010 12 No.16

–  –  –

Роман «Пушкинский дом» (1964 –1971) – самое знаменитое произведение Битова.

Если помнить о семантической и символической роли заглавий, во многом определяющей последующую жизнь текста, то можно смело утверждать, что именно название романа – главная творческая удача автора, не случайно Битов обозначает его прописными буквами 8. «Наконец, пришло… -- ПУШКИНСКИЙ ДОМ. […] оно – окончательное. Я никогда не бывал в «Пушкинском Доме»-учреждении9, и поэтому (хотя бы) всё, что здесь написано, -- не о нём. Но от имени, от символа я не мог отказаться.

Я виноват в этой […] «аллюзии» и бессилен против неё. Могу лишь её расширить: и русская литература, и Петербург (Ленинград), и Россия -- всё это […] ПУШКИНСКИЙ ДОМ без его курчавого постояльца… «Il faut que j’arrange ma maison» («Мне надо привести в порядок мой дом»), -- сказал умирающий Пушкин…» (Битов, 1990: с. 350) Уже в данной цитате, противопоставляющей Россию-ПУШКИНСКИЙ ДОМ и учреждение с тем же именем, обнаруживается двойная кодировка названия. В «Пушкинском Доме»-учреждении работает главный герой романа, 30-летний филолог Лев Николаевич Одоевцев, который «занимается» Пушкиным (в текст включена статья Лёвы «Три пророка» (Пушкин—Лермонтов – Тютчев) и «анонсированы» ещё несколько).

Сам автор суть своего произведения обозначил так: «это роман о дезориентации человека как биологической особи» (Битов, 1990: с. 94). Битова интересуют механизмы неосознанной социальной мимикрии, действие которых он и показывает на примере «…одно или несколько слов заглавия имеют вес, сравнимый с тысячами других слов текста. […] Идёт ли речь о больших или малых жанрах, читатель выбирает, запоминает и, наконец, упоминает текст по его заглавию» (А. Эткинд. «Поэтика заглавий» // Эткинд А. Non-fiction по-русски правда. Книга отзывов. – М.: Новое литературное обозрение, 2007,, с. 65) Пушкинский Дом (Институт русской литературы) РАН (ИРЛИ), Санкт-Петербург. Основан в 1905. Исследование проблем развития русской литературы 11-20 вв. Собрание рукописей многих русских писателей, в т.ч. А.С.

Пушкина.

–  –  –

жизни и судьбы Льва Николаевича Одоевцева. Исток нравственного краха в том, что Лёва рос в атмосфере «тайного предательства», «неразоблачённой лжи»: «его научили – его даже учить не пришлось, сам усвоил – феномену готового поведения, готовых объяснений, готовых идеалов. Он научился всё очень грамотно и логично объяснять прежде, чем подумать» (Битов, 1990: с. 101).

Лёвина история, которая, как на матрицу, наложена на хрестоматийные школьные сюжеты (что демонстрирует уже оглавление романа), развивается в смысловом и ценностном пространстве русской классики: «классика в "Пушкинском доме" вовлечена в повествование о настоящем, это тот "магический кристалл", сквозь который можно увидеть вещи в истинном свете» (И. Скоропанова). Настоящее не выдерживает очной ставки с прошлым: век XIX оказывается подлинным и живым, день сегодняшний – сплошная халтура, подделка под жизнь. Но это единственное историческое время, которое есть у автора и его героя, то самое «безвариантное настоящее, где человеку достаются все навсегда отмеренные ему муки, независимые от страны и века» (Битов, 1990: с. 115). По ходу повествования открывается двойной смысл самого русского слова «настоящее»: жить, любить и страдать можно только здесь и сейчас, всё подлинное происходит в настоящем. Роман Битова написан о встрече героя с Реальностью своей собственной жизни. Для развития Лёвиного сюжета предельно значим тот момент, с которого начинается осознание реальности. В романе он связан с именем Пушкина.

По первоначальному замыслу автора Лёва Одоевцев должен был погибнуть на дуэли (пьяной). Однако такой поворот сюжета в реальности текста оказался совершенно невозможен. Но дуэль всё-таки состоялась. Описание пьянки в стенах «Пушкинского Дома» с последовавшей за тем дуэлью друзей-врагов-двойников (Лёвы и Митишатьева) и завершившим всё «разгромом музея», на наш вкус, -- лучшие страницы романа и яркий образец битовского стиля, поэтому позволим себе обширную цитату: «Примирившиеся на время распития «маленькой» Лёва с Митишатьевым «сидели на […] коврике, как на плоту, и плыли в этой тесной праздничной ночи […] мимо остывших реликвий русского слова… Вот борода Толстого мелькнула из специального чехольчика, лязгнули садовые ножницы, которыми Чехов подстригал крыжовник Ионыча, застеклённый, восстановленный Бунин, без вещей, был плоско размазан по стене…»

[Вдрызг пьяный «фантик-фантом» Митишатьев, глумясь, разбил посмертную маску Пушкина, и это доканало Лёву.] 2010 12 No.16 « -- ЕГО я тебе не прощу, -- ровно сказал Лёва.

-- Дуэль? – опасливо хихикнул Митишатьев. Он испугался Лёвы.

-- Дуэль, согласился Лёва.

-- На пушкинских пистолетах?

-- На любых, -- Лёва всё бледнел.

-- Мне льстит дуэль с тобою, усмехнулся Митишатьев. – Ты меня возвышаешь до своего класса.

-- Мы из одного класса, -- сказал Лёва без выражения. – Из пятого «а» или из седьмого «б», точно не помню. […]

-- Слушай, на тебе лица нет! – воскликнул Митишатьев.

Лёва провёл по лицу, проверил.

-- Есть. Дай пистолет» (Битов, 1990: с. 310, с. 314).

Для Лёвы Пушкин – символ той подлинной реальности культуры (того самого ПУШКИНСКОГО ДОМА), которой князь Одоевцев, в отличие от разночинца Митишатьева, принадлежит по рождению. По аристократической крови, но не по собственной душе и жизни. Лёва и Митишатьев, действительно, из «одного класса», потому что уже «все, все советские, несоветских – нет!» Само это учреждение, «Пушкинский Дом», -- предельное выражение той самой охраняемой культуры памятников, о которой писал в 1921 году Модест Одоевцев, дед Лёвы: «Культура остаётся только в виде памятников, контурами которых служит разрушение. […] Как бессмысленная, она ещё долго просуществует без меня. Её будут охранять. То ли, чтобы ничего после неё не было, то ли на необъяснимый «всякий» случай. […] Пушкин! Как ты всех надул! После тебя все думали, что – возможно, раз ты мог… А это был один только ты» (Битов, 1990: с. 358-359).

В отличие от большинства окружающих, Лёва способен ощущать боль, причиняемую симуляцией жизни и культуры. Ему ещё может быть стыдно. Стыдно перед Пушкиным, потому что именно Пушкин символизирует для битовского героя нравственную вертикаль: «Вместо Бога -- милиционера бояться! Махнулись… Выбор между унижениями, страх унижения большего… Страх во всём, страх в с е г о; всего своего и сейчас: движения, жеста, интонации, вкуса, погоды…» (Битов, 1990: 294,296)

–  –  –

меняя в себе. Он ждёт законного возмездия за разгром музея (впрочем, чудесным образом, не без участия автора романа, восстановленного), но вместо этого получает «НИ-ЧЕ-ГО, божок, символ: небольшое, гладенькое, темновато-лоснящееся, продолговатенькое, умещающееся в ладонь…-- ! и нет его» (Битов, 1990: с. 340). Никто ничего не видит, не замечает, значит, ничего и не было («а с нами ничего не происходит, и вряд ли что-нибудь произойдёт…»). Более того, Лёве, не получившему наказание за преступление, поручают ответственное задание: сопровождать гостя-иностранца по Пушкинским местам Ленинграда: «и пока они вот так, от одной музей-квартиры к другой, мотались по городу, от памятника к памятнику – памятников вдруг стало много, от скорости они выстраивались почти что в ряд […] город был светел, бесшумен … пространен и прозрачен – покинут… И эти сомкнувшиеся памятники – неожиданно много, целое население, медное население города – поводыри ослепшего времени, приведшие Лёву за ручку в сегодняшний день…» (Битов, 1990: с. 343) Сходное чувство Петербурга как вещи в себе, смыслового пространства, закрытого для дня нынешнего, выражено в стихотворении Ахмадулиной 1984 года:

Он всегда только их оставался владеньем, к нам был каменно замкнут иль вовсе не знал.

