WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |

«Памяти Вадима Эразмовича Вацуро f _ % /Щ! Этой книгой Государственн ы й Пуш­ кинский театральный центр в Санкт-Петербурге продолжает издание уникального четырехтомника, впервые предлагающего ...»

-- [ Страница 1 ] --

Памяти

Вадима Эразмовича Вацуро

f _____ %

/Щ!

Этой книгой Государственн ы й Пуш­

кинский театральный центр в Санкт-Петербурге продолжает издание уникального

четырехтомника, впервые предлагающего

читателю полный свод литературно-критических отзывов о Пушкине, вышедших при

его жизни.

т

Каждое следующее издание серии призвано

открывать новые и неожиданные научные,

исторические и художественные аспекты

пушкинского творчества.

Редколлегия:

В. Б. Бухаев A. Вуд (Великобритания) B. С. Непомнящий B. Э. Рецептер (редактор серии) И. П. Саутов C. А. Фомичев М. М. Шемякин

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПУШКИНСКИЙ ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЦЕНТР В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

ПУШКИН

В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

1828-1830 Под общей редакцией Е. О. Ларионовой & ___ \ /В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ФЕДЕРАЛЬНАЯ ПРОГРАММА КНИГОИЗДАНИЯ РОССИИ

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Е. О. Ларионовой

СОСТАВЛЕНИЕ, ПОДГОТОВКА ТЕКСТОВ. КОММЕНТАРИИ:

A. М. Березкин B. Э. Вацуро C. В. Денисенко О. Н. Золотова Т. А. Китанина Т. И. Краснобородько Е. О. Ларионова Е. В. Лудилова Г. Е. Потапова А. И. Рогова С. Б. Федотова

РЕЦЕНЗЕНТЫ:

доктор филологических наук В. Д. Рак доктор филологических наук С. А. Фомичев РЕДАКТОР О. Э. Карпеева

ХУДОЖНИК СЕРИИ

А. В. Дзяк Научная подготовка издания осуществлена по гранту РГНФ № 99-04-00390а Издание осуществлено при поддержке Министерства культуры Российской Федерации ISBN 5-85080-027-8 © Е. О. Ларионова, вступительная статья. 2001 © Коллектив авторов, составление, подготовка текстов, комментарии, 2001 © А. В. Дзяк, оформление, 2001 © Государственный Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге, 2001 «УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

(Журнальные отношения Пушкина в 1828—1830 гг.) К началу 1828 г. русское общество, казалось, наконец преодолело кризис 1825 г. Виселица на Кронверке Петропавловской крепости стала хотя и ближайшей, но уже историей, а существование сотни каторжников — повседневностью, частной трагедией отдельных семей. В обществе укоре­ нилось непонятно как возникшее и на чем основанное убеждение, что новое царствование несет России обновление, что грядут важнейшие пре­ образования, тщетно ожидавшиеся от покойного императора, что новый царь бодр, деятелен, честен и справедлив. Впрочем, некоторые начинания Николая на первых порах (перемены в министерствах, инспекции и вскры­ тие злоупотреблений в важнейших государственных учреждениях, создание специальных комитетов для разработки реформ — военных, образователь­ ной системы и т. д.) способствовали общему оптимизму.

Пушкин, волею нового императора возвращенный из михайловской ссылки, также был не чужд иллюзий и готов деятельно сотрудничать с властью. Окончательно укрепившаяся за ним в годы ссылки слава первого поэта России, силу которой он почувствовал в первые же дни пребывания в Москве в сентябре 1826 г., налагала уже на него обязанности человека общественного. Его симпатии к молодому императору также, думается, были вполне искренни. Новая позиция поэта была открыто заявлена в «Стансах* («В надежде славы и добра...»), написанных в декабре 1826 г.

Впрочем, сохранить изначальные иллюзии и симпатии с течением времени оказалось не так уж легко.





Прежде всего, Пушкин сразу же почувствовал всю тяжесть император­ ской милости: личная цензура императора делала публикацию произведений поэта совершенно затруднительной. После получения очередного письма Бенкендорфа Пушкин был вынужден остановить печатание всех своих сочинений1 Ему запрещались, однако, не только публикации, но и пуб­.

личное чтение новых произведений, не прошедших высочайшую цензуру.

Это касалось трагедии «Борис Годунов», которую Пушкин несколько раз в сентябре— октябре 1826 г. читал в Москве. Судьба трагедии, центрального произведения творчества Пушкина 1820-х гг., не могла не занимать поэта в первую очередь. Некогда друзья поэта, а может быть, и сам Пушкин, 1 См. письмо Пушкина к М. П. Погодину от 29 ноября 1826 г. — XIII, 307.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

надеялись что покойный царь его «простит за трагедию»1. Новый император «изволил прочесть оную с большим удовольствием», но рекомендовал переделать ее «в историческую повесть или роман на подобие Вальтера Скотта»2. Вторичное представление трагедии высочайшему цензору в 1829 г.

вновь вызвало требование перемены некоторых мест, «слишком тривиаль­ ных». Только после новых настоятельных просьб поэта 28 апреля 1830 г.

было получено дозволение издать трагедию «под его собственной ответст­ венностью»3. В отношении же печатания мелких своих сочинений Пушкин уже к 1828 г. начал прибегать к некоторым хитростям, таким как, например, полуанонимная публикация «Отрывков из писем, мыслей и замечаний» и стихотворения «Череп» в «Северных цветах» на 1828 г.4 Кроме того, вы­ сочайшая цензура вовсе не освобождала от общей. Общая же, несмотря на принятие в апреле 1828 г. либерального цензурного устава, в значи­ тельной мере негласно контролировалась III Отделением.

Деятельность Пушкина в «государственной» сфере тоже не имела успеха.

Написанная по заказу царя записка «О народном воспитании» вызвала неудовольствие Николая, которое было высказано поэту Бенкендорфом в достаточно резком письме. «Его величество при сем заметить изволил, — писал шеф жандармов, — что принятое Вами правило, будто бы просве­ щение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравствен­ ность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному»5. Это было кратким изло­ жением идеологических основ нового царствования, за распространением которых в обществе также должно было следить созданное императором III Отделение, получавшее все новые и новые властные полномочия. Внут­ ренний режим неприметно ужесточался. «Да помолись же европейскому Богу, чтобы он призвал меня на свое лоно, на свой просвещенный кон­ тинент! — взывал Вяземский к А. И. Тургеневу. — Я, право, здесь, как несчастный Робинсон, брошенный на острове, окруженном океаном вар­ варства и скуки»6.

На этом общем фоне складывались новые литературные отношения Пушкина.

*** Пушкинский литературный круг по-прежнему не имел своего издания.

К 1828 г. его отсутствие стало очевиднее, чем когда-либо. Прежде всего, за 1827 г. существенно осложнились отношения Пушкина с издателями

–  –  –

«Московского вестника». Журнал, рождение которого Пушкин год назад горячо приветствовал и в котором обещал печатать большую часть своих новых сочинений, не стал для него «своим». В молодых «любомудрах», юношах образованных и принадлежащих к хорошему обществу, к тому же восторженно встретивших поэта в сентябре 1826 г. в Москве, Пушкин, казалось, нашел литературных единомышленников. Осенью 1826 г. он на­ стоятельно призывал Вяземского прекратить сотрудничество с Полевым, который, по его мнению, не удовлетворял двум требованиям к издателю:

«1) знать грамматику русскую 2) писать со смыслом» и которому «невоз­ можно доверить издания журнала, освященного нашими именами», и объ­ единиться с «любомудрами». «Надо завладеть одним журналом, — считал Пушкин, — и царствовать самовластно и единовластно». Сначала он пред­ полагал даже быть «хозяином нового журнала»1 Однако первоначальные.

иллюзии Пушкина быстро рассеялись. Во-первых, он стал даже не соиз­ дателем, а просто одним из сотрудников «Московского вестника». Во-вто­ рых, журнал не оправдал коммерческих ожиданий Пушкина, при том что сами эти ожидания вызывали глухое раздражение «любомудров», откро­ венно осуждавших меркантилизм поэта. Наконец, в третьих, между ними наметились достаточно глубокие эстетические разногласия. «Любомудры»

требовали «мысли» и «философичности» в духе новейших немецких иде­ алистических учений, они даже не задумывались об имманентной цели поэзии, об отсутствии внеположенного смысла литературной деятельности, о том, что (говоря словами Пушкина) «критике нет нужды разбирать, что стихотворец описывает, но как описывает»2.

Кроме того, вся французская литературная составляющая пушкинской поэтической системы — стихия легкой поэзии, вольтерьянское остроумие и острословие в сочетании с рационалистическим субстратом просветительской эстетики — вообще, повидимому, оставалась чуждой и неприемлемой для «любомудров». Бли­ жайшие друзья и литературные единомышленники поэта — Дельвиг, Вя­ земский и др., отчасти даже и более знакомый им Баратынский, — вос­ принимались москвичами как пушкинские эпигоны, творцы гладкой, правильной, но «бездумной» и, с их точки зрения, не имеющей будущего поэзии3. Пушкин, в свою очередь, иронизировал над тяжеловесной уче­ ностью своих журнальных соратников. «Ты пеняешь мне за “Московский вестник” — и за немецкую метафизику, — писал он Дельвигу 2 марта 1827 г. из Москвы. — Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребята теплые, упрямые; поп свое, а черт свое. Я говорю:

господа, охота вам из пустого в порожнее переливать — все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы... — “Московский вестник” сидит в яме и спрашивает: веревка вещь какая?

... А время вещь такая, которую с никаким “Вестником” не стану я терять. Им же хуже, если они меня не слушают» (XIII, 320)4. В то же 1 См. письмо к Вяземскому от 9 ноября 1826 г. — XIII, 304.

2 Проект предисловия к VIII и IX главам «Евгения Онегина» — VI, 540; паст, изд., с. 306.

3 См., например: Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 216—217 (автор раздела В. Э. Вацуро).

4 Ср. в дневниковой записи М. П. Погодина 4 марта 1827 г.: «К Пушкину — декламировал против философии, а я пе мог возражать дельно и больше молчал, хотя очень уверен в нелепости им говореппого» (П. в восп. Т. 2. С. 15).

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

время и «любомудры» пытались всеми силами удержать Пушкина при себе, и Пушкин не торопился расстаться с «Вестником»1.

Осложнение отношений Пушкина с «Московским вестником» шло на фоне конфликта в самой редакции журнала. Осенью 1827 г. круг ведущих сотрудников выдвинул редактору «Вестника» М. П. Погодину «ультима­ тум», требуя фактического соредакторства С. П. Шевырева. Шевырев стре­ мился «оживить» журнал, в частности за счет текущей критики и лите­ ратурной полемики; не случайно его поддерживали В. П. Титов и В. Ф. Одоевский, уже несколько времени жившие в Петербурге, успевшие осмотреться и сориентироваться в петербургском литературном мире, в общих чертах определить свою «партийность» и желавшие вывести «Вест­ ник» на арену большой журналистики. Погодин, мучительно переживавший отсутствие внутреннего равенства со своими литературными соратниками, был вынужден согласиться, обнажив свое болезненное самолюбие, как всегда, лишь на страницах дневника2.

С приходом Шевырева, опубликовавшего в первом же номере «Мос­ ковского вестника» 1828 г. «Обозрение русской словесности за 1827-й год»

с резкой критикой сочинений Булгарина, журнал, как и ожидалось, был вовлечен в бурную журнальную полемику3, которая продолжалась весь год.

Погодин, в момент появления статьи находившийся в Петербурге и вполне дружелюбно общавшийся с Булгариным, разумеется, этой полемике не сочувствовал и даже по мере сил старался ее потушить. «Зачем баловать мальчика, который кусает себе ногти», — мотивировал он свое нежелание поддерживать Шевырева4. Однако и Пушкин не поддержал войну с «Се­ верной пчелой»: антибулгаринские выступления Шевырева в пушкинском окружении были встречены с достаточной долей иронии. «О герой Ше­ вырев! О витязь великосердый! — подвизайся, подвизайся!» — писал Пушкин 19 февраля 1828 г. Погодину (XIV, 5). Дельвиг, проезжавший в конце января через Москву и повидавшийся с «низшей братией москов­ ской», сообщал Пушкину 18 февраля: «Видел я поющих, вопиющих, взы­ вающих и глаголющих. Шевырев пел, вопиял и взывал, но не глаголил;

гнев противу “Северной пчелы” носил его на крилиях ветра, он не касался до земли, разве изредка носками сапожными» (XIV, 4). Думается, дело было не в том, что Пушкин считал упреки Шевырева Булгарину неспра­ ведливыми или необоснованными, — некоторое время спустя совершенно такая же критика открыто зазвучала из ближайшего пушкинского круга.

Личные симпатии поэта тоже, надо полагать, были на стороне Шевырева.

1 «Вспомни, что у меня па руках “Московский вестник” и что я не могу его оставить па произвол судьбы и Погодина», — писал Пушкин Дельвигу 31 июля 1827 г. из Михайловского (XIII, 334).

2 См.: П. в восп. Т. 2. С. 16.

3 О реакции па «Обозрение» Шевырева см. подробнее паст, изд., с. 336-337.

4 Барсуков. Т. 2. С. 169; о постоянных впутриредакциоппых разногласиях Погодина с Шсвыревым см. там же, с. 178—179. Погодин и в дальнейшем не переставал упрекать своих сотрудников за полемику 1828 г. В письме к Шевыреву от 26 сентября 1829 г. он сетовал: «Как мне жаль, горько, что я по обстоятельствам принужден действовать на низком поприще с презренными бойцами. Говорил я вам, господа, что пс должно нападать па них до тех пор, пока сами пс представим чего-либо важного. Вы пс послушались меня и компрометировались. Ну, скажи мне, прав ли я был?» (РА. 1882. № 5. С. 111—112).

УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

Когда «Московский вестник» напечатал письмо Гёте с одобрением шевыревской статьи о «Фаусте», Пушкин, например, писал Погодину: «Честь и слава милому нашему Шевыреву! Вы прекрасно сделали, что напечатали письмо нашего Германского Патриарха. Оно, надеюсь, даст Шевыреву более весу во мнении общем. А того-то нам и надобно. Пора уму и знаниям вытеснить Булгарина и Федорова»1. Но ссора Шевырева с Булгариным была явно несвоевременна и нарушала атмосферу всеобщего примирения, складывавшуюся к началу 1828 г. в русской литературе и журналистике.

Пушкинская ирония скрывала под собой и внутренние расхождения с редакцией «Московского вестника», и нежелание быть втянутым на стороне москвичей в литературный скандал.

Двойственность в отношениях Пушкина с большей частью «любомуд­ ров» — взаимная симпатия и одновременно отталкивание и непонимание — существовала и в дальнейшем. Попадающие в Петербург москвичи — Д. В. Веневитинов, В. Ф. Одоевский, В. П. Титов, Шевырев, И. В. Кире­ евский — неизменно оказывались в орбите пушкинского круга и начинали в той или иной мере испытывать личное и литературное влияние Пушкина.

При этом Пушкин совершенно не соответствовал представлениям «любо­ мудров» о том, каким должен быть национальный поэтический гений, достойный олицетворять Россию в кругу европейских литератур: Пушкин не производил на них впечатления человека ученого и вообще способного к последовательному труду, он искал не уединенных занятий, а рассеяния и светского общества; москвичей шокировало бытовое поведение поэта — беспрестанно сменявшиеся любовные увлечения и ожесточенная карточная игра2. Сомнения, охватывавшие «любомудров» относительно Пушкина, на­ ходили богатую пищу и в общем мнении, звучащем в эти годы, как правило, 1 Письмо от 1 июля 1828 г. — XIV, 21. О шевырсвском разборе «Фауста» и отклике Гете см. подробнее: Мани Ю. В. Русская философская эстетика (1820—1830-с годы).

М., 1969. С. 1 5 6 -1 5 9.

