WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«КИРИЛЛ ВЕСЕЛАГО Призрак оперы N-ска Е вропейский Д ом Санкт-Петербург © Кирилл Веселаго, 1996 © Оформление и рисунки В.Б.Б., 1996 РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ...»

-- [ Страница 1 ] --

КИРИЛЛ ВЕСЕЛАГО

Призрак

оперы

N-ска

Е вропейский Д ом

Санкт-Петербург

© Кирилл Веселаго, 1996

© Оформление и рисунки

В.Б.Б., 1996

РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В СОРТИРЕ.

(предисловие издателя)

Многие наши уважаемые горожане, интересующиеся историей

родного N -ска, конечно ж е, обращали внимание на руины здания,

отдаленно напоминающие старинный театр, что находятся на одной

из исторических площадей в самом центре нашего города. Н о, наверное, совсем немногим известно, что в здании этом действительно когда-то располагался N -ский государственный театр оперы и балета имени Дзержинского, в еще более отдаленные времена именовавшийся Императорским и к моменту падения имевший более чем двухсотлетнюю историю.

Точно причины разрушения театра историкам выяснить так и не удалось; одни утверждали, что это было делом рук так называемой мафии (подобные названия носили в то время организованны е группы преступников, распостраненны е повсеместно); другие уверяли, что западногерманский летчикшпион, пролетая на сверхнизкой высоте, врезался в театр - после чего самолет взорвался вместе со всем боезапасом; третьи же склоняются к мнению, что сам дух театра, чем-то прогневавшись, однажды оставил храм искусства - и оказавшись в распоряжении торговцев, тот вскоре и рухнул. Последняя версия, на взгляд издателя, имеет под собой больше реальных оснований - ибо в пользу подобного происшествия, считавшегося в те далекие от нас годы чуть ли не мистическим, свидетельствуют скупые хроники сохранившихся газет.

Так или иначе, но к единому мнению в этом вопросе исследователям прийти так и не удалось - и посему издатель решился на публикацию данного документа - который, вне всякого сомнения, является историческим свидетельством современника, пусть и не всегда объективным. Происхождение самого источника достаточно туманно: рассказывают, что по настоянию художественного руководства театра, использовавшего свои связи в правительстве города и страны, книга была запрещена, а автор был вынужден скрыться за границей. Несколько копий, продолжавших, тем не менее, ходить по рукам, практически не сохранились: сейчас они находятся в барокамерах спецхрана N ской публичной библиотеки, зачитанные до дыр. И лишь одна копия - также в плачевном состоянии, но с полностью сохранившимся текстом - была чудом найдена энтузиастами-археологами, проводившими раскопки в руинах на площади Бесноватого. Книга находилась за писсуаром туалета, располагавшегося в оркестровом фойе: как удалось установить ученым, заходивший в туалет музыкант, подойдя к писсуару, оказывался спиной к телекамерам службы наблюдения и охраны художественного порядка Дзержинского театра; таким образом, чтобы не вызвать подозрений, за один визит музыкантам удавалось прочитывать лишь по нескольку фраз: после того, как посетивший туалет негромко рассказывал о прочитанном коллегам, за информацией к писсуару отправлялся следующий.

Конечно, времена с тех пор изменились очень сильно; тем не менее, издатель видит и свою скромную заслугу в том, что Вы, уважаемый читатель, сможете сегодня ознакомиться с трудом неизвестного автора в условиях куда более комфортабельных, чем, в свое время, работники N -ского театра имени Дзержинского.

издатель.

УВЕДОМЛЕНИЕ АВ ТОРА

Вообще говоря, “театральный дом” - это ни что иное, как страшное в своем убожестве произведение безвестного советского архитектора (или, что более вероятно - “авторского кол­ лектива”), возникшее в начале восьмидесятых на месте добротного старого дома на углу Парковой и И пполитова-И ванова.




Так случилось, что заселили дом работниками Д зерж инского и Малого оперного театров - музыкантами, соли­ стами, хористами и так далее. Ж ивут там, конечно, и филармонические музыканты, и рабо­ чие сцены, и люди, вообще искусства чуждые и к прекрасному равнодушные. Но городской фольк­ лор - вещь серьезная; и если окрестили дом в молве народной театральным - ничего уж не поделаешь. Поэтому когда таксист, подъехавший по заказу, благоговейно спросил меня: “Правда ли, что в этом доме живут только артисты Дзержинского театра?” - я, ни секунды не разду­ мывая, ответствовал: “Чистая правда”...

Известно, что “природа отдыхает на детях великих людей” - но мало кто знает, что на детях артистов даже невеликих она просто “оттяги­ вается”. Так, благодаря жизнедеятельности этих “цветов ж и зн и ” подъезд наш см ахи вал на служебные ворота зоопарка; лифт также был испакощен и изгажен, а стены его исписаны похлеще любой кабинки в обществен-ном туалете

- детишки, знаете... Но однажды, войдя в лифт, я решил было, что просто ошибся домом: кабина сияла чистотой, стены, двери и пол были отдраены до невообразимого блеска. Прошел день, второй - грязи не было. Войдя же в лифт на третий день и обнаружив его таким же кристально чистым, я нажал кнопку своего этажа, поднял го л о в у... и обом лел. Н ад дверьм и красовалась строгая и нарядная табличка с большим православным крестом:

ШИРЭТЙ Ш ГООШ ДА ИИСУСА Х1РИСТА И ШАСШШШМЖ ТЫ И ПШ СПв ДОМ ТМЗЙ

И вот тогда-то я и решил записать некоторые истории, предания и были, которых порою и самому доводилось бывать свидетелем или участником: просто на тот случай, если все-таки ни дому моему, ни мне спастись не суждено.

Надеюсь, что читатель вполне благосклонно отнесется к тому, что действие моих рассказов будет, в основном, происходить за пределами нашего театрального дома и двора: ведь для актера театр - это его жизнь; кроме того, вся наша жизнь, как всем хорошо известно - это театр.

Кстати, тайна внезапного “очищения” лифта выяснилась очень скоро: наш сосед по лестнич­ ной площадке, тенор Мычалов (хороший парень, которому Всевыш ний, помимо прекрасн ого драматического тенора, даровал, увы, еще и одну пагубную страсть: чрезмерную любовь к выпив­ ке... Но не будем о грустном). Так вот, Мычалов, возвращаясь домой (в подпитии, заметим, весьма умеренном), поймал в лифте “молодого бойца”, увлеченно орудовавшего “перманент-маркером”.

Надо отдать тенору должное: он не стал читать мальчику нудных моралей, но, пребольно и крепко схватив его за ухо, отвел подростка в соседнюю парадную к родителям, где сообщил примерно следующее: если завтра утром он, Мычалов, по дороге на репетицию не обнаружит лифт в первозданной чистоте, то родителям юного любителя наскальных рисунков не придется далеко ездить, чтобы возложить цветы на могилку любимого чада, поскольку похоронен тот будет прямо на газончике во дворе - уж это он, Мычалов, может им твердо пообещать... Непеда­ гогично? Может быть. Но, как выяснилось, очень действенно.

* * * * • аверное, совсем немного найдется людей, которые на безыскусно и прямо поставленный вопрос: любите ли вы итальянские песни? ответили бы отрицательно. Жителям же нашего театрального дома ничего иного, как крепко полюбить итальянские песни и арии, просто не оставалось - в противном случае ж изнь их превратилась бы в пытку.

Судите сами: душная летняя ночь. Все окна широко открыты. Вдруг... Что это?! “Su-u-1 ша-аа-ге lucica, Pastro-o-o d ’arge-e-ento...” - тишину разрывает истошное, надрывное пение.

Воистину:

“Этот стон у нас песней зовется”... Случайный прохожий вздрагивает и ускоряет шаг. В доме же нашем никто и бровью не ведет: все знают, что у Севы Трахеева, обладателя сказочной красоты и мощи баритона, нынче просто очередной запой.

Надо сказать, что петь он любит несказанно;

пламенную страсть к вокалу он пронес с детских лет через всю жизнь, и отбить эту потребность к пению не смогли даже долгие годы работы в советских оперных театрах. Человек дарования стихийного и нрава неукротимого, он познал в жизни немало невзгод и терпел множество лишений; неспособный к пресмыкательству и интригам (то есть основам выживания в оперной труппе), все беды он топил в вине... Алкоголь утешал и - в силу, видимо, прихотливого побочного воздействия на организм - обострял любовь к песне.

Богатырское здоровье позволяло Севе пить (и, соответственно, петь) неделями. Обитатели нашего двора привыкли к его пению и никак на него не реагировали: так человек, долгие годы живущий около железной дороги, не замечает грохота многотонных составов, проносящихся в десятке метров от окон, но может проснуться ночью оттого, что в положенное время за окном не прошумел курьерский...

Однажды белой ночью, где-то в начале четвертого, когда над домом привычно неслось “Пою тебе, Бог Гименей”, на весь двор вдруг гулко прогремел пистолетный выстрел - и Севино пение прервалось на полуслове, полу ноте... “Севу убили-и-иШ ” - раздался истошный вопль из какого-то окна. Торопливо вооружаясь - кто палкой, кто топором - и спуская с поводков собак (коих в нашем доме было великое множество), полуодетые артисты высыпали во двор. Слава Богу, все оказалось не так трагично: просто тенор Стакакки Драчулос (по природе своей человек весьма прижимистый), хорошо знавший широкую натуру Трахеева и посему частенько заходивший к Севе выпить на халяву, изрядно окосев после четырех рюмок, пальнул в окно из недавно купленной игрушки - газового пистолета “Валь­ тер”. Игрушка нравилась Стакакки; он казался себе мужественным с пистолетом, и поэтому таскал его везде с собой, засунув в штаны. Сева же, певший вдохновенно и беспечно, как глухарь, просто поперхнулся воздухом от неожиданности...

Шок вскоре прошел, Сева выпил еще, запел вновь - и встревожившийся было театральный дом вновь погрузился в сон.

Но наступает утро, и жизнь в доме слегка утихает: все разбредаются по делам или уходят в театр. Кстати, почему бы и нам туда не пойти? И пусть дилетанты и театралы считают, что театр начинается с вешалки - мы-то с вами знаем, что в театре практически все начинается (а порой и заканчивается) в закулисном буфете...

В артистическом буфете нашего N-ского оперного театра накурено и немноголюдно - днем, когда репетиции и индивидуальные уроки в самом разгаре, здесь не увидишь такой толпы, как, скажем, вечером в антракте “Аиды”, когда за чашечкой кофе и тарелкой полуразложившегося салата в очередь выстраиваются, как в чисти­ лище, люди всех театральных сословий: оркестр, рабочие и машинисты сцены, хор, рота миманса, солисты... Их костюмы и грим только подче­ ркивают сходство с Судным днем... Тем не менее, жизнь в буфете не угасает даже и во вполне заурядные дни: народ приходит, уходит, курит, попивает кофе и другие напитки - общается, одним словом. Так и сейчас - за столом, что в углу под окном, сидят художник Вано Джап­ аридзе и тенор Армен Матевосян. Вот в дверях появился значительный силуэт баса О влура Бишкекова; обозрев горизонт, он валко направ­ ляется к стойке.

Маленький и тучный Матевосян приветствует его взмахом короткой руки и возглашает с сильным армянским акцентом:

- Пиривет, Овлур-джян! Вазми мне малэнький двойной! - И, продолжая, видимо, только что начатый разговор, вновь обращается к Джапа­ ридзе:

- Ну, так как сыездил, Вано?

Вано отвечает не торопясь, через паузу.

Говорит медленно и важно, изредка затягиваясь сигаретой:

- Харашо съездил. Нармально. (Вновь через паузу). - Остров вот в Монте-Карло купил...

Подошедший с двумя кофе Овлур, услышав последнюю фразу, как-то неторопливо (бас всетаки!) удивляется:

- Как - остров? Большой?!

- Да нэт. Нэ очэнь... Ну, гора там, панимаешь... Гавань, конечно... - (Помолчав, значительн о):

- Хароший, в общем, остров такой...

Овлур (с уважением): Дом будешь строить?

Матевосян (утвердительно): Виллу!

Вано (помолчав): Да... Замок... Сам проэктирую.

Внезапно плавное течение беседы преры­ вается: баритон Рыгалов, (за минуту до этого, пробираясь к столику, шумно и весело приветс­ твовавший буфетную публику), бурно врывается в разговор:

- Здорово, мужики! Привет, О влурчик;

привет, Арменчик! Ха, здорово, Вано! Тыщу лет тя не видел! Ты чо, правда, я слышал, остров купил?! Ну, блин, ты дал! (Хохочет радостно и громко). Блин, молодец ваще - знай наших! А где остров-то, Вано?

За Вано - значительно и скорбно, как бы намекая, что чрезмерное веселье и панибратство здесь вовсе неуместны, отвечает Матевосян:

- В Манты- Карьло.

Рыгалов:

- Вот это да! (Восхищенно). - Эт, блин, я понимаю! В городе, сучье вымя, миллионеров...

Блин! Как денег-то хватило? Неужто, Вано, ты уже и взаправду миллионером заделался?! А?

- Ну, нэ совсем ешо полный миллионер...

(Верный себе, Вано отвечает веско и медленно). Ну так, нармално... Всэ бабки сразу нэ отдал - в крэдит взял. (П о м о л чав):

- Н адо ж и на страитэльство аставить - остров, сам пайми:

баржи, краны, буксиры... (Затянувшись сигаре­ той и выдержав еще одну паузу):

- вот, мырамор сечас заказал. Из Италии. Каррарский. Пирихожую, гараж и сауну атыделать хачу.

Матевосян горячо замечает:

- Паравильно, Вано-джян! Толка там и нада - а то в жылых памищеньях мырамор нихарашо; халадить, эле, будит...

- Да, канэш но... (Задумчиво и веско): В кабинэте будэт малахыт. Малахыт и дуб. Разной.

(Помолчав). Мареный.

На некоторое время воц аряется б л аго ­ говейная тишина.

Вдруг Рыгалов, как будто чтото вспомнив, пучит глаза, поперхнувшись кофе, бурно кашляет, и, как следует не прокаш ­ лявшись, с сипом и хрипами чуть ли не кричит возбужденно:

- Ой, слушай, Вано! Как же так? Ведь этот Монте-Карло - это ж, блин, город-государство!

Маленький город! Там же, блин, островов-то нету! - И ошарашенно хлопая глазами, обводит взглядом компанию. На некоторое время повисает неопределенное молчание.

Затем Вано, невозму­ тимо закурив очередную сигарету:

- Дыля каво малэнький город, а дыля каво и нэт... Сам сказал

- “город миллионеров”; а если ты с дэньгами, дыля тэбя все найдут...

Рыгалов (неуверенно):

- Да, конечно... Но я и карту смотрел, помню - кроме Корсики, нет там островов поблизости!

- Эле, слющай, ара! - взрывается Матевосян. - Так тэбе там все так на карте и нарысуют!

Если чилавек владэл сэбе островом, а потом пиродать захотел - зачем ему эти карты-шмарты высякие?!

Вано:

- Асобинно савецкий карта... Ни к чему!

Долго молчавший Бишкеков решил, наконец, вставить и свое слово в беседу:

- Они, это... Еще и деньги платят, чтоб на картах не рисовали - на случай атомной войны! Нету на карте острова кто тогда на пустое место бомбу бросит?! Тем более, атомную - штука дорогая...

А вот y входа в кофейню возникает еще один персонаж: знаменитый тенор, обрусевший гру­ зинский грек Стакакки Драчулос. Он сразу привлекает к себе внимание громкой, как овация, отрыжкой, что слегка шокирует даже видавших виды оперных зубров. Затем, крайне удовлетво­ ренный результатом, обведя буфетную публику взглядом мелких и близко посаженных свин­ цовых глазок, Стакакки присаживается к столи­ ку, за которым сидят пианистка Марина Барсук, баритон Павел Бурело и безымянная студентка Консерватории.

Солист театра Бурело, молодой и, как принято говорить, “подающий надежды”, подобо­ страстно и суетливо запричитал:

- О-о-о! Стаканушка! Стакакки Виссарионыч, дорогой! Са­ дись, садись, родной! Честь-то какая! Я щас кофейку принесу. Или, может, пивка?

Однако Драчулос, совершенно не обращая внимания на Бурело, адресуется исключительно к Марине:

- Ну что, Машенька? Пойдем, поучим?

- И, швыряя на стол пухлую папку нот - надо завтра десять этих сраных романсов на радио записать...

Воспользовавшись секундной паузой в разговоре, Бурело вновь пытается овладеть внима­ нием соседей по столику.

Говорит он с ярким малороссийским акцентом, нараспев и изо всех сил стараясь казаться веским, значительным, многоопытным и авторитетным:

- Мариночка, еще кофе? А бутербродик? А пирожное? А чего - свежие, знаешь, таки-и-ие...

Я сегодня брал, перед репетицией - такие, знаешь, гарные, да... А чево тебе худеть-то?

Брось! Я возьму! А вам, Стакакки Виссарионыч? Пивка? Кофе?

- Да принеси ты пива, только не тренди здесь! - и Драчулос бросил, не считая, на стол горстку мятых денег. Не взяв денег, Бурело поспешно направился к стойке.

- Стаканчик, зачем тебе эту макулатуру петь понадобилось? - спросила Барсук.

- Да, понимаешь, композитор этот, Дурков, просит меня уже полгода... Друг все-таки неудобно отказать... Ты ведь, Маша, знаешь: я для друга всегда сделаю все, что только могу...

• * * * * На самом деле Стакакки Драчулос несколько кривил душой, рассказывая концертмейстеру Барсук о глубине своих друж еских чувств.

П росто п р и ятел ь его, ком позитор Д у р ко в, работал старшим редактором в музыкальном издательстве “Сумбур”. Лавры же исследователя отечественной музыки не давали Драчулосу покоя

- и его книжка “Я вам спою романс чудесный”, написанная слогом несколько нудным (но с огромным воодушевлением), готовилась к печати в помянутом издательстве как бы в порядке негласного обмена на фондовую запись романсов другого незаметного творца.

Творчество вообще составляло стерж ень существования Стакакки. В его представлении творчеством являлось все то, что как-то касалось искусства и приносило творцу хорошие деньги.

Так, немало сил он потратил на достижение почетн ы х зв а н и й, л ау р е атск и х р егал и й и разнообразных наград. Надо сказать, что не всегда труды его на этой ниве радовали тучными плодами - и неудачи больно ранили чуткую душу художника. Интриги всякого толка отнимали столько времени, что на работу в театре Стакакки выкраивал время каким-то непостижимым чудом;

сам он в связи с этим считал себя (разумеется, небезосновательно) настоящим подвижником русского вокального и скусства. Б л аго д а р я многоходовым интригам, анализ которых мог бы на несколько месяцев стать источником тихой радости для любителя шахматных задач, Стакак­ ки удалось-таки заполучить степень профессора в N-ской консерватории. Но то ли педагогический дар мастера оказался неизмеримо выше уровня убогого российского студента, то ли (к а к талдычат злые языки-завистники) дара этого просто в наличии не оказалось - но на поприще учителя сольного пения лавров Драчулос не снискал. В лучшем случае ученики из его класса попадали в хор, в худшем - в тюрьму.