Раболепно музейные туфли наденем, но учтивый хозяин нас в гости не звал («Ровно полночь, а ночь пребывает в изгоях…» (Ахмадулина, 1995: с. 271) Лёва с американцем не попал ни в один музей, они не могли отыскать место дуэли

Пушкина, и долгожданный для автора «сегодняшний день» героя заканчивается так:

«Солнце склонялось, и Петербург весь золотел. Как он мал-невелик!.. Как быстро, как осень, пролетел он за окном: только что Острова – и уже Иссакий…

-- А это, -- скучно и неубеждённо сказал Лёва, -- знаменитый Медный Всадник, послуживший прообразом… -- Лёва тут мучительно покраснел, потом кровь стремительно отбежала со словами:

-- Господи! Что я говорю… Нева отчалила и уплыла. В кунсткамеру, мой друг… Отчизне посвятим…пора, мой друг, пора!.. Мой страх переживёт… 2010 12 No.16 Лёва открыл глаза…» (Битов, 1990: с. 344) Помнится, у героя культового романа Жана Поля Сартра реальность вызывала приступы тошноты. Нам бы их «западные» заботы! Битовский Лёва грохнулся в обморок, вдруг необычайно остро ощутив сочинённость реальности и невозможность выбраться из «схалтуренного кое-как пространства» в подлинную жизнь, ибо страх поступка, позволяющего наконец стать самим собой, переживёт всё и вся.

Итак, Пушкин – знак, синоним подлинности. Но именно это святое для автора и героя имя превращено в миф, музейный фетиш, симулякр № 1. Разбитая посмертная маска Пушкина, «самая непоправимая деталь, наиболее пугавшая Лёву, была не настоящая.

Копия! Альбина скажет: «Лёвушка, пустяки! У нас их много…» И спустится в кладовую, где они лежат стопками, одна в одной» (Битов, 1990: с. 333).

Культура не может жить только повторением, воспроизведением готовых культурных форм, пусть и самых совершенных. Шедевры, в том числе и пушкинские, недостижимы, потому что оплачены единственный раз прожитой, безвариантной жизнью.

«Мы воспитались в этом романе – мы усвоили, что лично для нас самое большое зло – это жить в готовом и объяснённом мире. Это не я, ты, он – жили. Это жить рядом, мимо, ещё раз, в энный раз, но не своей жизнью» (Битов, 1990: с. 349), -- таков, по мнению самого автора, главный урок его писаний. В статье «Молчание слова», помеченной тем же 1971 годом, что и окончание «Пушкинского дома», Битов пытается ответить на «дурацкий вопрос», заданный каким-то наивным читателем: «Почему в прошлом веке были гении, а сейчас нет?» («Сам много лет был таким дураком», правда, вопрос вслух не задавал, а только себе.) Вывод автора очевиден своей простотой: дело – в масштабе личности, определяющем качество времени. «Нас задавили блистательные образцы. Но мы никогда не сможем, как они. Потому что они – это они, а мы – это мы. Мы хотим научиться, а надо быть. Вот и вся задача. Быть. Позволили ли мы для начала себе это?

[…] У нас нет времени тогда, когда мы в нём не живём. Время само по себе, мы сами по себе. Время не понято» (Битов, 2002: с. 405).

Роман «Пушкинский дом» -- это отчаянная попытка понять своё время, отразить его, при этом форма битовского романа и есть язык времени.

Если в «Пушкинском доме» на подлинность испытывалось непреходящее настоящее («пятьдесят лет советской власти – это окончательный диагноз или всё же

–  –  –

проблематикой. В «Фотографии Пушкина» в художественной форме реализованы мысли и положения, высказанные в «Пушкинском доме» как авторские (теоретические) заметки и комментарии.

Главный герой рассказа – житель конца XXI века, филолог Игорь Одоевцев, «из тех самых Одоевцевых»10, «отдалённый потомок Льва Одоевцева и Фаины».

Сюжет Игоря начинается на заседании юбилейного совета по празднованию 300-летия А. С. Пушкина. Пейзаж и интерьер Игорева XXI века спроецирован автором на вяло текущий момент дня сегодняшнего и полон иронических аллюзивных деталей, которые всего через несколько лет станут историей. В преддверии грядущего юбилея поэта герой Битова получает ответственное задание: слетать на времелёте в пушкинскую эпоху, «с тем, чтобы иметь подлинный увеличенный фотопортрет Александра Сергеевича, а также его голос» (Битов, 1988, с. 426). Помимо официального партийного задания у пушкиниста из будущего есть и личная незаконная цель: спасти Пушкина! («Он тайно вывез с собой упаковку пенициллина от воспаления брюшины».) Далее сюжет героя строится так, что жизнь Игоря неизбежно превращается в погоню за Пушкиным – погоню за Прошлым. По ходу развёртывания истории путешествия в прошлое (и в прошлом) Битов проверяет и развивает свои любимые мысли (в том числе из «Пушкинского дома»). Автора более всего занимает место настоящего в (историческом) потоке времени, граница между нерасчленённой «живой жизнью» и историей, соотношение жизни и литературы.

В рассказе Битова, действие которого происходит «в трёх временах (как исторических, так и грамматических)», не один герой, а три: к Игорю и Пушкину ещё следует присоединить автора, он-то и решает главный вопрос: кто какому времени принадлежит и где проходит граница между эпохами.

На фоне обязательного всеобщего синтетического будущего (закономерного результата дня сегодняшнего), когда и «самого подозрения в отличии уже быть не может», Игорь выделяется «некой тонкостью в чертах, потупленностью взора», что и заставляет автора 10 В этой характеристике Игоря дословно повторена фраза о главном герое «ПД» Лёве Одоевцеве. Далее читатель узнаёт, что Лёва «дожил до 200-летия восстания декабристов» (2025 год), то есть Битов послал своему герою долгий век – 88 лет как минимум.

2010 12 No.16 остановить свой выбор именно на нём. Игорю Одоевцеву предстоит на собственном опыте проверить некоторые из авторских гипотез, так сказать «подтвердить теорию практикой». Автор же в настоящем более всего занят поиском «живой детали»: «У меня творческий процесс-с. А только чего – не знаю. Разве вид из окошка, в который раз, не суметь описать» (Битов, 1988, с. 419). Вот и Игорь во время полёта сквозь время

–  –  –

прошлого»: «барьер был непреодолим: он видел только то, что знало ЕГО время. Он хотел поглядеть, чего оно не знало, -- тут-то и возникала рябь, помеха…» (Битов, 1988, с.

430) Живой образ прошлого, пушкинской эпохи и самого поэта в рассказе Битова как раз и возникает благодаря «живым деталям». Если Игорь видел только цитаты, то автор при помощи своего героя создает как бы внецитатное, внехрестоматийное прошлое. В новом, живом контексте давно известные факты пушкинской биографии прочитываются как подлинные события неповторимой человеческой жизни.

Метод работы с текстом (своим и пушкинским) указан самим автором в таком эпизоде:

еще не успевший привремениться, Игорь «прямо к дому на Мойке подлетел, заглянул в окно: лампа горит, дети его мал мала меньше, рядком сидят и чай пьют, все сплошь косые, как их мама, и со стульев падают…» (Битов, 1988, с. 432) В данном фрагменте текста в

–  –  –

«Анекдотов из жизни Пушкина» поэта Даниила Хармса: «В этих анекдотах сомнительная информация заменена концентрированной интонацией, плотной до абсурда, до предела, до Хармса, по-видимому, не испытанного» (Битов, 2002: с. 463).

Анекдоты Хармса -- художественная интерпретация юбилейной кампании 1937 года (100-летие смерти Пушкина), эти абсурдные истории свидетельствуют о том, «что

–  –  –

Бородатый Пушкин и дети, падающие со стульев, встречаются в таких двух анекдотах Хармса: «Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучался и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него растёт, а у меня не растёт»,-- частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав (анекдот 2). «У Пушкина было четыре сына, и все

–  –  –

мне расслышать сквозь вату веков и слав шепот самого поэта. Так они и пошли …под ручку – Пушкин и Хармс, как в анекдоте…» (там же) Битовский Пушкин – Хармс наоборот, то есть Пушкин, возвращённый в контекст своей эпохи и жизни. Каждая встреча Игоря с Пушкиным – это анекдот «в пушкинском, старинном, уже нафталиннобабушкинском смысле слова» (там же)12. Свои «истории про Пушкина» Битов сочиняет по законам поэтики исторического анекдота (например,

–  –  –

неожиданный контекст, либо рассказаны и прокомментированы по-своему. «Александр Сергеевич […] уселся около вазы с виноградом и стал быстро-быстро его щипать […]

–  –  –

сходстве поэта с обезьяной говорится в мемуаре некоего молодого человека 16 лет, видевшего Пушкина в Твери14.) Пародийная сторона, смешное и пошлое15 в нашем восприятии подлинно великого тоже присутствуют в тексте Битова, вот, например: «…суточные, выданные [Игорю] в твёрдой валюте 30-х годов XIX века (буквально твёрдой: монеты эти были ещё и тяжестью, золотые десятирублёвки), -- из какого соображения о ценах отсчитаны они были под столь строгую отчётность и расписку? Что знали они о соотношении обеда, стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом; на одном конце Пушкинв сё время со стула падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси!» (анекдот 7) (Хармс Д. Полёт в небеса: Стихи. Проза.