2 Ср. в письме В. П. Титова к сотрудникам «Московского вестника» от 18 июля 1827 г.: «Что касается Пушкина, величайшая услуга, какую бы я мог оказать вам, эго бы держать его в узде; да не имею к тому способов. Дома оп бывает только в 9-ть утра, а я в это время иду па службу царскую; в гостях бывает только в клубе, куда входить пс имею права. К тому же с ним надобно нянчиться, до чего я пе охотник и пе мастер» (ЛН. М., 1934. Т. 16—18. С. 694); в письме М. П. Погодина к С. П. Шевыреву от 28 апреля 1829 г.: «Пушкин собирается писать историю Малороссии; по я пс думаю, чтобы оп был способен к труду медленному и часто мелочному по необходимости. Он теперь увивается в Москве около Ушаковых»

(РА. 1882. № 5. С. 80—81); в дневниковой записи С. П. Шевырева 19 октября 1830 г.: «В Пушкине тип чисто русский, Пушкин — гений с запоем: это явление только в России и возможно. Оно есть следствие нашего климата и правительства или воспитания, что все равно. У пас в доме был столяр — гений: запри его и не давай ему пить вина, оп мастерски работает, по продал работу, получил деньги — в кабак, пьет запоем и никуда пс годится. Пушкин выражает тот же тип, по в высших благороднейших чертах, по в высшем значении, в X IX веке, в образованной европейски России, в лучшем кругу се общества. Император Александр запер его в ссылку, он отрезвился и написал “Бориса”. Николай дал ему волю, и это нагубпо для сто гения» (Лиииичеико Я. Из дневника С. П. Шевырева / / Известия Одесского библиографического общества. 1913. Т. 2, вып. 2. С. 54). Некоторые важные аспекты взаимоотношений Пушкина с группой «Московского вестника» проанализированы в работе H. Н. Мазур «Пушкин и “московские юноши”: Вокруг проблемы гения (1820-е годы)» (Пушкинские чтения в Стенфорде. М., 2001 (в печати)).

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

не в пользу поэта. «...Мне кажется, — писала в ноябре 1828 г. А. П. Го­ лицына П. А. Вяземскому, — с некоторого времени стало слишком оче­ видно, что он пишет стихи только для денег, и у меня создается впечатление, что его поэма “Онегин” так затрудняет его, что постоянно замечаешь, что он пишет без плана, без цели, без определенной, установившейся идеи. Он будет злоупотреблять своими возможностями сколько сможет, и признаюсь Вам, что я не могу видеть без огорчения, как компрометируется за кар­ точным столом сверкание такой блестящей репутации»1 Сообщая Вязем­.

ским 20 марта 1829 г. об отъезде Пушкина из Петербурга на Кавказ, С. Н. Карамзина замечала: «...что касается нас, то мы мало сожалели о его отъезде, потому что он стал неприятно угрюмым в обществе, проводя дни и ночи за игрой, с мрачной яростью, как говорят.... Каждое новое известие о нем доказывает, что он никогда не вернется на хорошую дорогу, и вызывает огорчение»2.

Нараставший критицизм в отношении литераторов «Московского вест­ ника» к Пушкину3 не мог иногда не прорываться на страницы журнала — пример тому можно видеть хотя бы в сдержанных отзывах Погодина о четвертой и пятой главах «Евгения Онегина»4. И хотя «Вестник» устойчиво сохранял внешнюю лояльность к поэту, Пушкина не могло не задевать возникавшее между ним и москвичами непонимание. 9 декабря 1828 г.

Пушкин читает Погодину стихотворение «Поэт и толпа», первоначально названное им «Чернь». Стихотворение, опубликованное в первой части «Московского вестника» 1829 г., заключало в себе ответ на требования моральной дидактики (нравственной пользы), предъявлявшиеся в том или ином виде к Пушкину, но ответ этот был адресован не только Булгарину и Федорову. Общее отрицание «целесообразности» поэзии, звучавшее в «Поэте и толпе», равным образом относилось и к «любомудрам», с харак­ терными для них, по справедливому наблюдению современного исследо­ вателя, верой в «учительность» литературы, в служение общественному благу, взглядом на творчество как на «социальную функцию» и постоянным «смешением этических и эстетических критериев»5. Интересно, что по­ лемичность стихотворения, видимо, осталась совершенно неясной Погодину, 1 ЛН. М., 1952. Т. 58. С. 84 (оригинал по-фрапц.).

2 ЛН. Т. 1 6 -1 8. С. 8 8 -8 9.

3 До каких пределов он доходил, видно, например, из следующего отзыва Н. А. Мельгуиова, в декабре 1831 г. писавшего Шевыреву: «Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Оп мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту, ибо одно с другим неразлучно. Я пе говорю о Пушкине, творце “Годунова” и пр.; то был другой Пушкин. То был поэт, подававший великие надежды и старавшийся оправдать их. Теперешний Пушкин есть человек, остановившийся па половине своего поприща и который вместо того, чтоб смотреть прямо в лицо Аполлона, оглядывается но сторонам и ищет других божеств, для принесения им в жертву своего дара. Упал,.упал Пушкин, и признаться, мне весьма жаль этого. О честолюбие и златолюбие! Оп избавляет меня от трудов списывать тебе его новые произведения, ибо их пет» (Цит по: Кирпичников А. И.

Между западниками и славянофилами. Н. А. Мельгупов / / Кирпичников А. И.

Очерки по истории повой русской литературы. М., 1903. Т. 2. С. 167—168; то же со сверкой по автографу: Мазур Н. Я. Указ. соч.

4 MB. 1828. Ч. 7, № 4. С. 461—468; подпись: N. N.; наст, изд., с. 42 и 347.

5 См. подробнее в указанной выше работе H. Н. Мазур.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

менее других членов кружка склонному к абстрактным философско-эсте­ тическим спекуляциям. «Прочел мне стихотворение о пользе превосход­ ное», — сделал он запись в дневнике в декабре 1828 г.1 К лету 1828 г. относится неосуществленный замысел «Пира поэтов» — по-видимому, стихотворения, от которого сохранился лишь черновой план:

[Юноша. Председатель пира, тебе и первая чара etc.] С т а р ы й поэт. Благодарю за живость — вы почитаете во мне старость, а не гений — он угас.

Юноша. [Мы] почитаем в тебе твою славу.

С т а р ы й поэт. Что слава? Я ею насладился, но она прошла. Другие времена, другие вдохновенья, другой поэт.

П ер в ы й. Спой нам что-нибудь.

С т а р ы й поэт. Что я вам буду петь?2 Среди юношей «Московского вестника» Пушкин чувствовал себя «ста­ рым поэтом»: они его плохо понимали, ему нечего было для них спеть.

План «Пира поэтов» был записан среди черновиков «Полтавы», над которой поэт работал с апреля 1828 г. Новая поэма, вышедшая в последних числах марта 1829 г., собрала едва ли не большее число критических откликов, чем любое из ранее изданных пушкинских произведений, но вместе с тем именно после ее появления с большей или меньшей очевид­ ностью можно говорить о падении массовой популярности Пушкина. Внеш­ не выдержанная в композиционно-стилистических принципах традицион­ ной романтической поэмы, «Полтава» явилась первой попыткой обновления уже канонизированного жанра. «Большой стиль» эпического полотна, про­ никнутого явным национально-историческим пафосом, в читательском со­ знании плохо сочетался с любовной интригой, мелодраматизм которой был предельно заострен исторической конкретностью деталей. Документально подтвержденная достоверность любовного сюжета создавала несвойственное байронической поэме напряжение внутреннего драматизма в разработке характеров. В болдинских полемических заметках («Опровержение на критики») Пушкин называет «Полтаву» «самой зрелой» из своих сти­ хотворных повестей; он пишет также о «глубокой, трагической тени», пленившей его в изображаемом сюжете и, кажется, прошедшей мимо внимания всех, даже защищавших «Полтаву», критиков3.

Полемика вокруг «Полтавы», мало касаясь собственно литературных, поэтических особенностей поэмы, сосредоточилась главным образом на вопросах исторической точности характеров и психологической достовер­ ности любовной коллизии. Место, отведенное ей в «Опровержении на критики», позволяет предположить, что прием «Полтавы» публикой и критикой вызвал особенно болезненную реакцию поэта. В подтверждение 1 П. в восп. Т. 2. С. 17.

2 ПД 838, л. 17 об.; о датировке плана (июнь 1828 г.) см.: Сстдомирская В. Б. Рабочая тетрадь Пушкина 1828—1833 гг. (ПД № 838). (История заполнения) / / ПИМ. Т. 10.

С. 2 4 2 -2 4 3.

3 См.: XI, 158, 160; наст, изд., с. 289, 291.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

собственной высокой оценки поэмы Пушкин ссылается на мнения Жуков­ ского, Гнедича, Дельвига и Вяземского (XI, 158), — круг людей, в котором можно было рассчитывать на полное понимание, постепенно сужался.

В феврале 1828 г., в связи с критикой четвертой и пятой глав «Онегина», Баратынский писал Пушкину, что «в России поэт только в первых, не­ зрелых своих опытах может надеяться на большой успех», что по мере того, как он становится глубже и оригинальнее, «пишет с большею обду­ манностью, с большим глубокомыслием», он теряет связь с молодыми людьми, ранее находившими в нем «почти свои чувства, почти свои мысли, облеченные в блистательные краски», «он скучен офицерам, а бригадиры с ним не мирятся, потому что стихи его все-таки не проза» (XIV, 6).

В 1830 г. в незавершенной статье о творчестве Баратынского Пушкин почти буквально повторит эти слова. Адресованные теперь самому Бара­ тынскому, они тем не менее звучат неприкрыто автобиографично: «Понятия, чувства 18-летнего поэта еще близки и сродны всякому, молодые читатели понимают его и с восхищением в его произведениях узнают собственные чувства и мысли, выраженные ясно, живо и гармонически. Но лета идут — юный поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются. Песни его уже не те. А читатели те же и разве только сделались холоднее сердцем и равнодушнее к поэзии жизни. Поэт отде­ ляется от них и мало-помалу уединяется совершенно. Он творит — для самого себя и если изредка еще обнародывает свои произведения, то встречает холодность, невнимание и находит отголосок своим звукам только в сердцах некоторых поклонников поэзии, как он уединенных, затерянных в свете» (XI, 185). На этом фоне пушкинский сонет 1830 г. «Поэту»

(«Поэт, не дорожи любовию народной...») приобретает характер продуман­ ной эстетической декларации.

В столь больно задевшей Пушкина полемике вокруг «Полтавы» лите­ раторы, близкие «Московскому вестнику», участвовали минимально — статьями И. В. Киреевского и М. А. Максимовича, появившимися во вто­ ростепенных московских журналах «Галатея» и «Атеней»1. «Московский вестник» не мог уже служить журнальной трибуной даже для «любомуд­ ров»: в 1829 г. вместо двухнедельного журнала стали издаваться литера­ турно-исторические сборники, перешедшие практически в единовластное ведение Погодина. Шевырев уехал за границу, предварительно отрекшись навсегда от журнальной полемики. «Душа просит других занятий — и все ей отвечает: да, — писал он Погодину, попав осенью 1828 г. в Петербург. — Какая прекрасная перспектива в жизни открылась мне здесь. Сколько впечатлений новых, свежих. Я москвич, я литератор, но не журналист»2.

В 1830 г. журнал несколько оживился. В это время острая литературная борьба вокруг «Литературной газеты» заставила Пушкина, забыв о недо­ вольствах и разногласиях, настоятельно искать союзников и объяснять Погодину, что «“Московский вестник” и “Литературная газета” одно и то

–  –  –

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...

же»1. Погодин, однако, не принял протянутой ему руки: «Это не наши;

они смотрели на нас сверху, не хотели помогать нам и ободрить нас; так и мы от них прочь»2. Тем не менее именно на страницах «Вестника»

появились два журнальные выступления в поддержку Пушкина (единст­ венные напечатанные не в «Литературной газете»), правда, оба не принад­ лежали издателю3. Сам Погодин мечтал о дальнейшем журнальном сотруд­ ничестве с Надеждиным: «Московский вестник», несмотря на все труды издателя насчитывавший в феврале 1830 г. всего 250 подписчиков, должен был быть заменен двухнедельным журналом «Фонарь» с тремя прибавле­ ниями, два из которых, «Литературная расправа» (или «Меч и щит») и «Московская вестовщина», были задуманы как полемические и сатиричес­ кие по преимуществу4. Можно с уверенностью предполагать, что совместное надеждинско-погодинское издание по духу «было бы резко антагонистичным пушкинскому литературному кругу. Так кончалось журнальное сотрудни­ чество Пушкина с «московскими юношами».

В конце 1827 г., когда уже явно определились сложности с сотрудни­ чеством Пушкина в «Московском вестнике», потерял свою журнальную трибуну и Вяземский, вынужденный после доносов Булгарина на «Мос­ ковский телеграф» почти прекратить свою работу в журнале Полевого5.

Правда, со следующего, 1828 г. альманах «Северные цветы» начал печатать регулярное обозрение словесности, но в пределах одной годичной обзорной статьи у издателей не было возможности в полной мере определить свою литературную позицию. Альманах не был периодическим изданием и не мог динамично реагировать на меняющуюся литературную ситуацию. По мере того как сужался круг пушкинских литературных единомышленников, как все с большим трудом проникали их мнения на страницы печатных изданий, росла их внутренняя потребность в «своем» регулярном органе.

С этой точки зрения появление «Литературной газеты» было в определен­ ной степени стимулировано неотвратимо надвигавшимся конфликтом пуш­ кинского круга с изданиями Булгарина и Полевого, конфликтом, предве­ щавшим окончательное размежевание литературных партий в русской сло­ весности.

*** Во второй половине 1820-х гг. в русской литературной практике опре­ делились некоторые тенденции, ставшие в последующее десятилетие едва ли не определяющими в развитии журналистики и критики. В первую 1 См. запись в дневнике Погодина от 21 марта 1830 г. — П. в восп. Т. 2. С. 19.

2 РА. 1882. № 5. С. 117.

3 «Письмо к издателю “Московского вестника”» С. Т. Аксакова и анонимная статья «Некоторые замечания о критических статьях в “Сыне отечества”, в “Северной пчеле” и “Московском телеграфе”» — см.: MB. 1830. Ч. 2, № 6. С. 201—204; Ч. 3, № 9. С. 7 5 -8 4 ; паст, изд., с. 237-238, 276-279.

4 См. письма Погодина к Шевыреву 27 января и 19 февраля 1830 г. — РА. 1882. № 6.

С. 129, 134.

5 См.: Ггишельсон М. И П. А. Вяземский: Жизнь и творчество.. Л., 1969. С. 158—166.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

очередь, речь идет о формировании журнальных союзов, скрепленных, как правило, не общностью эстетических или социально-политических позиций, а соображениями издательской конъюнктуры, коммерции или сиюминутной тактикой литературной борьбы. Ярким примером такого тактического объ­ единения стал союз Ф. В. Булгарина, Н. И. Греча и Н. А. Полевого.

До середины 1827 г. журнал «Московский телеграф» Полевого нахо­ дился в состоянии жестокой войны с изданиями Булгарина и Греча — «Северной пчелой» и «Сыном отечества»1. Полемика их, однако, успела изрядно надоесть публике; бессмысленность ее становилась очевидной.

Инициатива примирения исходила от Булгарина. Его трезвый, прагмати­ ческий взор уже отчетливо различал черты грядущей коммерциализации литературы, для которой главными становились вопросы сбыта, тиражей и, таким образом, успеха у массового читателя, а вернейшим средством борьбы за этого читателя оказывалась журнальная монополия.

Ничто, казалось, не могло помешать издательскому предприятию По­ левого: «Московский телеграф» набирал силу и имел своих поклонников во всех слоях общества, преимущественно же среди молодежи. В июле 1827 г. Полевой обратился в Московский цензурный комитет с просьбой разрешить ему в дополнение к «Телеграфу» издавать газету политических и литературных новостей «Компас» и журнал «Энциклопедические лето­ писи отечественной и иностранной литератур». Ученые журналы Булгарина интересовали мало, но политические новости до этого момента оставались прерогативой «Пчелы». Кроме того, Булгарин уже по опыту «Пчелы» знал, что регулярная газета дает возможность более тесного контакта с читателем;

у журналиста, появляющегося перед публикой в своей газете раз в три дня, разумеется, больше, чем у издателя двухнедельного журнала, возмож­ ностей добиться известности и популярности у своей аудитории, а соот­ ветственно, и больше возможностей прямо влиять на мнения этой ауди­ тории. Допустить конкуренцию «Северной пчеле» Булгарин не мог и прибегнул к прямому политическому доносу в III Отделение — надежному и хорошо ему знакомому средству литературной борьбы. Булгарин писал, что «дух газеты всегда зависит от образа мыслей издателя», что «Полевой по происхождению своему принадлежит к среднему сословию, которое по натуре вещей всегда более наклонно к нововведениям, обещающим им уравнение в правах с привилегированными классами», что в «Московском телеграфе» постоянно «помещаются статьи, запрещаемые с.-петербургскою ценсурою, и разборы иностранных книг, запрещенных в России», что вдохновителем Полевого является князь Вяземский, известный своим ли­ беральным образом мыслей, наконец, что «Москва, удаленная от центра политики, всегда превратно толковала происшествия» и потому опасно и неразумно вообще дозволять там политическую газету2. Новые издания Полевого, уже одобренные министром народного просвещения А. С. Шиш­ 1 С 1829 г. «Сын отечества», издававшийся Гречем, объединился с журналом Булгарина «Северный архив» в единое издание под заглавием «Сын отечества и Северный архив». В обиходе журнал по-прежпему продолжали называть «Сын отечества».

