WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |

«МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД ПРОСТРАНСТВО ВЛАСТИ: ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РОССИИ И ВЫЗОВЫ СОВРЕМЕННОСТИ Москва УДК 94 (47+57): 930.1 (082) ББК 63.3 (2) П82 Данный ...»

-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД

ПРОСТРАНСТВО ВЛАСТИ:

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ РОССИИ

И ВЫЗОВЫ СОВРЕМЕННОСТИ

Москва

УДК 94 (47+57): 930.1 (082)

ББК 63.3 (2)

П82

Данный коллективный сборник публикуется в рамках программы

«Межрегиональные исследования в общественных науках»1. Это результат

междисциплинарного проекта "Власть и общество в политическом и этноконфессиональном пространстве России: история и современность" (при поддержке Фонда Форда), объединившего ученых разных наук (историков, политологов, социологов, этнологов, географов) и разных поколений. Новая форма научного сотрудничества (виртуальная мастерская) позволила создать временный научный коллектив из разных регионов России и стран СНГ, объединенных общими научными интересами, близкой тематикой, способных эффективно решать сложные комплесные исследовательские задачи.

Основная проблематика сборника: организация политикоадминистративного пространства России XIX-XX вв. Этноконфессиональный фактор и география власти в России XIX-XX вв. Потестарные институты и государственная власть: конфликты и сотрудничество; этноконфессиональная идентичность и российский (советский и постсоветский) имперский менталитет. Взаимодействие социально-экономических, политических, этноконфессиональных, географических, исторических условий в функционировании общегосударственного и регионального пространства. Этнополитические и региональные факторы в российском политическом процессе.

Мнения, высказанные в докладах серии, отражают исключительно личные взгляды авторов и не обязательно совпадают с позициями Московского общественного научного фонда.

Книга распространяется бесплатно.

ISBN 5-89554-234-4 © Коллектив авторов, 2001.

© Московский общественный научный фонд, 2001.

С 2002г. Программа «Межрегионнальные исследования в общественных науках»

реализуется в рамках АНО «ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)»

СОДЕРЖАНИЕ Введение (С.И. Барзилов)

РОССИЙСКОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО:

НОВЫЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

С.И. Барзилов Российское историческое пространство в имперском и региональном измерениях

С.И. Каспэ Конструировать федерацию: Renovatio Imperil как метод социальной инженерии

А, Г. Чернышев Региональное политическое пространство и вызовы глобализации............. 47 Н.Ю. Замятина Пространства власти: физическое, метафорическое, ментальное................ 64 Л.А. Паутова Стабильность империи: социологический взгляд

P.M. Бикметов Методологические проблемы регионализации

ИМПЕРСКИЕ ВОПРОСЫ РОССИИ

Л.Е. Горизонтов «Большая русская нация» в имперской и региональной стратегии самодержавия

С.С. Лукашова Украина в едином этнополитическом пространстве России первой половины XVIII в

И.Н. Белобородова Этноним «немец» в России XVII - XX вв. (к проблеме формирования русской национальной идентичности)

А.А. Волвенко Российская власть и донское казачество во второй половине XIX - нач. XX в

Е.И. Кэмпбелл (Воробьева) «Единая и неделимая Россия» и «Инородческий вопрос» в имперской идеологии самодержавия

Н.С. Андреева Прибалтийские губернии в административной системе Российской империи начала XX в





Е.А. Правилова Россия и Царство Польское: механизмы бюджетно-финансовых отношений в имперской системе (1815-1866)

И.Н. Новикова Особое государство или провинция империи: проблема государственноправового статуса Финляндии в российско-финляндских отношениях XIX века

Р.А. Циунчук Презентация этноконфессиональных и региональных интересов в политических программах и предвыборных платформах партий и общественно-политических объединений Российской империи 1905-1912 гг

ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО В РЕГИОНАЛЬНОМ ИЗМЕРЕНИИ

А.В. Ремнев

Имперское пространство России в региональном измерении:

дальневосточный вариант

Н.Г. Суворова Оформление низовой административно-территориальной структуры Сибирского региона Российской империи (конец XVIII — первая половина XIX в.)