Но подлинный художник (а Стакакки разумеется! - относил себя именно к ним) никогда не пребывает в унынии. Воспользо­ вавшись “добрыми знакомствами”, Драчулос (успев ухватить те годы, когда огромные тиражи пластинок, равно как и преизрядный гонорар исполнителю обеспечивало советское государство) записал пару десятков дисков - сплош ь из русских романсов. Романсы были спеты, как говорится, “с листа”; множество записей, кроме поверхностного и неряшливого исполнительского подхода, были еще и откровенно фальшивы.

Стакакки “вернул к жизни”, как указывалось на конвертах пластинок, “многие забытые шедевры русской м узы ки”. (К ак мог легко убедиться любой слушатель, забытые вполне заслуженно)...

Кроме того, тенор нашел где-то в подвалах Публички неизданные рукописи Танеева - и, вкупе с многими опусами Козловского, Арен­ ского, Алябьева и Римского-Корсакова, исполне­ нием своим похоронил их вновь. И теперь уже, видимо, навсегда.

Впрочем, оставим на время буфет и пройдем­ ся по театру. Из зрительного зала доносятся какие-то звуки: это идут последние репетиции перед премьерой спектакля “Кащей Бессмерт­ н ы й ”. Реж иссер-постановщ ик А рык Забитов носится по сцене, кричит и машет руками.

“Кащей” - его дебют в качестве постановщика на N-ской сцене; вообще-то Забитов закончил консерваторию города Люксомухинска по классу большого барабана - но, к сожалению, играть на нем так и не научился. Тогда, после непрерыв­ ного (в течение трех м есяц ев) п росм отра видеокассеты с записью дзеф ф иреллиевской “Т оски ”, он реш ился выступить в качестве режиссера в театре имени Абая (благо, что кунак дядюшки Забитова из райкома все устроил).

Постановка имела успех; в местной газете “Слово Абая” маститый критик Агу-Акбар Алим-Заде поместил даже благосклонную рецензию; он особо отметил режиссерский подтекст в сцене, когда бесстыжая оперная дива Тоска поднимает чадру в кабинете Скарпиа - таким образом, близкая смерть распутницы уже предначертана судьбой...

Прочтение “Тоски” молодым дарованием не прошло незамеченным в тесном оперном мире - и главный дирижер N-ского театра Абдулла Урюкович Бесноватый, жадный до всего подлинно талантливого, пригласил его для работы.

Конечно, принимая во внимание все выше­ изложенное, не понять слегка нервничающего З а б и т о в а никак н е л ь зя. Х отя, по многим признакам, новая работа должна была принести удачу: тут и интересный дизайн Станислава Плотвички (молодой художник был также замечен в свое время Бесноватым; дирижер букваль­ но перем анил П лотвичку из м узы кальн ого театра Детских Радостей), участие в спектакле двух молодых звезд N-ска - сопрано Алины Непотребно и меццо-сопрано Полины Хабибу­ линой; и, наконец, одухотворяющее присутствие за пультом самого Абдуллы Урюковича. Но Забитов все-таки нервничал: во-первых, вызыва­ ла некоторые осложнения его блестящая на­ ходка в сцене с Буря-богатырем. Согласно замыслу реж иссера, одеждам богатыря, бес­ форменным и рваны м, приятное для глаза колыхание должен был сообщить сжатый воздух, с силою исходящий из нескольких труб, удер­ живаемых сценическими рабочими в кулисах. Но сначала компрессоры заработали почему-то не в ту сторону и втянули в трубы костюм сопрано Непот­ ребно, лишив также последнюю части волос и причинив некоторые легкие увечья на лице. (Можете себе представить, какой скандал устроила прима­ донна, которая, как назло, в тот момент была дежурной фавориткой Бесноватого)! Затем все басы, исполнявшие партию Бури-богатыря, слегли с прос­ тудой, поскольку кто-то из инженеров ошибся при выполнении театрального заказа, и воздух из труб поступал охлажденным до нуля градусов. Добавила хлопот и меццо-сопрано Хабибулина (исключительно, надо заметить, здоровая и роскошная особа), которая во время исполнения арии “Меч мой булатный” так шарахнула жестяным мечом по картонной нако­ вальне, что та разлетелась вдребезги...

В довершение всех бед тенор Драчулос (для которого художник Плотвичка придумал ориги­ нальный, очень длинный плащ в виде паутины), зацепившись разок этим плащом за скалу из папье-маше и с грохотом растянувшись на сцене, в выражениях резких и нелицеприятных обрисо­ вал свое отношение как к этому плащу, так и ко всему оформлению спектакля в целом и заявил, что “срань эту” больше не наденет. Когда же художник Плотвичка попытался объяснить певцу художественную идею и свою концепцию дизайна оперы, Драчулос (ну что за человек, ей-Богу!) громогласно, на весь зал, объявил, что из-за гомосексуальной ориентации художника Плотвич­ ки все его идеи сводятся, простите, к заднице.

Конфуз только увеличился после того, как покрасневший Плотвичка так и не смог объяс­ нить, что же символизирует висящий над сценой огромный и весело раскрашенный круг, яркой линией в центре симметрично поделенный надвое...

Мы не будем досаждать творцам праздным шатанием в зале; пусть творческий процесс идет своим чередом. Д ав ай те-к а л учш е, см ело уподобившись Мусоргскому, продолжим свой променад и заглянем сейчас во-о-он в ту дверь, что светится в глубине боковой ложи, располо­ женной прямо над оркестровой ямой.* * * * * * К а к хорошо все-таки быть дилетантом I В противном случае, будь мы работниками прослав­ ленного N-ского театра, у нас бы сразу перехва­ тило дыхание, в горле бы возникла неприятная сухость, а в коленях - предательская дрожь. И немудрено: ведь дверь, в которую мы влетели так легкомысленно, прямиком ведет в святая святых N-ской оперы : кабинет главного ди р и ж ер а Абдуллы Урюковича Бесноватого. Что же, не будем останавливаться.

В просторном кабинете непривычно много народу: Бесноваты й проводит п р есс-ко н ф е­ ренцию, посвященную началу широко известного и за пределам и N-ска ф ести валя “ Ох ты, ноченька”, председателем которого он является вот уже без малого три года.

Поэтому неудиви­ тельно, что помещение стало тесным от наплыва журналистов и музыкальных критиков. Самого м аэстро ещ е, конечно же, нет - созн ан и е собственных значимости и величия не позволяет ему являться куда бы то ни было, будь то начало спектакля или рейс авиакомпании “Кавказиан Эйрлайнз” - менее, чем с пятнадцатиминутным опозданием. Поэтому давайте-ка пока осмотримся.

В плюгавом человечке, согнувшемся под тяжестью огромных, как будто бы “на вырост” сделанных очков в массивной роговой оправе мы без труда узнаем знаменитого критика Шкалика;

вот, ближе всех к рабочему столу дирижера, угнездилась известная обозревательница искусств С тика Н иж ак; скром ненько, в углу, сидит молодящаяся оперная критикесса Лора Кацапова, источаю щ ая кокетливы е улы бки в сторону остальных серьезных критиков, сбившихся у дальней оконечности стола стайкой сальных п и д ж ачков... Кроме них и ж урналистов из в с я ч е с к и х и зд ан и й, н еск о л ьк и м кр и ти к ам несерьезным, невзирая на строжайшую конспи­ рацию, также удалось просочиться на прессконференцию.

...З а шушуканьем да разговорами время летит быстро - и вот Бесноватый, окруженный стай кой “п р и д во р н ы х ” (вп р о ч ем, за гл аза работники N-ской оперы куда более буднично именуют тех “шестерками”), уже как раз входит в кабинет. Бывший тромбонист Позор Залупилов, который ныне, благодаря необычайно гибкой спине и знанию шести предложений по-англий­ ски, пребывает в должности менеджера N-ской оперы, суетливо бросается отодвигать кресло, усаживая благодетеля; Арык Забитов несется к вешалке с мятым пиджаком Абдуллы Урюковича;

дирижер Кошмар стремится из смежной комнатки к столу со стаканом минералки в руках. Наконец, все успокаивается; Бесноватый, отпив минералки из запотевшего стакана и утерев прыщавый лоб несвеж им, мятым платком, начинает прессконференцию.

- Ну, вы все, вощем-то, знаете, почему мы здесь собрались, - (и Бесноватый, собрав в складки небритые прыщавые щеки, обратил в сторон у ж у р н ал и сто в одну из сп ец и альн о припасаемых к такому случаю улыбок: обаяние с примесью скромности). - Я много говорить не буду: огромность вклада нашей N-ской оперы в мировую музыкальную культуру с тех пор, как я возглавил труппу, неоспорима и признана на всех континентах. Вы знаете, что тысячи музыкантов, и не только оперных звезд, но и мировой известности исполнителей - таких, как Ицхак Перельман, Маурицио Поллини, Глен Гульд, и так далее, (Бесноватого в его речах часто заносило) - буквально обрывают телефон у моего секретаря, добиваясь чести выступить в рамках наших “шашлык-концертов”...

На столе Абдуллы Урюковича вдруг громко затрезвонил телефон. Извинившись, он снял трубку: “Ес, ес, итс ми”... - и собравшаяся в кабинете публика засты ла в благоговейном молчании, опасаясь шелохнуться. Дирижер же продолжал разговор.

- Ноу, ноу! Ю промизд пэй фор тикет фор май систер ас велл! Вай нот?.. Ху?.. Бат шиз май ас си стан т... О кэй, тэй к ит фром май гонорар... Вот?.. Вай!?... Бат артдиректор толд ми эбаут биггер фи, вай ю оффер лесс нау?

...Вот? Вэлл, ай эгрид ту плэй ван мор концерт...

Окэй, сри мор - итс аб ту ю, бат айм нот гоинг ту луз ивен э цент, ю ноу... Гуд!... Велл... Окэй! - и Бесноватый положил трубку.

- Вот видите! Звонил импресарио Кабалье она тоже очень хочет спеть “Огненный ангел” в нашем театре... Просто отбою от них нет! - и дирижер вновь утерся платком.

- Ну, задавайте вопросы, наверное - а то что я все говорю. Что вас интересует? Все расскажем!

- ( “шестерки”, рядком стоявшие вдоль стены, почтительно захихикали).

- Скажите, Абдулла Урнжович, - взяла слово обозреватель газеты “У речки” Кадя Кожев­ никова. - Вот вы говорили, что все западные исполнители буквально рвутся музицировать вместе с вами (Бесноватый в очередной раз собрал прыщи в улыбку из разряда “скром­ ных”). - Но помянутый вами Глен Гульд ведь умер, и уже довольно давно?

- Да, разумеется, вы это очень правильно, точно подметили! - горячо заговорил Бесноватый,

- Но дело в том, что он... э-э-э... делился этой мечтой в одном из своих интервью... незадолго до смерти!

- Однако и широко разрекламированный вами приезд знаменитого Дранко Ф ирелли, который должен был ставить “Африканку”, не состоялся? - не унималась Надежда. Сальные пиджачки в уголке серьезных критиков укориз­ ненно зашебуршали.

- Э-э-э... Видите ли, кандидатуру Фирелли мы отвергли... Да, разговаривали мы тут все долго с коллективом, сомневались... Но приш­ лось отказать, хотя, конечно, и жаль старика...

Несовременен он уже... Я вот вам так скажу, что мы, то есть N-ская опера, уже, так сказать, я прямо скаж у, э-э-э... диктуем моду в мире оперном; то есть те хорошие режиссеры, кто у нас ставит, а не наоборот! Вот “Африканку”, например, которую вы сказали, будет ставить Арык Забитов - молодой, талантливый, я считаю;

ему давно пора...

Забитов, все это время стоявший у стеночки и изображавший лицом пристальное внимание, при последних словах Бесноватого встрепенулся, глубоко посаженные глазки его увлажнились, и в безотчетном поры ве он м етн у лся бы ло к дирижеру с явным намерением пасть тому в ноги

- но в последний момент все-таки сдержался и лишь строго, по-мужски, поцеловал благодетелю РУКУИ последний вопрос от газеты “У речки”, вновь п о д ал а голос Н ож евн и кова. - Ведь знам ениты й П рочида Ф лам инго тож е, как выяснилось, проигнорировал ваш фестиваль?

( “Уймись же, сука!” - простонал мысленно Б есн о в аты й ). Но вслух, стараясь казаться невозмутимым, продолжил, криво улыбнувшись:

- Это была, так сказать, наша тайна... Но, уж коли вы спросили, я вам, так и быть, расскажу... Дело в том, что Фламинго сейчас безобразно постарел... и поет он очень плохо, да... Голос у него маленький совсем уже, наш оркестр покрыть он не может... И мы, вот тут посовещались все (Бесноватый бросил взгляд на выстроившихся вдоль стенки “шестерок” и те дружно, как по команде, торопливо и согласно закивали головами). - И, в общем, мы канди­ датуру его отвергли... Надо уже дать отдохнуть товарищу, одним словом. ( “Ш естерки” захи­ хикали).

- Однако, насколько мне известно, Фламинго сейчас успешно поет “Отелло” в Вене и в КовентГарден, - раздался голос одиозного критика М ефодия Ш ульженко, - И рецензии у него прекрасные! А от участия в вашем фестивале он отказался просто потому, что в это время его ждет новая постановка в “Метрополитен”?..

Из кружочка серьезных критиков послы­ шалось робкое шикание. Кто-то из них, самый отважный (похоже, это был профессор Шкалик), даже пискнул: “Доколе!?” - но тут же, убоявшись собственной храбрости, постарался - благо рост его легко это позволял - затеряться среди засаленных пиджачков коллег.

- А чего - М етрополитен? - притворно удивился Бесноватый, - я вообще-то критику никогда не читаю, но могу показать вам статью из очень авторитетной газеты “Гарлем тунайт”, где написано, что самое интересное событие в Мет за последние десять... нет, двадцать лет - это выступление N-ской оперы под моим руковод­ ством. Да и вообще, я вам так скажу: хватит нам уже преклонения перед Западом! Мы - русский театр, и столько сейчас у нас новых русских имен восходит! Я вам только для примера назову: бас Бишкеков, тенор М артиросян, молодой певец Дукаев, сопрано Пулавердян, обладатель почет­ ного звания “Лучший актер Вселенной” Коко Мандулов; а М угамедова! А Тулегилова! А Рахм он-А ли-Заде!.. П росто звездны й дож дь какой-то! Конечно, без меня они ничего не значат и вряд ли чего добьются, но мы должны это учитывать!.. Вот, говорят, что Советский Союз развалился (Бесноватого вновь понесло), но у нас тут он весь - я имею, что все певцы у нас здесь лучшие, я собрал... И потом Советский Союз вновь объединится, но уже в новом, так сказать, виде... И я не хочу ничего такого чтобы очень сказать, говорить тут сейчас - но N-ская опера тут везде будет не последнюю роль сыграть!..

Поток красноречия Бесноватого неожиданно натолкнулся на фигуру дирижера Кошмара, отделившуюся от стены и тут же принявшую очертание вопросительного знака.

- Абдулла Урюкович! - пролепетал Кошмар, заикаясь. - У вас сейчас оркестровая на верхней сцене...

- И давно? - поинтересовался дирижер.

- Сорок минут... - прошептал Кошмар.

- А что я дирижирую? - озадаченно намор­ щ ил пры щ авы й лоб Б есн оваты й. - “ С илу судьбы”?.. А, помню, помню! Это где “Паче, паче”?! Так, хорошо... - И Бесноватый обратился к собравшимся:

- Как видите, я очень занят; нагрузки у меня такие, что нормальный человек не выдержит; но я выдерживаю. Так что пойду я, надо репети­ ровать. Спасибо, что приш ли. - И вдруг, неожиданно громким голосом, закончил:

- П ресс-конф еренция закончена! А ллах акбар!

- Аллах акбар! - раздался тихий, нестройный хор шестерок и серьезных критиков. Абдулла направился к выходу; следом за ним устреми­ лись: дирижер Кошмар с пиджаком маэстро, дирижер Полуяичкин с партитурой Бесноватого, А ры к Заби тов с пачкой си гарет и П озор Залуп илов с заж игалкой наготове; зам ы кал процессию секретарь Бесноватого Гиви с ватным тампоном в одной руке и жидкостью от прыщей в другой.

- Ф ира Николаевна! - послышался голос Бесноватого уже с лестницы. - Раздайте журна­ листам по бутерброду. С икрой сами знаете, кому давать! - И несший дириж ерскую палочку начальник отдела художественной безопасности, потомственный певец Лапоть Юрьев, уходивший из кабинета последним, затворил за собой дверь.

***** К а к мы уже убедились, фигура Бесноватого в N-ском театре наводит ужас почти повсеместно.

Возможно, что кое-кто из читателей заинте­ ресовался: откуда же он такой взялся, и каким образом удалось ему воцариться на посту главного дирижера N-ской оперы? А история его проста и в чем-то даже заурядна. Впрочем, судите сами.

Родившийся в далеком кавказском ауле, юный Абдулла с детства был очарован волшеб­ ными звуками зурны и домбры. Женственный мальчик, с детства окруженный плотной опекой матери, бабушки и старших сестер, он не любил шумные игры грубых сверстников - и в то время, как аульские мальчишки гоняли в футбол или играли в лапту, юношу можно было часто видеть на холме у окраины села: глядя на седые, утопавшие в облаках вершины, он вдохновенно импровизировал на дудуке. Страсть к музыке не осталась незамеченной родителями, и вскоре семья переехала в райцентр - специально для того, чтобы маленький Абдулла мог учиться музыке в местной музыкальной школе.

Начались первые трудности: учительница по фортепиано (которую он вскоре люто вознена­ видел), казалось, принципиально не хотела замечать его таланта. Всякий раз, когда он так вдохновенно, так тем перам ен тно исп олн ял заданный ему музыкальный отрывок, она лишь морщилась и говорила: “Боже мой!.. Ну нельзя же так колошматить по клавишам! Ведь там же написано: “dolce” ! И несла какую-то чепуху про “туш е”, “полупедаль” и прочие штучки. Но маленький джигит твердо держ ался знания, дарованного Аллахом: подлинные ценности в музыке - это натиск и темперамент.

...Однажды, когда Абдулла, решительно не обращая внимания на полное страдания лицо учительницы, старался выбить из старенького фортепиано все возможные обертоны, демонст­ рируя только что разученный этюд Черни, в класс вошел профессор местной консерватории Абуталиб-ага. Выслушав игру юноши, старик не смог скры ть своего удовольствия: “М алчик дирижером должен быть, аднак!” - веско сказал Абуталиб, повертев на голове свою знаменитую баранью шапку. Абдулла, сразу взмокший от счастья, тем не менее, даже не представлял, что визит старого Абуталиб-ага стал переломным моментом его жизни.

