WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

«КРЫНІЦАЗНАЎСТВА М. Ф. ШУМЕЙКО ВОЙНА ГЛАЗАМИ ИСТОРИКОВ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ* Проводится сравнительный анализ эго документов, созданных в условиях войны ис ториками и архивистами, ...»

КРЫНІЦАЗНАЎСТВА

М. Ф. ШУМЕЙКО

ВОЙНА ГЛАЗАМИ ИСТОРИКОВ

ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ*

Проводится сравнительный анализ эго документов, созданных в условиях войны ис

ториками и архивистами, оказавшимися в разных условиях: в блокадном Ленинграде, со

ветском тылу, на оккупированной врагом территории, в советской административной ссыл

ке. Отмечается значение исторических источников, позволяющих дополнить, уточнить а

иногда и опровергнуть официальные документы.

The author presents comparative analysis of ego documents created by the historians in a war situation: in blockaded Leningrad, Soviet rearward, on the territory occupied by enemies, in Soviet administrative exile. Pointed out is their importance as the historical sources allowing to add, rectify and sometimes even falsify the evidences of the official documents.

Ключевые слова: О. Берггольц; Д. И. Довгялло; Г. А. Князев; Н. М. Никольский;

В. И. Пичета; П. П. Смирнов; дневники; воспоминания.

Keywords: O. Bergholtz; D. I. Dovgiallo; G. A. Kniazev; N. M. Nikolski; V. I. Picheta;

P. P. Smirnov; diaries; memoirs.

Историки, писавшие и ныне пишущие о Великой Отечественной войне, часто слышат в свой адрес критические замечания о необъектив ности созданных ими исследований. Большинство таких замечаний * Статья подготовлена в рамках Государственной программы научных исследований «История. Культура. Общество. Государство» Номер госрегистрации 20113049 от 13.10.2011.

В основе статьи — выступление автора на международной научной конференции «Граж данское население в период Второй мировой войны в архивных материалах, исследова ниях и воспоминаниях», состоявшейся 23—24 апреля 2014 г. и посвященной 70 летию осо вобождения Беларуси от немецко фашистских захватчиков.

Шумейка Міхаіл Фёдаравіч — дацэнт кафедры крыніцазнаўства Беларускага дзяр жаўнага ўніверстітэта, кандыдат гістарычных навук.

82..

исходило от участников событий военных лет и во многом носило спра ведливый характер. «Я был на другой войне!» — основной рефрен, зву чавший в замечаниях, возникавших у бойцов и командиров Красной армии, бойцов «лесного фронта» после знакомства со многими истори ческими исследованиями, появившимися в послевоенные годы. Мож но, таким образом, говорить о имеющем место нарушении одного из основополагающих принципов проверяемости объективности исследо ваний, а именно — узнаваемости событий теми, кто был их участником или очевидцем.

Не ограничиваясь, как их коллеги историки, документальными и повествовательными источниками, литераторы, кинематографисты, представители изобразительного искусства, широко используя художе ственные средства и приемы, попытались посмотреть на войну глазами ее участников или очевидцев, включая и собственные наблюдения (ав тор имеет в виду произведения А. Адамовича, Ю. Бондарева, В. Быко ва, Б. Васильева, Д. Гранина, В. Гросмана, В. Кондратьева, В. Некрасо ва и др.). Однако не обошлось без критических замечаний. К примеру, очень болезненно реагировал В. Астафьев на экранизацию известной повести одного из вышеперечисленных мастеров художественного сло ва, в которой особое раздражение у писателя фронтовика вызвала сце на, где раненая девушка красноармеец, отвлекая группу проникших в советский тыл немецких диверсантов, исполняла романс. «Хочется после этого взять утюг и разбить телевизор, по которому показывают такое…»

Принимая упреки по части белых пятен в истории предвоенного и военного времени (сталинские репрессии, просчеты командования, многократно заниженные потери советских войск и др.), историки, писатели никоим образом не должны принижать значения и величия подвига советских людей, совершенного ими в годы войны, справедли во названной Великой Отечественной.





«Не в пример некоторым другим, прежним и последующим вой нам, — подчеркивал писатель фронтовик Василь Быков, — Великая Отечественная война нашего народа против немецко фашистских зах ватчиков была войной героической и, безусловно, самой справедливой в нашей истории. Мы победили, это однозначно и непереоценимо как для судеб наших народов, так и для будущего земной цивилизации. Уча стники этой войны — действительно герои, и прошедшие ее с первого до последнего дня, и вставшие в ее стрелковые цепи на заключительном этапе боев. Хватило всем под завязку. Победили и это главное» [1].

Эта оценка выдающимся белорусским художником слова события, в котором он сам участвовал наряду с миллионами других воинов, мо жет (и должна!) служить своеобразным камертоном нравственного на строя при создании не только художественного, но и историографиче ского полотна Великой Отечественной войны.

Возвращаясь к профессиональному сообществу историков и учи тывая тематику конференции 2014 г. — «Гражданское население в пери од Второй мировой войны в архивных материалах, исследованиях и вос поминаниях», показалось итересным обратить внимание ее участников на то обстоятельство, как в условиях войны у историков формирова лось ее видение, какие стороны войны особенно выделялись ими. Зор че других подмечавшие то, что было скрыто от глаз остальных, они уже в ходе войны создавали ее своеобразную психологическую летопись, главным действующим лицом которой были не безликие народные мас сы, а люди с их переживаниями, страданиями, сомнениями.