2 См.: Видок Фиглярип. С. 192—196; Полевой. С. 462—473.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

ковым, были запрещены. Все же, пока существовал «Телеграф», оконча­ тельно победить Полевого было Булгарину не под силу — оставалось превратить его хотя бы в видимого союзника. В августе 1827 г., как раз когда Полевой приезжал в Петербург хлопотать о разрешении новых изданий, а Булгарин писал на него доносы, они встретились на обеде у Свиньина и, по свидетельству Булгарина, «говорили вежливо о посторонних предметах»1 Вероятно, после этой встречи Булгарин послал Полевому.

любезное письмо и только что вышедшее издание своих «Сочинений».

Полевой (разумеется, так никогда и не узнавший подлинного виновника своей петербургской неудачи) откликнулся положительным отзывом в «Телеграфе»; несколько ранее в журнале была напечатана благожелательная рецензия на «Практическую русскую грамматику» Н. И. Греча2. Таким образом, примирение состоялось. Весной 1828 г., во время поездки в Пе­ тербург Ксенофонта Полевого, новый журнальный альянс был окончательно закреплен3.

Булгарин рассчитал правильно — на протяжении трех лет журнальный «триумвират» Булгарина, Греча и Полевого достаточно согласованно вер­ шил суд в современной словесности. Само собой разумеется, многочислен­ ные читатели «Телеграфа» встречали на страницах журнала только самые лестные отзывы о литературных трудах Булгарина. Так, «Телеграф» вос­ торженно приветствовал появление в свет романа «Иван Выжигин», объ­ явив его первым удачным опытом оригинального русского романа и отметив «ум, наблюдательность, приятный рассказ», а также «самую чистую нрав­ ственность», которой проникнута каждая страница произведения4. В другом месте Полевой называл «Выжигина» «самым громким и блестящим явле­ нием в современной нам прозаической словесности русской, где все спят спокойным сном и жалуются, когда, пробудившись, видят, что человек деятельный далеко ушел вперед»5. На следующий роман Булгарина — «Димитрий Самозванец» и второе издание его «Сочинений» журнал По­ левого опять откликнулся хвалебными рецензиями6. «Северная пчела»

отвечала тем же: она была, например, единственным изданием, последова­ тельно поддерживавшим «Историю русского народа» Полевого7. «Пчела»

рекомендовала своим подписчикам «Московский телеграф» как единствен­ ный примечательный и достойный чтения журнал, сопровождая эти реко­ мендации резким приговором всем его московским конкурентам: «“Вестник Европы” есть настоящая руина, погрязшая в пыли и мусоре; руина, из которой по долгом безмолвии раздается свист и шипенье противу всего, 1 Письмо Булгарина к В. А. Ушакову от 6 января 1828 г. — PC. 1909. № 11.

С. 3 5 1 -3 5 2.

2 МТ. 1827. Ч. 18, № 24, отд. 1. С. 3 1 2 -3 1 5 ; № 22, отд. 1. С. 140 -1 4 5.

3 См.: Полевой. С. 270—275.

4 См.: МТ. 1829. Ч. 26, № 7. С. 344.

5 Там же. Ч. 28, № 13. С. 6 5 -7 9.

6 Там же. 1830. Ч. 32, № 6. С. 1 9 3 -2 3 7 ; Ч. 33, № 9. С. 9 7 -9 9.

7 См.: СПч. 1829. № 129, 26 октября; № 130, 29 октября; 1830. № 4, 9 января; № 110, 13 сентября. О практически единогласной резко негативной оценке исторического труда Полевого см.: Полевой. С. 448—451 (коммепт. В. Н. Орлова).

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

что только выступает из пределов златой посредственности, кровной хо­ зяину сих развалин.... Другой московский журнал “Атеней”, равный тяжестью “Вестнику Европы”, постоянно поддерживает заслуженную им репутацию невежества и безвкусия.... Новый журнал, “Галатея” (с позволения сказать), есть эссенция невежества двух первых с примесью площадной брани, превосходящей все, что до сего времени видано было в литературе»1. Оценки «Пчелы» во многом были справедливы: в Москве ни одно издание не равнялось с «Телеграфом», как и в Петербурге ни одно было не сопоставимо с «Пчелой». Поэтому можно без преувеличений утверждать, что в развернувшейся с начала 1830 г. полемике против «ли­ тературных аристократов» Булгарин и Полевой представляли практически всю русскую журналистику.

Выступление в 1830 г. «Северной пчелы» и «Московского телеграфа»

единым фронтом против пушкинского круга писателей не предполагало общей литературной платформы.

Взгляды на литературу, представления о целях и задачах журналистской деятельности, сами методы ее у Полевого и Булгарина коренным образом расходились. Что касается Булгарина, то трудно даже сказать, была ли у него вообще сколько-нибудь оформленная система эстетических воззрений. Собственные его литературные опыты достаточно архаичны: нравственно-сатирические очерки, романы, выстро­ енные по линейной авантюрно-плутовской схеме, при этом ни малейшего интереса к характерам, ни малейшей попытки психологического или со­ циально-исторического анализа. Булгарин потакал вкусу среднего, массо­ вого читателя, не воспитывая его, в меру развлекая и отчетливо прогова­ ривая выдержанные в духе официальной морали политические и нравст­ венные идеологёмы (в их выборе и интонационной окраске Булгарин никогда не ошибался благодаря своему долголетнему сотрудничеству с III Отделением)2.

До выхода «Выжигина» в русской словесности царил — или почтр царил — мир. 31 августа 1827 г. новоселье О. М. Сомова отмечали вместе Булгарин, Греч, Н. А. Полевой, Пушкин, Дельвиг; беседа была оживленная,' 1 СПч. 1829. № 122, 10 октября.

1 См., например, заключительную фразу авторского предисловия к «Димитрию Самозванцу»: «Нравственная цель моего романа есть удостоверение, что все козни властолюбия, все усилия частных лиц к достижению верховных степеней косвенными путями всегда кончаются гибелью пронырливых и дерзких властолюбцев и бедствием отечества; что государство пс может быть счастливо иначе, как под сепию законной власти, и что величие и благоденствие России зависит от любви и доверенности пашей к престолу, от приверженности к вере и отечеству»

{Булгарин Ф. В. Димитрий Самозванец. СПб., 1830. Ч. 1. C. X X V II-X X V III). Все названные качества Булгарина полностью оправдал и даже теоретически обосновал его новый сторонник Полевой: «Писателей можно разделить на два рода: одни возвышают публику до себя, другие наклоняются до публики; г. Булгарин, несомненно, принадлежит к последнему разряду. ' Может быть, это вредит его таланту, но вместе и делает его любимцем публики.... Не достигая высоты своих европейских собратий по литературе, оп самый сильный из русских литераторов.

Публика паша едва досягает до высоты Булгарина. Если бы оп поднялся еще выше, то паши читатели пс увидали бы его и оп пе производил бы па них впечатления»

(МТ. 1829. Ч. 28, № 13. С. 7 8 -7 9 ).

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

в духе вполне благонамеренном1 В ноябре того же года Пушкин обедал.

у Булгарина, за что, правда, получил выговор от Вяземского2. В декабре Пушкин присутствовал на обеде, данном Булгариным в честь посетившего Петербург Погодина3. В начале 1828 г. Пушкин завтракал с Булгариным и разрешил перепечатать в «Северной пчеле» московские строфы седьмой главы «Онегина», ранее с ошибками опубликованные в «Московском вест­ нике» (кстати, вызвав этим резкое неудовольствие Погодина)4. Тем не менее взаимное раздражение постепенно нарастало. К концу 1829 г. полный разрыв Булгарина с пушкинским кругом стал неизбежностью. Он был определен целым рядом причин.

30 мая 1828 г. Булгарин написал очередной донос в III Отделение, обращая внимание правительства на «партию», составившуюся из кружка «Московского вестника», а с ними Пушкина и Вяземского — якобы «для издавания газеты политической, ежедневной, под названием “Утренний листок”»5. Донос не имел под собой реальных оснований, но содержал откровенно клеветнические характеристики и политические обвинения.

Надо сказать, что обращение в III Отделение для Булгарина было привыч­ ным ходом в конкурентной борьбе за газетную монополию. По его доносам были остановлены издательские проекты Б. М. Федорова, В. С. Филимо­ нова, Н. А. Полевого6. Причем для Булгарина донос был делом чисто прагматическим, в каком-то смысле профессиональным, не зависящим от его личных отношений с людьми. Так, донос на Полевого в августе 1827 г.

был написан в те дни, когда Булгарин вполне дружелюбно общался с Полевым в Петербурге, донос на Погодина в декабре 1827 г. — прибли­ зительно в те дни, когда Булгарин давал обед в честь Погодина петербург­ ским литераторам. До поры до времени эта сфера «журналистской» дея­ тельности издателя «Северной пчелы» оставалась в обществе неизвестной.

Но с булгаринским сообщением от 30 мая 1828 г. об «Утреннем листке»

случилось непредсказуемое: донос был послан Бенкендорфу, находивше­ муся в свите императора в действующей армии, и попался на глаза бывшему там же товарищу министра внутренних дел Д. В. Дашкову, литераторуарзамасцу», другу Жуковского и Вяземского (кстати, Дашков, вместе с В. А. Жуковским и Д. Н. Блудовым, также упоминался Булгариным как один из возможных посредников между собравшейся «партией» либералов и властью). Дашков, сразу предположивший авторство Булгарина, написал подробное опровержение, а по приезде в Петербург, по-видимому, не 1 См. заииску Булгарина в III Отделение — Видок Фиглярин. С. 205—206.

2 См. письмо Вяземского к Пушкину от 22 ноября 1827 г. — XIII, 348.

3 См.: Барсуков. Т. 2. С. 166.

4 См.: MB. 1828. Ч. 7, № 1. С. 5—12; СПч. 1828. № 17, 9 февраля; письмо Погодина от 19 февраля 1828 г. с ответными замечаниями Пушкина и письмо Пушкина Погодину от 19 февраля 1828 г. — XIV, 2—5; также: ЛН. М., 1952. Т. 58. С. 74, 255-256.

5 См.: Видок Фиглярин. С. 289; см. также в примеч. к «Обозрению литературных русских журналов» С. П. Шевырева — наст, изд., с. 369.

6 См.: Видок Фиглярин. С. 192 -1 9 6, 2 1 3 -2 1 4, 3 4 6 -3 4 8.

2 Заказ № 309ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

сохранял в тайне эту историю. Тем более что Булгарин не остановился и 6 июня 1828 г. подал новый донос — он опять обращал внимание прави­ тельства на существование «либеральной, или лучше сказать, злонамерен­ ной партии» во главе с Вяземским. Донос содержал и прямые обвинения Вяземского в разврате и беспутной жизни. Через московского генерал-гу­ бернатора Д. В. Голицына Вяземскому был сделан правительственный вы­ говор, ему даже угрожали «строжайшими мерами». Оскорбленный Вязем­ ский защищался, дело это тянулось почти год, широко обсуждалось в дружеском кругу и закончилось в апреле 1830 г. примирением Вяземского с властями и вступлением в службу1 «Я никогда не имел случая положи­.

тельно разведать, — писал сам Вяземский, — что могло подать повод к этому непонятному и глупому оскорблению, мне нанесенному. Известно только, что во время Турецкой кампании был прислан в главную квартиру донос на меня. По всем догадкам, это была булгаринская штука. Узнав, что в Москве предполагают издавать газету, которая может отнять не­ сколько подписчиков у “Северной пчелы”, и думая, что буду в ней учас­ твовать, он нанес мне удар из-за угла»2.

Связь Булгарина с III Отделением получила, таким образом, огласку.

Более того, в конце 1829 г. в печати появились первые отрывки из нового исторического романа Булгарина «Димитрий Самозванец», и близкий пуш­ кинский круг, знавший «Бориса Годунова», открыто заговорил о заимст­ вованиях Булгарина из ненапечатанной пушкинской трагедии3.

От утвер­ ждения знакомства Булгарина с текстом «Бориса Годунова» был лишь шаг до еще более важного предположения. Когда в декабре 1826 г. император советовал Пушкину переделать пьесу «в историческую повесть или роман на подобие Вальтер Скотта» и требовал «некоторого очищения» опреде­ ленных мест, не основывались ли его суждения на мнении негласного литературного консультанта и не с этого ли времени следует отсчитывать знакомство Булгарина с пушкинской трагедией? Булгарин превращался в своего рода символическую фигуру: продажный журналист, послушно сле­ дующий и угождающий вкусам самого массового и эстетически неиску­ шенного читателя, начинал определять культурные ориентиры верховной власти.

Что же касается самого Булгарина, то у него тоже не было никаких оснований сохранять к пушкинскому кружку лояльность. Если первое собрание сочинений Булгарина 1827—1828 гг., включавшее уже печатав­ шиеся ранее его журнальные очерки, фельетоны и повести, при несомнен­ ном своем успехе не открыло публике нового писателя, то с изданием в 1829 г. романа «Иван Выжигин» у Булгарина появилась реальная надежда добавить к славе самого могущественного русского журналиста славу самого популярного автора. И это в то время, когда он был почти гласно объявлен шпионом, а пушкинская «партия» объединялась вокруг новой «Литератур­ См.: Письма. Т. 2. С. 294, 324—325; Гшшелъсоп М. И. П. А. Вяземский: Жизнь и творчество. С. 176 -1 7 9 ; Видок Фиглярин. С. 299, 3 0 2 -3 0 3.

2 Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1963. С. 311 (Лит. памятники).

См. в примеч. к статье Ф. В. Булгарина «Анекдот» — паст, изд., с. 451-452.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

ной газеты», антибулгаринская позиция которой была хорошо программи­ руема. Кроме того, Булгарин никогда не заблуждался в мнении о себе Пушкина и его друзей: он был многолетним предметом насмешек и ос­ троумнейших эпиграмм Вяземского и Баратынского, которые ему читались прямо в лицо1, к тому же догадывался, что его считают плохим писателем, бесчестным, а может, даже и неумным человеком2. В полемике 1830 г.

Булгариным двигала, в первую очередь, личная неприязнь, желание во что бы то ни стало дискредитировать Пушкина и его друзей, смешать с грязью в глазах читателя и просто как можно больнее лично задеть.

Совсем иначе обстояло дело с Н. А. Полевым, в отличие от Булгарина имевшим и социально-политические, и литературные убеждения. К концу 1820-х гг. Полевой представлял из себя сложившегося идеолога третьего сословия — сословия, составляющего, как он не уставал повторять, основу современного государства. Путь к национальному процветанию выглядел в системе взглядов Полевого как укрепление во внутренней жизни госу­ дарства роли именно этого сословия, что предполагало прежде всего его просвещение. В 1828 г. Полевой выступил на торжественном акте Мос­ ковской практической коммерческой академии со своей знаменитой «Речью о невещественном капитале (capital immatriel) как одном из главнейших оснований государственного благосостояния и народного богатства», где утверждал, что «просвещение есть главнейшее основание благосостояния каждого государства, ибо оно составляет часть народного богатства, более важную, нежели богатство вещественное; оно есть невещественный капитал, без коего капитал вещественный не только маловажен, но совершенно ничтожен»3. Роль просветителя он отводил себе и своему журналу, созна­ тельно ориентируя его не на культурную верхушку, но на самые широкие читательские массы. В отличие от Булгарина, Полевой не угождал вкусу своего читателя, а, наоборот, стремился его формировать. Он болезненно реагировал на любые проявления социальной или интеллектуальной кас­ товости, видя в них уклонение от прямой дороги прогрессивного общест­ венного развития. В молчаливом нежелании писателей пушкинского круга считать его равным, в их снисходительно-иронических отзывах, которые не могли до него не доходить4, Полевой чувствовал отказ признать за ним право быть представителем и пророком грядущего просвещения.