Драма. Письма. – Л.: Сов.писатель, 1988, с. 392-393.) Что касается пушкинской бороды, то это факт, подтверждённый самим поэтом в одном из писем к жене из Болдино (1833).

Во времена Пушкина под словом «анекдот» подразумевался исторический анекдот -- короткая поучительная история из жизни известных людей, исторических лиц. Именно этот жанр имел в виду Пушкин, говоря об Онегине: И дней минувших анекдоты / От Ромула до наших дней / Хранил он в памяти своей. В словаре В. Даля «анекдот – короткий по содержанию и сжатый в изложении рассказ о замечательном или забавном случае».

В. В. Вересаев. «Пушкин в жизни», 1926-27; «Спутники Пушкина», 1936-37. «Я обложился отрицаемыми мною мемуарами и стал выковыривать свой изюм…» (Битов, 2002, с. 462) Мемуар цитируется в эссе Битова «Хармс как классик» // «Пятое измерение», с.462.

Пошлость, пошлый – слово, отсутствующее в Пушкинском словаре.

2010 12 No.16 гостиницы и извозчика?.. Какая каша! Кашу он в основном и ел в трактирах, никак не соответствовавших его костюму и претензиям на знакомство с Александром Сергеевичем.

[…] Понял он пушкинские затруднения! Но в долг ему бы никто не поверил, вот что»

(Битов, 1988, с. 435).

Игорю, как и всем битовским героям, как и его «пра-пра-Лёве Одоевцеву», предстоит встреча с Реальностью, которая, как всегда, не совпадает с нашими представлениями о ней. «Нет, это не он смотрел, а его показывали XIX веку. […] Он видел лишь цитаты из того, что знал, остальное (всё!) складывалось в сплошной и опасный бред совершенно иной и недоступной реальности, будто он посетил не прошлое, а другую планету.

Другую цивилизацию… Прошлое, в которое он попал, было сплошное и неведомое, как и для прошлого тот его настоящий день, из которого он вылетел. […] Прошлое было НАСТОЯЩИМ со всеми его закономерностями. Пришлец его не предопределял» (Битов, 1988, с. 436).

–  –  –

уникального, но совершенно бесполезного двойного зрения: герой Битова – современник, наделённый знанием потомка. Но это знание оказывается бессильным перед лицом живой жизни, «фора в три века» не может спасти ни Пушкина, ни самого Игоря. Тогда зачем, зачем, зачем нам знания, сулящие столь многие печали? «Что как-то можно воспользоваться знанием, кроме как для развития души, -- вот ход невежды. Что оно – для чего-то применимо, полезное и бесполезное знание…» --так формулировал Битов в

–  –  –

находим важное авторское признание, одно из лучших объяснений нашей (читательской и авторской) увлечённости Прошлым: « Здесь от него НИЧЕГО не было нужно. Он понял, что отсутствует в этом веке, так же как отсутствовал в нём и до прилёта. Удивительное это чувство абсолютного одиночества и заброшенности одарило его и удивительным счастьем, равным отчаянию: никому не ведомым на земле ни в какие времена чувством ПОЛНОЙ свободы. Его, Игоря, не стало. Пушкин и Петербург заполнили его – и хватило» (Битов, 1988, с. 436-437).

Вместе с Игорем мы продвигаемся в глубь жизни Пушкина (финал всегда яснее и безвариантней, чем начало), от трагического 1836 к рубежному 1824-му. 16 Битов «…в 1996-м, в Принстоне, я прочитал курс по Пушкину вспять, от смерти к рождению. Мне давно казалось,

–  –  –

сталкивает своего героя с Пушкиным в те переломные, кризисные моменты судьбы поэта, которые его самого постоянно занимают: Болдинская осень 1833 года («Медный всадник»), арба с Грибоедом (1829); заяц, перебежавший дорогу поэту в декабре 1825-го, наконец – Петербургское наводнение 1824-го.

Финал сюжета Игоря закономерен и печален. Худо-бедно обжившись в Прошлом и даже обретя своё «скромное эмигрантское счастье», герой Битова попадает в сюжет «Медного всадника» на роль бедного Евгения. Если в «Пушкинском доме» великая поэма спародирована («Лев на льве»), то в «Фотографии Пушкина» герою уготована «полная гибель, всерьёз». «Медный всадник», по мысли Битова, равен природе, поэтому он неизбежен, он наша судьба.

17 Начав жить, герой перестаёт знать, видя, не узнаёт:

«Игорь шёл навстречу стихии и не боялся потому, что всё дорогое оставалось в тылу: и Наташа, и рукопись» (Битов, 1988, с. 452). Знание дано только гению. Не Игорь Одоевцев знал, что с ними будет, а Пушкин знал, что станется с нами: «Боже мой! Он же ВСЁ знает!.

. УЖЕ знает. И про меня, и про себя…» (там же, с. 440) В романе Битова имя Пушкинский дом прочитывается неоднозначно, а пушкинские цитаты помещены в пародийный, сниженный контекст современности. В «Фотографии Пушкина», наоборот, именно фрагменты произведений поэта оказываются самым живым и подлинным, вплоть до Петербурга, который «будто при нём и был построен». Одно из самых лучших, самых битовских мест рассказа – бородатый Пушкин, ненастной болдинской осенью сочиняющий «Медного всадника»: Игорь «шёл напролом, как лось, сквозь осеннюю рощу. С печальным шумом обнажалась… Ложился… на поля… туман. Всё было так. Он шёл напрямик, шурша по строчкам, как по листьям.

Ничего не видел. […] Он олицетворял себя с этими клочьями, листьями, кочками… Впереди слабо светилось окно» (Битов, 1988, с. 442). Вот где, что всякое повествование строится искусственно от начала до конца, что повествователю всегда более ясен конец, нежели начало […] Не знаю, что этот курс дал аспирантам, но мне он дал много. Я окончательно убедился в цельности и непрерывности всего пушкинского текста и получил подтверждение, что он сам помнил всё в этой каше чернового и неоконченного» (Битов, 2007).

«Медный всадник» существует в этом мире на правах не предмета, а сущего – деревьев, облаков, рек. Без него нельзя, нелепо, не… Без него мы не мы, себя не поймём. Он входит как кровь в историю и как история в кровь» (Битов, 2002, с. 411).

2010 12 No.16 действительно, жизнь и поэзия – одно. Хрестоматийные цитаты возвращены в свой живой контекст.

Сюжет Игоря Одоевцева вставлен в повествовательную рамку настоящего времени автора, сочиняющего свой рассказ. Битов открыто обнажает прием, делая условность повествования предметом дискурса: «Что ж ты так быстро пролетел, голубчик, не отметив под собою… Вот он я… вот он ты сидишь, автор мой, голубчик, где же ты застрял в густой паутине СЕГОДНЯ?» (Битов, 1988, с. 427) Очевидна эта взаимозаменяемость, дополнительность и зависимость автора и героя.

Нить между ними всегда остаётся живой и вибрирующей, о чём автор не забывает напомнить читателю:

«Зачем на сто четырнадцатом году пролёта потянуло его снизиться над временем настолько, чтобы подробно разглядеть разрушенную северную русскую деревню […] Что там обронили в трёх веках?» (там же) Непраздный вопрос: почему герою уготован трагический финал? Не потому ли, что, приняв окончательное решение не вернуться в свой век, Игорь «начал писать». А ведь писать можно только в настоящем, «потому что искусство всегда творится сейчас. Или его нет. В прошлом ничего не напишешь.

Ждать другого Пушкина или Толстого не только бессмысленно, но и неблагодарно по отношению к ним: они у нас уже были…» (Битов, 2002: с.