И вот, с триумфом продириж ировав в шестнадцатилетнем возрасте школьным оркес­ тром, он отправляется продолжать обучение в Nск, где попадает в класс знаменитого профессора Писина. Вскоре на международном конкурсе м олоды х д и р и ж ер о в Б есн оваты й п о луч ает поощрительный приз “За молодость и волю к победе”.

С первых же дней пребывания в консерва­ тории Абдулла избрал определенный стиль поведения, которому никогда не изменял:

улыбчивый, скромный и влюбленный в музыку молодой человек, который может говорить только о музыке, слушать только музыку и ради музыки способный на все. Впрочем, он действительно был способен на все - но о подлинных его целях никто даже не догадывался:

воспитанный в суровых кавказских традициях, Бесноватый не спешил открывать душу кому бы то ни было. Он с удовольствием бегал за водкой для старших товарищей: сердце его радовалось, когда он видел, как зеленый змий пожирает дух и развязывает язык...

Наконец, мудрая его политика дала всходы:

возглавлявший в то время N-ский театр дирижер Чингисханов (которого Бесноватый тайно прези­ рал за любовь к выпивке и употребление сви­ нины) приветил молодой талант и зачислил того в труппу стажером. До цели оставалось совсем немного, и долго ждать Абдулле не пришлось:

Чингисханов получил назначение в знаменитый сим ф онический оркестр “ Б ы лое в е л и ч и е ”, которого долго добивался; в N-ской опере, таким образом, открывалась вакансия художественного руководителя.

Вот тут-то молодой дирижер и проявил все свое старание, чтобы занять желанный пост. Он помогал носить портфель председателю проф­ кома; он бегал за водкой для заведующего оркестром; он ставил коньяк секретарю партий­ ной организации... Бесноватый, воспылав вдруг бесконечной любовью к певцам, был готов заниматься с ними денно и нощно. Оставшись же с кем-нибудь в классе наедине, молодой дирижер рассказывал солисту, каким дивным голосом и незаурядным талантом наградил того Бог - и сколько п рекрасн ы х опер он, Бесноваты й, поставил бы специально для певца, если бы судьбе бы ло уго дн о видеть его на посту руководителя N-ской оперы...

Конечно, недостатка в кандидатурах на должность главного дирижера N-ского театра оперы и балета имени Дзержинского не наблю­ далось; но против одного восстал весь оркестр;

другой не так давно предал родину и вот уже год успешно работал на Западе; назначение третьего грозило тем, что тот приволок бы из N-ского М алого театра главного реж иссера Бульдозеринского, которого одни считали бездарным самодуром, другие - выскочкой; но все дружно сходились на том, что муж певицы Бедняковой был еще вдобавок и полным идиотом.

Вот так; незначительные, казалось бы, на первый взгляд обстоятельства и привели к тому, что стало ярчайшим событием в жизни Абдуллы Бесноватого и одной из самых печальных глав в истории известного и прославленного российского театра.

...С м о т р и т е, смотрите, что за личность!

Прямо гоголевский персонаж какой-то, ей-Богу:

грязные, зачесанные назад волосы открывают низкий лоб с резко очерченными надбровными дугами; бесцветные глаза настолько выкачены из орбит, что, кажется, вот-вот упадут под ноги сутулому их обладателю, облаченному в засален­ ный и драный пиджак неопределенного цвета с горками перхоти на плечах. “Беглец из клиники для душевнобольных”, - сочувственно подумаете вы, взглянув на беднягу. Конечно! Если вы не работаете в нашем N-ском театре, вы ни в жизнь не догадаетесь, что это не кто иной, как Феликс Д ан и л о в и ч К рети н ов - и зв естн ы й кр и ти к, который вот уже два года является главным редактором театральной многотиражки “Музы­ кальный боец” и приложения к ней “Замочная скважина”.

Кретинов - человек непростой; он музыкален и мыслит абзацами. Много времени он провел в Москве, где - в силу тяжелого материального положения - такса его была невелика: Феликс Данилович брал маленький кофе и два бутер­ брода с тех, кого воспевал, и пол супа и биточки один раз с тех, кто заказывал ему уничижи­ тельную статейку про кого-нибудь из коллег.

Таким образом К р ети н о в о б есп ечи вал себе трехразовое горячее питание, снимая угол у полусумасшедшей бабушки почти даром: в его обязанности входило лишь мытье мест общего пользования да щекотание бабушкиных пяток веточкой жимолости до того, как она отойдет ко сну.

Так продолж алось до тех пор, пока его бойкое перо не бы ло замечено Бесноватым:

проэкзаменовав Кретинова двумя рецензиями в журнале “З в у к ” и найдя выполнение задания безупречным, Абдулла Урюкович взял Кретинова в штат театра и даже пожаловал тому каморку под лестницей в театральном общежитии на улице строителя Русакова.

Кретинов и в самом деле был способен и талантлив: в частности, он виртуозно владел иностранными язы кам и, буквально “с листа” делая сложные переводы. К примеру, английская фраза из рецензии в “Н ью -Й орк Таймс”, Above all was Serge Vernovkus - brilliant baritone, who has certain talent both as an actor and as skillful opra singer”* - в переводе Кретинова, помещенном в “М узы кальном бойце”, имела следующий вид: “ Самым большим разочаро­ ванием в е ч е р а с т а л о вы сту п л ен и е С ергея Верновкуса - безголосого баритона, крайне беспомощного в актерском отношении”. Вот за этот талант и полюбил Кретинова Бесноватый.

Кроме того, редактор обладал многими иными бесценными служебными качествами: он замечал, кто с кем приходит и уходит из театра; всегда, как бы невзначай, прислушивался к разговорам подвыпивших в буфете солистов - в общем, в * “ Выше всех был С ер гей В ерновкус — прекрасны й баритон, одаренный как актерским талантом, так и талантом искуснейш его оперного певца". — (англ.) окружении Бесноватого он был фигурой совер­ шенно необходимой. Немаловажно, что в отличие от многих других работников, хлопот с ним было даже меньше, чем с любым домашним животным

- недаром своими обвисшими усами, в которых порой застревали остатки скудной трапезы, и вездесущим присутствием во всех потаенных уголках театра Кретинов напоминал таракана.

Сейчас же Феликс Данилович направлялся к себе в кабинет, чтобы поразмыслить над только что подслушанным возле сауны (где между дверей, за вешалкой, находился маленький, тем ны й и необы чайно удобны й д л я него, Кретинова, закуточек) диалогом, происходившим между Стакакки Драчулосом и Севой Трахеевым.

В частности, Кретинову было слыш но, как

Драчулос ласково увещевал:

- Севочка, значит, если шеф тебя спросит насчет спектакля, ты так ему и скажи: мол, фальшиво пел Дазулин, да еще и хрипел все время... Ну ведь правда, Сева - разве это голос?

Вот у тебя голос, так это дай боже каждому - раз в сто лет такие бывают! Разве он сможет так когда-нибудь, а?! - и Драчулос ловко подлил водки в пустую стопку Севы.

Трахеев, падкий на комплименты, зарычал:

- Да Стакакки, о чем ты говоришь! Они сейчас все, безголосые, лезут! Вот и англосакс этот мне опять дорогу перебежал: с поездки в Японию я “слетел”! - ( “Англосаксом”, неиз­ вестно почему, Трахеев называл баритона Верновкуса).

- Севочка, поверь мне: англосакса я беру на себя; это уж моя забота. Мы же с тобой друзья, верно?

Тем временем в коридорчике, ведущем к сауне, послышался голос Бесноватого; раздались приближающиеся шаги. Эти звуки немедленно возымели свое действие: Кретинов еще глубже вжался в свое укрытие, а Стакакки, ловко под­ хватив стопки, нехитрую закусь и сунув недо­ питую бутылку в карман, прямо в долгополом своем плаще и нелепом вязаном берете торопливо юркнул в парилку. Дверь растворилась, и в предбаннике появился Бесноватый.

- Что, Сева, никак выпиваешь опять? - с ласковой, чуть укоризненной улыбкой обратился он к Трахееву.

- Да нет, маэстро, что вы! - горячо заговорил Сева. - Вчера, после спектакля, было чуть-чуть, чего греха таить... Но самую малость! А сегодня нет; побегал с утра, теперь вот попариться решил...

- Ну ладно, ладно... Как, кстати, вчера спектакль прошел?

- Да как... Нормально все...

- Сева, я тебе доверяю! Что значит “все норм ально” ?! Я долж ен все зн ать, ты же понимаешь!

- Ну знаете, Абдулла Урюкович, если честно

- то конечно, с вашим спектаклем не сравнить небо и земля! Этот Полуяичкин, ей-Богу! Три раза мне в дуэте так насрал!!! Я уж смотрю на него - а он весь в оркестре, лажает все подряд:

хору ни одного вступления не дал!..

Надо заметить, что дирижер Полуяичкин, о котором сейчас заш ла речь, звезд с неба, действительно, не хватал; чего уж там! Но он также, скажем, как и другой серьезный музыкант, дирижер Кошмар - был тем необходимым фоном, который выгодно оттенял буйные краски таланта сам ого Бесноватого. Кроме того (мы уж е упомянули, что музыкантами оба были серь­ езными) - Полуяичкин и Кошмар сознавали как масштабы дарования Абдуллы Урюковича, так и степень его гениальности - а это само по себе бы ло уж е приятно; еще же более отрадным ф актом было то, что о таланте и успехах Бесноватого они не стеснялись говорить открыто;

порой прямо в лицо главному дирижеру.

- Ну ладно, ладно! - Бесноватый вспотел скромной улыбкой и, похлопав по плечу, прервал Трахеева, который тем временем, воспевая талант шефа, пошел уже на четвертый куплет.

- Ты скажи лучше, как Дазулин спел?

- Дазулин? Спел? - Трахеев картинно пожал плечами. - Ну, если он спел... Я, маэстро, честно скажу: кроме хрипа, ничего слышно и не было.

Нет, он, конечно, старается - но голосочек-то у него маленький, в зал не летит; он форсирует - и мало того, что хрипеть начинает, еще и фальшиво все орет... Я после его куска даже к оркестру подош ел поближе, чтобы тон-то поймать...

Увидев по помрачневшему лицу Бесноватого, что дело сделано, Сева закончил:

- Нет, парень-то он, конечно, способный! Он вот в характерны х партиях мог бы театру большую пользу принесть...

- Н у ладно, Севочка, спасибо тебе... рассеянно заспешил дирижер. - Смотри, не пей эту неделю: “Х ованщ ина” для вьетнамского телевидения на носу! - И с этим напутствием Бесноватый вышел из предбанника.

Как только за Абдуллой закрылась дверь, из п ари лки, изрыгая нецензурную брань фейер в ер кам и, вы скочил обливаю щ ийся потом, красный, как вареный рак и окосевший от жары Драчу л ос. Содранным со взлохмаченной головы беретом он пытался утереть лицо и шею; глаза его вращались в разные стороны. Некоторое время он продолжал материться; затем поти­ хоньку успокоился.

- Уф! Ах ты, черт!.. Ну ладно, Севочка, спасибо тебе - побегу я, надо еще кой-куда успеть... Молодец, все сказал, как надо! - И Стакакки устремился к двери.

- Дело знаем! - ухмыльнулся простодушный Трахеев. - Эй, Стакакки! Водку-то оставь!..

В задумчивости, близкой к клиническому ступору, Ф еликс Кретинов дошел до своего к а б и н е та. О дн ако войдя в р ед акц и о н н у ю комнатку “Музыкального бойца”, он обнаружил, что поразмыслить в одиночестве ему сейчас не удастся: в предназначенном для гостей большом и напрочь изодранном кресле, занимая не более трети и несколько не хватая ножками до полу, поместился похожий на карлика критик Шкалик.

Моисей Геронтович был ростом невелик и невзрачен до крайности; заметным его делали выдающийся нос ятаганом и укрепленные на этой же части тела массивные очки несуразны х размеров. За притемненными стеклами очков пы тливы й наблю датель смог бы р азли ч и ть парочку маленьких и красных, как у белого мышонка, глаз; апоплексическую плешку местами прикрывал седенький пух, а в разрезе засален­ ного пиджачка виднелся бордовый галстук с зелены ми цветами, обстоятельно и на века завязанный много лет назад.

О сновную часть своей ж изн и М оисей Шкалик провел в качестве придворного воспе­ вателя N-ского союза советских композиторов; он писал оды в честь бессменного председателя союза, известного композитора Акакия Пустова (прославившегося благодаря сочинению кадрили к ф ильму “Не стой под стрелой”); он пел дифирамбы Вячеславу Тайманскому, известному мастеру ораториальных жанров (его оратория “К 100-летию со дня рож дения В.И. Л енина” счастливо обрела второе рождение после пере­ стройки, когда, немножко переделав текст, Тайманский вновь издал ее под названием “Христос воскресе!”). В оперу же Шкалика, как и многих его коллег, привела любовь к бутербродам и дармовому шампанскому; вскоре после прихода к власти Абдуллы Бесноватого Моисей Геронтович был дирижером замечен, и многострунная лира его забряцала в полном согласии с экспрессивным жестом молодого маэстро.

Но сегодня в кабинет Кретинова Шкалика привела беда. Уже в который раз гадкий, гадкий (другого слова воспитанный Моисей Геронтович подобрать не мог) критик Мефодий Шульженко опубликовал в газете рецензию на очередную премьеру N-ского театра, где говорил о невоз­ можных вещах: о том, как во втором акте, окончательно потеряв контакт с непонятными жестами дириж ера, остановился оркестр (а дирижировал сам Абдулла Урюкович!); о том, что N-ская звезда, меццо-сопрано Хельга Буренкина, пела фальшиво и “завалила” ансамбль с тенором Матевосяном - который, кстати, был сильно пьян... Самое отвратительное, что все это было чистой правдой - и как можно было бороться с критиком Шульженко, Ш калик не знал.

Справедливости ради надо заметить, что тяжко приходилось не только Шкалику, но и всей неблаговидной части нашего общества, за которой, с подачи безвестного шутника, закре­ пилось наименование “м узы кальная общест­ венность города N-ска”. Поначалу, когда Шульженко позволил себе покритиковать дирижера Чингисханова, пресловутая музобщес-твенность дружно решила, что Мефодий Шульженко входит в “клан” Бесноватого. Однако, после весьма жесткой рецензии в адрес последнего и ряда похвал в адрес Чингисханова присяжная критика и околомузыкальный народец склонились к мысли, что молодой критик все-таки представляет другой клан. И наконец, после выхода в свет нелицеприятной статьи с разбором творчества обоих дирижеров, цеховые комитеты “лабухов” и критиков в один голос решили, что Мефодий Шульженко - “просто сволочь”...

“Ну нельзя же так писать!” - укоризненно пищал критик Ш калик Мефодию Шульженко при встрече. Тот, нагло усмехаясь и сочувственно похлопы вая М оисея Геронтовича по плечу, отвечал: “Но ведь я-то пишу - значит, можно?” Затем дезавуировать “неправильного” крит­ ика попытался сам маэстро Бесноватый. Через тенора Стакакки Драчулоса (который состоял при Бесноватом кем-то вроде великого визиря и поддерживал с Шульженко приятельские отно­ шения) он предложил критику возглавить теа­ тральную газету “Музыкальный боец” - дело было еще до прихода в театр Кретинова. При этом А бдулла, подобно Кончаку, рассыпал завидные обещания касаемо вояжей с труппой за границу и прочих великих благ, кои сулит работа на Бесноватого. Однако наглый Мефодий Шуль­ женко предложение отверг. Более того: он нашел в себе дерзость жениться на певице Елене Эворд, которая, по замыслу А бдуллы У рю ковича, должна была денно и нощно трудиться в оперной труппе, приумножая славу ее руководителя.

Эворд, словно заразившись наглостью от супруга, подала заявление об уходе и стала в качестве “свободного художника” трудиться в КовентГарденах, Колонах и прочих захолустьях; а Шульженко, как ни в чем ни бывало, принялся вновь писать нечестивые свои статьи. Это было уже слишком, и построив свой отрядец прися­ жных критиков во фрунт, неистовый борец с партитурам и, раздувая некрасивы е ноздри, выдохнул лишь одно слово: “Вендетта” ! И, послушно расхватав зеленые флажки Шориата, отрядик критиков отправился на священную войну.

Критик Шавккель, друг Шкалика, выпустил филиппику в газете “У речки”, где, в частности, говорил: “Сегодня ведь неважно, как кто сыграл или спел, фальшиво или нет.

.. Важна ведь толща культуры того, кто п и ш ет...” Когда же, при встрече в буфете союза композиторов, один из профессоров N-ской консерватории спросил, для чего же он (как, кстати, и многие другие мастера музыкального исполнительства) всю свою жизнь говорил студентам о безусловной важности чистоты интонации - и попутно поинтересовался, где же у Шавккеля находится та пресловутая “толща культуры” и нельзя ли его за эту толщу потрогать - Шавккель, горько расплакавшись, уехал в дом творчества в Кустодиево, где еще неделю слушал Пятую Чайковского и плакал.

Приехавший с двумя бутылками “Смирновки” Шкалик насилу того успокоил.

Тем не менее, как-то бороться с критиком Ш ульженко было необходимо: цели и задачи цеха критиков были очерчены Абдуллой Урнжовичем достаточно ясно; и, по боевито распушен­ ному хохолку над багровой более, чем обычно, Шкаликовской плешкой, Кретинов понял: пред­ стоит экстренный военный совет. Застыв на мгновение в благоговейной позе, Феликс Дани­ лович, совершив рукой в направлении ото лба к зем ле витиеватое движ ение, с вы раж ением решимости на безумном лице присел к столу.

“Аллах акбар!” - мрачно произнес Кретинов.

“А ллах ак б ар !” - немощным эхом пискнул Шкалик.

* * * * * В ы вправе спросить, друзья мои: за что же горстка сальных пиджаков “серьезной” критики так ненавидела несерьезного критика Ш уль­ женко? Я мог бы с пафосом заявить вам: так вода не любит пламень; или, более приземленно, ответить вопросом на вопрос: а почему собака не любит кош ку? Кстати, последнее сравнение находится к истине ближе, чем вы думаете, ибо классовая ненависть серьезных критиков к не­ серьезным - далеко не последняя из сил, дей­ ствующих в этой драме. Поэтому давайте теперь поподробнее поговорим о критиках несерьезных.

Общеизвестно: артисты обидчивы. Впрочем, само по себе это обстоятельство не так страшно, как каж ется: так, прочитавш ий нелестную рецензию баритон, обрывавший в театре кулисы и рычавший: “Я убью его!” - при встрече с критиком будет лишь заботливо подливать коньячок в рюмку последнему и жалобно иногда приговаривать: “Что же ты, дружок, так написалто про меня, а? Ошибся, верно, ты: я вот уже и в Израиле на гастролях пел, и в Голландии; и первую премию на вокальном кон курсе в Буркина-Фасо взял”...