В. О. Бобровников

Военно-народное управление на Северном Кавказе (Дагестан):

мусульманская периферия в российском имперском пространстве, XIX—XX вв

С.Н. Абашин Империя и местное самоуправление: идеология реформ в русском Туркестане в конце XIX — начале XX вв

Н.Ф. Тагирова Опыты экономического районирования Российской империи XVIII — начала XX вв

ИМ, Габдрафиков Этнические и общегражданские аспекты национальной политики в республиках современной России (по материалам Республики Башкортостан)

P.P. Галлямов Правящие политические элиты российских республик в современном пространстве власти (на примере Башкортостана и Татарстана)............... 446 О.И. Зазнаев Региональные политические процессы в республиках Поволжья и Приуралья (сравнительное исследование).,

О. В. Шудра Гражданство и национальная идентификация в политическом пространстве России

Г.Р. Шакурова Власть и общество в политическом пространстве России - 2000 год....... 500

Введение

О |дин из главных приоритетов деятельности Московского общественного научного фонда - поддержка актуальных и инновационных исследований в области общественных и гуманитарных наук. В настоящее время эта задача реализуется в деятельности программы «Межрегиональные исследования в общественных науках» и в издаваемой фондом серии «Университетская наука».

Программа осуществляется Московским общественным научным фондом, Министерством образования РФ, Институтом перспективных российских исследований им. Дж. Кеннана (США) при поддержке Корпорации Карнеги в Нью-Йорке (США) и Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США) 2.

Целью Программы «Межрегиональные исследования в общественных науках» является мобилизация интеллектуальных и профессиональных ресурсов российского научного сообщества, восстановление научных связей, институциональная поддержка российских общественных и гуманитарных наук, более тесная интеграция российских ученых в мировое научное сообщество. Программа призвана помочь становлению российского научного сообщества в качестве неотъемлемого компонента гражданского общества. Ею предусмотрено создание межрегиональных институтов общественных наук (МИОН) на базе крупнейших российских государственных университетов. МИОН оказывают содействие в развитии научноисследовательской базы, в распространении результатов исследований, как в России, так и за рубежом, в формировании профессиональных ассоциаций.

Программа способствует:

• расширению сферы научных исследований российских ученыхобществоведов;

• повышению качества фундаментальных и прикладных исследований в области общественных и гуманитарных наук;

• развитию связей между научным сообществом, органами власти и бизнесом;

• развитию инфраструктуры общественных и гуманитарных наук в России;

• укреплению и развитию связей российских ученых с международным научным сообществом;

С 2002г. Программа «Межрегионнальные исследования в общественных науках»

реализуется в рамках АНО «ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)»

Введение

• развитию уже существующих научных школ и становлению новых научных коллективов в области общественных и гуманитарных наук.

Становление новой Программы опирается на успешный опыт предшествующих проектов и программ Московского общественного научного фонда.

Данная монография является результатом виртуальной мастерской «Власть и общество в политическом и этноконфессиональном пространстве России: история и современность», работавшей при поддержке Фонда Форда в 2000 г. Реализованный в качестве виртуальной научной мастерской проект носит межрегиональный и междисциплинарный характер, объединяя ученых разных наук (историков, политологов, социологов, этнологов, географов) и разных поколений. Такая форма научного сотрудничества позволила создать временный научный коллектив из разных регионов России и стран СНГ, объединенных общими научными интересами, близкой тематикой, способных эффективно решать сложные комплексные исследовательские задачи.

Основными научными направлениями работы данного коллектива стали:

1. Организация политико-административного пространства России XIXXX вв.

2. Этноконфессиональный фактор и география власти в России XIX-XX вв. Потестарные институты и государственная власть: конфликты и сотрудничество.

3. Этноконфессиональная идентичность и российский (советский и постсоветский) имперский менталитет.

4. Взаимодействие социально-экономических, политических, этноконфессиональных, географических, исторических условий в функционировании общегосударственного и регионального пространства.

5. Этнополитические и региональные факторы в российском политическом процессе.

В работе проекта органично сочетались как традиционные (семинары), так и новые формы интеллектуального общения (ознакомление и предварительное обсуждение докладов (статей), планов специальных курсов, обмен библиографическими данными и т. п.) с помощью электронной почты, организации сайта Мастерской.

Материалы итоговой монографии во многом носят поисковый, постановочный характер. Поиск авторами велся во время обсуждения предва

<

Введение

рительно представленных материалов сразу по нескольким направлениям.