1 См., например, в письме А. И. Тургенева Вяземскому от 3 июня 1824 г.: «Получил письмо твое от 26-го мая с описанием сильных впечатлений и с сильной эпиграммой на Булгарина, напомнившей тебя прежнего. Прочту ему самому» (ОА. Т. 3. С. 51).

2 См., например, впечатления от знакомства с Булгариным Д. В. Веневитинова, высказанные им в письме к Погодину 7 января 1827 г.: «С тех пор, как я видел Булгарина, имя его сделалось для меня матерным словом. Я полагал, что оп умный ветреник, по он площадной дурак.... Говорит, что сам знает, что оп иптригапт;

по это сопряжено с благородной целыо и все поступки его клонятся к пользе отечественной словесности» (JIH. Т. 16—18. С. 687).

Полевой Н. Речь о невещественном капитале... М., 1828. С. 10.

4 См., например, в письме Пушкина Погодину от 1 июля 1828 г.: «Растолковали ли вы Телеграфу, что оп дурак? Ксенофонт Телеграф, в бытность свою в С.-Петербурге, со мною в том было согласился (но сие да будет между нами; Телеграф добрый и честный человек, и с ним я ссориться пс хочу)» (XIV, 21).

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

Талантливый литератор, по праву считающийся одним из основополож­ ников исторического подхода в литературной критике и в этом смысле — прямым предшественником Белинского, Полевой тем не менее вряд ли мог претендовать на роль мыслителя. В полной мере свойственная По­ левому буржуазная вера в прогресс придавала его социологическим и историко-литературным построениям излишнюю линейность, накладывая на них неизгладимый отпечаток упрощенного эволюционизма. Как критик Полевой старался подойти к литературному явлению или факту истори­ чески, оценивая их относительно, в исторически и социально определенных рамках. Другое дело, он был искренно убежден, что может вершить суд, поскольку находится на более высокой ступени человеческого совершен­ ствования: «...мы родились позднее и, следовательно, должны быть опытнее, ибо человечество идет вперед и совершенствуется с каждым поколением»1.

Окончательное расхождение Полевого с кругом дворянских писателей рано или поздно должно было произойти; формальным поводом к нему стала рецензия Полевого на двенадцатый, изданный посмертно, том «Ис­ тории государства Российского» H. М. Карамзина. Литературные соратни­ ки и младшие друзья Карамзина свято чтили и берегли его память; к любому, с их тачки зрения, не вполне уважительному упоминанию имени Карамзина в печати они относились как к сознательной идеологической акции. Публикация в 1828 г. в № 19/20 «Московского вестника» крити­ ческих замечаний Н. С. Арцыбашева на карамзинскую «Историю» с пред­ варявшим их предисловием редактора журнала вызвала бурю негодования и принесла немало неприятных минут М. П. Погодину. «Черт дернул его напечатать одну критику Арцыбашева на Карамзина в своем журнале, — писал о Погодине И. В. Киреевский С. А. Соболевскому 26 апреля 1829 г., — и это сделало ему заклятых врагов изо всех друзей Карамзина.

Дмитриев, Блудов, и пр., и пр. подали пример, а вся остальная братия за ними. В месте ему отказано, знакомства с ним разорваны, его бранят, делают ему всякого рода неприятности, а он ни телом, ни душой не виноват, потому что сам не согласен с Арцыбашевым. А зачем напечатал?

Сам черт не разберет»2. Вяземский сразу по выходе статьи Арцыбашева напечатал в «Московском телеграфе» свое старое стихотворение «Быль»3, написанное в защиту Карамзина еще в 1818 г. и тогда направленное против критиковавшего «Историю» на страницах «Вестника Европы» М. Т. Каченовского. Карамзина Вяземский сравнивал с зодчим, создавшим прекрас­ ный храм, а его критиков — с «семейством сов», «ночным ареопагом», позорящим труд зодчего своим «дерзким криком». В ходе объяснений с Погодиным, вызванных публикацией «Были», Вяземский писал ему: «Ваше суждение о Карамзине такое, что едва ли Карамзин позволил бы себе объявить оное о вас: в ваших словах отзываются ободрительная доброже­ 1 МТ. 1829. Ч. 26, № 6. С. 194.

2 Цит. по: РА. 1882. № 5. С. 81—82. О скандале, возникшем вокруг публикации критических замечаний Арцыбашева в «Московском вестнике» см. подробнее:

Барсуков. Т. 2. С. 234—259.

3 МТ. 1828. Ч. 23, № 19. С. 2 7 1 -2 7 2.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...

лательность, покровительство, всегда неуместные, когда их выказывают, но тем более неприличные, когда дело идет о Карамзине.... Соглашаюсь с вами, что новое поколение учится лучше прежнего, что в Московском университете более студентов против прежнего, но признаюсь также: если преподаваемое ныне учение ведет к образу мыслей, изложенных вами, если оно ведет к тому, чтобы при весьма слабых правах в литературе говорить подобным диктаторским тоном о представителе нашего просвещения и образованности, то нельзя не пожалеть о худом направлении учения и не сознаться, что рассудительность, смирение и уважение к заслугам, видно, не приведены под итог преподаваемых наук»1.

Если такой отпор был дан откровенно вздорной статье Арцыбашева, то можно представить возмущение, вызванное появившейся в следующем году в «Телеграфе» статьей Полевого, где Карамзин был объявлен «писателем не нашего века», «не выдерживающим строгой критики» как «философ-историк», а «История государства Российского» — несостоя­ тельной с точки зрения современной исторической науки2. Упреки Вя­ земского, адресованные Погодину, в гораздо большей степени были приложимы к Полевому, говорившему о Карамзине с высокомерием представителя новейшего образования. К тому же вслед за рецензией на двенадцатый том «Истории» Карамзина последовала объявление под­ писки на «Историю русского народа» самого Полевого. Уже одно на­ звание нового исторического труда позволяло предположить, что он будет полемичен по отношению к карамзинскому. В обществе загово­ рили, что Полевой «для того незадолго выставил “Историю государства Российского” неудовлетворительною, чтобы дать ход своей книге»3. Сам Полевой, похоже, воспринимал все обрушившиеся на него критики как интригу «аристократической партии», бьющейся за сохранение культур­ ного и интеллектуального господства, обороняющей от «чужаков» рус­ ский литературный пантеон. С этого момента «Московский телеграф»

везде начал искать происки «аристократов», руководимых Пушкиным и Вяземским, и выступил беспощадным их гонителем.

1 Цит. по: Барсуков. Т. 2. С. 247—248. Вяземский здесь вполне выражает позицию всего пушкинского круга, сформулированную уже однажды в письме Дельвига Баратынскому: «...с должным почтением не оцепив отживших и современных писателей, нельзя кидать взора па будущее, или оп будет недальновиден» (Дельвиг.

Соч. С. 330). Пушкин, впрочем, в кампании против Погодина не участвовал. См.

записи в дневнике Погодина от 6 декабря 1828 г.: «Приехал в Москву Пушкин. Вот нашумят ему в уши Вяземский и пр.»; от 8 декабря: «К Пушкину. Гораздо хладнокровнее Вяземского и проч. и смотрит на дело яснее, хотя и осуждает

• помещение» (П. в восп. Т. 2. С. 17).

2 См.: МТ. 1829. Ч. 27, № 467—500. Спустя годы К. А. Полевой вспоминал: «Кпязь Вяземский, когда прочел в “Московском телеграфе” критику творения Карамзина, расстался навсегда с братом моим, хотя лучше, нежели кто другой, мог знать и оцепить достоинства его ума и души. Надобно ли после этого называть других, которые общим хором признали, что Н. А. Полевой дерзкий вероломец, предатель, словом — преступник, достойный всесожжения?» (Полевой. С. 289).

3 Полевой. С. 289.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

Война, в 1830 г. объявленная пушкинскому кружку Булгариным, с одной стороны, и Полевыми — с другой, была по-настоящему спланиро­ ванной и организованной. По свидетельству М. А. Максимовича, Полевые, например, «шпионичали ежесубботными доносами Булгарину и Гречу на московских литераторов»1. Максимович, бывший в течение многих лет хорошим другом Полевых, не мог продолжать с ними отношения, после того как Ксенофонт Полевой, по-видимому, в поисках новостей о «Лите­ ратурной газете» тайно вытащил у него из кармана письмо О. М. Сомова2.

Этот эпизод показателен как характеристика нравственного уровня развя­ занной против Пушкина и его друзей кампании. С легкой руки Булгарина памфлет и пасквиль вытеснили с газетных и журнальных страниц литературно-критические разборы. На литературную сцену выступили люди вроде издателя газеты «Северный Меркурий» М. А. Бестужева-Рюмина, давнего врага Пушкина и Дельвига и одного из самых активных участников полемики3. А. В. Веневитинов, в какой-то мере сторонний наблюдатель, так описывал 26 апреля 1830 г. в письме С. П. Шевыреву в Рим состояние современной отечественной словесности: «...если до тебя доходит шум, произведенный нашими литераторами-самозванцами, то, верно, ты знаешь, как Булгарин и Полевой уже смело восстают против корифеев нашей словесности и ругают Пушкина и Жуковского уже не в бровь, а в глаз, самым наглым образом. Вот до чего мы здесь дожили! Как эти люди ни глупы и ни жалки, но все-таки они совершенно останавливают всякое движение в нашем ленивом литературном мире, ибо имеют свою партию, составленную из всех тех, которые не умеют порядочно повязать галстуха...»4. Литературные вопросы полемики оказывались тесно связанными с социальными.

*** Сейчас трудно даже сказать, кто именно первый в полемике 1830 г.

произнес слово «аристократы», — им пользовались обе стороны. Третьесословная (в историческом словоупотреблении — демократическая) жур­ налистика была склонна заострять социальный аспект понятия, выступая против кастовости, против любых манифестаций социальной исключитель­ ности. Это был ответ на ироничные замечания в адрес сатириков и быто­ писателей, берущихся изображать большой свет, о котором они, не при­ 1 См. письмо М. А. Максимовича Погодину от 11 июня 1870 г. — РА. 1882. № 6.

С. 184.

2 Там же. С. 184—185.

«Светскими манерами этот господин пе отличался: речь его, пересыпанная площадными, извозчичьими выражениями, делалась неестественно по-гостинодворски учтива, с прибавкой съ почти к каждому слову, когда оп хотел с кем-нибудь быть вежлив по-своему, голос же его отличался постоянною неприятною хрипотой, свойственною голосу людей, находящихся в том положении, которое называется с перепоя» (.Петербургский старожил В. Б. [Бурнашев В. П.]. Мое знакомство с Воейковым в 1830 году и его пятничные литературные собрания / / PB. 1871. № 9.

С. 254).

4 ЛН. Т. 58. С. 94.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА...»

надлежащие к «хорошему обществу», знают лишь понаслышке. Позднее на страницах пушкинского «Современника» В. Ф. Одоевский, определяя литературный генезис проблемы, будет писать об искажении «демократи­ ческого духа, составляющего особый колорит в европейских романах», но при перенесении на русскую почву обратившегося «в безусловные похвалы черни и в нападки на высшее общество, большею частию недоступное нашим сатирикам»1. Социальная демаркация, таким образом, и здесь ухо­ дила корнями в вопросы литературные.

В плоскость чисто литературной полемики попытался перевести дис­ куссию Вяземский. В своем программном полемическом выступлении — статье «О духе партий; о литературной аристократии», напечатанной «Ли­ тературной газетой» под рубрикой «Объяснение некоторых современных вопросов литературных», Вяземский, отмечая желание некоторых совре­ менных критиков ввести в русскую словесность «какой-то дух партий», «восстановить какую-то аристократию имен», писал: «У нас можно опре­ делить две главные партии, два главные духа, если непременно хотеть ввести междоусобие в домашний круг литературы нашей.... К первому разряду принадлежат литераторы с талантом; к другому литераторы бес­ таланные. Мудрено ли, что люди, возвышенные мыслями и чувствами своими, сближаются единомыслием и сочувствием? Мудрено ли, что Расин, Мольер, Депрео были друзьями? Прадоны и тогда называли, вероятно, связь их духом партии, заговором аристократическим»2.

Далее же Вязем­ ский объявлял в принципе неправомочными любые рассуждения об «арис­ тократическом союзе». Подлинная «аристократия дарований», согласно Вя­ земскому, лишена всякого веса в современной русской словесности: «Мы живем в веке промышленности: теории уступили поле практике; надежды — наличным итогам». «Майоратами» печати, источником настоящего могу­ щества владеют литературные промышленники, которые единственные и могут быть ныне признаны «существенной аристократией нашего века»3.

Примечательно, что ход рассуждений Вяземского почти буквально повто­ ряется Пушкиным, которого, однако, может быть единственного среди своего круга, в первую очередь интересовала проблема социальных отно­ шений.

Для Пушкина полемика о «литературной аристократии» попала в ши­ рокий спектр напряженных социологических и исторических размышлений.

Пушкин не мог не замечать, как динамично идет в России процесс фор­ мирования нового бюрократического государства, опиравшегося на «чинов­ 1 См.: Одоевский В. Ф. О вражде к просвещению, замечаемой в новейшей литературе / / Совр. 1836. Т. 2. С. 212—213. И в публицистических сочинениях, и в своих литературных произведениях Одоевский неоднократно выступал против правоописателей, рисующих жизнь гостиной «из слухового окна, а иногда... и из передней», откуда до них доходит «невнятный говор, шарканье, фраки, лорнеты, поклоны, люстры — и только» (см.: [Одоевский В. Ф.\ Пестрые сказки с красным словцом, собранные Ирипсем Модестовичем Гомозейкою, изданные В. Безгласным.

СПб., 1833. С. 137-138).

2 ЛГ. 1830. Т. 1, № 23, 21 апреля. С. 182.

3 Там же. С. 183.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

ную аристократию», так называемое «новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию». Старое же, родовое дворянство реформами Петра I и его последователей было низве­ дено, по мнению Пушкина, до уровня «среднего состояния»1 Вместе с тем.

в глазах Пушкина именно родовое дворянство являлось носителем традиции н исторической памяти — неотъемлемых составляющих истинного просве­ щения, интеллектуальной независимости и внутреннего самостояния личH C T В 1829 г. в одном из своих первых, незавершенных, прозаических OTL опытов, «Романе в письмах», Пушкин писал: «Аристокрация чиновная не заменит аристокрации родовой. Семейственные воспоминания дворян­ ства должны быть историческими воспоминаниями народа. Но каковы семейственные воспоминания у детей коллежского асессора?» (VIII, 53).

Немногим позднее, в прозаическом наброске «Вы так откровенны и снис­ ходительны...», датируемом 1830 г. и предположительно связываемом ис­ следователями с работой над повестью «Гости съезжались на дачу...»,

Пушкин завершил сходные рассуждения почти афористической сентенцией:

«неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности»

(VIII, 42). В написанных осенью 1830 г. в Болдине «Опыте отражения некоторых не-литературных обвинений» и «Оировержении на критики»

Пушкин в каком-то смысле подвел итог своих предшествующих размыш­ лений, увязав в то же время конфликт родовой и новой аристократии с полемической войной третьесословной журналистики против дворянской литературы. Тема эта и в дальнейшем не исчезла из творчества Пушкина, хотя, по справедливому наблюдению современного исследователя, «позд­ нейшая проза Пушкина уже не смыкается так тесно с публицистикой, как это имело место в “Романе в письмах”.и в набросках “светской повести” 1828—1830 годов. Даже тоща, когда впоследствии в своей прозе Пушкин ставил проблемы большой социальной значимости (“Дубровский”, “Капи­ танская дочка”), их художественное воплощение исключало уже введение “чистых* публицистических мотивов, не препятствуя, однако, обнаружению остроты и злободневности этих проблем»2. Исключение представляют, по­ жалуй, несколько первых строф «Езерского», — тем знаменательней их публикация в «Современнике» 1836 г. (Т. 3. С. 152—157)72 под заглавием «Родословная моего героя» — некий знак преемственности и внутренней связи нового пушкинского издания с «Литературной газетой».