Объектом исследования выбраны служители музы Клио, профес сионально сформировавшиеся еще в досоветский период и оказавшие ся с началом войны в разных условиях. Среди них — профессор Мос ковского историко архивного института П. П. Смирнов (1882—1947), не выезжавший из Москвы во время войны; эвакуированный летом 1941 г. вместе с академическим Институтом истории в Ташкент член корреспондент АН СССР, профессор БГУ и МГУ, академик АН БССР В. И. Пичета (1878—1947); вынужденно оставшийся в оккупированном Минске директор белорусского академического Института истории ака демик АН БССР Н. М. Никольский (1877—1959); переживший 416 страшных дней ленинградской блокады директор Архива Академии наук

СССР Г. А. Князев (1887—1969); высланный в 1939 г. внесудебным Осо бым совещанием НКВД СССР сроком на пять лет в Южный Казахстан, бывший в 1920—30 е гг. ученым секретарем Археографической комис сии, а затем директором библиотеки Белорусской академии наук Д. И. Довгялло (1868—1942) и др.

Созданные ими во время войны эго документы1, не предназначав шиеся для обнародования (за исключением, может быть, воспомина ний Н. М.

Никольского, написанных «под заказ» и помещенных в парти занском рукописном журнале), представляют важные исторические Эго документы — тексты, написанные от первого лица и описывающие действия, положения, чувства, желания, опыт автора в настоящем или прошлом (Ego Dokumente:

Annaherung an den Menschen in der Geschichte/ Ug.von W..Schulze. Berlin, 1996.

84..

источники, характеризующие не только их авторов, но и отношение последних к происходившим событиям, оценки этих событий, их учас тников, включая и саморефлексию2. Часть их опубликована полностью или фрагментами в различных периодических и продолжающихся из даниях, часть ранее уже использовалась в качестве основы при подго товке тематических обзоров, научных статей и др. [3—11].

Выбор в качестве объекта исследования данного корпуса источни ков может вызвать неоднозначную реакцию как у коллег исследовате лей, в большинстве своем привыкших опираться на документы офици ального происхождения (приказы, отчеты, боевые донесения, журналы боевых действий и т. п.), так и у уважаемых ветеранов, как это отмеча лось на примере отклика поэтессы фронтовика Юлии Друниной на помещенную 9 мая 1990 г. в «Комсомольской правде» статью «Украден ная победа», авторы которой привлекли дневники, письма, записки, закрытые инструкции и даже доносы. Ю. Друнина усмотрела в этом едва ли не оскорбление чувств участников войны и даже кощунство над па мятью погибших [12]. Нельзя не вспомнить и более свежий пример, свя занный с попытками российского телеканала «Дождь» провести опрос среди жителей бывшего блокадного Ленинграда, вызвавший бурю гне ва и возмущения в первую очередь среди тех, кто пережил эту страш ную трагедию. Не будем здесь оценивать морально этическую сторону действий современных тележурналистов, отметим лишь, что и через семь десятилетий, прошедших с момента окончания войны, дают о себе знать раны, нанесенные ею.

Рассматриваемые документы выступают как бы в двух ипостасях: и как собственно исторические источники повествовательного характера, какими по праву считаются личные дневники, переписка, воспомина ния, и как историографические источники3.

Кстати говоря, эти источ ники, равно как и аналогичные, находящиеся в архивах, библиотеках, музеях, ставят под сомнение вывод современного белорусского истори Как очень точно подметил познакомившийся с современными публикациями фрон товых писем российский историк, «письма времени войны — это не просто факт жизни ее участников, это целое явление ее истории, относящееся одновременно к пониманию че ловека на войне и к пониманию человека в тылу этой войны и отражающее одновременно некие душевные состояния человека, находящегося не просто в экстремальной ситуации, но в ситуации, постоянно и реально угрожающей его жизни» [2].

К числу последних С. О. Шмидт относит не только печатные труды историков, при знающиеся главными историографическими источниками, но и «записи дневникового типа, мемуары и подготовительные материалы к ним… письма ученого…» [13].

ка, утверждающего, что он «не сустракаў ніводнага дзённіка, дзе б чала век мог падзяліцца сваімі думкамі, каб мы маглі нават зрабіць нейкі спе цыяльны зрэз: што думалі ў гады вайны» [10, с. 3]. Опровергают они и мнение писателя А. Н. Толстого, утверждавшего, что в «эпоху войны моторов» некогда заниматься ведением дневников [14]. Война, обострив чувства людей, раскрепостила их в условиях, когда до смерти (на пере довой, в партизанском лесу, блокадном Ленинграде), говоря словами поэта, «четыре шага». Именно так воспринимаются недавно опублико ванные, предельно откровенные дневники жившей в осажденном Ле нинграде поэтессы Ольги Берггольц [15].

Какие темы, затрагиваемые авторами рассматриваемых источников, звучат чаще других? Прежде всего это реакция на начало войны как ожидаемое событие; во вторых, отношение рядовых людей к действи ям представителей власти, оказавшейся не всегда на высоте в условиях хаоса и неразберихи, возникавших в первые дни и недели войны; в тре тьих, отношение к неприятелю, вначале воспринимавшемуся по анало гии с участниками Первой мировой войны, которую хорошо помнили авторы анализируемых источников; профессиональная деятельность в условиях военного времени; переживания и беспокойство за собствен ную жизнь, жизнь родных и близких.