Критик в ответ напоми­ нает историю про одного русского адмирала:

когда того упрекнули, что молодого гардемарина, который уже в два вояжа на адмиральском судне сходил, все никак в чине не повысят, адмирал возразил, пнув ногою сундук, что стоял у него под столом: “Этот вот сундук уже трижды вокруг света со мною обошел - да так сундуком и остался!”.. Баритон хохочет: он не понял...

Несерьезность критика проявляется, прежде всего, в его отношении к избранной профессии:

безрассудно заявляя с самого начала, что он не является чрезвычайным и полномочным предст­ авителем Высокого Искусства на земле, он тем самым заставл яет задум аться м еломанов и серьезных критиков (скромным умолчанием и раздуванием щек эти полномочия за собой признающих): а кто же он, собственно, такой?

Непризнание несерьезным критиком ни одного из сущ ествую щ их м у зы кальн ы х кл ан о в томит “музыкальную общественность” еще больше:

никто не знает, как лучше строить с ним отношения (которые - неизвестно, почему принято именовать “дружескими”). Кроме того, подобный критик приводит в бешенство “серьез­ н ы х ” п оп ран и ем б о го и зб р ан н о сти и эзотеричности их ремесла: тут и внешность подводит, и возраст несерьезных критиков как правило, никуда не годится; а круг общения у них просто, знаете ли, зачастую весьма сомнителен...

Даже исходя из опыта собственной жизни вы н авер н як а знаете, что с кем-то еще можно спорить, а с кем-то это совершенно бесполезно.

Вот с несерьезным критиком например, спорить можно - но зачастую это, увы, совершенно бесполезно, и фразы типа “Так же нельзя!” или “Ну зачем же в газете?!” на него совершенно не действуют. Несерьезный критик всегда субъе­ ктивен, макси мал истичен, и редко когда снисход­ ителен. Рецензии его выражают лишь собстве­ нные импрессии, порой весьма сиюминутные (и здесь он сильно проигрывает любому “серьез­ ном у” критику, за веским словом которого угадывается если не партийная направленность, то уж нацеленность определенного “кружка по интересам” как минимум). Кроме того, есть у несерьезного критика и еще одно свойство, (в самом деле, весьма некрасивого свойства), вызывающее вполне справедливый гнев критики присяжной: на слог, стиль и эмоциональный настрой его статьи частенько влияет количество выпитого. “Подумаешь!” - скажете вы, и поспе­ шите. Ибо - что в самом деле отвратительно! - на содержание и смысл написанного абсолютно не в л и я е т то, с к е м было вы пито. Поэтому музыкантов, с которыми несерьезный критик периодически выпивает, довольно много. Но тех, с которыми ему довелось выпить один лишь раз, куда как больше!..

Несерьезный критик не стесняется в выраже­ ниях, оценивая очередное появление на эстраде дирижера-недоучки, выучивающего “новинки” своего репертуара, размахивая руками перед зеркалом под аккомпанемент записей старых мастеров; он глумится над пианистом, бренчащим в концерте одну из трех навечно заученных в консерватории бетховенских сонат. Разумеется, это не может не вызывать ненависть серьезных критиков, которые всегда восторженно отмечают “новое прочтение хорошо знакомых, казалось бы, произведений”... Каждой своей статьей несерь­ езный критик дает выход накопившемуся раздра­ жению и отчаянию тех немногих, кто хочет видеть в опере - Театр и бельканто, а в концертном зале - М узы ку. Он не хочет зн ать, чьим племянником является бездарный пианист N или почему дирижер X согласился исполнить Первую (и последнюю) симфонию председателя N-ского сою за ком п ози то р о в П устова - сочинение беспомощное, как слеза ребенка... Все это, надо признать, сильно смахивает на борьбу с ветря­ ными мельницами, то есть по сути своей является занятием довольно бессмысленным - а посему мы должны согласиться, что такого критика серьез­ ным назвать ну никак нельзя..

* * * * * Баритон Сева Трахеев обожал сауну. Он очень любил попариться в сауне. Выпить Сева тоже очень любил. А уж выпить в сауне - это было для него наслаждением просто божес­ твенным. Когда же Трахеев выпивал, то, как мы уже отмечали, природная любовь к пению возра­ стала в нем стократ. Сева парился и пил.

Выпивал и парился, благодаря Бога, который заботливо прислал к нему тенора Драчулоса с бутылкой - и радовался, что Стакакки выпил только две стопки. Добрые чувства распирали Севу; он запел.

Здесь, видимо, нелишне будет заметить, что N-ский театр - здание историческое; он был построен очень давно, и при последующих модернизациях место для сауны нашли только в конце коридорчика за гримуборными солистов на “м у ж с к о й ” стороне, а другой конец этого коридорчика прямиком вел на сцену. Тем вечером в театре шел гала-концерт молодых солистов, и буквально только что объявили выступление звезды N-ска, меццо-сопрано Хельги Буренкиной.

Отшумели приветственные аплодисменты, пиани­ стка Азиза Бесноватая (родственница главного дирижера, выигрывавшая звание “лучший по п р о ф е с с и и ” в театре ш есть раз п о д р я д ), содрогнувшись огромным туловищем, бросила тучные руки на клавиатуру (при этом ей удалось задеть часть нужных клавиш), Буренкина, приго­ товивш ись зап еть, зам о р гала длинню щ ими ресницами со сгустками непросохшего клея и согнала с лица остатки интеллекта... Каково же было удивление публики, когда откуда-то из-за сцены, но явственно, ярко и мощно полился богаты рский голос, вещавший с грустью и укором: “Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной”... Похолодев от ужаса и злобы, Хельга Буренкина, несмотря ни на что, решила уверить собравшихся, что любовь имеет точно такие же крылья, как и всякая заурядная птица.

П ублика, судя по всему, была уж е готова поверить певице, как вдруг из-за кулис раздался пронизывающий душу вопль: “Ко мне ве-ерниись! Ве-е-ернись ко мне-е-е! Мой сын ро-о-оодной!..” Азиза Бесноватая, желая хоть чем-то спасти положение, утроила свои усилия по добыче звука из инструмента; рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали - банкетка же под фундаментальным и содрогающимся корпу­ сом Бесноватой отчаянно стонала и ходила ходуном... Обретавшийся за кулисами театраль­ ный народ, мгновенно смекнувший, в чем дело, помчался в сауну; кое-как, с большим трудом но Севу, наконец, урезонили. Однако вошедшую в пианистический раж Азизу Бесноватую унять было решительно некому: она топтала педаль, как Айртон Сенна на трассе Монте-Карло; она о б руш и вал а на клавиш и кам непады своих могучих пальцев, шутя ломавших костяшки домино...

Старуш ке в пятой ложе бенуара стало нехорошо; где-то вдруг горько заплакал ребенок.

Хельга Буренкина, силой голоса вообще никогда и не отличавшаяся, выглядела артисткой немого кино: скрюченные руки поднимались в каких-то неясных жестах; на искаженном злобой лице беззвуч н о откры вался вы краш енны й яркой помадой рот - и все это происходило под яростный аккомпанемент сумасшедщего тапера...

К счастью, ноты вскоре кончились. Музы­ канты покинули сцену под жидкие аплодисменты.

Оказавшись за кулисами, Бесноватая немедленно начала возмущаться: “Да что же это, в конце концов, такое?!” - но Буренкина ее мгновенно оборвала: “Заткнись, тварь. Трахеев - козел. А ты - сука!” - и размашистой мужской походкой направилась к себе в гримуборную.

Э то случалось невероятно редко, но сейчас Абдулла Урюкович Бесноватый находился в своем кабинете в полном одиночестве. Он ужасно этого не лю бил: самому с собой ему было говорить решительно не о чем - даже простейшие решения Бесноватый должен был принимать если не с подсказки, то просто на глазах у кого-то. Но стоило лишь ему остаться в одиночестве, как противная, страшная, черная пустота поднималась внутри; мысли его принимали клочковатые очертания. “Э ворд - гади н а... Верновкус сволочь... послушать в Восьмой у Мравинского фаготы там... Позвонить Бустосу...” - маши­ нально бормотал он себе под нос.

Бесцельно шатаясь по комнате, он оказался перед зеркалом - и тут же отшатнулся: Абдулла не любил зеркал. В них все время возникало чтото такое очень гадкое, чему он даже и названия подобрать не мог; кроме того, после спектакля или концерта он почему-то на какое-то время вообще переставал отражаться в зеркале. С некоторых пор Бесноватый почти не брился: в процессе бритья совсем избежать встречи в зеркале со своими глазами (а собственный взгляд иногда очень пугал его) никак не удавалось; он много резался.

Молодой дирижер, не лишенный таланта, свою карьеру Абдулла начал просто блестяще многие вещи он и теперь вспоминал с удоволь­ ствием; но тревожное ощущение, что нынче с ним далеко не все в порядке, в последние год-два лишь усиливалось. Абдулла бойко соображал, но страх как не любил задумываться; жизнь свою он организовывал так, чтобы почти ни на минуту не оставаться одному; не засиживаться на месте.

Новые партитуры, с наушниками от плейера в ушах, Абдулла учил обычно в машине или самолете. Он не помнил, когда в последний раз открывал какую-либо книгу; он работал жадно, не останавливаясь...

Абдулла Урюкович вновь ощутил внутри некую пустоту - и он знал, что избавиться от этого ощущения можно только внешней види­ мостью бурной деятельности... Как-то было нехо­ рошо; что-то было не так. - “Что же это не идет никто?” - тоскливо и связно подумал он.

Бесноватый все больше и больше начинал бояться своего окружения - достойнейших людей, которых театральный сброд совершенно незас­ луженно окрестил “шестерками”. Абдулле иногда казалось, что пользующиеся его особым доверием коллеги лишь ждут подходящего момента, чтобы вцепиться в горло хозяину. Кроме них, погово­ рить в театре Абдулле было уже почти не с кем.

Многие солисты, заключив контракты на Западе, надолго исчезали из театра: и если раньше это были только такие известные певцы, как Верновкус или Белов, то вслед за ними потянулись и Эворд, и Александров; тенор Д азулин стал разъезжать по собственным контрактам и пере­ стал толкаться в толпе просителей у кабинета - а разве мало он, Абдулла, унижал того? Разве не старался он всячески испортить Дазулину репутацию? Но стоит этим мерзавцам разинуть рот и издать несколько нот, как придурковатые запад­ ные импресарио забывают о всех мудрых словах Бесноватого и пачками волокут певцам контра­ кты! Даже тенор Бражников нашел себе двухго­ дичный контракт в Германии. “Сколько же вам там платят?” - насмешливо спросил его Бесно­ ватый при встрече. - “Всяко больше, чем вы! дерзко ответил Бражников, всю свою жизнь ходивший по театру тише воды, ниже травы. - По крайней мере, меня там уважают и не орут каж ды й д ен ь, что я пою в театре только благодаря их доброте!”.. “Вот и люби их, гадов, после этого!” - тоскливо подумал Абдулла. Да что Бражников - даже тенор Дудиков, уже, в общ ем-то, заканчиваю щ и й свою певческую карьеру и никаких западны х ангаж ементов вообще не имеющий, на недавней репетиции позволил себе вообще нечто неслыханное!

А дело было так: после того, как Абдулла (соверш енно, между прочим, сп р авед л и во ) “осадил” тенора, позволившего себе некстати спросить дирижера, долго ли ему еще здесь сидеть (он торчал без дела на довольно-таки бестолковой репетиции Бесноватого - бестолковой из-за ошибок певцов и оркестра, разумеется! уже третий час), Дудиков, при всем честном народе, з а я в и л, чтобы Б есн о ваты й, п адл а кавказская (он так и сказал!), убирался к себе в аул и поднимал там музыкальную культуру; в русском же театре никто подобных кишлачных порядков терпеть не станет. Каково? Абдулла Урюкович от неожиданности даже растерялся и заорал: “Д а я тебя, пес неверны й, ш акал позорный, уволю ко всем шайтанам”!!! - “Это мы еще посмотрим!” - нагло заявил Дуди ков - и вот уж е почти неделю благополучно сидел на больничном.

Бесноватый любил производить впечатление экспрессивного человека; он допускал даже, что особенности воспитания порой не всегда давали ему точно провести границу между поры ­ вистостью и банальной грубостью; но неужели это такой уж великий грех?.. Однако, как ни крути, чтобы стать великим дирижером, одной экспрессии все-таки маловато - Абдулла понимал это, поскольку был умен. Он мучительно страдал оттого, что жалкие эти писаки и музыкантишки не торопились называть его имя рядом с именами Направника, Самосуда, Симеонова, Мравинского или Мелик-Пашаева - не говоря уже о Караяне или Т осканини. А чем, собственно говоря, Абдулла был их хуже?! Кроме всякой ереси о “и н тер п р е та ц и и ”, никто ведь толком даже объяснить ничего не может, идиоты! Решив все же как-то дело поправить, Бесноватый для начала строго-настрого наказал критикам создавать в писаниях своих образ “театра одного дирижера” (что было абсолютно справедливо!); главным героем мог быть отныне только он сам. Несшие какой-то бред о “сценической ку л ьту р е” и отсутствии якобы “самого ду х а театр а” во вверенном А бдулле помещ ении, проф ессио­ нальные режиссеры постепенно оставили Дзер­ жинскую оперу. Трагедии в этом, конечно же, особой и не было, что бы там не писали всякие “независимые” критики (Бесноватый досадливо поморщился) и театроведишки; хочешь театра дуй в драму! Власть же должна быть одна.

Удовлетворившись результатом и стремясь к порядку еще большему, Абдулла постепенно разогнал и выжил из театра всех паяцев, кто только мог претендовать на так называемое “собственное м н ен и е” - или, еще х у ж е достоинство”. Незаменимых личностей у нас, как известно, нет и быть не может - и много­ численные земляки и родственники Бесноватого ( “Богаты горы талантами!” - не без понятной гордости думал он), пополнившие труппу, стали постоянно ездить с театром за границу, где получали по особым, лишь Бесноватому ведомым контрактам деньги, превосходившие гонорары ведущих солистов в несколько раз - видит Аллах, Абдулла Урюкович не был жадным человеком.

Напротив, когда однажды перед гастролями в Израиле на одного из кунаков Абуталиб-аги не хватало в самолете места, из аэропорта домой был отправлен концертмейстер альтовой группы Шишкин.

Абдулла быстро понял, что для делового человека Дзержинская опера - место далеко не самое пропащее; надо только уметь развернуться.

Слава Аллаху, даже в таком гнилом месте, как музыкальный театр, он не остался без едино­ мышленников: до поры до времени вяло изобра­ жавший игру на тромбоне Позор Залупилов оказался дельным помощником, бдительно сле­ дившим за тем, чтобы никто из музыкантов оркестра не почувствовал ядовитого дыхания больших денег. И в один прекрасный день Бесноватый заклю чил контракт со зву ко за­ писывающей фирмой “Примус”, получившей эксклюзивное право на все записи театра. Труппа работала в неурочное время, записывая “Ж изнь за ц аря”, “Демон”, “ Вражью си л у ”, другие русские оперы и симфонические программы, приум нож ая тем самым славу Дзержинской оперы и ее художественного руководителя.

И пускай злы е язы ки постоянно муссировали сплетни о его, Бесноватого, “черном бизнесе” (денеж ки текли прямиком на счет Абдуллы У рю ковича в уругвайском банке “Негрокопилка”) - чего бы они все стоили без его сметки и разворотливости?! Абдулла Урюкович даже порой сожалел - и небезосновательно! - что в опере без певцов вообще обойтись все-таки никак нельзя.

Как видите, работал Абдулла действительно много - но чувство беспокойства и какие-то нехорош ие предчувствия не оставляли его.

Подойдя к столу, он увидел бумажку: то был подготовленный Юрьевым и Залупиловым приказ об увольнении зарвавшихся певцов, возомнивших себя хозяевами собственной судьбы - Верновкуса и Белова - мировой известности баритонов, чей авторитет в интернациональном оперном мире был (наверное, в результате какого-то заговора) совершенно незаслуженно вознесен чуть ли не выше самого Абдуллы. Надо все-таки отдать должное широте души Абдуллы Урюковича: взяв перо, он надолго задумался. Внезапно из-за тумбы стола высунулся симпатичный мохнатый черт и озорно подмигнул Бесноватому, отчего настроение того сразу улучшилось, тревоги все разом куда-то исчезли; он повеселел. “Че там, подписывай!” - хохотнул черт и весело подмиг­ нул снова. Абдулла радостно, по-детски засме­ ялся в ответ - и подписал.

* * * * • “ Н ен аглядн ая сторона! Только здесь я дома...” - мурлыкал, выходя из театра, Стакакки Драчулос. Он пребывал в превосходном настро­ ении: сегодня, при посредстве этого дурачка Трахеева, он подкинул еще один увесистый камень в огород тенора Дазулина. Кроме того, Залупилов и Ю рьев изготовили п риказ на увольнение баритонов - и Верновкуса в том числе!

Д рачулосу н рави лось чувствовать себя великим интриганом. Дазулину он пакостил хотя бы потому, что тот был тенором - и несмотря на то, что сходящему со сцены “по возрасту” Стакакки не было особого смысла портить жизнь более молодому, голосистому и одаренному коллеге - приобретенная за долгие годы работы в театре привычка осталась, и он не спешил с ней расставаться.

Верновкусу же - баритону, который в начале своей карьеры экстраординарным голосом не отличался, но благодаря настойчивому труду, выдающимся профессиональным качествам и актерскому таланту добившемуся прекрасных успехов и сделавшего великолепную между­ народную карьеру, Стакакки пакостил просто потому, что его ненавидел. За что? - трудно сказать. Драчулос ненавидел многих: жену, с которой он не разговаривал годами, коллег, студентов; он ненавидел Бесноватого, с которым дружил по необходимости; и своего друга Ф ла­ кона Бухалыча Оттепелева - бывшего секретаря парторганизации Дзержинского театра - Стакакки ненавидел тоже. С Бухалычем они постоянно, за глаза и в глаза, говорили гадости друг про друга

- но это нисколько им не мешало м ирно собираться в студии Драчулоса и напи-ваться раза эдак два в неделю.

А ведь Драчулос вовсе не был бесталанным человеком! Но, впав когда-то в цинизм - детскую болезнь многих начинающих актеров - он так и не смог от него избавиться, отчего и сам бывал иногда сильно несчастлив. Он говорил гадости там, где можно было их не говорить, и даже более того: говорил их там, где делать это уж совсем не следовало бы. Стакакки пакостил людям, от которых видел только хорошее - и гадил тем, кто мог бы принести ему немало добра. В силу собственного цинизма он, вскоре после блестящих дебютов, стал терпеть вокальные фиаско в партиях лирических героев: а какой же тенор без Ленского или Вертера?