В болдинских полемических заметках, размышляя об аристократии и старом дворянстве, Пушкин касается и истории собственного рода, — возможно, именно здесь следует искать начало нового обращения поэта к автобиографии. Но важнейшее значение этих размышлений было все же в другом. Они вплотную подводили Пушкина к новому, социально опре­ * См, в «Опыте отражения некоторых нс-литературиых обвинений» — XI, 173; паст, щ л, с. 305.

2 Садяков Л. С. Публицистика в художественной прозе Пушкина (Незавершенные произведения рубежа 1830-х годов и опыт «Евгения Онегина» / / Пушкинским сборник. Беков, 1973. С. 57.

«УСЛЫШИШЬ СУД ГЛУПЦА.

деленному пониманию характера, к новому, нелинейному, аналитическому изображению общества, иначе говоря — к новой манере бытописания. С этой точки зрения полемика с Полевым и Булгариным превращалась в сознательную демаркацию художественных систем1. В шуме литературных споров 1830 г. Пушкин вступал в заключительный период своего твор­ чества.

Е. Ларионова

–  –  –

... Поэзия наша в прошлом году богатела произведениями Пушкина.

Кроме тех, которые были рассеяны в двух или трех альманахах и в разных книжках «Московского вестника», напечатаны особо его поэмы «Цыганы»

и «Братья разбойники» и третья глава поэтического романа «Евгений Онегин». Рассказ первой поэмы состоит из отдельных картин или как бы из отрывков: поэт, изображая небогатую приключениями жизнь кочевого полудикого племени цыганов, боялся однообразия и повторений и с от­ личным искусством избежал их. Промежутки времени между главными событиями поэмы мелькали пред его глазами и слились в одно прекрасное целое. И какая во всем полнота, какая свежесть картин и положений!

Движение, быстрота, смелые переходы, живая игра страстей — все это в таком согласии с предметом, что, можно сказать, читатель, перенесенный поэтом в шумный табор, не успевает опомниться и сравнить цыганский быт с жизнию образованных горожан. — Та же живость картин, та же быстрота повествования в другой небольшой поэме Пушкина «Братья разбойники»: рассказ у него кипит, как буйные страсти в сердцах отшат­ нувшейся от законов вольницы. Напротив того, в третьей главе «Онегина»

страсти уже заключены в узы приличий. Татьяна пишет к Онегину, но чувствует и знает, что она уклоняется от принятых правил. Борьба сих правил, сих приличий с самовластною страстью в душе молодой девушки изображена превосходно. В «Онегине» поэт вводит нас в круг людей, стоящих на известной степени образования, и слегка осмеивает странности, подмеченные им в светском быту. Прочитав сряду все сии три произведения Пушкина, кто не подивится гибкости его дарований, верности соображений и меткости, с какою он ловит природу в разных ее видах?...

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

Ф. В. БУЛГАРИН

РАССМОТРЕНИЕ РУССК И Х АЛЬМАНАХОВ

НА 1828 ГОД

–  –  –

... «Отрывки из писем, мысли и замечания». Автор скрыл свое имя, но мы под секретом скажем нашим читателям, что это сочинение одного из остроумнейших современных поэтов1. Здесь каждая строка имеет свое достоинство. Особенно забавны мысли автора о женщинах. Приведем мысли его о русской словесности: «Путешественник Ансел о говорит о какой-то грамматике, утвердившей правила нашего языка и еще не изданной, о каком-то русском романе, прославившем автора и еще находящемся в рукописи, и о какой-то комедии, лучшей из всего русского театра и еще не игранной и не напечатанной*. Забавная словесность!»3— Надобно сперва знать, говорил ли путешественник в настоящем и будущем времени о впечатлении, которое произведут вышепомянутые сочинения. О достоин­ стве их он мог судить, во-первых, по рукописям, а во-вторых, по печатному, ибо «Корректурные листы», отрывки из «Русского Жилблаза» и комедии «Горе от ума» были уже напечатаны, когда г. Ансело был в России.

Впрочем, г. Ансело пропустил еще одну трагедию, а именно «Борис Го­ дунов», соч. А. С. Пушкина, которая также находится в рукописи, но из которой напечатанные отрывки заставляют каждого верить, что она про­ славит автора более, нежели все доселе изданные им сочинения4. Вот и незабавная словесность — в этом отношении!...

Воля ваша! я не имею ни духа, ни терпенья разбирать все пиесы, напечатанные в альманахе, хотя уверен, что каждая из них дорога автору.

Скажу о главном и начну маленькою диссертациею о большом предмете, а именно о нравственности.

Что значит нравственное и что значит безнравственное сочинение?

Нравственное сочинение есть то, где порок представлен в таком виде, что возбуждает к себе омерзение, или где действующее лицо представлено в столь неприятном виде, что ни один из читателей не хотел бы быть на его месте; наконец, где действующее лицо изображено таким, что вымыш­ ленное имя оного становится упреком и каждый читатель, видя ничтож­ ность или смешное положение сего лица, радуется, что он не похож на него и вследствие того намеревается поступать так, чтоб и впредь не быть на него похожим.

Безнравственное сочинение есть то, где под самыми благовидными формами автор скрывает пороки, и хотя избегает нескромных сцен и речей, но одними положениями своего героя в свете доказывает, что и порочный может избежать общего презрения и укрыться от наказания.

Легковерный читатель или юноша видит одни розы на пути порока и «Русская грамматика» Н. И. Греча; «Иван Выжигип, или Русский Жилблаз», соч.

Ф. Булгарииа и «Горе от ума», соч. А. С. Грибоедова, которая хотя пе напечатана вполне, по известна целой России. О содержании и расположении сей комедии были споры в журналах до приезда г. Аисело в Россию2.

думает, что в свете можно избежать шипов, т. е. избегнуть презрения и наказания за дурное поведение5.

Если смотреть на предметы с сей точки зрения, «Граф Нулин»6, повесть в стихах, соч. А. С. Пушкина, есть пиеса нравственная в полном смысле слова. Граф Нулин изображен в таком виде, что ни один юноша не захочет быть на него похожим. Барич, воспитанный по моде, щеголь и фанфарон, едет за границу, проматывается, возвращается в отечество с кипою новых фраков, помады и духов, воображая, что он великий человек, мудрец. Он бранит свое отечество, выхваляет одну Францию и в полноте своего невежества и гордости думает, что ему только стоит открыться в любви, чтобы получить взаимное признание. (Когда я пишу сии строки, у меня так и мерещатся перед глазами толпы Нулиных, в которых у нас нет недостатка.) — На пути у графа Нулина ломается экипаж; он заезжает в дом к помещику, который в это время на охоте, открывается в любви жене его — и получает пощечину за дерзость и самонадеянность. Это не повесть, а картина нравов. Жизнь помещика, дом его, охота и романическая супруга описаны прелестно и с натуры. Быстрота в слоге, блеск в изображениях переменяющихся на сцене лиц и картин, веселость, легкость рассказа, плавность и сладкозвучие стихов поставляют сию пиесу в число перво­ классных произведений поэзии. Некоторые любители поэзии, привыкшие к чтению сериозных сочинений, недовольны тем, что А. С. Пушкин пишет более легкие пиесы. В трагедии своей «Борис Годунов» он доказал, до какой степени гибок талант его, как он умеет владеть языком и с каким искусством употребляет слог важный. «Цыганы» есть одно из лучших созданий поэзии в Европе, а не в одной России. Впрочем, каждая из напечатанных его пиес имеет свое особенное, свойственное ей достоинство.

Можно ли повелевать вдохновением, приказывать гению? Нет! Поэт (т. е.

поэт истинный, а не умный человек, пишущий стихи по желанию писать), поэт пишет, что представляет ему его воображение, что диктует сердце.

Он не может, подобно математику, разрешать темы или писать на заданные рифмы. Великий Шиллер, создавший «Дон Карлоса» и «Валленштейна»7, писал застольные гимны. Гете, творец «Фауста», любил отдыхать вообра­ жением в изображении сцен любви и пиров. Как можно требовать от поэта, чтобы он беспрестанно доказывал нравственные задачи! — Картины при­ роды, сцены из общественной жизни, высокие порывы и заблуждения сердца человеческого, ум и безумие — одним словом, все, что только существует в природе, принадлежит поэзии, которая все украшает собою, говорит особенным языком. Нет науки быть поэтом; для поэзии нет правил, исключая механизма стихов. Все, что хорошо, превращается в правило для потомства, и все роды хороши, если исполнены так, как исполняет их Пушкин.

Отрывок из трагедии сего же поэта «Борис Годунов». Явление проис­ ходит в 1604 году, 16 октября, на границе литовской. Я не могу удержаться, чтоб не украсить «Пчелы» этим отрывком, и, прося извинения у издателей «Северных цветов», выписываю эту сцену, которая мне кажется совер­ шенством по слогу, по составу и по чувствам. Какое познание характеров, сердца человеческого, местных обстоятельств. Тени Шекспира, Шиллера, возрадуйтесь!

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

–  –  –

Кроме «Графа Нулина» и отрывка из трагедии «Борис Годунов», в сем альманахе помещены две пиесы с подписью А. С. Пушкина: «Элегия» и «Ангел». Каждое из сих стихотворений превосходно в своем роде; но первое есть только голос сердца, а второе — отблеск творческого гения поэзии в высоком его полете. Только одно стихотворение «Череп» может равняться достоинством с произведениями Пушкина8....

П. И. ШАЛИКОВ ОБ АЛЬМАНАХАХ НА 1828 ГОД Отрывок Альманахи в отношении к литературе похожи на дамские наряды: лишь только станет приближаться годовой праздник, модные магазины напол­ няются ими; лишь только станет приближаться Новый год, все журналы наполняются известиями об альманахах и, подобно модисткам, наперерыв, один перед другим, выхваляют сии литературные обновы с тою, однако ж, маленькою разницею, что первые своими похвалами обогащаются, а последние в своих приносят великодушную жертву... Принесем же и нашу двум альманахам, а именно: «Северным цветам» и «Московскому альма­ наху»1.

Ежели бы «Северные цветы» как-нибудь и пострадали от северных морозов, то наше красное солнышко оживотворило бы их: Пушкин явился в сем альманахе и своею особою, и с своими стихами — в портрете, чрезвычайно сходном, и с поэмою, чрезвычайно забавною, но только для мужчин (не говоря о других стихотворениях сего благотворного светила нашей поэзии). Эта поэма — «Граф Нулин» — довольно. Не начиная началом, которое, par parenthse*, в новом альманахе не очень ново2, очень длинно и с большими грехами против законов логики и литературных истин, скажем, что за сею пушкинскою поэмою тотчас следует стихотворение «Море»3, но это море не Пушкино, нет, — а мутная вода, течение которой прерывается частыми плотинами; в которой упивается слух, постигается баснословная святыня, из которой богиня красоты, очаровательница мира, дивная дева веют речи, а в них слышно прежнее бытье и, наконец, лепет — дивной девы, очаровательницы мира, богини красоты, ибо это одно и то же лицо, означающее женщин, если не ошибаемся; а мудрено ли ошибаться там, где над душой, как звезды, светят сны, давно померкшие в тумане, которые так ясно ране горели в небе старины?..** Но мы отдохнули при «Элегии» Батюшкова4, которая подле самого моря, пространного и глубо­ кого, как будто нарочно для того, чтобы служить фаросом5 для несчастных плавателей.

Видите ли, любезные читательницы, одно только море требовало от нас того, что называется mer boire***, и что сам пират захлебнулся в нем!..

* между прочим {франц.). — Ред.

** См. 18 страпицу в Поэзии «Северных цветов».

*** большого труда (франц.; игра слов: буквальный перевод франц. идиомы — выпить море). — Ред.

3 Заказ № 309

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

Как же пускаться далее? И потому рекомендуем вам самим погулять в царстве Флоры, где найдете прекрасные цветы, а между ними лучшие под следующими названиями: «Падающие звезды»6, «Череп» и «Отрывки из писем, мысли и замечания», в которых приведено несколько примеров невежливости. Примеры заразительны: нам кажется, что автор «Отрывков»

сам подпал маленькой невежливости в одном из примеров оной, сказав от себя: «это напоминает известное решение: женщина не человек, курица не птица, прапорщик не офицер»7. Известное решение?! По крайней мере, надлежало бы из вежливости назвать подобное известное решение нелепым.

Мы хотели бы присовокупить к сим примерам невежливости еще следу­ ющий. Нет сомнения, что первая грамматика была сочинена мужчиною, который не посовестился первым родом поставить мужеской, в то время когда из вежливости надлежало бы сие преимущество уступить женскому, потому более, что вся область ее носит женское имя; а один новейший грамматик поступил еще невежливее: он вздумал женщин ставить ниже бездушных вещей (говоря словами его вежливого критика), т. е. помещать женский род после среднего....

С. П. Ш ЕВЫ РЕВ

–  –  –

... Если просвещеннейшие государства Европы, судя по направлению их умов к знаниям существенным, историческим, достигают уже поры зрелого мужества, той поры мудрого опыта, которая граничит с возрастом старости, — то мы зато пользуемся преимуществом сил юных, бодрых, неистощенных, находясь в счастливой поре средины между юностью и мужеством. Так, у нас не прошло еще время вдохновения, время поэзии.

Мы имели уже Ломоносова, имели Державина необразованного1; но с тех пор, как его не стало, мы, кажется, не столько творили, сколько готовили материалы для творца будущего, а именно: очищали язык, отгадывали тайну его гармонии, обогащали его разнообразными размерами, оборотами, звучной рифмой, словом — приуготовляли все для нового гения, для Державина образованного, который, может быть, уже таится в России.

Поэтов наших можно справедливо разделить на три поколения. К ста­ рому принадлежат те, которые уже довершили свое поприще и сделали все то, чего могло от них ожидать отечество. Теперь настала очередь поэтов среднего поколения, на которых устремлены внимательные взоры упова­ ющих сограждан. Их слава уже утверждена; они уже развились; они показали, что могут совершить, упрочили о себе надежды, но еще не созрели. Рассмотрим, что принесло в прошедшем году литературе сие поколение.

Первые взоры просвещенной публики обращены на Пушкина. Приятно и поучительно следовать за ним в постепенном его развитии. Не голосом льстивой похвалы, но голосом правды будем говорить о нем. Им подарены публике четыре следующие произведения: «Братья разбойники», «Цыганы», третья песнь «Онегина» и сцена из «Бориса Годунова», напечатанная в I-й книжке «Московского вестника»2. В первых двух произведениях еще не совсем исчезли следы глубоких впечатлений Байрона; на характерах еще заметен отпечаток меланхолии британского поэта. В разбойнике стар­ шем виден также голод души, ненасыщаемой преступлениями и за удары судьбы, к нему неприязненной, неправо мстящей всему человечеству; раз­ бойник младший напоминает своей участью меньшого брата Шильонскому узнику3. Алеко есть также человек, недовольный человечеством и тщетно ищущий самозабвения в таборе кочующей вольности. Это эгоист, нам уже знакомый, который, напрасно обвиняя человечество, вину всех своих не­ счастий в самом себе заключает. Но идеализированный поэтом характер цыганов, равнодушных ко всем ощущениям, к переворотам судьбы, не ведающих законов и, следовательно, ни добра, ни преступления, нов, ярок и обнаруживает кисть зрелую. В сем произведении заметна какая-то странная борьба между идеальностью байроновскою и живописною народ­ ностью поэта русского. Черты лиц также набросаны темно; но окружающие предметы блещут яркостью разнообразных красок. Сия борьба причиняет какое-то разногласие и неполноту в целом произведении, которое потому остается не совсем понятно для иных читателей. В сей борьбе видишь, как поэт хочет изгладить в душе впечатления чуждые и бросается невольно из своего прежнего мира призраков в новую атмосферу существ, дышащих жизнию. Но в третьей песни «Онегина» свободный и мужающий поэт совершенно отклоняет от себя постороннее влияние. В сей песни он подарил нас характером Татьяны своего собственного создания. Ее физиогномию вы живо себе представляете: можно сказать, что поэту не во сне она предстала, но в светлом видении. Он в каком-то тумане неясно видел Черкешенку, Марию и Зарему; но на Татьяну смотрел с открытыми веж­ дами, замечал в ней каждое чувство в постепенном его развитии, каждое движение. В этом характере мы находим более отчетливости, более под­ робностей, и потому смело из него заключаем, что Пушкин более и более зреет.