Известие о начале войны застало профессора Московского истори ко архивного института П. П. Смирнова в подмосковном Ново Гирее ве, где он жил на даче с семьей. «22 июня 1941 г., — вспоминал москов ский историк в феврале 1943 г., — у нас на веранде мастер из города чинил нашу пишущую машинку. Вдруг репродуктор радио сообщил о внезапном нападении немцев и о войне. Теоретически войны давно ожи дали, но объявление было неожиданно.

Настроение было тревожное:

подавленная, серьезная тревога у всех. Ловили слухи, старались угадать, что делается там, на границе. Через два три дня я уже не смог купить в Москве нужных деталей к машинке, потому что служащие в магазинах были заняты спешной работой, разгрузкой своих подвалов, которые при способлялись под бомбоубежища»4.

Машинописный экземпляр записки П. П. Смирнова «Война и Историко архивный институт», датированной 10 февраля 1943 г. и составленной на основе личного дневника, который ученый вел с осени 1941 г., хранится в архивном фонде МГИАИ бывшего ЦГАОР г. Москвы (Ф. Р 535. Оп. 1. Д. 337. Л. 60—76). Ее экземпляры находятся также и в личном архивном фонде ученого в Отделе рукописей РГБ (Ф. 279. Карт. 14. № 2). Там же хранится и вышеупомянутый дневник ученого [3, с. 245]. В настоящей статье автор ссылается на имеющуюся копию записки из фонда МГИАИ [16].

86..

Его минский коллега, академик АН БССР Н. М. Никольский, встре тил весть о войне за работой над статьей о 20 летнем юбилее БГУ, зака занной ему газетой «Правда» накануне. «Около 12 часов дня, — писал он в начале 1944 г., находясь в партизанском отряде, куда был вывезен с помощью минских подпольщиков 1 августа 1943 г., — статья была окон чена, и я с облегчением и приятным чувством исполнения почетного поручения слушал дневной выпуск “последних известий”. Вдруг разда лись заключительные слова диктора: “Внимание! Внимание! Слушайте выступление товарища Молотова!” Все в волнении и тревоге сбежались к аппарату. “…Наглое разбойничье нападение Гитлера… Война без объяв ления войны… Фашисты сбросили маску… Наше дело правое, победа будет за нами!”» [5, с. 270].

Освещение последующих событий, разумеется, не могло быть схо жим как по объективным, так и по субъективным причинам. Так, Минск был захвачен немецкими войсками на седьмой день войны, 28 июня 1941 г., а наиболее критические дни для столицы советского государства пришлись на середину октября 1941 г. С другой стороны, П. П. Смирнов писал свою записку воспоминания для себя, а Н. М. Никольский — для читателей, хотя круг их и был достаточно ограниченным. С учетом пос леднего обстоятельства Никольский опускает описание событий, свя занных с попытками руководства городской администрации организо вать эвакуацию мирного населения из белорусской столицы, предостав ляя возможность читателям самим сделать вывод о том, что ожидало фактически брошенных на произвол судьбы людей5 [17].

О настроениях интеллигенции белорусской столицы в первые дни войны свидетель ствовал один из ее представителей — писатель Рыгор Мурашка, агент спецгруппы НКГБ БССР (руководитель С. И. Казанцев). В составленной им в начале 1944 г. справке об унич тожении и разграблении оккупантами исторических памятников и культурных ценнос тей г. Минска он писал: «Интеллигенцию охватило настроение подавленности и разоча рования, принесенные первыми днями военных событий. Многие не могли бежать из го рода до прихода немцев не по своей вине… Немало горьких слов было сказано по адресу руководителей...советских учреждений со стороны подавленных и разочарованных лю дей из кругов интеллигенции. Часто эти высказывания приобретали форму резкой крити ки. В большинстве это была критика людей, болевших душой за те разрушения, свидете лями которых им пришлось быть, за все разрушения культурных и материальных ценнос тей. Они критиковали нераспорядительность некоторых органов Советской власти и отсутствие организаторских способностей... руководителей... допускавших все это. Не значительная часть интеллигенции добровольно пошла не за страх, а за совесть работать к немцам. Часть же вынуждена была устроиться в городской управе и прочих учреждениях, чтобы не оказаться в роли подозрительных или без “аусвайса”…» [17, Д. 611. Л. 19].

Он лишь констатирует, что 24 июня Минск пылал, начиная с глав ной, Советской улицы, а жители либо уходили из него, либо прятались по подвалам: «Немцы безжалостно и варварски бомбили Минск с воз духа. Ушли и мы… Мы хотели сесть на поезд в Колодищах, так как из Минска поезда 25 июня уже не ходили. Но когда мы добрались до стан ции, то там поблизости уже был высажен немецкий десант» [ 5, с. 270].

Пытаясь добраться до Могилева, 64 летний ученый со своей женой «по старости и слабости не имели для этого сил и вынуждены были остать ся»6 [5; 18].