..Подобная жизнь поневоле сделала из Дра­ чулоса философа: исповедуя цинизм, в компании он любил поразглагольствовать о “белых червя­ ч ках” и тлене, которые неминуемо ожидают каждого из нас в конце пути земного - но подобное сознание не служило для Драчулоса хоть сколько-нибудь серьезным препятствием в старании урвать от бренного нашего существо­ вания как можно больше благостей земных; и тем же цинизмом, видимо, руководствуясь, едва ли не высшим счастьем и долгом своим он почитал вредительство буквально во всем каждому бли­ жнему своему. В общем, что там говорить тяжела и скупа на радости была жизнь Стакакки Драчул оса.

...О днако сегодня, как мы уж е успели отметить, Стакакки вышел из театра в превос­ ходнейшем настроении. Незадолго до того, как оставить театр, Драчу л ос навестил дирижерскую комнату Бесноватого - где, при закрытых дверях, у них состоялся разговор исклю чи тельн ой важности. Посетовав на “сволочь Ф и р ел л и ”, который так и не приехал для постановки “Африканки” (справедливости ради надо заме­ тить, что этот проект в планы всемирно изве­ стного режиссера никогда и не входил), они перемыли кости тенору Прочиде Ф лам инго, который тоже имел дерзость не явиться для участия в фестивале Бесноватого. “Нет, ну какая сука!” - шумно возмущался Драчулос; у Абдуллы Урюковича же, при мысли, что ни лишить премии, ни снять с зарубежной поездки - одним словом, ну никак, никак наказать зарвавшуюся знаменитость он не сможет, начинали ныть разом все зубы. Вообще, как известно, беда не приходит одна: и узнав, что Дранко Фирелли к N-ской постановке “Африканки” никакого отношения не имеет, ф и рм а “ П и -С и -П и ”, со б и р ав ш а я с я транслировать премьеру по Евровидению на тридцать стран, в самый последний момент расторгла контракт с театром. К ак только Абдулла Урюкович вспоминал об утраченных суммах, на лице у него красивым багровым цветом немедленно наливался очередной прыщ.

Впрочем, Стакакки с Абдуллой горевали недолго, поскольку было у них дело и поважнее ради которого они, собственно, и собрались: это обсуждение очередного, смелого и блестящего проекта Бесноватого, который - абсолютно точно 1

- должен был принести театру почет, известность и славу, а дирижеру Бесноватому и нескольким особо приближенным к нему лицам, помимо всего вышеуказанного, еще и деньги, причем очень немалые. О чем шла между ними речь, точно сказать нельзя, ибо даже критик Кретинов почему-то беседу эту подслушать не успел. Но обсуж ден и е удовлетвори ло и С такакки, и Бесноватого; все пока шло по плану. До поры, до времени почти никто из солистов даж е не подозревал о сути и масштабах задуманного; и поэтому, вспоминая оболганного тенора Дазулина и уволенных из театра баритонов, Стакакки радовался вдвойне. - “Наверно, только дельта­ план помо-о-ожет мне”... - напевал он себе под нос, лузгая семечки и поплевывая на мостовую в то время, как ноги не спеша несли его по улице Мазохистов в сторону Силосной башни.

fil театре, между прочим, всегда так: не успеешь оглянуться, как уже и вечер наступил.

Сегодня Дзержинская опера дает “Тоску” - и хоть артистам и музыкантам, вцецело погло­ щенным предстоящими гастролями в Италии и Франции, решительно не до искусства (скоро отъезд!) - профессиональный долг, тем не менее, превыше всего: отмены спектакля не было; show, как говорится, must go on...

Зал в опере сегодня заполнен даже более, чем наполовину: Тоску поет знаменитая N-ская звезда Валя Лошакова, широко известная, как “сибирское сопрано”, даже за пределами России.

Партию Каварадосси исполняет Фраер Дермантава - не так давно принятый в театр певец с изрядно потертым голосом неопределенного тембра - что, впрочем, не помешало ему очень быстро стать еще одной восходящей звездой Дзержинки.

Завистники (ну куда от них денешь­ ся?) говорили, что своими стремительными успехами Дермантава был обязан одной незначи­ тельной, казалось бы, детали своей биографии:

он являлся мужем пианистки Азизы Бесноватой но оставим это утверждение на совести сплет­ ников! Ну а в роли Скарпиа сегодня выступает дебютант N-ской оперы Арчибальд Сопель. До недавнего времени преподававший эстетику в СпецПТУ города Зауральска, все свободное от основной деятельности время он отдавал единс­ твенной пламенной страсти своей - пению в хоре старых большевиков. Там, в хоре, во время одного из шефских концертов, Сопель и повстречал судьбу свою - очаровательную и голосистую сопрано Лошакову.

Это была довольно романтическая история, которую они до сих пор вспоминают с трепетом и восторгом: лишь только Арчи услышал первые звуки, исторгнутые могучим сибирским организ­ мом Валентины, вдруг враз позабыл он, где находится; ком подкатил к горлу - голоса подобной красоты и мощи слышать ему еще не доводилось. И когда Сопелю, вместе со всем хоровы м братством, надо бы ло подхватить припев: “Малая земля, геройская земля! Братство презиравш их см ерть...” - он вдруг хрюкнул пузыристо тяжелыми всхлипами, а товарищи по хору с удивлением и страхом заметили скупую м уж скую сл езу, впервы е скати вш ую ся по округлой щеке Арчибальда... Подойдя к певице после концерта, Сопель, переполненный чувс­ твами настолько, что говорить уж е не мог, вымолвил лишь: “Будь моею!” - и хлопнул богиню свою земную тяжелой рукой по крутому и крепкому бедру. “Буду!” - коротко ответила Лошакова: она любила мужество. - “Заметано?” не веря своему счастью, с замирающим сердцем спросил Арчи. - “Я ж, блин, сказала уже!” отозвалась Валя, не любившая телячьих неж­ ностей. А вскоре и свадьбу сыграли.

Арчибальд оставил родной хор и полностью посвятил себя вокальному совершенствованию Вали. Он был прирожденным педагогом, и Лошакова вскоре стала петь еще громче. Злые языки, правда, талдычили о какой-то “чистоте интонации” и мифических “полтона”, на которых якобы ниже, чем нужно, пела Валя. Но супруги жили дружно и во всякие эти интеллигентские штучки не вникали.

А вскоре зычный голос Лошаковой был услышан аж в N-ске самим Бесноватым: Абдулла Урюкович, как мы уже не раз отмечали, был ох как чуток до всего талантливого, да сохранит Аллах здоровье и разум его. Он любил, когда громко: ведь известно, что хорошая музыка громкая музыка, а хороший певец - громкий певец. Вместе с N-ской оперой, под чутким руководством Бесноватого и началась большая Валина карьера в большом искусстве.

Достигшая международного признания, а с этим - и некоторого влияния на Абдуллу Урюковича, она - своенравная сибирячка, ужас как не любившая кичиться хорошими манерами - пос­ тавила ему вполне определенное условие: “Хо­ тите, чтобы я записывала “Валькирию ” для вашего сраного “Примуса” - дайте Арчибальду спектакль!” (А бедный Арчи, хоть и любил педагогику - но ох, как стосковался уже по пению!) Делать было нечего: ни Непотребно, ни Тулегилова такую драматическую партию вытя­ нуть бы не смогли; Бараку лова была ленива и не имела громкого имени... Как было уже не раз замечено на этих страницах, Абдулла Урюкович был умен - и именно поэтому нынешним вечером баритон Сопель дебютировал на N-ской сцене.

Понятно, что подобное обстоятельство еще более нервировало и без того всегда нервного дирижера Аарона Полуяичкина. Он вышел за пульт, собранный и сосредоточенный даже более, чем обычно. Взяв в руки палочку, он внима­ тельно (на кого - чуть более требовательно, на кого - пом ягче) посмотрел на м узы кантов.

Выдержав подобающую паузу и прикрыв глаза, Аарон глубоко вздохнул, вдохновенно взмахнул руками и начал дирижировать. Оркестр, заметив­ ший это не сразу, но довольно скоро, приступил, наконец, к исполнению. Спектакль начался...

* * * • К а к только заиграла музыка, в располо­ женной прямо над оркестром ложе появился невысокий толстенький человечек в этаком видавшем виды “номенклатурном” костюмчике, при галстуке неопределенного цвета, седой шевелюре и физиономией, которая ничем, кроме большого красного носа, запомниться не могла.

Это был директор театра - Антон Флаконыч Огурцов.

Антон Флаконыч, начинавший свой служеб­ ный путь в органах государственной безопас­ ности, был вскорости оттуда уво л ен (к а к поговаривают, за чрезмерное увлечение спирт­ ным) и, выражаясь языком его коллег, “брошен на грязь” - то бишь назначен в N-ское городское управление культуры. Однако досадное проис­ шествие и там нарушило его служебный покой - а ведь именно покой, в совокупности с “солидной” должностью и приличным окладом, был главной жизненной целью товарища Огурцова. Н о...

А дело было так: однажды придя на службу, Огурцов обнаружил у себя на столе письменное распоряжение товарища Доберманова, бывшего о ту пору городским головой: в связи с приездом межправительственной делегации Общеевропей­ ского культурного союза необходимо было, как говорили сухие строки распоряжения, подгото­ вить обширную культурную программу, которая бы дала возможность высоким гостям увидеть и оценить полную картину всеобъемлющего и важ­ нейшего значения города N-ска в культурной жизни современной Европы... - ну, и так далее.

Ознакомившись с бумажкой, Антон Флаконыч заметно повеселел: дело в том, что согласно принятому его коллегами по предыдущему месту службы конспиративному языку, под “обширной культурной программой” подразумевалась совер­ шенно определенная форма проведения досуга...

...Ш икарно накрытый стол в стриптиз-кабаре “Подвязка”, приготовленный товарищем Огурцо­ вым н ау тр о первого дн я рабочего визита делегации, казалось, приш елся интернацио­ нальной культурной братии не совсем по вкусу:

“Абсолют” и “Посольская” так и остались почти нетронутыми в заиндевевших серебряных ведер­ ках, если не считать тех пяти бутылочек, кото­ рыми слегка “размялись” сам товарищ Огурцов и его референт; а на неистово танцевавших, почти в чем мать родила, дивно сложенных наяд инос­ транцы практически вообще внимания не обра­ тили. Наконец, один из членов делегации сумел добиться от переводчика (который, надо сказать, тоже воздал должное ледяному “Абсолюту”), чтобы тот сообщил товарищу Огурцову, что в первый день визита они планировали посетить знаменитый N-ский художественный музей “Мон­ плезир” и пообщаться с персоналом на предмет возможных инвестиций для поддержания истори­ ческого здания, которому уже грозило разруше­ ние, в должном порядке. Сумевший выхватить суть из не вполне уже четкой речи переводчика, изрядно к тому моменту повеселевший Огурцов расхохотался: “Это Монплезир-то разрушается?!

Нет уж, дудки: поддерживаем, как можем! Не допустим!” И, бровью подозвав водителя автобу­ са, шепнул тому: “В “Монплезир”! Да звякни, чтобы все было готово!..” Здесь необходимо пояснить, что в силу поистине рокового стечения обстоятельств, кро­ хотный коттеджный городок, расположенный на девственном берегу лесного пруда в ж иво­ писнейшем пригороде N-ска и надежно укрытый от случайного взора не только буйной расти­ тельностью, но и высоким забором с бдительной охраной, где в великолепно отделанных поме­ щениях роскошные голубые бассейны сосед­ ствовали с маленькими барами, уютными сауна­ ми, массажными комнатами, улыбчивыми девоч­ ками и отдельными кабинетами, был известен всей номенклатурной братии города N-ска под названием “М онплезир”. Нет, конечно, очень многие борцы за идеалы социальной справед­ ливости еще со школьной скамьи смутно пом­ нили, что их родной N-ск по праву гордится уни­ кальной коллекцией русской и западно-европей­ ской живописи, а также шедеврами античного и прикладного искусства; были даже и те, кому довелось однажды в музее побывать. Но все-таки у лиц, поставивших свои интересы на службу народу, слово “М онплезир” ассоциировалось, прежде всего, с ласковыми филиппинками (для работы в Г осударственном С п ец сан атори и вы ходного дня их специально наби рали в Бурятии и К азахстане), негромкой музыкой, новинками видео и так далее.

Что же касается товарища Огурцова, то он был счастлив безмерно: в силу незначительности своего поста он не имел права пользоваться отдыхом в “Монплезире”; однако визит высокой делегации, хоть ненадолго, но открывал ему доступ в рай... Всю дорогу он радовался, как ребенок, не замечая растущ его недоумения иностранны х делегатов; предвкуш ая скорые восторги, Антон Флаконыч “придавил” по пути, пополам с референтом, бутылочку мартини и фляжку “Бифитера”. Когда же суровый авто­ матчик на въезде, проверив что-то по телефону, начал растворять перед делегацией ворота ном енклатурного Эдема, товарищ О гурцов, повизгивая от нетерпения и счастья, прямо в автобусе начал стаскивать носки и галстук...

Все, что произошло дальше, можно описать лишь с изрядной долей приблизительности: к переводчику, который еще в дороге, допив прихваченную из ресторана бутылку водки, вдруг, намотав на голову содранное с кого-то из иностранцев кашне, начал изображать Аятоллу Хомейни и бойко лопотать по-тюркски, доверия, конечно же, нет. Кроме того, после визита к нему двух корректны х молодых людей в серых костюмах переводчик вообще как-то потерял к теме всякий интерес и начал вздрагивать при одном слове “Монплезир”... Рассказывают, что когда перед делегацией, недоуменно толпившейся в дубовой гостиной с мраморным фонтаном в центре, появился совершенно голый товарищ Огурцов в окружении голых же девиц, державших сереб­ ряные подносы с запотевшими хрустальными бокалами искристого “Абрау-Дюрсо”, один запад­ ный делегат начал громко и возмущенно выска­ зывать свое недоумение всем происходящим. Тогда ничуть не смутившийся Антон Ф лаконыч, в девственной наготе своей обнаруживший изрядное сходство с этаким перезревшим, пухленьким купидоном, хитро сощурившись, молвил: “Знаем, знаем, что вам нужно!.. Люди искусства... Музы...”

- а затем, вытаращив глаза и громко хлопнув в ладоши, заорал: “ОпанькиП!” - и гостиная в мгновение ока вдруг наполнилась холеными гладкокожими юношами, невесть откуда взяв­ шимися. Юноши тут же принялись весьма недву­ смысленно ухаживать за делегатами, решительно стаскивая с них одежду и с игривым хохотом сталкивая носителей интернациональной культуры в фонтан... Еще говорят, что не найдя ни пере­ водчика, ни водителя автобуса, ни самого товарища Огурцова, расползшихся по разным домикам и кабинетам, отчаявшиеся визитеры, обуреваемые страстным желанием положить конец кошмару, самостоятельно загрузившись в автобус и выбрав водителя, таранили ворота чудного заповедника.

Мирно дремавшая до той поры охрана, жутким грохотом пробужденная к действительности, с перепугу открыла по автобусу с делегатами беглый огонь...

О т гораздо более серьезных последствий праведного гнева городского головы Антон Флаконыча спасло только то, что Доберманов в тот момент был всецело поглощен борьбой с муниципальным советом за принятие справедливого закона, в результате которого вся выручка от сделок с недвижимостью города N-ска полностью поступала бы в фонд городского головы, а не в Nский муниципальный бюджет, как было раньше.

Таким образом, товарищ Огурцов был “всего лишь” разжалован в директора N-ского государственного театра оперы и балета имени Дзержинского страшное в своей безжалостности назначение, ибо для номенклатурного работника N-ска и области более низкой степени падения уже просто не существовало.

• • • * *...М ы, кстати, уже однажды задавались этим вопросом: каким образом гадкий критик Шульженко умудрился нажить себе столько врагов в среде критиков и музыковедов - людей, как известно, в основной своей массе тучных (то есть склонных к доброте) и спокойных? Трудный вопрос: мерзавцу этому, кажется, известны тысячи способов достижения подобной цели. Но, если вам угодно - я могу привести еще одну иллюстрацию;

извольте.

Одним из самых нерушимых доказательств непрофессионализма Шульженко и принадлежности последнего (это в лучшем случае!) к когорте критиков несерьезных был его возраст: Мефодий был неприлично, безобразно молод! И причу­ дливый симбиоз младости его с этакой старческой профессией нередко дарил ему не только симпатию зрелых, мудрых родителей - но, вместе с тем, и младых их чад, оделявших Мефодия искренней приязнью.

Например, жила в N-ске музыковед Грядкина.

Ее обычный, рутинный способ зарабатывания денег состоял в проведении повсеместных, где только возможно, “лекций-концертов”, где она продол­ жительно солировала в первой части.

Компози­ ционно Грядкина всегда сводила свои лекции к нехитрой вопросно-ответной форме: “...Ну что же, разве так уж все плохо в современной молодежной музыке? - И тут же сама отвечала:

- Нет, в современной молодежной музыке все не так уж и плохо!.. Разве уж так плох, скажем, Гребенщиков?

- (по поводу Гребенщикова она имела долгие, до хрипоты, диспуты с дочерью - и, кичась своей широтою взглядов, сдалась). -...Нет, Гребенщиков вовсе не так плох...” Грядкина всегда поддерживала хорошие отношения с Шульженко: женщине горячей и крикливой, ей нравилось приглашать его на чай и спорить с ним, отрабатывая в беседах пассажи для будущих лекций; кроме того, она очень любила крутиться в молодых компаниях - груз плохо­ осмысленно прожитых лет как бы падал с плеч...

Супруг ее, музыковед Грабельштейн, был тихим и приветливым человеком, больше любившим обсу­ дить вопросы приобретения запчастей к “Жигулям” по наиболее доступным ценам...

Так или иначе, но с дочерью их, юной пианисткой Фаиной и мужем ее Вовкой, жившими (что для молодежи N-ска было мечтой практически недостижимой) в отдельной квартире, критика связы вали добрые приятельские отношения.

Квартирка эта была своеобразным клубом: там можно было услышать Гребенщикова и Моцарта, В ы соцкого и Ш опена; обсудить множество серьезных вещей (сдобрив их марочным портвейном) или обменяться последними анекдотами...

Частенько, засидевш ись далеко за полночь, Мефодий оставался на ночлег в уютной старой квартирке на Старгородской стороне. Сколько бывало выпито; сколько рассказано...

Однако неисповедимы пути Господни - и собрались Фаина с Вовкой “отвалить” в Израиль.