Во-первых, в плане обоснования и апробации интеграции социологического, политологического и исторического знания, что, к сожалению, до настоящего времени реализуется в основном по самостоятельным и не зависящим друг от друга направлениям. Во-вторых, с точки зрения целостного понимания и единства явлений и качеств имперскости и регионализации российского исторического пространства. Современное постимперское российское историческое пространство воспроизводит одновременно и глобальные тенденции и региональную специфику. В-третьих, в контексте обоснования новых выразительных средств, фиксирующих целостность обществоведческого знания, независимо от его дифференциации на социологическую, политологическую и историческую науку, и адекватно воспроизводящих в своих определениях реальности как имперской, так и современной демократической российской власти.

Следует подчеркнуть, что в целом плодотворная работа выявила как схожесть позиций ее участников по принципиальным вопросам, так и расхождение по ряду вопросов, в частности, по пониманию и восприятию границ и характера имперских (империалистических) тенденций в истории российского общества, по оценке процессов регионализации, воплощающих в своих качествах как вполне естественное структурирование современного политического пространства, становление его субъектности, так и сепаратистские стремления местной элиты и провинциального политического сообщества. Представительный состав авторов монографии и плодотворность проведенных дискуссий позволили сформировать своего рода коллективное видение современного российского политического процесса через призму общеисторических тенденций и закономерностей. Обсуждение материалов выявило совпадение позиций и точек зрения по концептуальным, ключевым вопросам проблемы, а расхождение взглядов в основном касалось понятийного аппарата, отношения как к традиционным для нас категориям, так и понятиям, заимствованным у зарубежной науки в последние годы и пока недостаточно адаптированных к современным российским политическим условиям.

При формировании монографии авторы и редакторы исходили из неоднозначности современной политической ситуации, применительно к которой и с позиций которой анализировались исторические события, явившиеся темой исследования. Учитывалась переходность ситуации как в обществе, так и в науке. Не во всем позиции авторов совпадают, но и на

–  –  –

прямую не противоречат друг другу, поскольку важен был не столько плюрализм мнений как самоцель, сколько возможности интеграции различных общественных наук в изучении глобальных исторических социальнополитических тенденций.

–  –  –

Г лобальная институциональная и идейно-мировоззренческая трансформация современного российского общества обусловливает необходимость поиска и обоснования в науке адекватных выразительных средств, с помощью которых формируется новое историческое, политическое и социологическое мышление. В рамках поиска новых научных парадигм происходят изменения, в частности, в исторических и социально-политических науках в контексте их интеграции и дифференциации. В осмыслении реальности исторические и политические науки развиваются отнюдь не параллельными курсами, а взаимопересекаются, в результате чего возникают и актуализируются совершенно новые историко-политические сюжеты и темы. Интеграция истории и политологии в условиях современного переходного периода и глобального социального кризиса, распада прежних общественных связей и институтов особенно стимулирует интерес к преемственности, неразрывности исторического и социально-политического процесса, поиска определенных универсальных смыслов и ментальных составляющих, которые двигают людьми в поисках выхода из социальных катаклизмов.

В поисках универсальных значений исследовательская мысль экстраполируется на довольно широкое и емкое пространство, имеющее множество измерений и основ своей классификации. Тем самым мы видим в качестве одного из путей плодотворного сотрудничества историков, политологов и социологов объединение усилий по изучению российского исторического пространства. Явление и категория пространства неразрывно связаны с категорией времени, то есть истории. Временной, исторический подход к

С. И. Барзилов

пространству существенно обогащает политологию и социологию, которым, к сожалению, свойственно в определенной степени плоскостное видение пространства, преимущественно количественное его измерение.

Историко-временной подход к социально-политическому пространству российского общества работает на общую социальную методологию, поскольку позволяет соединить и органически соотнести в себе формационный и цивилизационный подходы. Историческое пространство есть одновременно история общества в ее временном (формационном) измерении и в категориях цивилизации, фиксирующих органическую взаимосвязь российского общества с другими национально-государственными образованиями.

Уникальность проблематики и категории исторического пространства заключается в ее универсальном характере и емкости смысла, учитывая всеми признанную плодотворность пространственных социально-исторических измерений. Пространство есть одновременно особым образом построенная и воспринимаемая общественным сознанием историческая среда, в пределах которой совершается скооперированная деятельность людей; система экономических, социальных, политических и духовных координат, на базе которых они объединяются либо конфликтуют; основные вехи исторического процесса, фиксирующие эволюцию государств и обществ; совокупность условий и показателей, обозначающих пределы творческих и интеллектуальных возможностей человека и эффективность созданных им социальных институтов и т.п.