Схожей выглядела ситуация с П. П. Смирновым: МГИАИ, в кото ром он работал, в отличие от МГУ и других московских вузов, не попал в список учреждений образования, подлежавших эвакуации. Это не мог ло не вызвать негативной реакции со стороны ученого: «Помню, что это меня и взволновало, и обидело. Значит, нас бросили, когда осталь ные куда то уезжали» [16, л. 62].

Оставшийся в осажденной Москве П. П. Смирнов оказался в гуще драматических событий, развернувшихся здесь в октябрьские дни 1941 г., когда в буквальном смысле слова враг стоял у ворот столицы советского государства. Идя 16 октября в институт, где по прежнему продолжались занятия, ученый почувствовал, что «в городе неладно». «По Ульянов ской улице в направлении к шоссе Энтузиастов7 (бывшая Владимир ка), — пишет П. П. Смирнов, — наряду с зелеными автомобилями не слись машины, груженые людьми необычного обывательского вида с их имуществом. В институте застал горячечную панику. В коридоре тол пились растерянные группы студенток и студентов, которые горячо об Резким контрастом на фоне подобной информации выглядит сообщение постпреда БССР в Москве Финогенова, 4 июля 1941 г. направленное на имя Г. М. Маленкова. В нем сообщалось, что 26 июня 1941 г. ряд ответственных партийных, советских и хозяйствен ных работников выехали из Минска на своих автомобилях и со своими семьями в Москву.

Среди них назывались секретари ЦК КП(б)Б Т. С. Горбунов и Н. И. Прохоров, зав. сель хозотделом ЦК С. М. Гласов, председатель Верховного суда В. Я. Седых и др. Только 2 июля, отмечал Финогенов, часть из них была отправлена из Москвы (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125.

Д. 67). В интепретации Горбунова, изложенной в сентябре 1969 г. в форме воспоминаний, это выглядело следующим образом: П. К. Пономаренко ему было поручено собрать се мьи работников ЦК, СНК и Президиума Верховного Совета республики и на выделенном транспорте добираться до Смоленска, откуда двигаться на Москву, что и было сделано [18, Д. 698. Л. 9, 10].

Впоследствии за этой улицей у москвичей закрепилось достаточно едкое название «драп шоссе», обусловленное событиями середины октября 1941 г.

88..

суждали вопрос об уходе из города пешком. Они остановили выходя щего из канцелярии… военрука майора Россихина, которого мы все ценили и уважали, и стали распрашивать его о дорогах для пешего выс тупления из Москвы. Майор стал подробно объяснять, что лучше всего идти по северной дороге на Ярославль, потому что там безопаснее и дорога прикрыта лесом, меньше шансов попасть под пулемет неприя тельского самолета. Я стоял и слушал в толпе. Наконец, я не выдержал и спросил майора Россихина: “Это все верно, но можно ли им совето вать теперь вот так, пешком бежать из Москвы в неизвестном направ лении”. Майор ответил: “Я говорю для тех, кто полагается на свои силы”.

Я не мог уже полагаться на свои силы и особенно на силы своей жены, бросить которую одну в городе даже не приходило мне в голову; прихо дилось смолчать, потому что я также мало, как и майор, понимал про исходившее» [16, л. 63].

Смирнов отмечал, что вся Москва была в панической лихорадке; на почве слухов, что немцы вот вот займут Москву, происходили инци денты с разграблением мясокомбината, винного завода. «17 го и 18 го [октября], — пишет он, — паника еще не улеглась, но уже началась про тив нее стихийная реакция. Еще 17 го октября на Андроновской пло щади кучка людей из стоявших у магазинов очередей останавливали ав томобили и высаживали убегавших пассажиров. У кого то отобрали целый ящик карманных часов, у другого — кадушку масла, у третьего — какую то шубейку… Характерно то горячее сочувствие, которым пользо вались эти акты самоуправства не только в толпе или у нашей уборщи цы, которая мне рассказывала о них, но даже у нашей лучшей молоде жи, комсомольцев, например, у Тани Урванцевой, которая говорила о них с блестящими глазами, как о справедливом деле. Наконец, остано вили на Андроновке машину какого то генерала, разбили карбюратор и высадили его самого. Поврежденную машину я видел потом своими глазами 18 го октября на углу Б. Андроновки и площади. Вероятно, эти инциденты вывели из пассивного состояния городскую власть… 20 го же октября в городе было объявлено осадное положение. Паника кон чилась» [16, л. 64, 65].

Однако и после введения в Москве осадного положения, настрое ния в городе и за городом, по словам автора воспоминаний, были сквер ные. Неизвестно откуда появлялись «какие то старички и старухи», ко торые «выражались на все стороны, выявляя уверенность в том, что нем цы возьмут Москву». Ходили слухи, что Тимошенко застрелился, а Бу денного расстреляли; говорили, что причиной всему отсутствие воена чальников вроде Суворова или Кутузова, которые только и могли бы победить немцев.

Причину такого «внутреннего диссиденства» среди московских жи телей в отношении властей ученый связывал с имевшей место накануне войны чрезмерной, по его мнению, борьбой с опаздываниями и други ми нарушениями дисциплины, которую вело правительство. Вызывало ропот среди населения и запрещение выдавать деньги в сберегательных кассах и продавать заем 1938 г. «Все теперь припоминали, о всем суди ли, нередко злорадствуя и не чувствуя, в какую бездну несчастья кати лась страна».