Но всего важнее, всего утешительнее появление сцены из «Бориса Годунова» между Пименом и Григорием, которая сама в себе представляет целое, особое произведение. В тесных границах непродолжительного раз­ говора изображен не только характер летописца, но и вся жизнь его. Это создание есть неотъемлемая собственность поэта, и что еще отраднее — поэта русского, ибо характер Пимена носит на себе благородные черты народности. Всякий, постигающий важность сего явления, невольно про­ изнесет правый укор нашим журналистам, которые даже не помянули о нем, и с негодованием осмеет тех ничтожных критиков, которые младен­ чески сожалели о том, что сей отрывок писан не с рифмами, и в этом отношении отдавали преимущество отрывку из соименной трагедии г. Ф е­ дорова4.

Нужно ли повторить перед Пушкиным, что все с нетерпением ожидают появления «Бориса?» — Нужно ли говорить о том, как вместе с ним зреет язык его, или язык русский? — Мы удивляемся, как наши дамы, прочитав письмо Татьяны и всю третью песнь «Онегина», еще до сих пор не

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

отказываются в обществе от языка французского и как будто все еще не смеют или стыдятся говорить языком отечественным5.

Еще одно слово о любимце нашей публики. Мы заметили из разных отзывов о его произведениях странные от него требования. Хотят, чтоб он создавал в своих поэмах существа чисто нравственные, образцы доброде­ тели. Напомним строгим Аристархам6, что не дело поэта преподавать уроки нравственности. Он изображает всякое сильное ощущение в жизни, всякий характер, носящий на себе оригинальную печать или одной мысли или одного чувства. Если поэзия есть живая картина необыкновенной челове­ ческой жизни, то не ангелов совершенных должны представлять нам поэты, но человеков с их добром и злом, разумеется, выходящих из тесного круга светской жизни, не вседневных, но таких людей, которые сильнее мыслят, сильнее чувствуют и потому живее действуют. Если впечатления, произ­ веденные поэтом, привели душу в желанное согласие, они изящны, и поэт совершил свое дело. Если иногда таковые впечатления производят действие нравственно злое на душу человека, не поэта обвиняйте, который волен как сама природа в создании людей и как судьба в создании происшествий, картин порока или добра, — но обвиняйте нечистую душу, нечисто при­ нимающую сии впечатления7....

ИЗ ЖУРНАЛА «МОСКОВСКИЙ ВЕСТНИК»

АЛЬМАНАХИ НА 1828 ГОД О трывки «Северные цветы» по-прежнему берут преимущество над прочими сво­ ими собратиями, не по наружности, а по внутреннему достоинству. Они украшены портретом Пушкина, который поражает и сходством и искусством художника. — Сей альманах по-прежнему ошибочно делится на Прозу и Поэзию. Вследствие такого разделения, которое показывает сбивчивость в понятиях, и «Падение Вендена», повесть г. Булгарина, и «Гайдамак» г. Бай­ ского1, и «Аллегория» г. Глинки2, и его же «Картина с натуры», и «Беду­ инка», арабская повесть3, не имеют в себе совершенно ничего поэтического.

Вследствие этого и роман В. Скотта, и «Гец фон Берлихинген» Гёте, и «Вертер» его4, писанные прозою, изгоняются из области поэзии. Мы весьма бы рады предполагать во всех литераторах наших достаточную степень познаний и образованности для того, чтобы уметь отличать надлежащим образом форму от содержания, прозу от поэзии; но часто, видя на деле противное, мы (в оправдание упрека, сказанного нам г. Сомовым) невольно принуждены обратить внимание некоторых на старые уроки и повторить им общее ученическое место} что поэзия может быть и в стихах, и в прозе, и потому, основываясь на форме, следует делить сочинения на прозу и стихи, а не на прозу и поэзию*5....

Да не обвинят нас в том, что мы. к словам привязываемся! — Неправильное употребление слов в нашей литературе показывает, что мы пс ясно определили тс понятия, которые словами означаются, а от этого смешения столько заблуждений и предрассудков вводится в теорию словесности.

В «Отрывках из неизданных записок» мы встретили много остроумных замечаний, но иные не удовлетворительны по недостатку доказательств.

В статье о «Жизни и сочинениях Карамзина» мы не знаем, что нового хотел сказать сочинитель (ужели вся жизнь Карамзина состояла в пере­ именовании его из чина в чин?), а в статье о «Стихотворениях г. Бара­ тынского» мы не поняли, что именно хотел сказать автор6.

Стихотворная часть сего альманаха, за исключением пиес Пушкина и немногих других, окажется не столь богатою, как прежние. Лучшие напе­ речет: «Нулин», «Череп», отрывок из «Бориса», «Море», «Ангел», отрывок из «Бального вечера»7. Сам г. издатель на этот год принес слишком не­ многие цветы и тем не оправдал ожидания публики, которую он первыми своими прекрасными дарами приучил к своенравной взыскательности. Луч­ шие из его пиес суть «Дева и роза (на смерть В....ва)»8 и «Идиллия». Они малы, но дышат истинным чувством поэзии. «Нулин» доказывает, что мастер поэт и шутит поэтически. Предает его картины не важен, но какая зрелая и легкая кисть, какой верный глаз, зорко уловляющий малейшие подробности в описании! Строгие аристархи спрашивают о нравственной цели в этой пиесе. Вот она, если им того хочется: нескромные желания людей худо награждаются ! Отрывок из «Бориса» должен производить более действие в целой трагедии, нежели отдельно, — и потому любители поэзии, вероятно, вкусят вдвое большее наслаждение, когда прочтут его в целом9. «Череп» пленяет звучными и живописными стихами. «Море»

(князя Вяземского) отличается многими новыми, светлыми мыслями, стройностию и гладкостию стихов: последнее замечаем мы потому в осо­ бенности, что своенравный поэт обыкновенно не обращает на них внима­ ния10. В отрывке из «Бального вечера» (Баратынского) встречаем новое и живое описание туалета и убора дамского. «Последняя смерть» (его же) не ясна*; но надо знать, что это отрывок. Неясная в нем мысль может объясниться в целом, хотя (скажем мимоходом) напрасно помещаются отрывки, в самих себе не заключающие полного смысла....

«Невский альманах» щеголяет перед другими своею наружностию; но и по достоинству (не ручаемся за будущее) он займет второе место после «Северных цветов», хотя p на немалом от них расстоянии. Мы думали в i «Невском альманахе», судя по оглавлению, встретить новую сцену из «Бориса Годунова» и весьма удивились, увидев в ней старую знакомую, которую г. издатель перенес из «Московского вестника»12. Хотя отде­ ление стихов не весьма разнообразно, однако между поэтами мы встретили имена Пушкина, Глинки, Козлова, Языкова и других. Лучшие пиесы при­ надлежат последнему: особенно пленил нас «Кудесник». В нем отзывается что-то русское....

«Эвтерпа. Подарок любительницам и любителям пения на 1828-ой год»13.

...

Жаль, что у нас нет ареопага литературного14. Этот подарок мог бы быть предметом тяжбы, и не знаем, как отвечал бы неизвестный собиратель * Издатель «М осковскот тслсграфа» находит в этой ш»ссс слияние вдохновенной поэзии с философическою ыЭеею11. Жаль* что он выразился темно и не определил самой идеи.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

песен, если бы ему предложили следующий вопрос: имел ли он от всех поэтов, стихотворения коих помещены в его альманахе, законное на то полномочие? Вероятно, он не нашел бы на то удовлетворительного ответа;

но по крайней мере в оправдание свое мог бы сослаться на давность таких злоупотреблений при составлении песенников и на других, даже известных, литераторов, которые то же самое делают. А что бы отвечал собиратель, если б литературный ареопаг предложил ему вопросы еще потруднее, а именно: по какому праву он с такими ошибками печатал стихи Пушкина «Вчера за чашей пуншевою» и «Кубок янтарный»? По какому праву так бесчеловечно исказил их и поднял руку на поэта — любимца публики?

Что сказал бы собиратель, если б обвинители представили ему следующие, им безжалостно изувеченные стихи:

–  –  –

Но всего забавнее ошибка в первых стихах. Вместо «Еще по ней»

издатель, руководствуясь неправильным списком, прочел и напечатал «Еще попей». Мы сочли бы это за опечатку, если б двоеточие, следующее за словом попей, не уверило нас в противном. Против этого вопиет ареопаг здравого вкуса, но против одного ли этого? За недостатком ареопага литературного он тем более обнаруживает права свои и торжественно обвиняет издателя в безвкусном выборе пиес, в неумении отличить элегии от романса, в дурном издании, в дурной бумаге, в дурной виньетке, в дурной обвертке и проч. и проч. и проч....

«Альбом северных муз. Альманах на 1828 год, изданный А. Я.»16.

Сей альманах, украшенный портретом Карамзина17, берет решительное преимущество над всеми своими соперниками, кроме «Северных цветов»;

даже и над сими последними достоинством прозы. Почти все лучшие литераторы обеих столиц разнообразно исписали листы сего альбома, при­ влекательного для всех любителей изящного....

«Тоска» неизвестного, вероятно, утешит прекрасных читательниц, в особенности после того неучтивого нападения, которое претерпели они в «Северных цветах» от неизвестного сочинителя неизданных записок, страш­ ного мизогина18. Здесь они прочтут свое назначение и как в зеркале увидят то свое качество, которое составляет их лучший перл и счастие их обо­ жателей. Вот слова самого автора, из коих они узнают, что мы разумеем:

«Как раненый голубь жмет свои крылья и покрывает и хоронит стрелку, в него вонзенную, такова-то и природа женщины, чтобы скрывать от света тоску оскорбленной склонности. Любовь нежной женщины застенчива и безмолвна»19. — Не правда ли, прекрасные читательницы, что «Альбом муз» лучше «Северных цветов»? — В вашей безмолвной улыбке мы читаем да, сладкое для издателя «Альбома»; но читаем и то, что ваше убеждение не всегда... не смеем договорить20....

Сей альбом обилен и хорошими стихами. Читатели найдут здесь новые произведения Пушкина, оригинального и нравственного Глинки, остроум­ ного Вяземского, чувствительного Козлова, нежного Раича, благозвучного Языкова, мечтательного Туманского и других. В особенности обратим внимание читателей на «Талисман» Пушкина, пленяющий новым счастли­ вым оборотом мысли, всегда оригинально выражающейся под пером поэта искусного; на свежее «Утреннее чувство» г. Глинки; на «Воспоминание»

и отрывок из повести «Меченосец Аран» г. Языкова. Честь издателю «Альбома», который своим собранием умел поддержать славу альманахов нынешнего года.

–  –  –

... Из 59 стихотворений «Альбома северных муз» многие будут прочтены с удовольствием, а другие и затвержены. К сим последним по неотъемлемому праву принадлежит «Талисман», одно из прекрасных сти­ хотворений Пушкина, показывающее, как гибок и применчив ко всем родам поэзии талант сего любимца муз. Чудною силою своего «Талисмана» он как будто бы уносит нас с собою на Восток. «Меченосец Аран» и некоторые другие стихотворения Языкова, также несколько пиес кн. Вяземского, И. И. Козлова, Ф. Н. Глинки, г. Подолинского и доселе еще неизвестного молодого поэта г. ТТТяг.тного украшают прочие листки «Альбома муз».

Какой-то неизвестный критик, подписавшийся -стъ -вь, поместил в «Северной пчеле» (№ 33) довольно длинную статью об «Альбоме муз»1.

Этою речистою статьею доказал он снова, что можно много наговорить и ничего не сказать. Безотчетные похвалы так же мало приносят пользы литературе, как и привязчивые суждения. Так, говоря о «Талисмане», стихотворении Пушкина, близорукий критик следующим образом опреде­ ляет достоинство сей пиесы: «Для точного определения ее достоинства довольно сказать, что в ней виден Пушкин». Если бы Пушкин писал всегда в одном роде, это бы еще можно было сказать; но Пушкин чрезвычайно разнообразен, так что дивишься и не веришь, читая разные его произве­ дения, чтоб их написал один и тот же поэт. «Руслан и Людмила», «Кав­ казский пленник», «Онегин», «Братья разбойники», «Цыганы», «Годунов»,

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

«Граф Нулин»... — где во всех сих произведениях виден один и тот же Пушкин? Остается одно общее — в сладости стихов; но и тут Пушкин неуловим в изменчивости тонов: прочтите друг за другом сцену из «Бориса Годунова», отрывок из «Бахчисарайского фонтана» и «Графа Нулина», и вы согласитесь в истине сего положения.

С. Д. ПОЛТОРАЦКИЙ

Г. Шопен, французский литератор (живший несколько ^лет в России и издавший записки свои в 1822 году под заглавием «De PEtat actuel de la Russie, ou observations sur ses moeurs, son influence politique et sa littrature;

suivies de posies traduites du russe»), приводит к окончанию перевод свой поэмы Пушкина «Цыганы» и намеревается посвятить его одному русскому любителю словесности1 Удачный перевод «Бахчисарайского фонтана», сде­.

ланный г-ном Шопеном, о котором говорено было в «Revue Encyclopdique»

(июнь 1826, с. 819—821) и в «Телеграфе» (сентябрь 1826, № 17, с. 74—78)2, предупреждает в пользу нового перевода и заставляет радоваться, что лучшие произведения русской музы достаются на долю таким искусным прелагателям, каков г. Шопен. Приятно заметить, что иностранцы час от часу более стараются знакомить своих единоземцов с цветами русской поэзии и перестают чуждаться ее прелестных произведений. Г. Шопен намерен, кажется, обогащать французскую словесность всем, что у нас ни есть лучшего и достойнейшего внимания. Он приступает также к переводу «Кавказского пленника», «Онегина» и вместе с приятелем своим г-м Геро, отличным литератором, намеревается особенно знакомить Францию, а сле­ довательно, и весь просвещенный мир, со всеми замечательнейшими про­ изведениями русской словесности. Желаем скорого исполнения сему на­ мерению, которое не может быть безуспешным, и нетерпеливо ожидаем появления стихотворного перевода «Цыган», чтобы сообщить о нем извес­ тие читателям «Телеграфа»*.

–  –  –

В сих двух новых главах «Онегина» поэт изобразил в IV-й изустный ответ Онегина Татьяне на письмо ее (помещенное в I ll-й главе); любовь Известие npvicjiaiiiioe. Нельзя не порадоваться предприятиям гг. Шопена и Геро и пс пожелать, чтобы они успешно исполнили свои предположения. Издатель.

Продается в С. Петербурге во всех книжных лавках но 10 р. за экземпляр. За пересылку в другие города прилагается 80 коп.

Владимира Ленского и Ольги. Многие прекрасные отступления, как-то:

выходки против светских друзей, против альбомов и т. п. — составляют как бы придаточные украшения к сим живым картинам. В V-й главе поэт описывает святочные гадания, сон Татьяны и провинцияльную пирушку в доме Лариных. Сон Татьяны есть одно из удивительных созданий игривого воображения поэта: чудовища, которые он выдумал и обставил так замыс­ ловато, дивят своею уродливостию, смешат воображение читателя; но во всем этом нет ни капли излишества, не переведена ни одна черта за пределы вкуса и поэтически возможного. Тонкое ощущение нашего поэта указало ему сии пределы, не ясные для умов обыкновенных, светлые для гения. Сельский бал у Лариных есть ряд забавных карикатур, весьма верно обрисованных и живо раскрашенных. Вообще в сей пятой главе очень много движения и жизни, и под конец, после всех странных и смешных явлений, сердце замирает в каком-то грустном ожидании от следствий ревности, умышленно пробужденной Онегиным в бесхитростной, чистой душе Ленского.

ИЗ ЖУРНАЛА «МОСКОВСКИЙ ВЕСТНИК»

А. С. Пушкин сдержал свое обещание перед публикою и подарил ее 4-ою и 5-ою главами «Евгения Онегина»1. Дай Бог, чтобы поэты всегда так были верны своим обещаниям! Нетерпеливые подруги Татьяны теперь узнали, чем кончилась любопытная встреча в саду. Они, вероятно, полюбили Евгения, с радостию нашли в нем благородную черту, достойную души высокой, и на опыте убедились, что светская ветреность не мешает пря­ модушию характера. Описания осени, зимы, гаданий, провинциального съезда, обеда, бала показывают, как разнообразна и как свежа кисть нашего поэта-живописца. Но всего пленительнее сон Татьяны. Это фантасмагория поэтическая, живая, быстрая, чудесная. Верно, читательницы с ужасом ожидают обещанной дуэли. Ну что если погибнет Ленский? — Вот после этого не верьте снам, Татьяны, не гадайте о том, что сбудется! — Сии две песни посвящены г-ну Плетневу.