Одним словом, понятие исторического пространства фиксирует внимание исследователей, во-первых, на преемственности, универсальности, целостности исторического и социального процесса; во-вторых, на его многомерности в единстве позитивных и негативных сторон; в-третьих, на кооперационном эффекте человеческой деятельности и роли исторических личностей, на неразрывности судеб различных государств и возглавляющих их политиков; в-четвертых, на ограниченности идеологических и партийноклановых установок в трактовке исторических событий; в-пятых, на необходимости выдвижения на первый план историками, политологами универсальных индикаторов и параметров социального процесса, таких как свобода, права человека, демократия, социальное и национальное достоинство личности и т.п. Человек мыслится одновременно и как макрокосм исторического пространства, но и как неабсолютная самодостаточная ценность. Как писал Н. Бердяев, личность перестает быть личностью, если превыше ее нет ничего. Категория пространства позволяет тем самым подчеркнуть ценность

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

любой личности в историческом измерении и во временном разрезе, но через призму других явлений и состояний общества.

Сложность в систематизации понятий, составляющих категориальный аппарат российского исторического пространства, во многом проистекает из неразработанности базисных определений. Интерес исследований в основном сфокусирован на уточнении, детализации уже устоявшихся понятий либо на адаптации категорий западной политической науки к современным российским реалиям, на обосновании аналогий этим категориям в отечественной политической практике. Как справедливо подчеркивает А. КараМурза, необходима четкая дефиниция базисных черт российской цивилизации, цивилизационная и геополитическая идентификация страны.1 Представляется, что одной из категориий, позволяющей осуществить в единстве цивилизационную и геополитическую идентификацию российского общества, является историческое пространство.

По своим характеристикам данное пространство примыкает к социальному пространству, детерминируется его свойствами и параметрами. По определению П. Сорокина, социальное пространство "есть некая вселенная, состоящая из народонаселения Земли... Определить положение человека или какого-либо социального явления в социальном пространстве означает определить его (их) отношение к другим людям и другим социальным явлениям, взятым за такие точки отсчета".2 Под социальным пространством П.

Сорокин понимает сопоставимость, соотнесенность социальных явлений и событий, их взаимопересекаемость и взаимозависимость, в чем отсутствуют абсолютно первичные и абсолютно вторичные процессы и субъекты. Все элементы пространства представляются одинаково ценными, хотя и включенными в систему определенной социальной иерархии. Так и в историческом пространстве, которое является полем исторических событий, соотнесенным как по горизонтали в рамках определенного временного отрезка исторической дистанции, так и по вертикали в пределах и масштабах определенной исторической тенденции (экономической, социальной, политической, духовно-нравственной и т.п.). В данном контексте П. Сорокин выделял и анализировал горизонтальные и вертикальные параметры пространства.

Таким образом, под российским историческим пространством мы понимаем целостность, естественность и органичность исторического поСм: Жизнеспособность России. Материалы научной конференции. М., 1996. С.8.

Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М.,1992. С.299.

С. И. Барзилов

рядка, соотнесенность его элементов и процессов, взятых как в их причинности, становлении, развитии, следствиях, так и во взаимозависимости, определяемыми геополитическим положением российского государства, его национальными традициями. Пространство не сводится к совокупности исторических фактов, взятых в их причинно-следственной связи. Оно обусловлено целостностью, органичностью исторического процесса и не проявляется как некая вещественная данность, как физическое поле. Является в существенной степени мыслимой конструкцией, логической абстракцией, позволяющей установить, сконструировать исторический процесс с точки зрения его глобализации, усиления интеграционных качеств. Политическое пространство есть движение от одного уровня глобализации к другому ее уровню. Эволюция пространства представляет собой изменение соотношения между явлениями интеграции и дифференциации в историческом процессе. "Чаще всего глобализацию связывают с качественно новыми уровнями интегрированности, целостности и взаимозависимости мира."3 Историческое пространство или поле фиксирует в своих качествах и параметрах не только процессы глобализации, масштабности социальных явлений и фактов. Оно также детерминировано будущим, как подчеркивает П. Бурдье, управляет будущими стратегиями,4 Оно не ограничивается произошедшими событиями, а включает в себя элементы будущего социального качества.

Это пространство с открытыми границами.