О тяжелой моральной обстановке, царившей среди оставшейся в оккупированном Минске интеллигенции, свидетельствовал и Н. М. Ни кольский, ссылаясь на имевшие место факты «смены вех» некоторыми из его окружения, бывшими до войны ярыми приверженцами совет ской власти, а с приходом немцев ставших не менее ярыми прислужни ками последних8 [19].

Примерно то же и почти такими же словами, но в Ленинграде, на шестьдесят второй день войны фиксирует в дневнике и директор Ар хива АН СССР Г. А. Князев: «Есть такие мерзавцы, которые не стесня ются высказываться в том духе, что им и при немцах не будет хуже.

И будто бы есть такие уроды на нашем дворе!» [9, с. 140]. Чуть позже он узнает, что «работница, носящая кирпичи в соседнюю квартиру для устройства огневых точек, говорила кому то на дворе, что они, женщи ны, хотят идти в Смольный с требованием сдачи города…» [9, с. 305, 306]. Не комментируя эту информацию, автор дневника далее уже бо лее рационально и сдержанно размышляет: «Как вся наша жизнь, и жизнь в осажденном городе полна противоречий. Не правы будут и те, кто скажет об одной усталости, угнетенности; неверно будет и утверж дение, что среди ленинградцев было лишь одно геройство. Была жизнь, полная противоречий» [9, с. 201].

В конце февраля 1942 г. Г. А. Князев отмечает охватывающую лю дей обреченность, безнадежность: «Вот эта черта обреченности, неожи данная и страшная. Все мы терпеливо ждем своей судьбы… Очереди тихие, молчаливые, покорные» (курсив мой. — М. Ш.) [9, с. 152]. И еще на одно явление — разобщенность людей — обращает внимание нахо Заметим, что эти наблюдения минского историка были купированы редактором, готовившим в начале 1980 х гг. воспоминания Н. М. Никольского к публикации [5, c. 271;

19, с. 7—20].

90..

дящийся в осажденном городе человек с ограниченными возможнос тями (Г. А. Князев передвигался на инвалидной коляске): «Испытания не сблизили, а разъединили людей, они заставляют людей бороться за существование поодиночке» [9, с. 534]. Печальнее всего, по его мне нию, то, что жившие в его академическом (читай — элитном) доме два депутата коммуниста никак не проявили себя.

В отличие от Г. А. Князева, не дающего оценок высшему политиче скому руководству страны, ограничиваясь лишь негативными характе ристиками рядовых депутатов коммунистов, Ольга Берггольц предель но критична в своем лениградском дневнике, прежде всего по отноше нию к себе, ежедневно выходившей в эфир Ленинградского радио с об ращениями к жителям блокадного города. Бросая обвинения в адрес секретаря Ленинградского обкома партии по пропаганде Шумилова, сидящего в «бронированном удобном бомбоубежище» Смольного, в том, что он в такой трагический момент не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова, поэтесса пишет: «Надо перестать писать (лгать, потому что все, что за войну — ложь)… надо пойти в госпиталь… Помочь солдату помочиться гораздо полезнее, чем писать ростопчинские афиш ки… Они, наверное, все же возьмут город. Баррикады на улицах — вздор.

Они нужны, чтобы прикрыть отступление Армии. Сталину не жаль нас, не жаль людей, вожди вообще никогда не думают о людях… (курсив мой. — М. Ш.)» [15, с. 106].

Схожие с оценками «Ленинградской Мадонны», как именовали жи тели осажденного города на Неве Ольгу Берггольц, оценки действий И. Сталина встречаются и у вернувшегося из ташкентской эвакуации в Москву В. И. Пичеты. Размышляя в конце декабря 1944 г. о приближа ющейся смерти, не боясь ее и желая «записать последние месяцы своей жизни», ученый предельно откровенен. Дневник последних трех лет его жизни — своего рода исповедь человека с надломленной психикой9 [6], прошедшего, как и Ольга Берггольц, через допросы и одиночное тю ремное заключение в лениградских «Крестах», административную пя тилетнюю высылку в Вятку, несправедливые обвинения со стороны бе лорусских партийных чиновников в разных «измах» и т. п.

В духе князевского и берггольцевского блокадных дневников нахо дившийся в Москве В. И. Пичета пишет: «Мы все великие молчальники.

О том, что это имело место, свидетельствует авторефлексия ученого, зафиксирован ная в его дневнике: «Я временами чувствовал упадок духа, и тогда я горько плакал, но я не хотел, чтобы мои слезы видели. Я стыдился своей слабости, но все же плакал» [6, с. 333].

(курсив мой. — М. Ш.). Нам разрешено петь “аллилуйя” и “осанна”, но Боже сохрани сказать правду, сказать то, что говорят втихомолку, когда знают, что никто не донесет. Жизнь в Германии строилась на поклоне нии “фюреру”, а у нас — “вождю”. А, в сущности, мы ничего не знаем о кремлевском затворнике, который отгорожен плотной стеной от народ ных масс. Всемогущий вождь не знает [ни] народного горя, ни страда ний и слез. Не видел он вырождающихся 16 летних мальчиков, слабых и низкорослых10 [20]. Вероятно, от “радостной” жизни. Слепота и безу мие, поддерживаемые хором воспевал, ибо положение всех этих ничто жеств зависит только от благосклонного взора сидящих за Кремлевской стеной» [6, с. 333].