В посвящении поэт несколькими стихами означает содержание своего «Онегина» и в особенности новых глав:

–  –  –

Любители изящного увидят новое издание некоторых образцовых про­ изведений любимца муз А. С. Пушкина. «Кавказский пленник» и «Руслан и Людмила», с портретом автора, скоро появятся в свете вторым допол­ ненным изданием1. Сии сочинения печатаются на иждивении комиссионера Московского университета А. Ф. Смирдина, который приобрел сие право за семь тысяч рублей2. — Из очаровательного романа «Онегин» готовы к напечатанию четвертая и пятая главы*....

М. П. ПОГОДИН

–  –  –

4-я и 5-я песни «Онегина» составляют в Москве общий предмет раз­ говоров: и женщины, и девушки, и литераторы, и светские люди, встретясь, начинают друг друга спрашивать: читали ли вы «Онегина», как вам нравятся новые песни, какова Таня, какова Ольга, каков Ленский и т. д. — Мы подслушивали разные суждения и расскажем их, вместо собственных, нашим читателям:

*** Татьяна имеет все голоса в свою пользу, — некоторые даже желали бы, чтоб вся вышедшая часть романа (то есть 5 песней) названа была «Татьяной Лариной», а не «Евгением Онегиным». — Один молодой человек так живо представил себе эту милую дочь русской природы, что на вопрос своего приятеля на бале, как ему нравится одна девушка, — отвечал:

«Очень, она похожа на Таню».

–  –  –

Характером Онегина не довольны, или лучше — его не любят, хотя судьи поблагоразумнее говорят, что этот характер надобно рассматривать, хвалить, порицать, осуждать, объяснять только в психологическом отно­ шении, как явление нравственное, а в художественном — советуют смотреть только на его изображение: не противуречит ли он сам себе и т. п.; здесь не надобно, говорят они, вдаваться в рассуждение, хорош ли этот характер или нет, а только как он изображен, — точно как в портрете: смотрите, похож ли он на свой подлинник, хорошо ли написан, а не распространяйтесь о том, что нос широк, а брови густы.

* * * Одни говорят, что Онегин изображен не в ясных, не в резких чертах, что нельзя себе представить его личности (индивидуальности1), как ДонЖуана Байронова, как некоторые лица Валтер Скоттовы; другие, напротив, бьются об заклад, что по полученным данным они отгадают все будущие решения Онегина — как станет он действовать в тех или других обстоя­ тельствах. «Ну, примет ли он вызов Ленского?» — спросил атлет из первой партии одного из своих противников. — Тот задумался, но наконец отвечал:

«Это может зависеть от разных посторонних обстоятельств; вероятно, Оне­ гин употребит усилие для того, чтобы кончить распрю. Впрочем, может быть, и примет вызов». — «Изверг! изверг!» — воскликнули все присут­ ствовавшие дамы. Многим сделалось дурно, и бедные насилу очнулись, и то выливши по стклянке Eau de Cologne* на виски2.

* * * Дамы вообще в ужасном негодовании на Пушкина за то презрение, которое он к ним при всяком случае обнаруживает в стихах своих, за злость, с которою придирается3. Это — lse-Majest**, нашептывают им их чичисбеи4, и мы не знаем, каково будет жить поэту на свете, если могу­ щественные дщери Евы внемлют духу мести.

Не * * Вызов Ленского называют несообразностью. Il n’est pas du tout motiv, все кричат в один голос. Взбалмышный Онегин, на месте Ленского, мог вызвать своего противника на дуэль, а Ленский — никак. Да и за что было Онегину бесить его?

Жалеют, что Ленский только описывается, а не представляется в дей­ ствии.

* одеколона (франц.). — Ред.

** оскорбление величества (франц.). — Ред.

*** Оп совсем не мотивирован (франц.). — Ред.

«Tout au plus*, — заметил один молодой поэт, — Ленский мог говорить о глазах Ольгиных, а о груди, плечах — никак». Другие стали было оправдывать эти слова тем, что Ленский хотел примениться тоном к Онегину, но безуспешно.

*** Пятой песни отдается преимущество перед четвертою, которую автор заметно хотел наполнить чем-нибудь, и заговаривается, хотя и очень мило.

***

–  –  –

Иные вовсе отказались видеть в «Онегине» что-нибудь целое. Пусть поэт надает нам приятных впечатлений, все равно — мелочыо или гуртом.

У нас будет несколько характеров, описания снов, вин, обедов, времен * Самос большее (франц.). — Ред.

года, друзей, родных людей, и чего же больше? Пусть продолжается «Онегин» a l’infini. Пусть поэт высказывает нам себя и в эпизодах, и не в эпизодах.

*** «Создать такой характер, как у Онегина, невозможно, — сказал один. — Чтоб описать его, надобно самому быть им». — «Согласен с вами, — отвечал другой, — может быть, автор — Онегин, но только не в святые минуты вдохновения, по будням, а не в праздник,

–  –  –

*** До чего простирается разность в суждениях! Одним очень нравится небрежность, с которою пишется этот роман: слова льются рекою, и нет нигде ни сучка, ни задоринки. Другие, свысока, видят в этой натуральной небрежности доказательство зрелости Пушкина: поэт, говорят они, уже перестает оттачивать формы, а заботится только о проявлении идей;

третьи — каково покажется? — небрежность эту называют неучтивостью к публике: Пушкин зазнался и проч. — Четвертые толкуют о порче вкуса.

*** Сном Татьяны восхищаются все — и охотники до бреду, и охотники до истины, и охотники до поэзии. — Был, однако ж, один, который утверждал, что такого сна систематически-уродливого видеть невозможно. — «Впрочем, слава Богу, — отвечал другой, — что мы наяву увидали его. В театре видит же публика сны вместо спящих героев пиесы».

* * *

Многим очень нравится также описание Я:

* до бесконечности (франц.). — Ред.

Были, однако ж, недогадливые, которым должно было растолковывать, что «Чужого толка хитрый лирик» значит — хитрый лирик, представленный в «Чужом толке».

*** Ответ Онегина Татьяне совершенно в его характере. Он не мог поступить иначе. По этому ответу, однако ж, подозревают некоторые, не бывал ли Онегин на Кавказе?8 Д. В. ВЕНЕВИТИНОВ ОБ «ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ»

С Онегиным давно познакомились все русские читатели, и нам неко­ торым образом уже поздно говорить о нем; но как издатели журнала мы обязаны прибавить свой голос к голосу общему и сказать о нем хоть несколько слов. Вот наше мнение.

Вторая песнь по изобретению и изображению характеров несравненно превосходнее первой. В ней уже совсем исчезли следы впечатлений, ос­ тавленных Байроном, и в «Северной пчеле» напрасно сравнивают Онегина с Чайльд-Гарольдом1 Характер Онегина принадлежит нашему поэту и.

развит оригинально. Мы видим, что Онегин уже испытан жизнию; но опыт поселил в нем не страсть мучительную, не едкую и деятельную досаду, а скуку, наружное бесстрастие, свойственное русской холодности (мы не говорим русской лени). Для такого характера все решают обстоятельства.

Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы не удивимся: он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключений, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво.

О стихах ни слова. — Если мы опоздали говорить о самом Онегине, то хвалить стихи Пушкина и подавно поздно.

–  –  –

Прошло, кажется, счастливое время, когда критик, рассматривая какоенибудь стихотворение, развертывал благоговейно курс пиитики, отыскивал род и вид, к которому сочинение по названию принадлежало, сличал правила с произведением и по количеству точек соприкосновения произ­ носил приговор свой. В наш век работа критика сделалась труднее: он часто имеет дело с таким сочинением, о котором ни автор не может дать отчета, почему оно так написано, ни читатель — объяснить себе, почему оно ему нравится. Название романтическое выручает стихотворение от всех притязаний здравого смысла и законных требований вкуса.

Этого мало:

вера в непогрешительность романтизма обнаруживается в наше время со всею силою партий и решительно осуждает на невежество всякого, кто осмелился бы возвысить голос свой не в лад с общею хвалебною гармонией какому-нибудь романтическому кумиру2.

Поэзия, как и всякое изящное искусство, имеет две стороны: вымысл и исполнение. Превосходство в одном не всегда ведет за собою превосходство в другом. Много прекрасных вымыслов, дурно изложенных или выживших уже из красоты словесного выражения; так, как много есть прекрасных звуков, в которых, может быть, нет ни вымысла, ни даже смысла. Очевидно, что и суждения о произведениях поэтического искусства могут быть двой­ ственны: об изяществе вымысла, как обнаруживающейся деятельности зиж­ дительной способности человека, и о тонкости искусства стихосложения.

Суждения о первом должны основываться на признанных законах ума;

оценка второго — на принятых правилах и видимых свойствах языка.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

По изданным пяти главам «Онегина», конечно, мы не вправе еще заключить о качестве плана целого; но можем видеть качество характеров, выведенных для действия, и способов, как это действие раскрывается. В повествовательном роде, несмотря на форму, это главное: достоинство описаний, картин, мыслей и замечаний зависит от соотношения с целым:

содействуют соразмерности общего — они хороши; нет — могут быть и не быть, не составляя красоты поэмы.

Действие в поэме должно быть результатом того отношения, в каком поставляются действующие лица склонностями своими, страстями и вы­ годами. С того времени, как поэт создал в уме и ввел в соотношение действующие лица, он теряет уже свободу произвольно располагать их действиями. Они должны действовать так, как в самом деле действовали бы люди определенных характеров в данном случае. Все творчество поэта заключается в умении сблизить или привести в соприкосновение страсти, которые, взаимно действуя друг на друга, образовали бы завязку и по естественному ходу, от силы и превозможения той или другой, доводили бы действия к развязке. Следственно, чем страсти разнороднее, чем долее удерживают они свою самостоятельность при действии на них сил проти­ воположных, тем действие продолжительнее, живее и занимательнее. Со­ блюдением этих только условий искусство может приобресть таланту славу творчества.

Как характеры созданы в «Онегине»?

Евгений, избалованный, ветреный, который

–  –  –

читает предлинное наставление Татьяне, в котором и тени нет языка разговорного (стр. 16, 17, 18 и 19). Катон3 с одною сестрою, он в то же время Ольге, невесте своего приятеля,

–  –  –

Печальная Татьяна, раз, и то мельком, видевши молодого мужчину, пишет ему спустя полгода самое жалкое письмо, уверяя, что Онегин послан ей Богом!

Естественно ли все это?

Нет характеров; нет и действия. Легкомысленная только любовь Татьяны оживляет несколько оное. От этого и эти две главы, подобно предшество­ вавшим, сбиваются просто на описания то особы Онегина (строфы IX и X), то утомительных подробностей деревенской его жизни (XXXVII, XXXVIII и XLIV), то занятий Ленского (XXV, XXVI, XXVII), то опять автор принимается за характер Татьяны (IV, V, VI, VII, VIII), хотя об ней слишком уже много было толковано и во второй главе; то возвращается к природе; описывает осень (XL, XLI, XLII), зиму. — От этого такая говорливость у него; так много заметных повторений, возвращений к одному и тому же предмету и кстати, и некстати; столько отступлений, особенно там, где есть случай посмеяться над чем-нибудь, высказать свои сарказмы и потолковать о себе. — Некоторые называют затеями воображения, а другие подобные замашки — вероятно, литературные староверы — поэти­ ческою кристаллизациею, или просто наростами к рассказу по примеру блаженной памяти Стерна. Отымите несколько строф подобного содержа­ ния: стихотворение столь же мало потеряло бы в содержании, как мало и выиграло бы, если бы автор потрудился покороче познакомить нас с подробностями жития своего.

Стихосложение, бесспорно, есть дело второстепенной важности в поэзии;

но все-таки оно важно: по крайней мере относительно совершенствования языка. Всякая теперь преодоленная трудность избавляет от труда после и опрастывает дорогу прочим4. В сем отношении достоинство стихосложения Пушкина общепризнанно. В его стихотворениях можно указать на такие места, которые по благозвучию равняются с признанными образцами рус­ ской поэзии. Едва ли кто писал стихами на русском языке с такою легкостию, какую замечаем во всех стихотворениях Пушкина. У него не приметно работы: все непринужденно; рифма звучит и выкликает другую;

упрямство синтаксиса побеждено совершенно: стихотворная мера нимало не мешает естественному порядку слов. Дарование редкое. Но этой же легкости мы должны приписать и заметную во многих стихах небрежность, употребление слов языка книжного с простонародным, без всякого внима­ ния к их значению; составление фигур без соображения с духом языка и с свойствами самих предметов; ненужное часто обилие в выражениях и, наконец, недосмотр в составе стихов (стр. 65 и 67).

Приведем несколько доказательств:

–  –  –

Глаголом молвить до сих пор на русском языке выражалось коротко оканчивающееся действие: сказывать. Он молвил слово. Позвольте мне вымолвить. Здесь же Онегин молвит целую исповедь.

–  –  –

Привязчивые критики замечают, что по порядку надобно бы прежде поставить супругом, затем уже отцом. Я замечу только, что жребий, по смыслу этого слова и по изъяснению «Словаря Российской Академии»

(часть И, стр. 468), есть как бы знак приговора судьбы, а не самая судьба6.

Сам автор чрез несколько строк употребляет слово сие в другом, правиль­ ном уже значении:

–  –  –

Трудно понять, кто кого одевает: тень ли бури одевается днем, или день одевается тенью? Притом посудим, что такое тень бури? Для простосмыслов чересчур уже отважно и подобное выражение: буря тенью застилает едва рождающийся день.

Поэт описывает состояние души Татьяны:

–  –  –

Сожаленье чувство внутреннее; а стеснять показывает действие извне.

Меня стесняют обстоятельства сказать можно, но меня стесняет собо­ лезнование, так же как и сожаление, едва ли.

–  –  –

В числе народных выражений есть и говорить в глаза, но мы до сих пор не слыхали, чтобы кто-нибудь сказал: читать в глаза, писать в глаза, рисовать в глаза и т. п.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

–  –  –

Это, разве, можно сказать о тех гусях, которых привозят зимою в Москву замороженных. Караваном называется обоз, составленный из разных пово­ зок, принадлежащих разным хозяевам.

В избушке, распевая, дева Прядет ( с т р 4 1 ).8 Как кому угодно, а дева в избушке, то же, чти дева на скале9.

–  –  –

Лучинка, друг ночей зимних, трещит перед девою, прядущею в избушке\..

Скажи это кто-нибудь другой, а не Пушкин, досталось бы ему от наших должностных Аристархов.

–  –  –

Может ли это кого занять, кроме врача, заботящегося о пищеварении автора; и что такое: изменять желудку шумною пеной?11 Некоторым покажется это выражение более нежели смелым, но эти неко­ торые, вероятно, не заботятся о пиитическом обогащении языка.

Бездарные, они, пожалуй, не найдут значения и в этом выражении:

–  –  –

В первый раз, я думаю, дровни в завидном соседстве с торжеством.

Крестьянин торжествуя выражение неверное.

Летит кибитка удалая ( с т р. 54).

–  –  –

Неужели первый стих ямб, и четырестопный? Порадуемся счастливой гибкости нашего языка: хлопанье и топот не местятся в стих — можно последние слоги оставить. Будем надеяться, что эта удачная придумка обрежет слоги многим упрямым русским словам, которые не гнутся теперь в стих.

Как приятно будет читать:

–  –  –

Есть ли какой-нибудь из европейских языков терпеливее русского при налогах имен прилагательных: что хочешь поставь пред существительным, все выдер­ жит. Скука — жадная, хладная, алчная, гладная, сонная и пр. и пр.

Однообразный и безумный, Как вихорь жизни молодой, Крутится вальса вихорь шумный ( с т р. 83).

Однообразный, шумный, безумный вихорь, подтверждение выше замечен­ ной гибкости языка нашего относительно имен прилагательных. Не назвать ли нам эпитетов, подобных удалой кибитке, лакомому улью, безумному вихрю, не имеющих приметного отношения к своим существительным, вместо прежнего имена прилагательные новым словом: имена прилепителъные. В таком случае мы по крайней мере не затруднились бы, куда отчислить и лица самолюбивые ( с т р. 91), и негодование ревнивое ( с т р. 91), и сотню других мелочей, которые так заживо цепляют людей, учившихся по старым грамматикам13.