207) Пушкинский XIX-й и Игорев XXI-й век сливаются в простанстве культуры, в настоящем времени пишущего, где автор счастлив себя обнаружить:

«НАШЕ время (моё и ваше): под утро 25 августа 1985 года». Показательно, что эта дата, напечатанная в разрядку, не просто подпись, а финальная фраза битовского текста. Сам же рассказ – то «дело», которое автор честно завершил, пусть и спустя семнадцать с половиной лет: «Корова мычит сейчас, и трава растёт сейчас, и дождь льёт сейчас, и делать что-то нужно именно сейчас. Не вчера и не завтра» (Битов, 1988, с. 451). «Нет способа жить у живого человека, нет способа писать у пишущего. Они – свободны, и литература, и человек. И потому и живы, и новы, и вечны, что личны и смертны» (Битов, 2002, с.

413-416).

–  –  –

полувековым стажем», ведя отсчёт с момента подготовки доклада в школе, когда и «прочитал всего Пушкина». Но лишь после «Пушкинского дома» автор постепенно начал публиковать результаты своих изысканий. Написав роман с таким названием, уже невозможно было расстаться с Тем, кто заложил фундамент Дома. « …автор застаёт себя время от времени за дописыванием статей, не дописанных Лёвой», -- признаётся Битов в «Обрезках», добавленных к Дому-роману. Вслед за «Статьями из романа» (1986) последовали «Пушкин за границей» (1989), «Вычитание зайца. 1825» (1992; 2001), «Предположенье жить. 1836 » (1999), «Воспоминание о Пушкине» (2005), «Моление о чаше.

Последний Пушкин» (2007). Сам автор, воспользовавшись определением Л. Я.

Гинзбург, называет свои пушкинские исследования «экспериментальным литературоведением» («жанр на границе художественной литературы и филологии»).

«Он у нас оригинален и как писатель-филолог, фигура редкая», -- так пишет Сергей Бочаров в рецензии на литературоведческую книгу А. Г. Битова «Пятое измерение» (опубликована в 2002 году). Для русского писателя (и читателя) Андрея Битова «пятое измерение» памяти, «на границе пространства и времени», совпадает с пространством литературы. Филологические штудии писателя представляют собой персональную авторскую историю русской словесности, в центре которой – Пушкин. Если мы откроем именной указатель, то увидим, что в книге, достаточно широкой по временному охвату (от Аввакума до современности), больше всего страниц посвящено «нашему первому», «нашему всему». В эссе с символическим названием «Свобода Пушкину!» (о не выпавшем поэту путешествии за границу) находим иронический комментарий такой пристрастной любви: «Рассчитываясь с ним, мы отвели ему первое место во всём том, чему не просоответствовали сами. Он не только первый наш поэт, но и первый прозаик, историк, гражданин, профессионал, издатель, лицеист, лингвист, спортсмен, любовник, друг… первый наш невыездной» (Битов, 2002: с. 465).

Пушкинские проекты Битова последнего десятилетия легко вписываются в постмодернистский контекст современности и нового мифотворчества. 24 декабря 2000 года в Михайловском был открыт памятник 2010 12 No.16 Зайцу, перебежавшему дорогу поэту в декабре1824, когда тот направлялся в Петербург (благодаря чему Пушкин не попал на Сенатскую площадь). Вместе с другом, грузинским художником Резо Габриадзе, Битов фантазирует на тему виртуальной жизни поэта: «...что было бы, если бы Пушкин не погиб в 37-м...

Как шла бы российская жизнь дальше, если бы в ней хотя бы присутствовал Александр Сергеевич? […] Что было бы, если бы... Хорошо бы было» (Битов, 2002: с. 467-468).

«Двенадцать лет! И каких! Так или иначе разделённых с Пушкиным», -это не об Игоре Одоевцеве, а о себе сказано, только цифру пора подправить. «Я не совпал с Пушкиным во времени, но тем не менее пытаюсь вспомнить его живым. Это даётся счастливым усилием. Надо опираться на то, что он написал, а не на то, что из него сделали. […] его эпоху я чувствую лучше, чем свою» (из интервью 2005 года).

В романе Битова есть замечательное место о недостроенном доме (признаемся: одно из наших любимых): «Размахнулись мы с этой жизнью – длинная… Пожадничали. Не стали строить времяночку – сразу дом, домину. Надоело […] Осень…пошли дожди, скорее крышу надо. А может, и так, без крыши? Чтобы стоял среди щепок, сквозя окнами во все стороны света: южный сквознячок, восточный лес, западный сосед, северный просёлок… Скажут, как жить в таком доме?

–  –  –

-- А в Пушкинском доме и не живут…» (Битов, 1990, с. 252) Пушкинский дом не достроен, потому что старинное ремесло литературы всё ещё продолжается: «Никакого конца, между нами, нет. Его писатель выдумал» (там же).

Мы по-прежнему под сводами ПУШКИНСКОГО ДОМА.

–  –  –

никого не обделив, заполучить в общение эту личность, самую пленительную в человечестве, ободряюще здоровую, безызъянную, как зимний день. […] Мы – путники в сторону Пушкина» (1969 год -- Ахмадулина 2005, с. 445-446). «Я думаю, что и одной минуты не удалось бы всем нам прожить без его несомненного и очевидного присутствия. […] России без Пушкина в нашем представлении нет и быть не может. То, что всякая мысль о Пушкине связана с судьбой России, доказали великие люди. Нам остаётся только думать, думать и наслаждаться» (1987 --там же, с. 456). Под этими словами подписался бы и А. Г.

Битов.

Стиль и строй поэзии Ахмадулиной красноречивее этих прямых высказываний. «Влечёт меня старинный слог», -- начало стихотворения 1959 года, а спустя почти 20 лет поэтесса так обозначила направление своего поэтического движения и развития: «Я же теперь полагаю, что приходится вести…туда, к былой речи, то есть проделать весь этот путь сначала в одну сторону, потом в другую и искать утешение в нравственности и в гармонии нашего всегда сохранного, и старого в том числе, русского языка. Обратно к истокам» («О Марине Цветаевой», 1978 год -- Ахмадулина, 2005, с. 490-491).

В те же годы, что писался «Пушкинский дом», Белла Ахмадулина каждой своей строкой утверждала вневременность и подлинность главного (и единственного?) богатства России: русского языка и Поэзии.

–  –  –

2010 12 No.16 Назвав свой роман о «дезориентации человека» и симуляции реальности «Пушкинский дом», Битов на примере Лёвы Одоевцева показал, что по-прежнему считать себя жителями этого Дома – непростительная иллюзия, самообман, ведущий к подмене подлинной жизни ложными представлениями о ней. Потому что утрачено самое главное условие, необходимое для проживания в Доме – «культура как традиция отношения к жизни». «Революция не разрушит прошлое, она остановит его за своими плечами. Всё погибло – именно сейчас родилась великая русская культура, теперь уже навсегда, потому что не разовьётся в своё продолжение. […] Русская культура будет тем же сфинксом для потомков, как Пушкин был сфинксом русской культуры…» (Битов, 1990, с.

359) Ощущение жизни после Катастрофы, отсвет невозвратимой утраты, чувство меланхолии от невосполнимой потери пронизывает всю поэзию Ахмадулиной: «Я знаю: дальше что, и потому помедлю, / пока не лязгнет век – преемник и сосед» («Портрет, пейзаж и интерьер», 1992). Мотив «чужести»

тому, что только и чувствуешь своим, духовно родным, кочует из стихотворения в стихотворение:

Ошибкой зренья, заблужденьем духа возвращена в аллеи старины, бреду по ним. И встречная старуха, словно признав, глядит со стороны.

(«Сумерки», 1966; -- Ахмадулина, 1995, с. 35.)

–  –  –

культура не мертва, она формирует человека и его судьбу: «Способ совести избран уже / и теперь от меня не зависит» («Медлительность», 1972).

С годами этический императив русской литературы всё отчётливее звучит в стихах Ахмадулиной о поэзии. Пушкин, Блок, Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак – явные и тайные герои (и адресаты) её лирики.

Вот пейзаж петербургской белой ночи в Ленинграде:

–  –  –

«Они», «те» -- это поколение аристократов духа, творцов по призванию, к нему принадлежали Модест Одоевцев (дед Лёвы) и дядя Диккенс, изображённые в качестве образчиков вымершей породы в романе Битова.

«Куда делись все эти дивные лица? Их больше физически не было в природе […] лиц, на которых ещё не читался вызов, но которые уязвляют нас безусловным отличием от нас и неоспоримой принадлежностью человеку» (Битов. «Пушкинский дом», с. 36).