Что же, дело известное: не они первые, не они (хочется надеяться) и последние. Но родители Фаи уж очень хотели отправить дочь свою в столь дальний путь, что называется, с максимальным багажом: мама покрутилась, посуетилась - и устроила ей сольный концерт, где смогла - в Липовом зале N-ского дома композиторов. После чего звонит Грядкина Мефодию Шульженко (а тот как раз музыкальным обозревателем в газете “Измена” служил) и говорит: то да се, мол, сам понимаешь - валит девчонка за бугор, хорошая пресса на сольный концертик ох как нужна... Ты бы не поленился, на концертик-то сходил - да и написал что-нибудь размером побольш е да содержанием попристойнее.

М ефодий же, по зрелому размышлению, телефонирует заботливой маме обратно и излагает:

мол, понимаете, не вправе я - половина города знает о дружбе нашей; а честь, как известно, смолоду беречь нужно... Мама обиделась; трубку положила.

А Шульженко, черт возьми, неудобно: быть может, последнюю услугу друзьям оказать бы мог

- и отказывается. Не по-товарищески как-то получается... Критик решается на компромисс звонит Грядкиной вновь и говорит: у вас же друзеймузыковедов - хоть пруд пруди; пускай кто-нибудь из них напиш ет, а я, уж будьте уверены, опубликую. А музыковед Грядкина холодно так ему и говорит: “Не надо! Мы с критиком Сазоном Сосновским уже обо всем договорились! Он сам в твою газету все и напишет, как надо!” - “Ну и ладно!” - умиротворенно подумал Шульженко.

...Концерт юной Фаины прошел так себе:

несомненно одаренная пианистка сильно волно­ валась, к тому же - “необыгранная” программа, предотъездные хлопоты, багажно-таможенные проблемы... - “Интересно, что же написал Сазон Сосновский?!.” - подумал Мефодий, разворачивая через несколько дней газету (статья проходила через завотделом искусства Наума Наумова, и до публикации Шульженко материал не видел).

«Сентиментальный вальс “на бис!”» - бросалось в глаза со вкусом выбранное название, а предваряла огромную, на полполосы статью многозначительная вводка: “Не так часто появляются у нас новые имена на музыкальном небосклоне. А потому приятно назвать одно из них - молодой пианистки Ф аины Грядкиной”. Затем автор продолжает, задавая нам иезуитский до непристойности вопрос:

“Чем же руководствовались работники Дома композитора, предоставляя свою эстраду студентке Консерватории, едва успевшей закончить второй курс и не имеющей пока конкурсных регалий?

Неужели только тем, что она - дочь видных Nских музыковедов Грядкиной и Грабельштейна?” К он еч н о ж е, С осн овски й о п р о вер гает это нелепейшее объяснение - и далее, следуя славной традиц ии N-ской критики, дарит читателю несколько перлов (которые в журналистской среде часто именуются “чайком без заварки”, если не похлещ е) типа: “Естественность исполнения, отсутствие вычурности и надуманных эффектов пожалуй, наиболее сильная черта ее дарования, проявившаяся и в неожиданно исполненном “на бис” Сентиментальном вальсе Чайковского. Главное же - пианистка умеет ненавязчиво заставить слуш ателей вним ательно следить за всеми поворотами музыкальной мысли и чувств автора.

А это - особенно в сочетании с чистотой помыслов и душевным теплом - как известно, дорого стоит”.

Как видим, душевного тепла не занимать и самому Сазону Сосновскому, столь горячо и м н огословн о откли кн увш ем уся на просьбу родителей юной Фаины. Правда, упрек в “чистоте помыслов” автору было бы предъявить уже труднее

- превосходно зная предназначение своей статейки и все цели, для которых был организован концерт в Липовой гостиной, свою гимническую песнь во славу юной эмигрантки Сосновский заканчивает с небывалым пафосом: “...Как отрадно, что в стенах наших музыкальных ВУЗов, невзирая на все превратности окружающей нас жизни, подрастает тонко чувствующая, талантливая смена многим уехавшим музыкантам”.

Столь откровенное вранье не осталось в городе незамеченным; и как-то во время очередной редакционной попойки редактор вдруг заинтере­ совалась: почему-де Сосновский в кругу газетчиков пользуется такой дурной славой? - Тогда-то она и узнала всю подноготную в истории сей приме­ чательной публикации.

Редактор “Измены”, женщина поведения часто странного и поступков всегда непредсказуемых, на сей раз почему-то отнеслась к рассказу Ивана Гагарина и Мефодия Ш ульженко с большим вниманием.

Так газета “Измена” потеряла одного из своих нештатных авторов, вдохновенного Сазона Сосновского. А Шульженко - тот приобрел еще трех непримиримых врагов в лице родителей Фаины и самого Сосновского.

Спустя две недели музыковед Грядкина вдруг выпустала одну из нечастых своих статей, посвятив ее воспеванию неизмеримых талантов вдохно­ веннейшего дирижера Абдуллы Бесноватого, где не отказала себе в удовольствии, вскользь упомянув Шульженко, назвать того “одиозным критиком”.

Кстати, статья была опубликована в недавно учрежденном N-ском театрально-музыкальном вест­ нике “Буфет”, директором и главным редактором которого являлся Сазон Сосновский...

...П роведением общедоступных концертно­ симфонических вечеров, ставших широко извест­ ными благодаря центральном у российскому телевидению, Дзержинская опера гордилась по праву. Однако мало кто знает, что не только блистательным исполнением, но и даже самой идеей подобных концертов N-ск был обязан, конечно же, художественному руководителю и духовному вождю Дзержинки - Абдулле Урюковичу Бесноватому.

Надо сказать, что трудному рождению блес­ тящей этой идеи предшествовала целая серия долгих и бесплодных совещаний. Помощники маэстро в этот раз ничего путного предложить так и не смогли: Арык Забитов тупо канючил что-то о шоу “Дирижер века” на стадионе имени Берии;

дирижер Кошмар лепетал какую-то полную ахинею о “пересмотре вечных ценностей в искусстве интерпретации”; Позор Залупилов предлагал провести концерт оркестра тромбонистов из трехсот человек, причем для воплощения этой идеи он даже вызывался сам за восемь дней обучить искусству игры на тромбоне хор, миманс и рабочих сцены но тенор Стакакки Драчулос тут же язвительно заметил, что Залупилову для начала самому бы неплохо взять у какой-нибудь уборщицы пару у р о к о в... К он чи лось все тем, что вконец осерчавший на тупых своих приближенных, Бесноватый гневно выставил из кабинета всех, вплоть до угодившего под горячую руку секретаря Гиви, (подошедшего невовремя, чтобы выдавить маэстро очередной прыщ). Оставшись в одино­ честве, Абдулла сам задумался о том, как в просветительской деятельности своей, отойти, наконец, от заскорузлой и скучной формы оперного спектакля. Ведь все эти дурацкие занавесы, декорации, костюмы и грим только рассеивают внимание слушателя, отвлекая его на самую незначительную составляющую музыкального театра, низшее его звено - оперного солиста. К тому же дирижер в опере упрятан в оркестровую яму - а это лишает (и лишает несправедливо, как с горечью отмечал про себя Абдулла) многих зрителей главного удовольствия, которое только может им дать опера: постоянно смотреть на дирижера...

Конечно, готовых рецептов было много: это и известные своей демократичностью “Променадконцерты” в лондонском Альберт-холле, и “Хэмлин уик” в Ковент-Гарден - но кого-то копировать, идти однажды уже проторенным путем Абдулла не собирался: во-первых, - как мы замечали уже не раз! - он был достаточно оригинален и умен для этого, а во-вторых (и здесь Бесноватый отчетливо представлял себя перед камерой, обращающимся к многомиллионной аудитории телезрителей) Дзер­ жинская опера - театр русский, а посему надо было избрать что-то особенное, проникнутое богатым опытом национальных культурных традиций. (И А бдулла вновь живо представил себя перед объективом телекамеры, но уже международной телекомпании “Пи-Си-Пи”).

...Долго маялся Абдулла Урюкович, терзая разум свой - но все было тщетно; решение не приходило. Постепенно нить его размышлений куда-то исчезла; мысли скомкались, уступив место бессвязным обрывкам слов. В душе вновь возникла сосущая, страшная пустота; сердце сжалось от невесть откуда взявшейся тоски. Вскочив с места в каком-то безотчетном порыве, Бесноватый, схватив тяжелое пресс-папье, внезапно кинулся к зеркалу (почему-то враз почерневшему и абсолютно ничего не отражавшему) - но, уже занеся руку, остановился: гнетущий ледяной страх, также неожиданно, как и появился, вдруг оставил его.

Переведя дух, он вернулся к столу - на котором, запихнув хвост в старинную чернильницу, сидел маленький мохнатый черт. Абдулла счастливо засмеялся. “Донт тач юселф!” - почему-то поанглийски пискнул бесенок и заговорщицки подмигнул Абдулле зеленым глазом. Абдулла Урюкович заулыбался новой игре и присел к столу;

он был счастлив, как в детстве. Странно, но его как-то вовсе не заботило, откуда появлялось это славное создание - может быть, потому, что возникало оно всегда именно в тот момент, когда Бесноватому было трудно, тяжко, плохо - и не было случая, чтобы после неожиданного визита этого доброго гения Абдулла оставался без помощи.

Так и сейчас: стоило Бесноватому лишь сесть за стол, как дивная концепция грядущей серии концертов тут же возникла в его голове - стройная и ясная до мельчайших деталей. Настроение

Абдуллы Урюковича изменилось необычайно:

радость, густая и темная, как марочный портвейн изрядной выдержки, овладела всем его существом.

-,..”Я то-от, которому внимала...” - замурлыкал Бесноватый себе под нос, и вновь засмеялся: он только сейчас заметил, что второй глаз славного зверька был закрыт казавшимся вовсе непро­ зрачным моноклем темно-синего стекла; конец же бордовой с золотом ленточки, шедшей от монокля, был завязан на голове волшебника за небольшой рог - совсем маленький и симпатичный, как у молодого барашка.

Гостю, казалось, тоже нравилось сидеть у Абдуллы: по крайней мере, он продолжил свою серию в есел ы х трю ков, так подн им авш их настроение хозяина кабинета, достав вдруг, неведомо откуда, пачку бумаг и положив ее на стол перед Бесноватым вместе с красивой золотой самопиской (тоже возникшей, словно из воздуха).

“Ноу квестченс. Джаст сайн ит!” - пропищал он, продолжая игру. - “Бат вот из ит?” - просто так, для разговора, (уже заметив знакомую виньетку фирмы “Примус” на верхнем листе) спросил Абдулла, подписывая первый документ. - “Дазнт мэттер!” - ответил визитер вдруг низким голосом работавшей в театре певицы Тетькиной, чем вновь развеселил дирижера. Смеясь и покачивая головой от удовольствия, он заметил на последней подписанной им бумаге очень красивую эмблему, прежде им не виданную: помещенную в окружность пятиконечную звезду украшали со всех сторон какие-то непонятные символы; сам же текст был, похоже, написан от руки на языке, Абдулле неведомом. - “Олл зэ пэйперс ар контракте фром «Примус»”? - вновь спросил он пришельца. Примус, примус!” - как будто слегка поддраз­ нивая, ответил простуженным голосом баса Кравцова пришелец, успевший уже вынуть хвост из чернильницы, раза этак в два прибавить ростом и сейчас примерявший перед абсолютно черным зеркалом красивый бархатный плащ, невесть откуда взявшийся. - “Примус интер парес! Форевер бай нау! Ю вилл онли прауд оф ит, билив ми”! Заинтересовавш ийся последним контрактом, Абдулла только собрался расспросить симпатягу поподробнее, как в комнату постучали. Подойдя к двери, Абдулла Урюкович обернулся, чтобы проститься с гостем - но в кабинете уже никого не было. Повернув ключ, Бесноватый недовольно впустил Позора Залупилова и Феликса Кретинова, которые, непрерывно кланяясь, лепетали срываю­ щимися голосами: “мы, Абдулла Урюкович, с новыми идеями насчет концертов...” - “Да разве могут ваши шакальи мозги родить хоть одну приличную идею?!” - грозно, но вместе с тем, в силу прекрасного после визита козлоногого доброжелателя настроения, весело вопросил Бесноватый, отходя вглубь кабинета. Он нисколько не удивился, когда увидел на столе несколько листов, где убористым и ясным почерком - его собственным - была уже изложена идея пред­ стоящего цикла “Шашлык-концертов” с подроб­ ными и четкими указаниями для всех служб театра.

• * * • *...А идея действительно оказалась дивно как хорош а!.. Концерты проходили следующим образом: на авансцене, перед наглухо закрытым занавесом, выстраивался хор; затем, на полностью поднятой оркестровой яме, широко и вольготно располагались самые горячо любимые Абдуллой Урюковичем оркестровые группы: медные духовые и целая батарея ударных инструментов. В партере, из которого были предварительно удалены все кресла, садился остальной оркестр - а буквально под самой царской ложей, на неправдоподобно огромном подиуме, высотой своей едва ли этой ложи не достигающем, находилось место для самого маэстро. Первый ярус был уставлен телевизи­ онными камерами - а, кроме того, несколько камер располагались в гуще оркестра, прямо напротив дирижера - с тем, чтобы все телезрители имели счастье видеть вдохновенное лицо музыканта крупным планом.

Конечно, и на сей раз не обошлось без злопыхателей, которые твердили, что-де кресла из партера выносил еще и Чингисханов во время новогоднего бала в Дзержинке, не говоря уже о лондонских “Променад-концертах” - так на то они, завистники, и есть, чтобы не видеть самой сути новой идеи! Действительно, для зрителей в театре почти совсем не оставалось места, поскольку в бельэтаже сидела избранная публика, старейшины и кунаки; второй же и третий ярусы занимали работники труппы (для них посещение концертов было обязательным) и студенты N-ской консерва­ тории, страстно мечтавшие в труппу попасть. Но ведь ставите законной гордостью N-ска знаменитые телевизионные “Шашлык-концерты с Бесноватым” именно для телевидения, в основном-то, и предназ­ начались! Давайте, положа руку на сердце, рассудим: ну какая в том беда, что для меломанов в Дзержинке места почти не оставалось? Те времена, когда они штурмом брали подступы к театру, все равно стали легендой - а овации при каждом выходе Бесноватого уже долгое время бушевали в театре с помощью великолепной компьютерной псевдо-квадрафонической акусти­ ческой системы, поставленной Дзержинской опере фирмой “Примус”. Нет! - подлинная новизна, настоящий демократизм “Ш ашлык-концертов” состояли совсем в другом: и, поскольку сегодня как раз идет видеозапись очередного “Шашлыкконцерта”, я предлагаю вам пройтись по театру и убедиться в этом самим.

Сначала вам сразу бросится в глаза, помимо множества телевизионных кабелей, необычно большое количество пож арны х охран ников:

удивительного в этом ничего нет, ведь каждый счастливый обладатель билета в этот день получает по ш аш лы ку - а готовятся они прям о на расставленных в фойе мангалах, распостраняющих по всему театру ароматный и терпкий дымок один запах которого уже ассоциируется у тонкого ценителя музыки с новыми высотами в исполнении Шостаковича, Прокофьева, Вагнера и других мастеров. Кроме того, старуш ки-билетерш и, облаченные по случаю шашлык-концерта в чадры и шальвары, по нескольку раз обносят слушателей бельэтажа свежим шашлычком и следят, чтобы рог с вином никогда не оставался пустым.

...И вот, когда хор и оркестр займет свои места, все зрители уже расселись, а благоговейную тишину нарушает только сосредоточенное почавкивание меломанов да негромкий мат телевизионных служб, под взрыв аплодисментов акустической системы “Примус” появляется, наконец, сам маэстро.

Выходит он не в партер и даже не на сцену - но неожиданно возникнув в глубине ярко освещенной царской ложи, улыбаясь и раскланиваясь на ходу, по специальному подвесному трапу Абдулла Урюкович Бесноватый прямо оттуда легко сбегает на свой подиум. Вышедшие ранее через какую-то боковую дверь партера под несколько жидких хлопков (руки публики заняты шашлыками, а солистам фонограмма “Примуса” не полагается) певцы, окружившие постамент, на фоне маэстро выглядят какими-то пигмеями - и как это, черт возьми, справедливо!..

Честь открыть концерт выпала сегодня глав­ ному пигмею - тенору Стакакки Драчулосу. Вдох­ новенно отбросив левой рукой со лба волосы, сияющие в свете прожекторов свежей импортной краской для мужчин “The Perfect Playboy - deep black”, он морщит нос и, придав лицу выражение вечного ко всему отвращения, гнусаво заводит: “In fernem L a n d...” - в то время, как Абдулла Урюкович широко взмахивает разведенными в стороны руками: очередной “шашлык-концерт” начался.

Дирижер Бесноватый, да хранит Аллах здо­ ровье и разум его, превосходно знал, что такое crescendo и пользовался этой краской охотно и много. Горе же пигмеев-солистов заключалось в том, что мужественный маэстро считал piano или, еще того хуже, pianissimo глупостью и сказкой для бабья. Вот и сейчас: в стремлении добиться от оркестра максимально выразительного (следова­ тельно - громкого) звучания, он надувал щеки, делал “пух-пух-пух” губами и вращал глазами, причем проделывал это совершенно неистово.

Вдруг, заметив что на нацеленной на него телекамере нежным оранжевым светом зажглась лампочка, Абдулла Урюкович мгновенно преобра­ зился: телезритель не долж ен подозревать, скольких усилий стоит полноценный художес­ твенный результат, когда ты вынужден работать с этой стаей неверных шакалов! Неопрятно выбритое лицо дирижера собралось улыбкой “доброй и доброжелательной К»2 для оркестра и хора”. Когда лампочка на камере погасла, Бесноватый вновь судорожно затряс головой и сделал страшные глаза;

сквозь толстый слой пудры ярче засветились прыщи. Выжимая из оркестра максимум красок, Абдулла Урюкович использовал еще один тонкий прием, только ему свойственный: своеобразное, довольно громкое всхрапывание-взрыкивание, наводившее на оркестрантов панический ужас.

Визжали валторны; тромбоны издавали страшный треск - такой громкий, как будто рвали на части сразу несколько двухдюймовых досок; тучный и краснолицый концертмейстер первых скрипок Подворотнюк, преданно таращившийся на маэстро, отшвыривал в сторону уже третий смычок с вхлам изодранным волосом...