ПУШКИН В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ

М. П. ПОГОДИН

МЫСЛИ, ЗАМЕЧАНИЯ И АНЕКДОТЫ

У всякого художественного произведения есть точка, одна точка, с которой оно представляется во всем своем величии. Взгляните вблизи на декорацию Гонзаго1 это — мазанье; но из кресел, в надлежащем расстоянии,, освещенное, оно очарует вас. Многие ошибаются в своих суждениях потому, что не попадают на точку, с которой должно смотреть на произведение.

В «Атенее» кто-то насчитал множество ошибочных выражений в «Оне­ гине». — Читал ли г. критик, занимаясь своими грамматиками2, прочие стихотворения Пушкина? Заметил ли он, что у Пушкина особливое до­ стоинство — верность и точность выражения и что это достоинство при­ надлежит ему предпочтительно пред всеми нашими поэтами? Пушкин, следовательно, мог, если бы. захотел, избежать тех ошибок, в которых его упрекают (впрочем, из замеченного только 1/10 справедливо), но у него именно, кажется, было целию оставить на этом произведении печать со­ вершенной свободы и непринужденности. Он рассказывает вам роман первыми словами, которые срываются у него с языка, и в этом отношении «Онегин» есть феномен в истории русского языка и стихосложения.

К нему удачно можно применить, что Тасс говорит о Софронии:

Non sai ben dir, s’adorna о se negletta, Se caso od arte il bel volto compose.*3 Чем больше мнений о каком-нибудь предмете, тем лучше, тем скорее обнаружится истина. Французы недавно целый год твердили de 3 et 5 pour 100** и увидели наконец все дело как на ладони4. — В литературе так же. — Ясное доказательство нашего младенчества в ней есть то, что у нас на многие важные предметы нет даже по одному мнению. У нас даже странным кажется, если кто решится сказать свое вслух; невыгодное мнение (нужды нет, искреннее ли оно или неискреннее) считают личным оскорблением, никак не могут понять, что можно знать, даже уважать, любить человека и между тем осуждать его сочинения или находить в нем недостатки. — Сказать искренно свое мнение в таком случае, прекрасно выразился Б., есть подвиг честного человека. Пусть больше совершается таких подвигов, и в литературе нашей увеличится движение, жизнь. — Притом всякое сочинение есть собственность публики, и члены ее, не

–  –  –

говоря уже о должностных, имеют полное право хвалить и порицать его, как кому Бог на ум положит. — Даже на форму хвалы и порицания не должно сердиться слишком. Всякий говорит по-своему, один дискантом, другой басом, один жестко, другой мягко. При всем моем благоговении к Карамзину (Карамзину) я с удовольствием читал замечания на его «Ис­ торию», которые начали было помещать в «Вестнике Европы», как ни противен мне был образ их изложения5.

ИЗ ЖУРНАЛА «МОСКОВСКИЙ ТЕЛЕГРАФ»

«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН», РОМАН В СТИХАХ.

СОЧИНЕНИЕ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА. ГЛАВЫ IV И V

СПб., 1828 г., in 12, 92 стр.

Поэт сдержал свое слово: 4-я и 5-я главы «Онегина» изданы тотчас после 3-й.

В них рассказывает он следствия свидания Татьяны с Онегиным; сва­ танье Ленского за Ольгу; святки в доме Лариных; сон, который видела Татьяна, загадав на суженого; праздник в доме Лариных в день именин Татьяны; сельский бал и ссору Онегина с Ленским. Сон Татьяны должно причислить к отличным произведениям Пушкина. Сельский бал списан им с природы.

–  –  –

М ы поговорим о в сех пяти песнях «О н еги н а» особенно, а меж ду тем, пусть читатели послуш аю т, что говорят другие ж урналисты о 4 -й и 5 -й песни. «Атенею» они очень не нравятся. Ч то делать! «А теней» лю бит стихи классические1.

–  –  –

Наконец главы «Онегина», к удовольствию читателей Пушкина, стали появляться скорее, одна за другою. В новых главах содержание сего романа более раскрывается автором, а прелесть стихов Пушкина, очаровательность картин его всегда одинакова; разумеется, там, где поэт не своенравен, а Пушкин иногда умышленно небрежен, может быть, для того, чтоб подраз­ нить критиков, замечающих.неумышленные небрежности.

В посвятительных стихах П. А.

Плетневу1 Пушкин говорит о своем романе:

–  –  –

Эта пестрота Пушкина кажется читателям прелестью разнообразия; это слияние веселости и уныния согласно с человеческим сердцем; холодные наблюдения ума представляют верную картину общества; простонародное в сем романе сохраняет драгоценные черты русских нравов. В «Онегине»

соединяются почти все роды поэзии, шутливость, остроумие и характеры комедии, страстное трагедии, черты сатиры, колкость эпиграммы, картины описательной поэзии. — Из «Онегина» видно, чем бы мог быть Пушкин, если бы захотел быть.

Я не намерен хвалить безотчетно и при всем уважении к нашему любимому поэту не скрою того, что мне кажется недостатком в «Евгении Онегине». — Я даже уверен, что истинный поэт предпочтет беспристрастное замечание пристрастной похвале; легко могу ошибаться в суждении, но, по крайней мере, желаю исполнить долг благонамеренного критика, замечая небрежности Пушкина не для того, чтоб отличаться прихотливостию своего мнения, но потому, что и небрежности славного поэта могут найти под­ ражателей и превозносителей.

Возьмем в пример сон Татьяны. Начало сего сна прекрасно:

–  –  –

Это живая природа. К ак одним словом П уш кин рисует вполне пред­ меты! — В нахмуренной красе, отягчены клоками снега, глубоко в снег погружены, — все это принадлежит к таким картинам природы, которые в поэзии представляю тся воображению ж ивее, чем в ж ивописи.

Далее в прелестных стихах, в которых П уш кин сч астливы й соперник Богдановича, читаем описание бед Татьяны, милой соперницы ДушинъкиР. — М едведь все преследует ее — она упала в снег — и медведь уносит ее в шалаш, где оставляет на пороге. — Татьяна опомнилась, гляди т —

–  –  –

* Название шумящей пучины не соответствует ручью.

За три стиха пред сим сказано: «и боязливыми шагами перебралась через ручей». — Боязливый шаг, кажется, не означает поспешный шаг. О человеке, идущем поспешно, нельзя сказать: он перебирается поспешными шагами. Одно другому противоречит.

Лакея сказано для шутки, по читатель, невольно принимая участие в Татьяне и разделяя его чувства, не приготовлен к шуткам.

Слово несносный кажется слабо при ужасном положении девушки, за которою гонится медведь.

Между них Онегин. Но, к сожалению, поэт отдалил эту разительную неожиданность для читателя. Пусть бы уже он ограничился картиною, сходною с народными преданиями и вымыслами суеверия... Положим, что Татьяна могла видеть, что из чудовищ

–  –  –

Еж вовсе не суетлив, и может ли присниться еж в ливреей Во сне часто представляются странные мечты — и чего нет в природе, но такие мечты неясны и мгновенно исчезают из памяти, а здесь поэт обрисовывает отдельно мечты, каких и сон не представит. — Надобно признаться, что рак на пауке, череп на гусиной шее, в красном колпаке, — настоящий сумбур, но это даже не забавно. — Хотя бы этот хаос слов и представлял хаос сновидений — все неприятно видеть исковерканную природу7. Страх по­ думать, какие чудовища теперь расплодятся у подражателей Пушкина!

–  –  –

Прекрасная черта ослепления страсти!

* В этом стихе npoiiyiiuiia стопа. — Молвь — новое слово, за которое, может быть, и поблагодарят поэта.

И все скрылись. Онегин остался один с Татьяной в темноте...*8 Вдруг входит Ольга с Ленским, Онегин бранит незваных гостей; спо­ рят — Евгений заколол Ленского — Татьяна проснулась.

Главный недостаток сего романа есть недостаток связи и плана. При всей прелести разнообразия множество беспрерывных отступлений от глав­ ного предмета наконец становится утомительным — так же, как сладкое наконец становится приторным. Пусть прочтут для проверки пять глав

–  –  –

Онегина сряду. Видно, что поэт нисколько не хотел затруднять свое воображение, не хотел обдумывать, а писал все, что приходило на мысль, и оттого отступления в сем романе напоминают разговор одного ВалтерСкоттова лорда (в «Маннеринге»)9, который, заговорив об чем-нибудь, тотчас сбивается на другой предмет. Лорд простоват, а в «Онегине» блещет остроумие, однако ж, читая остроумные стихи, стихи Пушкина, читатель тем не менее устает в лабиринте отступлений. Представим, что посетитель мастерской Рафаэля пришел полюбоваться на лучшую картину сего ху­ дожника, но если б сам Рафаэль беспрестанно развлекал его внимание, отзывая от своей картины и показывая разные свои очерки, головки, карикатуры, дорогие мелочи и прекрасные безделки, то не правда ли, что посетитель мог бы подосадовать? — Пушкин может быть Рафаэлем в поэзии, но для чего он сам отвлекает читателей от картин, достойных его, к мелочам?* — И везде ли в «Онегине» можно сравнить Пушкина с Пушкиным? — Узнаешь ли его в следующих стихах?

–  –  –

* Пушкин сам сознается в сем недостатке своего романа. — «Пора мне (см.

страницу 88), — говорит он,—...эту пятую тетрадь От отступлений очищать».



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |



Похожие работы:

«Дворцовые перевороты. 1725-1762 гг. "Эпоха дворцовых переворотов" (Ключевский) Историей этой эпохи как и эпохой Петра занимались десятки историков. Время интересное Россия европеизировалась, т...»

«Научная жизнь Научная жизнь Социология города: научные проблемы и социальные технологии Под таким названием 27 апреля 2001 года в Днепропетровском национальном университете состоялась Международная научно практическая конференция, пр...»

«РЯБОВА ЕЛЕНА ВАЛЕРЬЕВНА ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ БУКВЕННЫХ ДУБЛЕТОВ В НОВГОРОДСКИХ ЕВАНГЕЛИЯХ XII–XIII ВЕКОВ 10.02.01 – Русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Казань –...»

«1 Опубликовано: Известия Уральского Госуниверситета. Серия Проблемы образования, науки и культуры. Екатеринбург, 2011. № 4. С. 99-102. УДК: 792.03, 792,09, 94(470) ОБРАЗ “ВРАГА”...»

«1. Цели освоения дисциплины Целью изучения дисциплины является получение фундаментальных знаний в области истории и современного положения ислама, способствующих развитию всесторонне грамотной личности; развитие профессиональных умений и навыков, необходимых для работы с религиозными традициями в...»

«УДК 392 Стаховска Дарья Агнешка аспирант кафедры истории России Карачаево-Черкесского государственного университета им. У.Д. Алиева dasza16@mail.ru Da’rya A. Stachowska graduate student. Department of Russian History Karachay-Cherkess State University named after...»

«ИСТОРИЯ ГОРОДА В ОПИСАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ XIX — XX ВВ. "Михайлов посад" Ответственный редактор и автор предисловия Э. Г. Истомина Примечания: Н. С. Велитченко, Н. А. Гуляевой, Ю. И. Чубуковой Художник Г. В. Соколов Текст печатается по изданиям: "Описание города Рыбинска". Изд. Д....»

«Вестник Вятского государственного гуманитарного университета никс Вятский государственный университет ВЕСТНИК ВЯТСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА Научный журнал № 10 Киров Вестник Вятского государственного университета ББК 74.58я5 В 38 Главный редактор В. Н. Пуга...»

«Нечаев Станислав Викторович ПРАКТИКА ОРГАНИЗАЦИИ И ОСОБЕННОСТИ РАЗВИТИЯ ТЕННИСА КАК СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО И КУЛЬТУРНОГО ЯВЛЕНИЯ В ИРКУТСКОМ РЕГИОНЕ В XX–XXI вв. (исторический аспект) Специальность 07.00.02 – Отечественная история Диссертаци...»

«Рефектоцил – Страсть к косметике Сделано в Австрии Лозунг "Любовь к красоте" основан вечная История создания Рефектоцила на страстном отношении и большой началась в Вене, в небольшом...»

«КРЫМСКАЯ ВОЙНА (1853-1856 ГГ.) В ВОЕННОЙ ИСТОРИИ РОССИИ И ЕВРОПЫ Материалы научно-практической конференции УДК 93-94 ББК 63.3(2)47 С 23 Т 23 Сборник статей. – М.: Aegitas, 2016. – 240 с. Сборник статей составлен на основе материалов научно-практической конференции "Крымская война (1853...»

«Лоренс Б. Уайт Изучаем науку с помощью бумаги Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=617185 Изучаем науку с помощью бумаги / Пер. с англ. Л.А. Игоревского.: Центрполиграф; Москва; 2002 ISBN 5-227-01897-9 Аннотация Приведенная в книге увлекательная история возник...»

«ОАО "Пензкомпрессормаш" Качество от проекта до реализации Производство компрессорного и насосного оборудования e-mail: pkm@pkm.ru http://www.pkm.ru ОАО "Пензкомпрессормаш" Проектирование, производство, поставка, шеф.монтаж, пусконаладка и сервисное обслуживание компрессорного и...»

«РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по учебному предмету "История" для 10-11 класса 2016 г. Пояснительная записка Рабочая (учебная) программа по истории составлена на основе федерального компонента государственного стандарта среднего (полного) общего образования, Примерной програ...»

«АННОТАЦИЯ ДИСЦИПЛИНЫ НАЗВАНИЕ ДИСЦИПЛИНЫ БАЗОВАЯ ЧАСТЬ Сущность, формы, функции исторического знания. Особенности исторического развития России в период средневековья. Российская империя в...»

«ОРДЕН ЗНАК ПОЧЕТА ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ №8 АВГУСТ 2016 №8 август 2016 Виктор Ом. Портрет Т. Зульфикарова. Читайте на странице 104. 16+ а в г ус т 2 0 1 6 Неизвестное об известном Юрий Осипов Одиночество и свобода Владимира...»

«Марина Федотова Кирилл Михайлович Королев Санкт-Петербург. Автобиография http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2572555 Санкт-Петербург. Автобиография: Эксмо, Мидгард; Москва, Санкт-Петербург; 2010 ISBN 978-5-699-39827-0 Аннотация У этого города невероятная судьба. Он намного моложе всех дру...»

«1. Цели освоения дисциплины Целями освоения дисциплины "Буддизм в современном мире" являются ознакомление учащихся с различными направлениями современного буддизма и философскими аспектами буддийского учения. Это подразумевает решение следующих задач: Познакомить с основными понятиями, логикой...»

«Annotation Хотите узнать, как устроены любовные отношения? Хотите много лет радоваться одному и тому же человеку? Хотите, чтобы ваш роман продолжался всю жизнь? Тогда читайте т...»

«Г. В. Курицына. Сущностно-содержательные характеристики дистанционного обучения в вузе УДК 378.147 СУЩНОСТНО-СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДИСТАНЦИОННОГО ОБУЧЕНИЯ В ВУЗЕ © Галина Викторовна Курицына, кандидат педагогических наук, доцент кафедры математики и информатики Нижегородского государственного лингвистического ун...»

«ВТОРАЯ НАУЧНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ Кочергин Е.Е., Френкель Е.Э. Военный институт материального обеспечения Вольск, Россия TWO SCIENTIFIC REVOLUTION IN THE HISTORY OF NATURAL SCIENCES Kochergin E.E., Frenkel` E.E. Volsk Military Logistic Institute Volsk, Russia В ходе...»

«Иван Гончаров Обрыв "Public Domain" Гончаров И. А. Обрыв / И. А. Гончаров — "Public Domain", 1869 "Обрыв". Классика русской реалистической литературы, ценимая современниками так же, как "Накануне" и "Дворянское гнездо...»

«НАУЧНАЯ ДИСКУССИЯ: ВОПРОСЫ СОЦИОЛОГИИ, ПОЛИТОЛОГИИ, ФИЛОСОФИИ, ИСТОРИИ Сборник статей по материалам L международной научно-практической конференции № 5 (45) Май 2016 г. Издается с мая 2012 года Москва УДК 3 ББК 6/8 Н34 Ответственный редактор: Красовская Н.Р. Н34 Научная дискуссия: вопросы социологии, политологии, филос...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.