Несмотря на более чем радикальные оценки действий властей, исто рики не забывали своего главного предназначения — быть летописцами, а также вносить свой вклад в реализацию призыва, объединившего со ветское общество: «Все для фронта, все для Победы!» И, независимо от того, где они находились — на оккупированной ли территории, в блокад ном Ленинграде, Москве; пребывая в эвакуации в Ашхабаде, Ташкенте или в ссылке в Казахстане — каждый из них по мере своих сил и возмож ностей «приближал как мог этот день Победы».

Разумеется, сложнее всех приходилось тем, кто оказался на оккупи рованной территории. Только из числа профессорско преподаватель ского состава БГУ в оккупированном Минске остались профессоры Н. А. Прилежаев, И. А. Ветохин, Н. М. Никольский, Н. А. Дорожкин, доценты И. Г. Некрашевич, Е. М. Зубкович, И. Н. Сержанин и др. [21].

Почти все они записали свои воспоминания, в которых большое место уделили описанию жизни в условиях оккупации, отношений с оккупа ционными властями и т. п.

Опрошенные сотрудниками Комиссии по истории Отечественной войны при ЦК КП(б)Б, действовавшей в Москве с лета 1942 г., Н. А. Прилежаев и И. А. Ветохин, выведенные минскими подпольщи ками в партизанскую зону, а оттуда самолетом переправленные на «боль шую землю», рассказывали, что оставшееся население Минска встре чало немцев боязливо, ибо обстановка в городе была тяжелой — все го рело. «Первые эшелоны немцев, — отмечал Прилежаев, — вели себя Между тем, по мнению бывшего морского офицера Ю. И. Качанова, шесть раз убе гавшего из немецкого плена, прошедшего муки и унижения и воевавшего затем рядовым в разведке: «Войну выиграли, довели до победы дохлые, заморенные мальчишки в шине лях не по росту… Мальчишки — хребет победы» (Цит. по : [20, c. 167]).

92..

очень прилично и сочувствовали населению» [23, л. 41]. Примерно то же самое говорил и Ветохин: «Отношение оккупантов к населению — вначале было доброжелательное, а потом — подозрительное» [22, л. 64].

Однако уже вскоре начались репрессии, в первую очередь по отно шению к мужскому населению, которое сгоняли в огороженные колю чей проволокой лагеря, где находилось вместе с военнопленными без пищи и воды. «16 октября 1941 г., — писал Ветохин, — мы впервые, по моему, на улицах Минска увидели виселицу. Количество повешенных было не менее 25 человек. Они были повешены в разных местах по 3—4 и по 5 человек. Руки у повешенных были связаны назад и сзади дощеч ка была прикреплена с надписью “Мы были партизанами”. Вот, мол, за это мы и повесили их» [22, л. 65].

«Нас, кучку интеллигенции, — рассказывал Прилежаев, — потом выз вали и поручили озаботиться пропитанием для населения, но мы ре ального ничего не могли сделать, так как склады были все разрушены, а на военном складе было очень немного сухарей и на этом дело кончи лось» [22, л. 41].

Как жило население Минска? На этот вопрос отвечают и Н. А. При лежаев, и Н. М. Никольский. Первый пишет: «Все должны были перей ти на самоснабжение. Продавали на базарах, ходили в деревни и выме нивали вещи на продукты, организовывали огороды» [22, л. 42]. Вто рой, заполняя в 1951 г. личный листок по учету кадров, в пресловутой графе о пребывании на террритории, временно оккупированной нем цами, записал: «С момента оккупации Минска немецко фашистской армией жил в Минске до 1 августа 1943 г., когда был с семьей вывезен в партизанскую зону, где пробыл (в трех бригадах) до 9 марта 1944 г., ког да был эвакуирован на самолете в советский тыл. За время пребывания в оккупированном Минске у немцев не работал, жил продажей вещей, в первой половине 1944 г. поддерживался партизанами. Написал за это время две монографии, опубликованные в Минске в 1948 г.» [23, л. 2].

Эта краткая запись официального характера раскрывается ученым в его воспоминаниях, написанных во время пребывания в партизанском отряде. В них Н. М.

Никольский отмечает, что с оккупацией немцами Минска только медицинские работники могли работать по специаль ности, а прочие устраивались кто как мог: «Одни пошли в немецкие при хлебатели и “пристроились” на “культурной работе”, другие — кто кем:

историк — завхозом, литератор — агентом по снабжению, этнограф — кладовщиком, другой историк и биолог — картотетчиками в канцеля рии. Были и такие, которые никак и никуда устроиться не могли.

Я и сам не стремился устроиться работать на врагов своей Родины, да и при желании не мог бы этого сделать по своему преклонному воз расту, и был зачислен “безработным” по немецкой регистрации. Но фак тически безработным не был. Я решил продолжать свою советскую на учную работу в полной уверенности, что “наше дело правое, победа бу дет за нами!” И за два года, прожитые мною в Минске при немецкой оккупации, я написал свою плановую работу 1941 г., а затем написал большую монографию, тема которой была намечена по плану четвер той пятилетки. Эта работа была моей жизнью…» [5, с. 271].