Основными атрибутами исторического пространства являются горизонтальные взаимосвязи и логика, одновременно происходящих исторических событий (геополитический, цивилизационный подход), вертикальные взаимосвязи (формационно-временной подход), а также масштабность исторических явлений и фактов, определяемая не столько количеством вовлеченных в них людей, сколько соответствием общемировым тенденциям, свойствам глобализации, воспроизводству наиболее перспективных моделей социального порядка. Анализ горизонтального среза пространства связан с концептуализацией цивилизационного принципа, как принципа, реализующего кооперационный эффект исторического действия. Вертикальный срез воспроизводит формационно-векторный принцип как принцип поступательности, преемственности исторического процесса. Цивилизационный подход фиксирует внимание на явлениях целостности, интеграции исторического Федоров Ю. Критический вызов для России // Pro et Contra. Проблемы глобализации. Осень 1999. М., 2000. С.5.

См: Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С.19.

Российское политическое пространство: новые интерпретации ________

пространства, формационный - нa процессах его структурирования, дифференциации, перехода из одного качества в другое. Качества интеграции идифференциации зависят от масштабности исторических событий.

Явления интеграции и дифференциации исторического пространства имеют различные формы и содержание. В данном случае мы обращаем внимание на такой феномен интеграции российского исторического пространства, как становление имперского пространства.5 Интеграционные качества и возможности исторического пространства рассматриваются преимущественно через его имперскость. Явления дифференциации данного пространства характеризуются через его регионализацию. Тем самым интеграция и дифференциация пространства доводятся до уровня его имперских и региональных свойств, для чего имеются существенные основания, связанные с моделированием исторического процесса, в частности, норвежского политолога Роккана. Ему принадлежит идея построения моделей Западной Европы в историческом или пространственно-временном континууме.6 В региональном пространстве С.Роккан выделяет "пояс городов" и территориальные и культурные периферии как "буферные зоны". Пользуясь более устоявшейся и распространенной терминологией, это деление территориальных систем на ядро и периферию, что в современном российском обществе тождественно дифференциации на столичный и провинциальный социумы. "Пояс городов" в историческом контексте выполнял функцию канала распространения юридических кодексов, алфавита, религии, требований горожан, союзнических отношений и т.п. В Западной Европе он явился двигателем исторического прогресса и противостоял империям, которые возникали вне его пределов. По теории периферий "пояс городов" был окружен двумя "буферными зонами", образованными этнически и культурно выделяющимися анклавами. Эти анклавы находились между "поясом" и империями и обеспечивали защиту против династических центров. Существование "буферных", внутренних периферий помогало сохранению "пояса городов". Одновременно они служили границами династических центров.

Кроме внутренних периферий существовали и внешние периферии, выполнявшие иные функции, не связанные с динамикой «пояса городов».

Они практически не подвергались нивелированию и давлению со стороны наций-городов и сохраняли свою идентичность и территориальную автоноПонятие, использованное А.Кара-Мурзой. См.: Свободное слово. Интеллектуальная хроника десятилетия. 1985-1995. М., 1996. С.381.

См: Ларсен Ст.У. Моделирование Европы в логике Роккана// Полис. 1995. №1.

С. И. Барзилов мию.

Империи являлись четвертым элементом территориальнопространственной структуры. Они препятствовали росту и влиянию «пояса городов» вблизи своих территориальных границ. Сила империй была несовместима с влиянием «пояса». Роккановская модель представляет собой не только иерархически построенную систему территориального взаимодействия, но и имеющую свои временные измерения. Империи, «пояс городов», внутренние и внешние периферии являются элементами не только территориального, но и исторического пространства. В любой общественной системе, будь она административно-территориальной или исторически преходящей, имеют место движущие ее противоречия. В данном случае сторонами противоречия являются империи и «пояса городов». Внутренние и внешние периферии выступают в роли буфера, опосредования, придавая системе эластичность и мобильность.

Если не придавать категориям С.Роккана конкретно-исторического, прикладного значения, а рассматривать содержащиеся в них квалификации условно, то его модель территориально-пространственного устройства применима и для настоящего времени. В современных условиях существуют свои «пояса городов», то есть урбанизированные и развитые в социокультурном смысле территориальные образования с господством в экономике и политике информационных технологий. Наряду с ними функционируют «империи», то есть государственные системы с преобладанием политиковластных методов в саморегулировании и регламентации общественной жизни. Имеют место внутренние и внешние периферии, реализующие роль опосредования и буфера.

Теория С.Роккана является доказательством того, что историческое пространство не имеет отдельно своих имперских и отдельно региональных параметров. Имперские и региональные проблемы и тенденции взаимопересекаются и накладываются друг на друга. Любая имперская тенденция стимулирует и, если угодно, воспроизводит тенденцию регионализации своего распада. Достижение общественной системой своей империалистической стадии одновременно означает ее разрушение. В жестко построенной системе актуализируются центробежные тенденции. Менее всего управляема тоталитарная система или общество мобилизационного типа.