2010 12 No.16 Ушедшие растворились в пространстве, став частью жизни… В процитированном отрывке характерно местоимение мы («в наших скудных чертах», «чтобы нас упасти от безумья»): Ахмадулина, всегда осознавая своё избранничество, никогда не занимала позицию «над»

(«сверху»), не отделяла себя от соотечественников, с которыми совпала в историческом времени. Но сама стилистика ее речи восстаёт против современности, против (за)данности дня сегодняшнего, ищет пути возвращения «обратно к истокам».

Выступая на церемонии вручения Пушкинской премии, Ахмадулина сказала: «…я, надеюсь, по мере жизни не так уж провинилась перед именем Пушкина» (Ахмадулина, 2005, с. 621), то есть «я не писала плохо, не переводила плохо и не вела себя плохо, хотя была в очень трудных ситуациях» (слова из юбилейного интервью).

Если читать книги Ахмадулиной по хронологии, то можно заметить неизменно в них присутствующие (и повторяющиеся) пушкинские темы, мотивы и образы. Мы остановимся лишь на некоторых: особые даты, «мой Лицей» и тема назначения поэзии.

«Незабвенные даты» в календаре -- это дни рождения и смерти Пушкина: «Наша жизнь […] так и делится: то мы ужасаемся его гибели в феврале […] и потом как-то оправляемся от этого страшного несчастья и уже можно готовится к ослепительному дню его рождения. Так что всегда есть утешение: страдания в феврале и ликование в мае…» (Ахмадулина, 2005, с. 622) Ахмадулина не пишет специальных «юбилейных» стихов к этим датам, просто помнит их, как помнят дни рождения и ухода своих друзей и любимых:

Вдруг я вспомнила – Чей занимается день, и не знала: как быть, так мне весело стало.

–  –  –

В финале стихотворения идёт речь о любимой игре лирической героини:

ландыш, сорванный во время ранней прогулки, по обычаю, вложен в том Пушкина, на страницу со стихотворением «Цветок»; «румяной зарёю покрылся восток» -- перифраза строки из «Полтавы» («горит восток зарёю новой…»). Так вновь доказывается единство жизни, природы и поэзии, по сути, Ахмадулина ставит знак равенства между ними: «Но есть перо, каким миг бытия врисован // в природу – равный ей» ((«Портрет, пейзаж и интерьер», 1992). Пушкинские стихи, когда-то впервые воспевшие неброский среднерусский пейзаж19, давно стали его неотделимой частью; пушкинские строки обусловили устройство нашего зрения, дали саму возможность увидеть: «Его присутствие в природе // наглядней смыслов и примет». Жизнь стала поэзией, а поэзия вернулась в жизнь20:

…Пушкин милый, всё Ты, всё жар Твоих чернил!

Опять красу поры унылой Ты самовольно учинил.

–  –  –

Пейзаж -- слово, которого нет у Пушкина. Только природа и вид.

«Превращение жизни в текст (воображение) подобно возвращению текста в жизнь (память). Память и воображение, таким образом, могут оказаться в той же нерасторжимой, взаимоисключающей связи, как жизнь и смерть» (Битов, «Пятое измерение», с. 517).

2010 12 No.16

–  –  –

(«Послесловие к I», 1999 – Ахмадулина, «Новые стихи», 1999.) Лирика Ахмадулиной, подобно прозе Битова, саморефлексична, в законченном стихотворении нередко запечатлён процесс его создания. Сам же текст предстаёт как явленный результат углублённого, сосредоточенного созерцания. Созерцания жизни, её «пейзажей и интерьеров». Всё это, включая и так называемые «предметы», в конечном итоге оказывается портретом души лирической героини.

Род своих занятий, равный способу жизни («способу совести»), Ахмадулина обозначает словом «игра».

Вот начало стихотворения, которое может быть названо программным:

–  –  –

Лирическая героиня – соучастница игры, начатой в русской поэзии ещё Пушкиным и продолженной теми поэтами, чья муза не боялась «быть глуповатой». Игра оказывается синонимом тайной свободы, без которой не существует Поэзия. В цитированном выше стихотворении читателю сообщается о многолетней и давней «страсти тайной», которой предаётся героиня: «Я том заветный открываю, // смеюсь и подношу цветок // стихотворению «Цветок».

Частный жест, «прочная прихоть», демонстрируя избранный «способ совести», утверждает нравственную основу поэзии:

–  –  –

«Весёлость» Пушкина не только высшая награда, но и подтверждение истинности пути, избранного лирической героиней, её профессиональное (или, скорее, цеховое) алиби. Для Ахмадулиной, как и для Битова, имя Пушкина символизирует ту нравственную вертикаль, о которой не вправе забывать поэт: «не изменить себе как поэзии и поэзии как себе» (Битов), «и поведенья позвоночник / блюсти обязан вертикаль»

(Ахмадулина).

2010 12 No.16 Ахмадулинский цветок из того же сада русской поэзии, что и пушкинская роза: «Читатель ждёт уж рифму: розы // На вот -- лови её скорей!»

В «Слове о Пушкине» (1987 год) находим такое признание: «Мы всегда можем получить ответ от того поэта, которого любим. Но Пушкин наиболее расположен к этому – по его счастливому устройству характера. Он как бы соучаствует в игре человека, который его любит. Он обязательно отзовётся […] Мне же доставало строки Пушкина, чтобы в пределах строки делать открытия»

(Ахмадулина, 2005, с. 458):

–  –  –

Мы можем назвать три пушкинские строки, которые на протяжении всей жизни обдумываются и обыгрываются в стихах: упомянутые розы из «Евгения Онегина», «на свете счастья нет, но есть покой и воля» и фраза из письма к Вяземскому о том, что «поэзия должна быть глуповата»21. Общий лейтмотив этих размышлений в попытке понять, как съединяются «многоскорбность удела» и «смешливость гения».

Размышления о «глуповатости поэзии» связаны для Ахмадулиной с соотношением поэтической мысли и формы её выражения. Настоящая поэзия «К письменным словам Пушкина, обращённым к Вяземскому, о долге поэзии пребыть глуповатой, я часто с

–  –  –

легка и изящна, в её строках, по выражению Битова, не чувствуется «запах пота и труда»22. Подобных нерукотворных вещей немало в лирике поэтессы, тем не менее в дневниковой записи 1963 года читаем: «Где она, эта блаженная трель, полечка в гортани, пушкинская лёгкость: «Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса…»? Я всегда с ума сходила от зависти к этим Ижорам и особенно к слову «воспомнил» -- ах, какое счастье, наглость голого ребёнка, какое нетрудное – пожалуйста, сколько угодно! – великое тра-ля-ля голоса. (Знаю я это тра-ля-ля, когда – не правда ли, Марина Ивановна, -- африканская загнанность в угол, затыканность пальцами и смерть от раны в низ живота входят в пустяковый труд песенки.)» (Ахмадулина, 2005, с. 640.) Вот существенное отличие «их», классиков, и «нас»: если в пушкинскую эпоху писали о музах и поэтическом вдохновении, то в веке XX-м чем дальше, тем больше «запаха пота и труда», а художники всё громче говорят о невозможности высказывания и муке письма:

–  –  –

Ахмадулина осмеливается оспорить знаменитую пушкинскую формулу «на свете счастья нет», утверждая, что «счастье есть» и в творчестве, и в жизни – это «осознанные мгновения бытия», как правило, добытые трудом уединённого созерцания:

–  –  –

А. Г. Битов в статье «Прямое вдохновение», размышляя о природе художественного творчества, писал: «Вдохновение, может быть, лишь акт перевода с языка жизни, что объемлет нас, на язык слов человеческих. […] Художественность – это когда написанное необъяснимо больше себя самого […] это таинственно уложенное в книгу высокое авторское чувство, каждый раз воскресающее в душе читающего. […] Усилие преодоления немоты подобно самой жизни, проживаемой в том же усилии и в той же невысказанности»

(Битов, 2002, с. 413-416).

В акте творчества, возвращающего цельность бытию, преодолевается раздробленность человеческой жизни.

И это счастье цельности, пережитое автором в момент творческого вдохновения, дано ощутить читателю:

Пусть я поэт плохой, читатель я – хороший, и смею утверждать: на свете счастье есть.

«На свете счастья нет…» -- прочтёшь, уже ты счастлив.

И роза и мороз друг в друга влюблены.

–  –  –

Пушкинское перо взрастило розы средь морозов, оно же навсегда соединило русскую осень и греческое слово лицей, превратив его в синоним высокой дружбы.

У зрелой Ахмадулиной мало стихов о любви, а те, что есть, о любви взаимной, счастливой (что само по себе редкость для поэзии): «Прибавив счастье к счастью, // я говорю:

-- Люблю! – тому, кого люблю». Вся многотрудность чувств, как и тончайшая нюансировка их оттенков, отданы дружбе: «свирепей дружбы в мире нет любви».