Исполнение профессионального долга, выразившееся в сохранении академического архива, создателем и руководителем которого был Г. А. Князев, удерживало его от приходивших порой мыслей о самоубий стве: «И опять назойливая и отчетливая мысль: не уйти ли вовремя са мому?» И в тот же день запись в дневнике: «Ходил сегодня по хранили щам опять с чувством большой подавленности. Но не хочу сдаваться!»

[9, с. 778, 779]. И даже вопрос об эвакуации из блокадного Ленинграда он не счел возможным поднимать, расценивая это как дезертирство:

«Бросить на произвол судьбы Архив я не могу. Я предпочел бы погиб нуть вместе с ним, если так нужно было бы» [9, с. 784].

В усиленной работе находил спасение от «тяжелых мыслей» и «под лого» настроения эвакуированный в Ташкент В. И. Пичета; об этом он сообщал в первой половине 1942 г. находившемуся в эвакуации в Ашха баде М. Н. Тихомирову. В конце 1942 г. Пичета делится с Тихомировым своими планами о работе для АН БССР над темой о борьбе белорусского народа против интервентов. Ни для В. И. Пичеты, ни для М. Н. Тихоми рова не было сомнения в победоносном окончании Великой Отечествен ной войны. В письме от 16 марта 1942 г. В. И. Пичета пишет о том, как его обрадовала победа под Москвой; в ней он увидел коренной перелом в войне: «Знаю, что в конечном итоге победа будет за нами» [7, с. 225].

Отвечая на это письмо, М. Н. Тихомиров пророчески предполагает, как потомки будут изучать эту войну, участниками которой они с В. И. Пичетой как «люди пера, а не ружья» являются: «Вероятно, буду щие поколения станут с остервенением изучать нашу великую истори ческую эпоху, несомненно более замечательную даже чем 1789—1814 гг.

Но как тягостно видеть смерть людей тем, кто живет в эту эпоху. Для будущих поколений она будет овеяна славой, а мы не всегда умеем быть на уровне своей эпохи» [7, с. 225].

Переписка этих двух выдающихся историков раскрывает их мысли, оценки в годы Великой Отечественной войны. Как совершенно точно 94..

подметил автор обзора этой переписки: «Письма М. Н. Тихомирова и В. И. Пичеты характеризуют их как великих тружеников и патриотов.

Перспективы развития советской исторической науки им были ясны уже в первые годы Великой Отечественной войны» [7, с. 232].

Однако не только обсуждение профессиональных вопросов занима ло историков: их волновали и судьбы родных и близких, оказавшихся в условиях военного лихолетья на оккупированной территории, в действу ющей армии, в эвакуации. Показательно в этом отношении письмо Д. И. Довгялло, высланного в 1939 г. из Минска в кишлак Пахта Арал (Южный Казахстан), В. И. Пичете, находившемуся в Ташкенте (письмо датировано 26 ноября 1941 г.). Благодаря адресата за присланные 200 руб., Д. И. Довгялло сочувствует незавидной доле эвакуированного «из пышной столицы СССР в Ташкент» В. И. Пичеты. Далее он сообщает о том, что разыскал почти всех из своей семьи, за исключением средне го сына Константина (как оказалось потом, он погиб на фронте), эваку ированных туда же, где находился в ссылке он сам. «Словом, Казахстан приютил всех моих близких, в том числе и Вас — ближе других», — пи шет он. «Как то устроились с квартирой и питанием?» — спрашивает он Пичету, сообщая ему о растущих ценах на хлеб, жиры, сахар; исчезнове нии продуктов [11, с. 92, 93].

В заключение отметим, что анализ подобного рода источников — отнюдь не дань модному увлечению микроисторией, историей повсед невности, не попытка избежать острых тем, подменив их безопасными сюжетами. Наоборот, в них как раз таки и проявляются эти самые ост рые темы, среди которых — поведение отдельно взятой личности в эк стремальной ситуации. Через эти конкретные, проанализированные в настоящей статье источники просматриваются такие, имеющие фило софское, историософское, архивософское значение проблемы, как «Война и личность», «Отношения личности с властью и обществом в условиях войны», «Архивы и война» и многие другие.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ССЫЛКИ

1. Быков В. Так что же сделали с Победой? // Комсомольская правда. 1990. 29 сент.

2. Козлов В. П. Фронтовые письма 1941—1945 гг. как молитвы // Вестн. архивиста.

2010. № 2. С. 25

3. Козлов В. Ф. Материалы заседания Ученого совета МГИАИ, посвященного памя ти профессора П. П. Смирнова // Археографический ежегодник (далее АЕ) за 1980 год.

М., 1981. С. 243—247.

4. Институт в дни Великой Отечественной войны. Из воспоминаний профессора П.П.Смирнова // Московский ордена «Знак Почета» государственный историко архи вный институт 1930—1980 : cб. док. и материалов. [Б. м.] : Перм. книж. изд во, 1984.

С. 106—109.

5. Воспоминания Н. М. Никольского «Как мы пришли к партизанам» (подг. В. И. Гу ленко, М. Ф. Шумейко)// АЕ за 1982 год. М., 1983. С. 268—275.

6. Пичета В. И. «Дневниковые записи. 1944—1946 гг.» (подг. Л. И. Уткина) // Рос сийские и славянские исследования : науч. сб. Минск : БГУ, 2009. Вып. 4. С. 333—337.