Применительно к российскому историческому и политическому опыту проблема имперскости политического пространства, ее региональных аспектов несет в себе весьма специфическое содержание, поскольку осмысление современного кризиса общества, затронувшего все сферы социальной

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

жизни, вольно или невольно экстраполируются на наше прошлое. Явления кризиса рядом исследователей логически выводятся из предшествующего опыта и рассматриваются в качестве закономерного этапа отечественной истории. В данном контексте регионализация и сепаратистские тенденции характеризуются как естественное следствие распада едва ли не как абсолютное благо, а имперскость — как противоестественное состояние общественных отношений. Научные выводы в данном случае подменяются нравственно-этическими и идеологическими оценками.

Существенное влияние на восприятие российской истории как преимущественно имперской экспансии оказал тот факт, что данная тема связана у нас в основном с обоснованием своей идеологической, мировоззренческой ниши протестным движением и либеральными кругами. Точкой отсчета была взята российская история как преимущественно негативный опыт государственного строительства и социальной организации. И до настоящего времени господствует, если так можно сказать, либеральнодиссидентский вариант интерпретации российской истории, по которому ограничение роли государства и политической власти в регулировании общественных отношений представляется магистральным путем социальноисторического процесса, а самодержавие в своем имперском варианте есть крайний случай гипертрофированной формы и функций власти и государства. Отсюда чем меньше власти и государства, тем якобы больше демократии. По свидетельству директора Института США и Канады академика С.

Рогова, у нас под видом либерализма получила распространение ультраконсервативная философия, которая в Соединенных Штатах Америки именуется либертариальной. Философия, при которой государство само по себе рассматривается как некое зло, от которого надо избавляться или которое надо всячески игнорировать. Но не как инструмент решения жизненного важных интересов общества.7 В настоящее время перед нами стоит проблема идейномировоззренческой реабилитации не столько собственно имперскосамодержавной формы организации общества, сколько роли российского государства как инструмента этой организации, механизма согласования общественных интересов. Кстати, и североамериканская и европейская традиция не закладывают в понятие империи изначально негативного содержания. Современные демократии сформировались на базе бывших колониальных империй. В частности, как об этом пишет американский историк Д.

См: Все мы вышли из советской шинели // Трибуна. 2000. 30 августа.

С. И. Барзилов

Бурстин, федерализм в США вырастал из колониального опыта.8 Не как его отрицание, а как одно из условий становления государственности.

В современных теориях империализма обращают на себя внимание два основных направления: классическое и либеральное. Наиболее концептуально оформленными являются классические теории. Они были созданы для объяснения вторжения Европы в неразвитый мир.9 Можно разделить классические теории империализма на четыре обширные категории: апологии, экономические интерпретации, социологические интерпретации и геополитические интерпретации. Классические теории, объясняющие имперскую политику и империалистическую экспансию, видели за ними следующие побудительные мотивы: бескорыстное служение человечеству, нужды, европейской экономики, социальная фрустрация в Европе и потребность европейских государств в своем усилении. Классические теории империализма имеют определенную поддержку и среди российских историков, политологов и философов, считающих образование империй закономерным этапом исторического процесса. По мнению В. Межуева, «империя — не историческое зло, а необходимый этап в ходе образования наций... Развал империи не всегда сопровождается образованием национальных государств, что ведет часто к обострению межэтнической розни».10 Империя, как исторически первая форма государственности, является способом разрешения межэтнических конфликтов, хотя часто и насильственными методами.

Исторически люди объединяются в трех формах. Первая - «этнократия», основанная на родстве; вторая - «империя», основанная на четком статусе субъектов империи; третья - «нация», основанная на гражданстве, а не на субъектном статусе" (А. Кара-Мурза). Современный российский политический опыт свидетельствует, что у нас нет заметного движения в обществе от империи к нации. Скорее наоборот, осуществляется откат к этнократии, когда в основе политического структурирования лежат клановоэтнические, семейно-групповые, клиентелистские интересы. Национальное отождествляется с этническим, а не с гражданским. Этническая принадлежность рассматривается как основа социальной и исторической идентификации человека. Вольно или невольно производится доимперская ситуация, которая закономерно стимулирует имперские амбиции государства и праСм: Бурстин Д. Американцы: национальный опыт. М.,1993. С.499.