Ахмадулинские стихи и строки о дружбе давно уже стали крылатыми: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны! // Да будем думать, что они прекрасны!»; «друзей моих прекрасные черты»; «хорошо, что меж нами не быть расставаньям!»; «не дай мне Бог моих друзей оплакать! // Всё остальное я переживу».

Такая «лицейская возвышенность чувств» завещана, конечно же, Пушкиным:

Но, если речь о дружбе, -- это он всё пел её и не желал иного восторга сердца. Как он был влюблён не только в это чувство – в это слово.

–  –  –

я воспевала дружества усладу.

(«О Том, чьё имя…», 2000 – Ахмадулина, 2001, с. 382.) Указание на влюблённость Пушкина в само слово дружба не случайно.

На бумаге, в стихах, было больше и прочнее, чем в жизни: процитированное выше стихотворение -- об одиночестве своём, Битова и… Пушкина: «Так горячо любившему, ему […] // светлейше, высочайше одному // быть довелось, как никому на свете». Одиночество – расплата за Дар, условие творчества: «Кто не один – не может быть поэтом». Об одиночестве Пушкина, правда, с иной расстановкой акцентов, не раз говорил и Битов: «Пушкин живёт в вакууме всю жизнь. Пушкин внеконкурентно живёт. Его щедрость по отношению к друзьям, его признание всех своих современников – это такое…поглаживание… Это не 2010 12 No.16 снисходительность, это очень искренне. Но еще и в том часть подвига, что он лидерствует вне конкуренции: он сам себе назначает свои планки» (Битов, 2002, с. 100).

В обратной перспективе многочисленные и щедрые стихотворные посвящения Ахмадулиной видятся не только как стремление очертить свой избранный «лицейский круг», но и как всё то же пушкинское «Бог помочь вам, друзья мои!..» 23 -- оградить, удержать, благословить тех, кто дорог, своим поэтическим словом. Однако в стихах конца 90-х годов к этой интонации отважной защиты добавляется нехарактерная для Ахмадулиной строгость и даже суровость. В воспоминаниях о юности нет и следа пушкинской элегичности и светлой грусти: «Издёвка моего лицея // пошла мне впрок, всё – не беда…»

–  –  –

И всё-таки именно друзья помогли «отстоять суверенность души», упасшейся от гувернёрства времени: «Я поняла: я быть одна боюсь. // Друзья мои, прекрасен наш союз! // О, смилуйтесь, хоть вы не обещали» («Я думаю: как я была глупа…», 1970). С годами стихотворных посвящений становится всё меньше: «сообщники души – ушли». Об уходе поколения, с которым связан жизнью и (литературной) судьбой, написана стихопроза Битова «Жизнь без нас»

(1994-1997), книга-некролог: «Опыт воображения, то есть представления жизни без себя, без нас, может оказаться опытом послесмертия, который каждому дано познать лишь в одиночку». В упомянутом «Пятом измерении» этот битовский мартиролог (заключительная часть книги) завершается коротким эссе «Щедрость»: «Пушкин? За что он нам? […] В одном человеке враз была обретена мировая культура и цивилизация! Вот щедрость Божья! которой мы до сих пор недостойны» (Битов 2002: с. 517, 531). На общем трагическом фоне «жизни без нас» мысль о Пушкине оказывается утешительной:

–  –  –

«Храм многолюдный // дуб уединенный -- // тревожат, мучат, из ума нейдут. // Початого остерегаюсь года, // не грежу о дальнейших о летах», -- так написала Белла Ахмадулина в январе 1999-го. В год Пушкинского «двухсотого Дня рождения» ей было дано пережить «опыт послесмертия» и даже попытаться описать то, что «стерпеть придётся, но нельзя воспеть», то есть собственную смерть, причём не воображаемую, а реальную: «Где я была? Куда меня влекло? // Писать об этом и нельзя, и должно. // Что мозг познал? О чём он умолчал? // Пустело тело. Кто был бестелесен?»24 «Я пережила клиническую смерть. Почти неделю врачи меня спасали, а когда я пришла в себя, то ничего не 2010 12 No.16 Опыту «жизни после смерти» посвящены два лирических цикла – «Глубокий обморок» и «Молчанью проболтаться не дано» (датированные 1999-2000 годом); один из ведущих лейтмотивов здесь можно обозначить как пушкинско-битовский. Постоянное возвращение мысли к «шести дням небытия», разговоры с Битовым о Пушкине и воспоминания об отшумевшем «двухсотом июне» сливаются, переплетаются в потоке поэтической медитации.

Сопоставление фрагмента интервью Ахмадулиной и стихотворения «Отступление о Битове» (цикл «Глубокий обморок») даёт возможность увидеть, «из какого сора (в данном случае сора литературного разговора25) растут стихи», как жизнь становится поэзией. В беседе-интервью по случаю своего 70-летия Белла Ахмадулина, говоря о друзьях, пообещала: «Попадете к нам […] на скромное литературное застолье, специально поговорите с Битовым. У него совершенно пушкинский склад ума. В Пушкине что замечательно? Абсолютно свободный гений всего, да? И при этом изумительно стройный и строгий ум. А Андрей во всё это восхитительно врос. Он чудесно мыслит, по-пушкински игриво. И одновременно точно, здраво. И это ненавязчиво и не заунывно».26 О том же самом уже было рассказано восемь лет назад в стихах, которые отличает музыкальность и предельная высота лирической интонации.

Цитировать невозможно – разбивается ритм и единство мелодии, но попытаемся:

–  –  –

соображала, ничего не помнила, и видимо, сильно обидела врачей, потому что, когда я очнулась, еще в полубессознании моими первыми словами были: "Угодила-таки в подвалы НКВД". Потом я, конечно, очень извинялась» (из интервью), публикация на сайте:

http://www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/ahmadulina/news.html.

У филологической молодёжи в ходу несколько иное жанровое обозначение – филологический трёп.

Публикация на сайте: http://www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/ahmadulina/news.html ).

–  –  –

о Пушкине... (не надобно органа, он Битову обмолвиться не даст тем словом, чья опека и охрана надёжней, чем Жуковский и Данзас) — Сам Пушкин... (полюбовная беседа двух скрипок) весел, в узкий круг вошед.

[…]

Когда со мной... (двоится ран избыток:

вонзилась в слух и в пол виолончель) — когда со мной застолье делит Битов, весь Пушкин — наш, и более ничей.

(«Отступление о Битове» -- Ахмадулина, 1999.) Вероятно, в этом лирическом тексте, кроме застольных разговоров, отразились и пушкинские перфомансы Битова («джазовые игры»), описанные им в эссе-«отчёте к собственному юбилею»: « [В Принстоне], выступая на вечерах с переводчицей, решил я перестать эксплуатировать воспитанность и терпение зала, сократив вдвое процесс чтения: начинал я, продолжала она, в каком-нибудь ритмически удачном месте мы даже читали одновременно, потом снова расходились и заканчивал опять я. У неё голос звонкий, у меня низкий.

Аудитория была смешанной по языку: одни знали один, другие другой, часть понемножку то из того, то из другого… получилось удачно – получилась вроде музыка: никто не переутомился. Потом я развивал этот опыт с барабаном, 2010 12 No.16 гобоем, саксофоном и даже арфой» (Битов, 2007).

Благодаря стихам Ахмадулиной, не имевшие счастия лицезреть Битова, читающего Пушкина, могут представить действо если не вооочию, то на слух27.

В данном поэтическом тексте всё, что в скобках (и по правилам русского синтаксиса выполняющее вспомогательную, пояснительную роль), и оказывается той музыкой, которая в ответе за главный смысл. По характеру развития мысли в сочетании с лирическим чувством «Отступление о Битове»

напоминает знаменитый фрагмент пушкинской «Осени», описывающий состояние творческого вдохновения. Из прерванных строк (сбивающееся дыхание, набегающие слёзы), многоточий, скобок рождается поэтический текст, где форма и содержание неразделимы, неотличимы. Форма строфы, возникающая на глазах читателя, и есть содержание, а тишина --закономерный, единственно возможный финал: «Согласье слёз и вымысла опишет // (всё стихло) Битов. Только он один».

В 1994 году, выступая на вручении Пушкинской премии, Ахмадулина сказала: «…всего угоднее мне читать стихи, написанные Пушкиным в последнее время жизни […] стихи, состоящие из мысли о смерти, столь робкой, столь прозорливой, столь величественной, столь достаточной для того, чтобы и мы имели какую-то прыть размышлять о смерти» (Ахмадулина, 2005: с. 630).