7. Руколь Б. М. Переписка М. Н. Тихомирова с В. И. Пичетой (1941—1943 гг.) // АЕ за 1982 год. М., 1983. С. 224—232.

8. Памяць і слава: Першы рэктар Беларускага дзяржаўнага ўніверсітэта — Уладзімір Іванавіч Пічэта. Мінск : БДУ, 2011. С. 332—348.

9. Георгий Алексеевич Князев. Дни великих испытаний. Дневники 1941—1945. СПб. :

Наука, 2009.

10. Беларусь у Вялікай Айчыннай (Палемічны клуб «Звязды») // Звязда. 1990. 22 чэрв.

С. 2—3.

11. «Искренне любящий Вас Старик» (письмо Д. И. Довгялло В. И. Пичете) (подг.

М. Ф. Шумейко) // Архивы и делопроизводство. 2003. № 6. С. 91—94.

12. Друнина Юлия. «Туча над темной Россией…» // Правда. 1990. 15 сент. С. 3.

13. Шмидт С. О. Некоторые вопросы источниковедения историографии ; Он же. Путь историка : избр. тр. по источниковедению и историографии. М. : РГГУ, 1997. С. 119, 122.

14. Вопросы архивоведения. 1965. № 4. С. 15.

15. «…Надо выжить и написать обо всем этом книгу…» Из блокадного дневника О. Ф. Берггольц 1941 г. (подг. Н. А. Стрижкова) // Отечественные архивы. 2014. № 1.

С. 101—118.

16. Центральный государственный архив города Москвы. Ф. Р 535. Оп. 1. Д. 337.

17. НАРБ. Ф. 4. Оп. 33а. Д. 611.

18. НАРБ. Ф. 4. Оп. 33а. Д. 698.

19. БГМИВОВ. Инв. № 13264 (Журн. «Партизан Отечественной войны». 1944. № 4.

С. 7—20).

20. Сенявская Е. С. Человек на войне: феномен фронтового поколения // Вестн. архи виста. 2005. № 2. С. 167

21. НАРБ. Ф. 4 п. Оп. 33а. Д. 667.

22. НАРБ. Ф. 750. Оп. 1. Д. 118.

23. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3502.




Похожие работы:

«Религиозная организация – духовная образовательная высшего образования "Калужская Духовная Семинария Калужской Епархии Русской Православной Церкви" кафедра исторических и церковно-практических дисциплин протоиерей Сергий Балахонов ЛИТУРГИКА учебно-методический комплекс К...»

«УДК 7.03 АРТ-ПРАКТИКА FLUXUS – СОЕДИНЕНИЕ ТВОРЧЕСТВА И СОЦИАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Югай И.И.1 НОУ ВПО "Санкт-Петербургский Гуманитарный университет профсоюзов", г. Санкт-Петербург, Россия (192238, г. Санкт-Петербург, ул. Фучика, д.15), e-mail: yugai@mail.wplus.net В статье исследуется...»

«Приложение к приказу ЦОУО от 09.-/Я ЯС/ J № YPzr'J ПОЛОЖЕНИЕ ОБ ОКРУЖНОМ КОНКУРСЕ ТВОРЧЕСКИХ РАБОТ И ПРОЕКТОВ ПО КРАЕВЕДЕНИЮ "КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ РОССИИ" Конкурс творческих работ и проектов по краеведению "Культурно исторические образы России" пров...»

«Генеральная конференция 31 С 31-я сессия, Париж, 2001 г. 31 С/27 23 июля 2001 г. Оригинал: французский Пункт 10.1 предварительной повестки дня ШЕСТИЛЕТНИЙ ДОКЛАД ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО СОВЕТА ПО ВОПРОСУ О СОДЕЙСТВИИ ДЕЯТ...»

«Кушнарева Маргарита Дмитриевна КРУПНЫЙ КАПИТАЛ В ПУШНОЙ ТОРГОВЛЕ В СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ ВО II ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВВ. Специальность 07.00.02 – Отечественная история диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук Научный консультант: доктор истор...»

«АКТ № 200 ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ по земельному участку для размещения объекта "Капитальный ремонт автомобильной дороги Южно-Сахалинск – Оха км 257+907 – км 261+220, с. Лермонтовка" Сахалинской области. Настоящий акт госуда...»

«История Учреждение создано в соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 4 ноября 1952 г. № 28968-р, приказом Министра здравоохранения СССР от 14 ноября 1952 г. № 1024 и приказом по АМН СССР от...»

«1. Цели изучения дисциплины Целью учебной дисциплины "История Российского предпринимательства" является обеспечение подготовки выпускников–бакалавров по направлению "Менеджмент" для формирование у студентов экономического мышления, выработка умений и навыков для ориентирования в различных экономических...»

«Джеффри С. Янг Вильям Л. Саймон iКона: Стив Джобс. "Джеффри С. Янг, Вильям Л. Саймон iКона: Стив Джобс": Эксмо; М.; 2007 ISBN 978-5-699-21035-0, 0-273-65804-2 Оригинал: Jeffrey Young, “iCon: Steve Jobs: The Greatest Second Act in the History of Business” Перевод: Н. Г. Яцюк Ю. Логинов Аннотация Эта...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.