Хуже всех, наверное, приходилось в этот момент стареющему Драчулосу. Обуреваемый нелепейшей, заведомо обреченной на провал идеей хоть как-то перекричать оркестр, он демонстрировал всем ж елаю щ им богатую коллекцию разн о­ образнейших жил, вен и артерий на напряженной шее - которая, как и лицо Драчулоса, приняла глубокий малиновый цвет. Стакакки, старавшийся четко произносить омерзительные сердцу немецкие слова, отчаянно брызгал слюной - и расположенная ближе к тенору одна из позолоченных колонн, поддерживавших царскую ложу, была вся уже покрыта мелкой водяной пылью. С небольшого острого носа Стакакки капали мелкие капельки пота; его просторный, как хлеборезка, рот, широко открывался - но крики певца почти не пробивались сквозь плотную звуковую стену оркестра. Наконец, сипло проорав кульминационные слова: “...mein Vater Parzifal tragt seine Krone, - sein Ritter ich, bin Lohengrin genannt!” - измотанный до предела Драчулос плюхнулся на стул, заранее для него приготовленный. Его хриплая ругань осталась никем не услышана: камера крупно показывала усталого, но счастливого Абдуллу Урюковича, и слабый матю жок тенора утонул в грохоте оваций, исторгнутых чудной акустической установкой подарком фирмы “Примус”.

Однако почти никто из непосвященных и не догадывался, что основное действо “шашлыкконцерта” начинается позже - когда отзвучит музыка и немногочисленная публика оставит, наконец, храм искусства.

* • * * В ы вправе спросить меня: ах, в чем же, в чем же заключалось то действо, которое дает нам право считать “Ш ашлык-концерты” не просто заурядными общедоступными музыкальными веч­ ерами (хотя заурядными их не назовешь уже в силу того, что ими вдохновенно дирижировал сам Абдулла Урюкович!) - но настоящей мистерией высокого искусства? Впрочем, если бы вы даже и не спросили, я все равно об этом расскажу.

...Когда концерт лишь только начинался, на сцене, за наглухо закрытым пожарным занавесом, уже заканчивались последние приготовления к необычной трапезе - своеобразному традиционному уж ину, на котором, в силу установленны х Абдуллой Урюковичем порядков, проходило собрание работников труппы, обсуждались успехи и неудачи артистов - естественно, что сам маэстро Бесноватый тоже выступал перед коллегами с жестким и беспристрастным по отношению к себе самоотчетом. Разумеется, далеко не все рядовые сотрудники оперной труппы бывали приглашены на шашлык-совет; ленивым, не выказывающим должной самоотдачи в работе на благо Дзер­ жинской оперы, ставящим свои интересы выше (или даже на один уровень) с интересами ведущего европейского коллектива, надеяться на приглашение не приходилось. Но если накануне очередного шашлык-концерта к солисту подходил заведующий отделом художественной безопасности театра, потомственный певец Лапоть Юрьев, и вручал тому маленькую красную бумажку, украшенную изящной литографией работы известного художника Мориса Пигаля (изображавшей крохотного винторогого агнца) - артист, зная, что отныне он по праву может гордиться принадлеж ностью своей к высочайшей художественной элите, бывал понастоящему счастлив.

Согласно традиции, на сцене устанавливался небольшой жертвенник, украшенный барельефами Вагнера, Римского-Корсакова, П рокофьева и Мусоргского; всеми приготовлениями здесь коман­ довала Суламифь Бесноватая - тетка Абдуллы Уркжовича. Для очередного шашлык-совета все уже было готово. Мясистый баран со связанными копытами, терзаемый страшными предчувствиями, ожидал своего смертного часа неподалеку от режиссерского пульта.

И вот, по окончании концерта, как только счастливый и взмокший Абдулла Урюкович, отделавшись наконец от просителей, почитателей и журналистов, под аплодисменты собравшихся уже присяжных критиков, верных людей, допущенных к таинству артистов и родственников появлялся на сцене - баран, возложенный на жертвенник, приносился в жертву жрецам Аполлона.

Сегодня высокой чести прикончить барана был удостоен молодой и горящий желанием оправдать самые несбыточные надежды баритон Павел Бурело. Овлур Бишкеков и Арык Забитов уже приволокли барана на алтарь и сейчас сдерживали его конвульсии; Коко Мандулов и Фраер Дермантава, подчиняясь четким командам Суламифь Бесноватой, сновали вокруг источавших ароматный дым мангалов и барбекью, расставленных по левую и правую руку от дирижерского кресла (обычно использовали трон из “Спящей”); Лапоть Юрьев и баритон Барабанов наполняли стаканы вином.

Сегодняшний неофит Павел Бурело, однако, преподнес всем собравшимся изрядный сюрприз, внезапно появившись на шашлык-совете полностью задрапированным в жовто-блакытний прапор: он страстно желал обратить всеобщее внимание на объявленную Украиной государственную незави­ симость. В правой руке Бурело сжимал внуши­ тельных размеров державний трэзубець; стреми­ тельно разбежавшись, с криком: “Хай живэ ридна Украина!”, низкорослый певец своим трезубцем нанес барану страшный удар.

Удар, как сказал бы комментатор Николай Озеров, был страшный, но не точный; бедное животное закричало и утроило конвульсии - и быть бы конфузу, но дело спас режиссер Арык Забитов:

оскалив меленькие зубки и часто моргая, малень­ ким перочинным ножичком он перерезал барану горло.

“Недостает еще опыта молодежи!” - заметила Азиза Бесноватая, но праздник уже начался. Овлур Бишкеков, вырезав у барана печень, с поклоном поднес ее Суламифь Бесноватой; на разделке тушки уже работали и Юрьев, и Арчибальд Сопель - и аромат шипящих на угольях капелек жира напол-нил сцену.

Абдулла Урюкович, на правах мудрейшего отведав по кусочку печени и сердца, воздавал должное бараньим мозгам; его многочисленное семейство налегало на окорочка; Арык Забитов, Лапоть Юрьев, а также Бишкеков и Барабанов глодали ребрышки; Стаккаки Драчулос неопрятно вгрызался в лопатку... Все знали, что как только Абдулла Урюкович, утолив первый голод, возьмет слово, то продолж ать трапезу уж е никому дозволено не будет - поэтому некоторое время на сцене были слышны лишь потрескивание и похрустывание косточек, почавкивание, невнятные междометия и специфические глотательные звуки

- да в уголке у левой кулисы неожиданно раздался тихий отчаянный писк: это критик Шкалик вдруг подавился торопливо заглатываемыми бараньими кишочками.

Невзирая на относительно малые, в масштабах всей России, размеры города N-ска, он был буквально перенаселен композиторами. Вы могли спокойно встретить композитора и в новостройках, и в недалеком пригороде; снующие по своим беспокойным делам (а дела у N-ских композиторов почему-то всегда были беспокойны ми), они переполняли электрички, трамваи и автобусы;

составляя нездоровую конкуренцию честному труженику, бесстыдно вставали в очереди за булкой и сардельками.

Но особенно много композиторов попадалось навстречу рядовому горожанину в центре города, поскольку в свое время, пополнив список своих преступных деяний перед челове-чеством, советская власть отдала в распоряжение Союза советских композиторов города N-ска небольшой особняк, расположенный в историческом центре городка.

Перестройка, охватившая, как известно, все слои нашего населения, в этом вопросе никак на события повлиять не смогла: когда наконец, по настоянию городских властей, с фасада домика исчезла огромная бронзовая доска с надписью:

“Союз Советских композиторов СССР. N-ское отделение” - то на ее месте немедленно возникла другая, не менее роскошная, выполненная с применением лазерной обработки резанием и сверхточного литья. На этом фундаментальном образце станкового искусства красовались слова:

“N-ский Свободный Союз Христианских Творцов Консонансов”. В полном согласии с веяниями новых экономических условий, в подвальчике особняка смышленые композиторы (а по негласной традиции, в правление ССХТК избирались м удрейш ие из умнейш их и хитрейш ие из сметливейших) открыли валютный ресторан “Сибекар”; на подступах же к уютнейшим кабинетам в верхних этажах возникла пара охранников в десантной форме безо всяких знаков различия, но вооруженных дубинками и автоматами.

...Если бы праздному прохожему сейчас вдруг вздумалось проникнуть сквозь охранный кордон и заглянуть в кабинет председателя СХТК, то взору его открылась бы следующая картина.

Кабинет представлял собой уютное помещение, обшитое дубовыми панелями; стену напротив окна украшал портрет композитора Цезаря Кюи; справа от входа красовался портрет композитора Лядова, а над массивным старинным столом помещался огромный, заключенный в роскошную бронзовую раму портрет председателя союза товарища Пустова; за столом же, непосредственно под портретом, сидел сам творец бессмертной кадрили из кинофильма “Не стой под стрелой” - Акакий Мокеевич Пустов собственной персоной. Кроме него, в кож аны х креслах возле низенького журнального столика в кабинете сидели критик Шавккель и музыковед Вореквицкая; по торчащим из подушек другого кресла седенькому хохолку, очкам и ботиночкам фирмы “Скороход” угады­ вался критик Шкалик. Композитор Тайманский фамильярно угнездился на одном из углов стола Пустова; а на стульчике возле двери сидела молодая и талантливая критикесса Зарема ПоддыхЗаде.

Зарема потела от счастья: в городе проходил знаменитый фестиваль “N-ская М узы кальная распутица”, и рецензия ее на один из концертов фестиваля, помещенная в утреннем выпуске газеты “У речки”, только что была зачитана вслух и заслужила высокую похвалу собравшихся.

В этой рецензии Поддых-Заде освещала концерт, в котором силами симфонического оркестра N-ской школы №2 для детей с врож­ денными дефектами слуха и сводного хора “Феникс” N-ского Главного управления пожарной охраны исполнялись симф оническая фреска товарища Пустова “Ликуй, Исайя!” и оратория композитора Тайманского “На смерть Иуды Маккавея” (переработка его же собственного опуса, исполнявшегося ранее под названием “Ленин в сердце моем”).

Несмотря на молодость (Поддых-Заде не было еще и пятидесяти), обозревательнице удалось услышать все несметные богатства многокрасочных партитур, дилетанту или плохо подготовленному слушателю абсолютно неразличимые. Непредвзятое ее перо также отметило, как “взволнованная и потрясенная услышанным духовным богатством, публика, в едином порыве вскочившая с мест, наградила исполнителей и творцов нескончаемой овацией”. Говоря честно, заурядный обывательмеломан овацией те жидкие хлопки никак назвать бы не решился (хотя у критика Шкалика до сих пор побаливали ладошки). Да и немногочисленная публика, подчиняясь единому порыву, покинула зал, как только раздались первые октавы и мажорные трезвучия симфонической фрески товарищ а П устова. Но где ж е им понять прихотливый полет мысли музыкального гения членов Свободного Союза Христианских Творцов?!

Зареме, однако, сей счастливый дар понимания серьезной музки был дарован Всевышним сполна;

и сейчас, благодаря этому, она вкушала скромные плоды признания. Акакий Мокеевич снял трубку одного из восьми телефонных аппаратов, сгру­ дившихся на столе, и тихо молвил несколько слов.

Тут же в двери возник талантливый молодой композитор Шинкар (широко известный в N-ске благодаря возглавляемому им семинару молодых композиторов “Музыкальные тупички”), который с изящным полупоклоном протянул запунцовевшей от гордости Поддых-Заде нежно-розовый листочек с изображением лиры - то была двухдневная путевка в Кустодиево, где располагался дом творчества ССХТК.

“Дайте-ка на минутку!” - с доброй улыбкой сказал Акакий Мокеевич, протянув руку за путев­ кой. Овладев бумажкой, он размашисто, по диа­ гонали, написал: «Двойной компот за обедом и завтраком» - и поставив свой внушительный автограф, вернул путевку Зареме, тихо застонавшей от счастья.

Неслышно появившаяся Сара Бернардовна, секретарша Пустова, принесла крепкий чай; творцы, рассевшись поудобнее, сделали каждый по шум­ ному глотку; композитор Тайманский плеснул себе что-то в чашку из маленькой походной фляжки и прихлебнул дважды. Затем на столе товарища Пустова возникла мятая газета, перекочевавшая туда из кармана Акакия Мокеевича. Все посерь­ езнели. “Теперь, товарищи, к делу!” - мягко, но решительно произнес Пустов.

О днако прежде чем мы продолжим наше незримое присутствие в кабинете товарища Пустова, я расскажу вам, что отвлекало от сочинения поэм и фантазий Си-минор цвет советской и пост­ советской музы кальной мысли; что портило праздничное, в общем-то, настроение N-ских творцов консонансов; что же, лишая потомков множества страниц ненаписанной музыки, так занимало служителей муз в этот дивный погожий день.

А занимало их все то же: газетное, так сказать, творчество критика-самозванца Мефодия Шульженко. Именно печатное слово несерьезного критика нагоняло тучи на безоблачное сущес­ твование композиторской элиты; именно его нечестивое глумление над вечными ценностями работы признанных N-ских сочинителей и не давало им покоя. Почему? - спросите вы. Вариантов ответа может быть несколько; впрочем, давайте-ка пока прислушаемся к тому, что происходит в кабинете товарища Пустова.

- Но ведь мы можем выступить, в конце концов, авторитетно - коллективная статья, как образец сплоченности людей духа... - приподняв неровный нос, горячо заговорила Зарема.

- Бесполезно, душенька! - плаксиво, в нос возразил Шавккель. - Этот негодяй цепляется к каждому слову и пишет ответные статьи, которые только унижают наше достоинство в глазах широкой общественности...

- Да, перо у него бойкое! - вздохнул Шкалик.

- Да что: “перо бойкое!” - неприязненно передразнил коллегу Шавккель, - культуры-то нету!

Где толща? Ну покажите мне хоть одно место, где у этого негодяя из-под написанного выглядывает толща культуры!..

- Да где уж там культура, твою мать, если он не может понять красоты моей музыки - такой, блин, близкой народу! - заявил Тайманский, не совсем ловко подавив отрыжку.

- Может быть, все-таки попробовать пого­ ворить? - мягко, но веско полувопросил Акакий Мокеевич. - Я очень уважаю вашу, Савонарола Аркадьевич, позицию, - (и Пустов благосклонно посмотрел на Шавккеля) - но на, так сказать, определенном фронте мы могли бы взять его, так сказать, в союзники...

- Союзничка нашел! - иронично заметил Тайманский, в очередной раз доливая к себе в чашку содержимого карманной фляжки.

- Нет, нет: разговаривать с ним невозможно, он дерзкий! - обиженно пищал Шкалик. - Сколько уж раз я пытался по-доброму, по-отцовски...

- Ну, я не совсем точно вы разился... спокойно и задумчиво молвил Пустов. - Но как-то его использовать на определенном фронте, тем не менее, мы бы могли...

Акакий Мокеевич всегда славился своей осторож ностью и способностью никогда не договаривать вслух многих вещей - тем не менее, присутствующие его прекрасно понимали. В данном случае под “определенным фронтом” товарищ

Пустов подразумевал Дзержинский оперный театр:

Шульженко был единственным критиком в городе, позволявш им себе скептически отзываться о талантах главного дирижера Бесноватого на посту художественного руководителя N-ской оперы; а к Бесноватому у Пустова были давние счеты.

Дело в том, что с предшественником Бесно­ ватого, дирижером Чингисхановым, Акакия Мокеевича связывала большая творческая дружба, завязавшаяся еще в коммунистическую эру много лет назад, когда Дзержинская опера стала просто театром Пустова: как следует поднатужившись, он писал оперу (хотя и не любил это дело, предпоч­ итая кадрили, мазурки и вальсы - причем пос­ ледние Пустов, как смелый новатор советской музыки, писал исключительно в двухдольном размере). Затем, к очередной годовщине или съезду КПСС, эта опера ставилась в Дзержинке - и, как из рога изобилия, на друзей и их друзей сыпались премии, награды и почетные звания: Чингисханову и работникам оперы - “За пропаганду советской музыки”, а Пустову - “За серьезный вклад в развитие” той же самой советской музыки. Таким образом, все бывали очень довольны. При всей своей нелюбви к этому жанру Акакий Мокеевич умдрился накатать аж три оперы: разоблачительную фреску “Екатерина Вторая”, драматический лубок “Пастернак скончался” и оперу-балет “Оболганный Дантес”, после чего приобщил к кормушке и своего друга, композитора Парилкина, который написал поучительную оперу для детей “История Хаима”.

Но Абдулла Урюкович, придя к власти, довольно быстро вывел из репертуара те оперы, которые не могли принести ему ни славы, ни валюты: там застонали уже Моцарт, Пуччини и Верди - не говоря уже о Пустове или Парилкине.

Основной интерес Бесноватого, бесспорно, включал в себя многие опусы русских композиторов, столь популярных и любимых за границей - но, по какому-то ужасному стечению обстоятельств, Акакий Пустов вовсе не был любим буржуазной публикой, да и музыка его была на Западе как-то совсем непопулярна - быть может, просто в силу недостаточной ее изученности.

Имея похвальную привычку загребать жар чужими руками, Пустов - до поры, до времени не спешил спускать с поводка своих серьезных критиков, когда Шульженко, пописывая иногда о фестивалях N-ского Союза Христианских Творцов, отзывался об этих самых творцах довольно-таки некуртуазным образом. - “Знаете, свежее, не­ предвзятое мнение независимого критика дорогого стоит! - очаровательно заикаясь, говорил он на пресс-конференциях и в интервью. - Пусть даже оно не всегда справедливо: ведь у нас нынче дем ократия...” Но самоуверенный Шульженко никаких полезных выводов из этого не сделал.

Вскоре он затеял и вовсе опасную и гнусную игру, начав пропагандировать творчество тех композиторов, которых и замечать-то не нужно было; бесталанных недоучек, лишь по преступной халатности творца Бегемоте ко го (он отвечал в ССХТК за отсев претендентов на звание творца на раннем этапе развития) не вылетевших из Консерватории со второго курса.

Дальше-больше: критик-самозванец стал кри­ тиковать N-ский Музыкальный театр Детской Ра­ дости и его руководителя Петра Сидорова; тогда жена Сидорова, музыковед Черносотенная, заявила, что если Акакий Мокеевич не “примет меры”, то она рассыплет набор своей монографии “Истинное воплощение христианства: N-ские творцы”, пол­ ностью подготовленной к печати и выходившей в издательстве “Сумбур” полуторамиллионным тиражом. Кроме того, сын Акакия Мокеевича, молодой композитор Олег Пустов также стал проявлять признаки неудовольствия: в театре Детской Радости готовилась к постановке его детская опера “Крах Чебурашки”... Музыковеды (а N-ский ССХТК большей частью именно из них и состоял) тоже подняли крик: их, уютно обживших многие N-ские газеты, молодой нахал стал нагло вытеснять с газетных полос...

А на позавчерашнем банкете после триум­ фального концерта (который так великолепно отрецензировала Поддых-Заде), отведя Пустова за рукав в сторонку и непрерывно озираясь по сторонам, Шкалик, понизив писклявый голосок, сообщил Акакию Мокеевичу о том, что сам товарищ председатель - или его сын, или протеже - неважно;

но они имеют реальную возможность принять участие в грандиозном проекте, задуманном Абдуллой Урюковичем. Однако, примкнув к ведущей в мире Дзержинской опере... - Тут Шкалик перешел на какой-то птичий, присви­ стывающий шепот, и больше никому ничего расслышать не удалось. Совсем близко стоявшие композиторы смогли различить только что-то вроде:

“Вы понимаете, что мы, со своей стороны, должны...” - и в конце: “Но об этом никто, никто не должен знать!...” В общем, Акакий Мокеевич Пустов пришел к выводу: с Шульженко надо что-то делать; на альянс с ним против Бесноватого в данном случае уже надеяться не приходилось; но консолидация с Абдуллой У рю ковичем против строптивого выскочки как раз-таки сулила некоторые выгоды, причем достаточно конкретные.