В названных выше циклах пушкинские строки (выделенные курсивом и напечатанные по старой орфографии), давно вписанные в контекст жизни лирической героини Ахмадулиной, возглавляют помыслы о собственной пережитой смерти и именно ею (смертью) интерпретируются: «Мы с Битовым порою говорим, // что смерть понятней помысла о смерти, // изъявленного формулой строки…// Смерть – белый лист, а помысел – стихи…» (Ахмадулина, 2001: с. 371.) Простые и ясные (абсолютные) пушкинские образы Вот свидетельство зарубежной исследовательницы Битова о восприятии устной речи писателя: «Недавно по дороге на свою преподавательскую работу я с наслаждением слушала записанные на компактный диск «Полуписьменные сочинения» Битова в его собственном исполнении. И даже ни слова не понимающий по-русски американец, который сидел в машине, признался, что заслушался, и заметил, что Битов

–  –  –

неразложимы и рационально не объяснимы (да и не нуждаются в этом), они могут быть лишь подтверждены пережитым: «Пушкина – не перемыслишь, но Пушкин не возбраняет нам мыслить и страдать».

И в этих стихах с прежней силой звучит постоянная ахмадулинская нота виноватости пред всеми, «пред жизнью, чьи угодья беспощадны».

При этом сирость поэзии (и поэтов) и беззащитность Жизни оказываются синонимами:

–  –  –

Хотя антиномия смерти и творчества остаётся принципиально неразрешимой, поэт с правом знающего благословляет жизнь: «Учёна я блаженству бытия // разлуки с ним несбывшейся примеркой». (Сборник стихов 2001 года так и назван – «Блаженство бытия».) Вновь звучит, вопреки пушкинскому, утверждение о возможности счастья: «Сплошного – не дано, а кратких счастий – много, // того, что – навсегда, не смею возалкать…»

(«Мгновенье бытия») А. Г. Битов не однажды повторил, как ему «нравится» эта наша всеобщая школярская любовь и жалость к Пушкину: «Бедный Александр Сергеевич, как бы ему было хорошо, если бы мы его любили при жизни».

Представляю, как бы его воротило от нас!»28 Сходные мысли и настроения в «юбилейных» стихах Ахмадулиной:

Поскольку – царь и потому – один, Трагедия о рыбаке и рыбке. Андрей Битов о кризисах Пушкина, теории относительности и всесоюзной переписи царей // Российская газета, 5 апреля 2005 г.

Сходный пассаж встречаем в «Пушкинском доме»: «Ах, если бы то был Лёва! то он бы обнял, то он бы прижал к сердцу Александра Сергеевича… но хватит, он уже обнимал раз своего дедушку» (с. 248).

2010 12 No.16 мы все -- его свирепые ревнивцы.

Проникли в сплетни, в письма, в дневники.

Его бессмертье – длительность надзора, каким ещё не вдосталь допекли, но превзошли терпимость Бенкендорфа.

–  –  –

Эмоции вполне понятны: день рождение Александра Сергеевича мы не умеем отметить по-пушкински: без помпы, шумихи, пошлости. «Опрятность»

(пушкинское слово) чувств и помыслов по-прежнему не достижимы. Во время таких празднеств образ поэта всё более «бронзовеет», в новое время из него пытаются сделать национальный брэнд: «В объятий западню попал любви избранник, // столь замкнутый простор пугал и умилял. // Все знали, что – рождён! Никто не знал, что – ранен, // и несколько скучал смущённый юбиляр».

Процитированные строки -- из стихотворения 2000 года «Роза на окне», в котором вечно живая пушкинская роза противопоставлена иммортелю, цветку-бессмертнику, утратившему и аромат, и свежесть цвета, сохраняющему лишь форму. Оксюморонные сочетания западня объятий и замкнутый простор выражают ту двусмысленность, которую ощущает автор в такой всенародной любви к Пушкину: почитая не читать, чтя не понимать.

Для Битова и Ахмадулиной не случайно, что год 200-летнего юбилея поэта совпал с концом века и тысячелетия. Со сменой цифры пушкинскинская эпоха, перестав быть «прошлым веком», резко отодвинулась в глубь времён, оставив нас, жителей Пушкинского дома, в «фанерной и ветреной лачуге настоящего». В каком мы сейчас веке и как его назовут потомки, даже и предположить нельзя: «Писали же после золотого века Пушкина, Лермонтова и Гоголя, хуже, но – писали. Отошёл и серебряный, и бронзовый век. Мы с вами в новорожденном. Ничего не изменилось - проблем больше, чем было. Сменилась эпоха описания. Это я утверждаю как русский писатель второй половины прошлого века. […] что мы пишем сегодня, никому еще неизвестно».

Признаемся: в последней цитате мы скомпилировали два текста Битова, «Это весёлое, лёгкое имя – Пушкин…»

(Пушкин в творчестве Андрея Битова и Беллы Ахмадулиной) разделённые четвертью века, что лишь подтверждает любимую мысль автора о непрерывности текста жизни29.

Связь русской литературы с судьбой России вряд ли окончательно верифицируема (фотографию Пушкина Игорю Одоевцеву так и не удалось сделать), но вполне очевидна. Пока же порадуемся, что «век синтетический, бесконечный, как вечность» ещё не наступил. В том числе и в литературе.

4. «Мы – путники в сторону Пушкина»

Ефим Эткинд, который в последние годы жизни разрабатывал теорию психопоэтики, говоря о Пушкине, использовал выражение «языковой оптимизм», который противостоит «спиритуальному романтизму» (последний подразумевает языковой пессимизм как недоверие к слову и утверждение духовной реальности вне языка). «Языковой оптимизм не связан ни с личным, ни с политическим оптимизмом. Как ни грустны стихи Пушкина, они полны веры в возможность выражения этой грусти. …с языковым оптимизмом связано … чувство общей солидарности – доверие к читателю, который заинтересуется, прочтёт и поймёт именно то, что хотел сказать автор».30 На наш взгляд, Белла Ахмадулина и Андрей Битов разделяют этот оптимизм, как по отношению к Пушкину, так и в собственном творчестве. По мысли Битова, своё всемирное значение Пушкин пожертвовал русскому языку.

Язык – главное богатство, которое у нас было и есть. Вопреки юбилейным стараниям властей всех времён Пушкина не удаётся превратить в брэнд, «поэзия его не окаменела и не обронзовела – его всё ещё можно читать как живого»

(Битов. Царь-Пушкин).

Вопреки мифологизации и тотальному постмодернизму у обоих авторов, любезных сердцу пишущего эти строки, преобладает личное, живое отношение Фразой о серебряном и бронзовом веке заканчивается цитата из Комментария к «Пушкинскому дому» (с.

407), далее следует финальный фрагмент из «рассуждения в жанре интеллектуального примитива»

«Литературный герой как герой» // Звезда, 2004, №1.

Эткинд А. Non-fiction по-русски правда. Книга отзывов. – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 18.

См. также книгу Ефима Эткинда: Здесь и там. – СПб: Академический проект, 2004.

2010 12 No.16 к пушкинскому тексту. Для Ахмадулиной и Битова Александр Сергеевич Пушкин – тот вечный спутник, с которым утешно и весело пройти по жизни.

Под его ненавязчивым приглядом оказалось возможным сохранить человеческую и профессиональную опрятность. Они родились и жизнь прожили под сводами ПУШКИНСКОГО ДОМА, укрепив его кладку и своим скромным кирпичом.

В цитированном выше эссе Битова щедрость Пушкина продемонстрирована таким «анекдотом» (завершающим и весь текст), сопровождённым лишь двумя словами комментария: «Однажды Пушкин жаловался приятелю, что ночью он проснулся оттого, что ему приснилось гениальное стихотворение, а утром он не мог его вспомнить. «И ты не встал его записать?» -- изумился приятель. «Жаль было Наташу будить…» -- отвечал Пушкин. Каков Пушкин!!» (Битов, 2002: с. 531).

Мы по-прежнему далеки от Пушкина. Но «дорога (в том числе и в первую очередь дорога языка) – свободна!»31

–  –  –

Ахмадулина Б. А. Гряда камней: Книга стихотворений. – М.: АО Издательство «ПАN», 1995.

Ахмадулина Белла. Новые стихи // Знамя, 1999, № 7.

Ахмадулина Б. А. Блаженство бытия: Стихотворения. – М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001.

Ахмадулина Белла. Пациент // Знамя, 2002, № 10.

Ахмадулина Б. А. Много собак и Собака: Рассказы, воспоминания, эссе. – М.:

Изд-во Эксмо, 2005.

Человек в пейзаже: Повести и рассказы. – М.: Советский Битов А. Г.

писатель, 1988.

Битов А. Г. Пушкинский дом: Роман. – М.: Известия, 1990.

Битов А. Г. «Пятое измерение. На границе времени и пространства» -- М.:

Издательство «Независимая газета», 2002.

Битов Андрей. Вычитание Зайца (Занавес. Документальная пьеса.

Пушкинский лексикон. Эссе) // Звезда, 2000, № 12.

Битов Андрей. Поэзия, явленная в одном лице // Октябрь, 2007, № 3.

Битов Андрей. Дуэль Пушкина и Лермонтова // Октябрь, 2007, № 4.

Битов А. Г. Из цикла «Обнуление времени». От свиньи до свиньи, или О занятии не своим делом // Звезда, 2007, № 5.

Битов А. Г. Моление о чаше (Последний Пушкин). – М.: Фортуна ЭЛ, 2007.

Бочаров Сергей. Лирика ума, или Пятое измерение после четвёртой прозы // Новый мир, 2002, № 11.

Винокурова И. Е. Тема и вариации. Заметки о поэзии Б. Ахмадулиной // Вопросы литературы, 1995, № 4.

В поисках реальности (Интервью с А. Г. Битовым) // Литературное обозрение, 1988, № 5.

Изобретение каменного топора. Беседу с писателем А. Г. Битовым вёл А.

Кузнецов // Вопросы литературы, 1998, № 1.

Карабчиевский Юрий. Точка боли. О романе Андрея Битова «Пушкинский дом» // Новый мир, 1993, № 10.

Курицын Вячеслав. Великие мифы // Октябрь, 1996, № 8.

Липовецкий М. Разгром музея. Поэтика романа А Битова «Пушкинский 2010 12 No.16 дом» // НЛО, 1995, № 11.

Скоропанова И.С. Русская постмодернистская литература http://culture.niv.ru/doc/poetics/rus-postmodern-literature/index.htm Сухих Игорь. Сочинение на школьную тему // Звезда, 2002, № 4.

Сурат Ирина. Слишком реальные сны // Октябрь, 2007, № 4.




Похожие работы:

«БИБЛИОТЕКА ПРОГРАММЫ " Л.Е. Белоусова Конспекты занятий по развитию речи с использованием элементов ТРИЗ для детей старшего дошкольного возраста Санкт-Петербург "Детство-пресс" ББК 74.102 УДК 373.3 Б43 Белоусова Л. Б. Б43 Удивительные истории. Конспекты занятий по развитию речи с использование...»

«СОДЕРЖАНИЕ ПРИВЕТСТВЕННОЕ СЛОВО ректора Уральского государственного педагогического университета Игошева Б.М. 10 ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ: Галагузова М.А. (Екатеринбург) Социальная педагогика: быть или не быть? 13 РАЗДЕЛ 1. ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ Абрамовских Н....»

«Серия История. Политология. Экономика. Информатика. 46 НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ 2011. № 13 (108). Выпуск 19 УДК 902.9+902.6:930.27(477.75) "LAPIS OFFENSIONIS", ИЛИ К РАСШИФРОВКЕ МОНОГРАММ ПРАВИТЕЛЕЙ...»

«БАБУТА МАРИНА НИКОЛАЕВНА ФОРМИРОВАНИЕ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ УКРАИНСКОЙ ДИАСПОРЫ (КОНЕЦ XIX – НАЧАЛО XXI ВВ.) Специальность 07.00.07 – Этнография, этнология и антропология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Томск 2008 Работа выполнена на кафедре отечественной истории ГОУ ВПО "Томский государст...»

«ИСЭ СО РАН ОАО "ИСС" Разработка методов комплексной диагностики бортовой аппаратуры космических аппаратов на устойчивость к дугообразованию Соглашение № 14.607.21.0008 о предоставлении субсидии от "05" июня 2014 г. Этап 1. Выбор направлений исслед...»

«ТОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КАФЕДРА НОВОЙ, НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ КАФЕДРА МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ Индукаева Н.С. ИСТОРИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ 1918 1945 ГГ. (учебное пособие) Томск, 2003 Индукаева Н.С. История международн...»

«В ПРОСТРАНСТВЕ КУЛЬТУРНОЙ ИСТОРИИ А. Ю. СЕРЕГИНА ВИКОНТЫ МОНТЕГЮ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ АРИСТОКРАТОВ-КАТОЛИКОВ В ПОЛЕМИЧЕСКОЙ И РЕЛИГИОЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XVI – XVII вв. В статье анализируются репрезентации английских аристократов-католиков XVI– XVII вв., виконтов Монтегю в полемической литературе и книжных посв...»

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л Е К С А Н Д Р А П О Г О Р Е Л Ь С К О Г О С Е Р И Я Ф И Л О С О Ф И Я " Л О Г ОС " В ИСТОРИИ ЕВРОПЕйСКОй ФИЛОСОФИИ: ПРОЕКТ И ПАмЯТНИК П од р е д а к ц и е й Н.С. Плот Никова МоСква и З д а т е л Ь С к и й д о М " т е р р и т о р и Я Б Уд У Щ е Г о " Удк14(082.21) ББ...»

«Иван Гончаров Обрыв "Public Domain" Гончаров И. А. Обрыв / И. А. Гончаров — "Public Domain", 1869 "Обрыв". Классика русской реалистической литературы, ценимая современниками так же, как "Накануне" и "Дворянское...»

«Туберкулез: забыт, но не побежден FIGHTBACK ТУБЕРКУЛЕЗ: ЧТО МЫ ЗНАЕМ О НЕМ ПРОФЕССОР И.А. ВАСИЛЬЕВА РАССКАЗЫВАЕТ ОБ ОСОБЕННОСТЯХ БОРЬБЫ С ТУБЕРКУЛЕЗОМ В РОССИИ Курс на снижение заболеваемости Профессор Тлеухан Абилдаев делится опытом Казахстана в лечен...»

«Вадим Николаевич Каплин Государева дорога Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8613959 Вадим Каплин. Государева дорога: Инфра-Инженерия; Москва; 2010 ISBN 978-5-9729-0030-5 Аннотация В новую книгу Вадима Каплина "Государева дорога" вошли, в основном, краеведческо-исто...»

«Наринэ Юриковна Абгарян С неба упали три яблока Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9529452 C неба упали три яблока: АСТ; М.; 2015 ISBN 978-5-17-089555-7 Аннотация История одной маленькой деревни, затерянной высоко в горах, и ее...»

«Электронный архив УГЛТУ УДК 159.9 А.Ф. Посыпайко УГЛТУ, Екатеринбург СОЦИАЛЬНАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ В РОССИЙСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ Вся история человечества от ее истоков до наших дней проникнута стремлением людей к социальной справедливости. Возникала эта идея всегда как своеобразная реакция н...»

«Новосибирский Российская Академия Наук Сибирское отделение государственный Институт вычислительных технологий университет История и методология ИНФОРМАТИКИ А.М.Федотов, проректор НГУ по информатизации, 1 чле...»

«АННОТАЦИЯ К РАБОЧЕЙ ПРОГРАММЕ ПО ИСТОРИИ 6 КЛАСС Рабочая программа составлена на основе ФК государственного стандарта образования1, с учетом Федерального государственного образовательного стандарта основного общего образ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Институт филологии и журналистики Кафедра истории и теории журналистики Маркова В.В., Петров...»

«РУКОВОДСТВО ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ПРОГРАММЫ "ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОЛОНТЕРСКИЙ СЕРВИС" Красноярск, 2011 РУКОВОДСТВО ПО ПРОГРАММЕ "ЕВРОПЕСКИЙ ВОЛОНТЕРСКИЙ СЕРВИС" СОДЕРЖАНИЕ КРМОО "ФИЛИН"... 3 История международного добровольчества.. 5 Международные добровольческие организации. 8 Всеобщая декларация добровольчества.. 10 Долго...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ КЕМЕРОВСКИЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ Кафедра истории России КУЛЬТУРОЛОГИЯ Методические указания Для студентов всех направлений...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Северо-Кавказский государственный институт искусств Исполнительский факультет Кафедра истории и теории музыки Рабочая программа дисциплины Истор...»

«Мусбахова Виктория Талгатовна СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ ТЕКСТА И ПРОБЛЕМЫ АВТОРСТВА (на материале трагедии "Прометей Прикованный") Специальности Сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание 10.02.14 – Классическая филология, византийская и новогреческая филология АВТОРЕФ...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.