- С прессой надо работать... - неопределенно протянул Акакий Мокеевич.

И опять мудрого товарища Пустова окружающие поняли без слов.

- Нет статьи - нет проблемы! - слегка запле­ тающимся языком заявил композитор Тайманский, уже откровенно хлеставший какую-то гадость прямо из горлышка своей фляжки и довольно рискованно, на манер Ш алтая-Болтая, раскачивавшийся на столе.

- С газетой “Измена” должны поработать коллеги; скажу так: нам обещано; - плаксиво сообщил Шавккель. - А газету “У речки” я беру на себя - но без вашей, коллеги, помощи, гарантии я дать не могу...

- Я близка уже к написанию письма! выпрямив покатую спину, выпалила вдруг все молчавшая Вореквицкая.

- Поработаю устно... - пропищал Шкалик.

- Я выступлю со статьей, и все увидят, что такое настоящая работа мысли в сравнении с гадкими измышлениями недостойных, которые - и это будет видно, если мы просто противопоставим, поставим рядом... - горячо понесла Поддых-Заде;

ее изрытое оспой лицо приняло вдруг фиолетовый оттенок.

- Ставить рядом как раз и не требуется... тихо и как бы задумчиво сказал Пустов.

- Аллах акбар! - решительно пискнул из своего кресла Ш калик, требовательно посмотрев на Пустова.

- Ох, и не говорите! - с тяжелым вздохом молвил Акакий Мокеевич, сняв очки и потирая переносицу.

- Ах, да пусть Аллах хоть нам поможет! - побабьи запричитала Вореквицкая.

- Акбар, акбар! - согласно забубнили Шавккель с Тайманским.

- Аллах акбар! - истерично привизгнула Зарема Поддых-Заде.

• • • • •...В диспетчерском зале аэропорта Братиславы царил переполох: свалившийся, как снег на голову, какой-то чартерный рейс А эрофлота просил экстренной посадки и реанимационную машину “Скорой помощи” - у кого-то из пассажиров случился острый приступ сердечной недоста­ точности. Экипаж, судя по всему, был неопытный, из какой-то глухомани - и сейчас самолет “вели” сразу три диспетчера, один из которых, к счастью, очень хорошо говорил по-русски. Лишь только ТУсовершил, в конце концов, благополучную посадку, на борт, выскочив из завывающей сиреной санитарной машины, по аварийному складному трапу заспешили врач и два санитара с носилками.

В носовой части салона их взорам представился багроволицый тучный мужчина апоплексического телосложения, покоившийся на откинутом кресле без каких-либо признаков жизни - если не считать явственного запаха алкоголя. Несколько человек, бестолку крутивш иеся вокруг и в без того невеликом пространстве, твердили лишь: “Сердце, сердце!..” - да тыкали себе пальцем в левую сторону груди. Ввиду невообразимой тесноты и духоты (кондиционер в лайнере не работал), словацкие медики, сделав пациенту по внутри­ венной и подкожной инъекции неких заграничных препаратов, загрузили его тело на носилки - решив, очевидно, не теряя даром времени все необходимые действия продолжить в реанимобиле по пути в госпиталь.

- Дас ист куоре? - очень серьезно спросил врачей стриж ен ы й под “длинны й горш ок” долговязы й и невзрачный мужчина в дурно скроенном пиджаке.

- Дас ист пиздец! Ха-ха-ха-ха! - послышался пронзительный и громкий хохот из второго ряда кресел. И, поймав на себе недоуменный взгляд врачей, курносенький и широкоротый человек с неопрятными крашеными волосами, одетый в красную майку с надписью “Playboy”, как-то гаденько улыбнувшись, любезно пояснил:

- Капут. Морто.

Стаккаки Драчулос (а именно он давал врачам разъяснения о состоянии пострадавшего) был, кстати, недалек от истины - ибо Антон Флаконыч О гурцов, упившись в самолете до какой-то невообразимой, не веданной им ранее стадии, был уже действительно близок к тому, чтобы, как говорится, встретиться с праотцами. Как это случилось, он не знал и сам - в этот злополучный день все, вроде бы, шло как обычно: похмелившись утречком баночкой пива “Хольстен”, он отправился на работу - где, в ожидании гостей с местного трактороремонтного завода (там обычно N-ская опера размещала заказы на декорации), “полирнул” утреннее пиво двумя стопочками “Абсолюта”.

Гости, не обманувшие ожиданий, прибыли с двумя бутылками коньяка “Арарат” - которые как-то незаметно, за разговором, и опустели. Вскоре после ухода заводчан в кабинет товарища Огурцова пож аловала Анита Киви - представительница фирмы “Примус”, бойко лопотавшая по-русски (за что ее Антон Флаконыч и привечал). Анита приволокла пачку каких-то контрактов на подпись (Абдулла Урюкович, просматривая все бумаги, сам почти никогда ничего не подписывал, оставляя это право Огурцову - и подобное проявление уважения тоже очень нравилось Антону Флаконычу). Киви, однако, тоже явилась не с пустыми руками: и товарищ Огурцов всласть воздал должное джину “Бифитер”, до которого был огромный охотник.

Тоник Огурцов не любил ( “горький он какой-то!”)

- и потому пил чистый джин. За приятной беседой (товарищ Огурцов все щипал Аниту за попку, а она заливисто хохотала, приговаривая: “Ой, как ви стразтний!” - и это льстило директору) литрушка джина, что называется, “рассосалась” - хотя Анита Киви как раз больше налегала на тоник. Затем он подписал те бумажки, что она принесла: по традиции, заведенной Бесноватым, основное содержание документов было заклеено тонкой бумагой ( “Я хочу радовать вас неожиданными успехами!” - говорил ему Абдулла) - а в сущности, Огурцову было глубоко наплевать на содержание всяких там контрактов, в которых он все равно ничего не понимал; потомственный, породистый управленец, Антон Флаконыч, после десяти лет работы “в культуре”, не знал, чем отличаются опера и балет, и тем необычайно гордился.

Ну, а после напряженного трудового дня, пообедав с администратором Есауловым (обедали бутербродиками с семгой и водкой “Жириновский” пополам с вермутом “Торино”), товарищ Огурцов, загрузившись в свою служебную “Волгу”, отпра­ вился в N-ский аэропорт “Полянки”, откуда оперная труппа Дзержинского театра специальным чартерным рейсом отправлялась нынче на гастроли во Францию и Италию.

В аэропорту мурыжили долго: у самолета, выделенного для чартера N-ским управлением гражданской авиации, оказались неисправны рули высоты; не без скандалов был найден другой лайнер - но выяснилось, что у того не работает одна турбина. Пока ремонтники, матерясь и с неохотой, чинили какой-то насос, товарищ Огурцов, непонятным образом проникнув в ложу бизнескласса, дегустировал там халявные виски и коньяки.

Когда объявили готовность к посадке, он спустился вниз, но вылет вновь задерживался:

сначала к себе на квартиру спешно отправился виолончелист Заливайло, позабывший паспорт на инструмент, без которого таможня наотрез отка­ залась выпускать его виолончель за границу; затем все бросились искать сопрано Галю Парамонову (испугавшись, что оставила утюг включенным, она решила на всякий случай проверить это и съездила домой); все это время Антон Флаконыч провел у стойки бара, попивая водочку с администратором Колей Поленовым.

В общем, предшествовал несчастью вполне заурядный рабочий день, каких в жизни директора было великое множество. Но как только табло “Не курить! Пристегнуть ремни!” погасло и товарищ Огурцов, возгласив тост за удачный взлет, заглотил лю безно поднесенную Залуп иловы м стопку “Московской”, в глазах его потемнело - и издав короткий хрип, Антон Флаконыч бесформенно обмяк в кресле.

... f i одном из живописнейших мест старого N-ска - саду имени Ноги Мересьева - затерявшись в бурных зарослях тополей и старых каштанов, помещалось небольшое симпатичное строение.

Спроектированное и построенное на заре Советской власти, первоначально оно служило помещением N-скому специальному детскому саду-интернату для детей с замедленным интеллектуальным развитием

- но дети быстро выросли, и посему уже довольно давно в домике располагалась редакция N-ской молодежной газеты “Измена”.

Редактор газеты, Глафира Тележная, возгла­ вившая издание на заре перестройки в результате свободных выборов, славилась своей демокра­ тичностью, - поэтому дверь в ее кабинет (в прошлом - комнату старшей нянечки) была всегда раскрыта настежь.

Миновав без остановки комнату подгото­ вительной группы, где теперь был отдел инфор­ мации (к глубокому разочарованию кучковавшихся там корреспондентов), морщинистая, но энергичная старушка, минутой раньше подъехавшая к редакции на микроавтобусе с надписью “Телевидение”, устремилась именно в эту дверь.

Надо сказать, что корреспонденты газеты “Измена” чертовски далеки были от культурной жизни родного N-ска - но если бы дело обстояло иначе, в старушонке этой они бы без труда признали Наталью Замшелую, ведущую знаме­ нитого цикла музыкальных передач “С ноткой по жизни” и приложения к нему “С мира по нотке”, регулярно транслировавшихся российским телеви­ дением. Кроме того, в последнее время она организовала еще одну передачу - “За кулисами Дзержинской оперы”, пользовавшуюся в городе заслуженной популярностью.

- “Ах, можно, я дверь прикрою - что-то дует?”



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" СОВРЕМЕННАЯ НАУКА И ИННОВАЦИИ Научный журнал Выпуск № 1 (17), 2017 Выходит 4 раза в год ISSN 2307-910Х Ставрополь – Пятигорск СОВРЕМЕННАЯ...»

«Пенсионный фонд Российской Федерации О Стратегии развития пенсионной системы РФ до 2030 года (в вопросах и ответах) Октябрь, 2012 г. г. Омск Стратегия долгосрочного развития пенсионной системы РФ (разработана в соответствии с Указом Президента РФ от 07.05.2012 года №597) ЗАДАЧИ РЕФОРМИРОВАНИЯ ПЕНСИОННОЙ СИСТЕМЫ РФ: обеспечение коэффициента...»

«Введение Эта книга является продолжением опубликованной в 2015 году работы, посвященной Александровскому дворцу Царского Села1. Обращение к истории Александровского парка с его мног...»

«НОУ ВПО "Институт экономики и управления" (г. Пятигорск) Кафедра "Гуманитарных и социально-экономических дисциплин" УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС Часть 1 ИСТОРИЯ ЭКОНОМИКИ (название курса, дисциплины) для студентов специальности 080507.65 Менеджмент организации дне...»

«"Эхо планеты".-2012.-17-23 мая.-№18.-С.11-13. Страна, где лю бят и уваж аю т Россию Алексей Власов В конце мая в Баку состоится конкурс "Евровидение", и на несколько дней Азербайджан превратится в своеобразный центр притяжения для меломанов с разных континентов. А между тем для многих европейцев история и современ...»

«М. Пляцковский "РОСМЭН" М. Пляцковский Художник А. Резников Москва " Р О С М Э Н " 1997 ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ О д и н пират случайно с п а с с я со своего тонущего к о р а б л я. П л ы л п...»

«Национальный правовой Интернет-портал Республики Беларусь, 07.02.2017, 8/31536 ПОСТАНОВЛЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ 5 декабря 2016 г. № 122 Об утверждении...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Зав. кафедрой Председатель ГЭК, Истории западноевропейской и русской культуры д. и. н. Щелинский В.Е. Цыпкин Д.О. // // Выпускная квалификационная работа на тему: РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ВОЙНЫ XI...»

«АННОТАЦИЯ ДИСЦИПЛИНЫ НАЗВАНИЕ ДИСЦИПЛИНЫ БАЗОВАЯ ЧАСТЬ Сущность, формы, функции исторического знания. Особенности исторического развития России в период средневековья. Российская империя в новое время: История реформы и революции. Советская Россия и Российская Федерация: основные проблемы и пути развития. Коммуникати...»

«РЕКОМЕНДУЮЩИЕ СИСТЕМЫ Гниломедов Иван, гр. 3538 Васильева Екатерина, гр. 3539 Оглавление: 1. Предисловие 2. Немного истории 3. Применение 4. Постановка задачи 5. Функциональность рекомендующих систем 6. Алгоритмы рекомендаций 6.1 Оценка похожести пользователей 6.2 Оценка похожест...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES Institute for Linguistic Studies ACTA LINGUISTICA PETROPOLITANA TRANSACTIONS OF THE INSTITUTE FOR LINGUISTIC STUDIES Vol. II...»

«МОСКОВСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ ДЛЯ XXI ВЕКА IХ Международная научная конференция Москва, 15–17 ноября 2012 г. Доклады и материалы Секция 7 ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ Москва Издательство Московск...»

«История государства и права зарубежных стран Учебник для студентов юридических вузов и факультетов Часть 2 Издание второе, стереотипное Рекомендован Министерством общего и профессионального образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обу...»

«326 2. Вельцер Х. История, память и современность прошлого. Память как арена политической борьбы // Неприкосновенный запас. — 2005. — № 2–3 (40–41). — С. 28–35. — URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ vel3.html (дата обращения: 17.03.2016).3. Репина Л. П. Коллективная память и мифы исторического сознания // Сот...»

«ЛЕНИНГРАДСКИИ ОРДЕНА ЛЕНИНА И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ rосУДАРСТВЕННЫИ ~'НИВЕРСИТЕТ именн А. А. ЖДАНОВЛ r. л. Куроатов ИСТОРИЯ ВИЗАНТИИ (ИСТОРИОГРАФИЯ) Допущено в качестве учебного пособия Минuстерство.м высшего и среднего специального образования РСФСР ИЗДАТЕЛЬСТ...»

«ВЕСТНИК ПЕРМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2013 История Выпуск 3 (23) УДК 070:930.2 "ГУБЕРНСКИЕ ВЕДОМОСТИ" В СОВЕТСКОЙ И ПОСТСОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ: ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИЗУЧЕНИЯ В.В. Шевцов Томский государственный университет, 634050, г. Томск, пр. Ленина, 36 totleben@yandex.ru Представле...»

«И. Б. Михаловский АРХИТЕКТУРНЫЕ ФОРМЫ АНТИЧНОСТИ Книга доступна в электронной библиотечной системе biblio-online.ru Москва Юрайт 2017 УДК 72 ББК 38.4 М69 Автор: Михаловский Иосиф Болеславович (1866—1939) — русский и советский архитектор, историк архитектуры. Михаловский, И. Б. М69...»

«Социальный проект "Военно-патриотический клуб "Сокол"" (Воспитание патриотизма и развитие у молодежи интереса к изучению истории Отечества) Участники проекта: Солодова Виктория Новикова Мария Моторыгина Александрина Мишакина Наталья Координатор проекта: Михайлова О.В.Учитель информатики 20142015 учебный год Давайте знакомить...»

«RU 2 446 178 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК C08F 120/14 (2006.01) B01J 31/22 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2010149929/04, 07.12.2010 (72) Автор(ы): Исламова Регина Маратовна (RU),...»

«Easy PDF Copyright © 1998,2004 Visage Software This document was created with FREE version of Easy PDF.Please visit http://www.visagesoft.com for more details Б. Е. ФРОЛОВ К ИСТОРИИ РЕСТАВРАЦИИ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ СООРУЖЕНИЙ ЕКАТЕРИНОДАРСКОЙ КРЕПОСТИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ Х1Х ВЕКА "В осевших и поросших колючко...»

«Синельникова Елена Николаевна Образы ушедшей России в периодической печати русского зарубежья 1920-1930-х годов Специальность 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учёной степени кандидата историч...»

«Вестник ПСТГУ IV: Педагогика. Психология 2012. Вып. 3 (26). С. 43–67 ИСТОРИКО-ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА РАЗВИТИЯ ТЕОРИИ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОГО ВОСПИТАНИЯ ДЕТЕЙ ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА О. М. ПОТАПОВСКАЯ В статье, открывающей цикл публикаций, посвященных проблемам духовнонравственного воспитания детей дошкольного во...»

«ДОР 2013 – 3 ИС № 27 т.: 3.1 1 ПРОБЛЕМЫ интеллектуальной эмиграции из России: история, состояние. Обзор текущей литературы Обзор публикаций [1-10] посвящен анализу явления "утечки мозгов" из России, его...»

«Нигалатий Мария Евгеньевна ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА В ОБЛАСТИ ОБРАЗОВАНИЯ В ЦАРСТВЕ ПОЛЬСКОМ В 60-е – сер. 70-х гг. XIX в.: НАЧАЛЬНОЕ И СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ Раздел 07.00.00 – Исторические науки Специальность 07.00.03 – Всеобщая история (новое и новейшее время) Автореферат диссертации на соискание ученой степени канди...»

«Вестник Томского государственного университета Философия. Социология. Политология. 2014. № 2 (26) УДК 304.2 А.П. Никитин БОЖЕСТВЕННОЕ И ДЬЯВОЛЬСКОЕ В ДЕНЬГАХ* Исследуется амбивалентность представлений о деньгах. С одной стороны, универсальность денег и их преобразующая сила, а также тенден...»

«1. ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА 1.1. МЕСТО ДИСЦИПЛИНЫ В СТРУКТУРЕ ООП Дисциплина "Теория и история права и государства; история учений о праве и государстве" входит в раздел базовых дисциплин образовательной составляющей основной профессиональной образовательной программы послевузо...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ТУВИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ОНДАР Ирина Олеговна ГЕНЕЗИС И ТРАНСФОРМАЦИЯ ТУВИНСКОГО ТАНЦА В К...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Сибирский государственный университет геосистем и технологий" (СГУГиТ) УТВЕРЖДАЮ Проректор по УР В.И.Обиденко "28" июня 2016 г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦ...»

«Березова С.А., Пуцко В.Г. ГРЕЧЕСКАЯ СЕРЕБРЯНАЯ РИПИДА 1686 г. ИЗ НЕЖИНА Среди произведений греческого ювелирного искусства ХVII в., хранящихся в Музее исторических драгоценностей Украины в Киеве, особое внимание привлекает представленная в экспозиции ажурная серебряная рипида (инв. № ДМ-2341). Она поступила в...»

«Рецензии Justin Martyr. Apologie pour les Chrtienes / Ch. Munier, intr., text crit., trad., not. P.: Cerf, 2006 (SC; 507). 392 p. В серии "Христианские источники" вышло новое издание Апологий мч. Иустина Философа, подготовленное Шарлем Мюнье и содержащее наряду с критическим текстом перевод Апологий на французский я...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.