См: Шлезингер Артур.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 187.

Свободное слово. Интеллектуальная хроника десятилетия. С.383.

' См: Жизнеспособность России. Материалы научной конференции. С.9.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

вящей политической группировки. Возрождение этнократических тенденций в российском обществе осуществляется в условиях, когда национальное государство является исторически пройденным этапом.

Возвращение к доимперскому состоянию, от кого бы то оно ни исходило, стимулирует имперские тенденции. Этот феномен классически описал А. Тойнби, который называет империи по-своему, универсальными государствами. По его мнению, универсальные государства обладают одной выдающейся чертой — они совпадают с моментом оживления в ритме распада. Именно последняя черта будит фантазию и вызывает благодарность поколений — свидетелей успешного установления универсального государства.12 Поскольку проблемы имперскости и государственности в российской истории неразрывно слиты, то в современных условиях одно стимулирует другое. В этих условиях возрождение государства и усиление роли его институтов и инструментов, инициируемое сверху, без повышения роли общества и механизмов его самоорганизации всего лишь стимулирует явление распада и дальнейшего разложения политической власти, хотя внешне официально постулируется рост социальной солидарности и политического консенсуса. На волне подобных настроений в свое время И. Солоневич открыто заявил: «Я, конечно, русский империалист, как и почти все остальные русские люди».13 Возможность реанимации имперских традиций и тенденций обусловлена, таким образом, не столько бюрократическими попытками восстановить государственные институты, сколько хроническим социальным кризисом, связанным с всеобщей политической апатией, с продолжением экономического упадка и нравственной деградацией общества. Универсальное государство, по А. Тойнби, возникает, во-первых, после, а не до надлома цивилизаций. Это не лето общества, а бабье лето его - последний всплеск тепла Перед сыростью осени и холодом зимы. Во-вторых, универсальное государство - продукт доминирующих меньшинств, то есть тех социальных групп, которые когда-то обладали творческой силой, но затем утратили ее.14 Это реанимация имперского мышления и имперских политических амбиций, как образно выразился Г. Флоровский в «тоске нетерпеливого ожидания».

Ожидания в условиях массовой и тотальной пассивности общества, в котором правящее меньшинство пытается имитировать радикальные позитивные См: Тойнби А.Дж. Политические истории. Сборник. М., 1991. С.485.

Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С.235.

См: Тойнби А. Указ.соч. С.485.

С. И. Барзилов

экономические и социально-политические изменения, а большинство одинаково готово в зависимости от ситуации либо поддержать режим, либо отказать ему в этом. Имперские амбиции власти в этих условиях имеют равную перспективу быть одобренными или отвергнутыми обществом.

По либеральным воззрениям понятие империи и империализма является исключительно негативным, противоречащим природе свободной экономики и политического плюрализма. В этом плане либералы практически смыкаются со своим идейным антиподом - марксизмом-ленинизмом.

Крайности переходят друг в друга. Империализм и имперскость одинаково оцениваются негативно, как противоестественное состояние политического порядка и общественного строя. Правда, позиции марксистов-ленинцев и либералов разделяет лишь один нюанс. Марксисты считают империализм как продолжение социальных пороков капитализма, как его загнивание. Либералы разводят понятия и явления капитализма и империализма. По мнению одного из идеологов либерализма Й.Шумпетера, империалистическая экспансия европейских обществ в 19 веке не являлась неотъемлемой чертой капиталистического развития и конкуренции, а, напротив, противоречила экономическим и политическим характеристикам капитализма. Империализм представляется в качестве пережитка милитаристского национализма периода абсолютных монархий.15 В современной либеральной интерпретации империализм и имперскость представляется «осуществлением власти одного государства на территории другого (как правило, военными средствами) с целью эксплуатации подчиненного населения для извлечения определенных экономических и политических выгод».16 Аналогичное понимание империализма содержит и марксизм. Это «внешняя политика, стремящаяся к политическому и экономическому контролю над отсталыми районами с целью обеспечения для своей страны сферы приложения избыточных капиталов и рынка, для продажи излишков промышленной продукции в обмен на стратегическое сырье».17 Весь смысл расхождения между классическими теориями империализма и имперского политического порядка и либеральными воззрениями заключается в том, что классические теории акцентируют внимание как на См: Sumpeter J.A. Imperialism and Social Class. New York Kelley, 1951. P.131-145.

Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. Социологический словарь. Пер. с англ. Казань, 1997. С. 101.

Словарь современной экономической теории Макмиллана. Пер. с англ. М.,1997.

С.228.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

формальных (военная экспансия и т.п.), так и неформальных признаках империи. А. Шлезингер характеризует неформальную империю как империю «без колоний в политическом смысле», но все же богато оснащенную широко разбросанными по всей планете атрибутами империализма: войсками, кораблями, самолетами, базами, проконсулами, местными коллаборационистами.

18 Либералы сосредотачиваются в основном на формальных свойствах империи, в которых доминирует внешняя политическая экспансия, переходящая в военную, с целью решения внутренних экономических вопросов и геополитических задач для расширения имперского пространства. Имперская тенденция тем самым представляет собой способ выхода из внутреннего экономического и политического кризиса путем расширения национального политического пространства.

При всех существующих в настоящее время подходах и методологиях при определении империи, империализма, имперского политического пространства в них обнаруживаются общие подходы и принципы, связанные, во-первых, с территориально-пространственной организацией политического сообщества;19 во-вторых, с исторически переходящим характером имперского устройства. Присутствуют и исторические, и территориальнорегиональные аспекты политического процесса. Тем самым проблематика имперского политического пространства органически связывается с историческим и региональным пространством. В своей совокупности они образуют определенную целостность и фиксируют системность и преемственность исторического развития. Базовым для нас является историческое пространство как более емкое по своим масштабам проявления и по времени существования. Его имперские и региональные свойства, суть, параметры и единицы измерения, с одной стороны; и воплощение определенных исторических тенденций, с другой стороны. Любое качество исторического пространства есть одновременно и явление, фиксирующее тот или иной исторический этап, и тенденция, воспроизводящая закономерности и вектор развития. Имперскость и региональность в своих качествах представляют историческое пространство в двух измерениях: статике и в динамике. С одной стороны, См.: Шлезингер Артур.М. Указ.соч. С.206.

Характерно в этом отношении одно из определений империи как политической системы, объединяющей под началом жесткой централизованной власти гетерогенные этнонациональные и административно-территориальные образования на основе отношений метрополия - колонии, центр - провинции, центр - национальные республики и окраины. См.: Политология. Энциклопедический словарь. М.,1993. С.119.

С. И. Барзилов это явления устойчивости и стабильности; с другой, изменчивости, нестабильности.

Имперские и региональные атрибуты исторического пространства не являются для нас изначально негативными или позитивными социальнополитическими свойствами. Это находится за пределами нашего анализа, поскольку уходит в область идеологии, политических предпочтений и нравственно-этической проблематики. Мы не вкладываем также однозначного смысла в понятие имперского исторического пространства. Имперскость предполагает определенный угол зрения на исторический процесс, и не все его качества сводятся к проявлениям империалистических тенденций. Не вся политика и система общественных взаимосвязей в империях может быть обозначена как имперская или.империалистическая. Имперскими или империалистическими можно назвать государства, режимы, внешнюю политику, но не общества, нации, культуры, системы социальной идентификации и т.п.

Одним словом, имперскость как историческая квалификация относится преимущественно к области организационно-политических отношений, связанных функционированием политических институтов, инструментов и элементов государства. Социально-политические отношения, касающиеся деятельности неполитических институтов, находятся за пределами имперских проявлений и тенденций.

Тем самым в понятие и содержание имперскости исторического пространства мы вкладываем:

разделение в территориальном, политическом, социокультурном смыслах исторического пространства на ядро и периферию, на столичный и провинциальный социум, на политико-культурный центр и окраину империй;

- регулирование взаимоотношений между ядром и периферией империй преимущественно политико-военными методами, хотя и в соответствии с общеисторическими тенденциями и объективными потребностями;

- доминирование воли господствующего меньшинства над волей подчиненного большинства в регулировании общественных отношений в рамках пространства;

- стремление решать внутренние государственные проблемы за счет внешнеполитической экспансии, путем как экономического, так и внеэкономического давления на определенные территории;

Российское политическое пространство: новые интерпретации_________

- использование в идентификации имперского пространства культурных и политических символов одного этноса, ограничение в этом возможностей других этносов.

Категориям российского исторического пространства не следует, видимо, придавать однозначного смысла. И выводить его тем более из семантики слов. Эти категории должны обладать определенной эластичностью и емкостью. В противном случае это может стать не условием успешного анализа, а его проблемой и самоцелью, поскольку «железобетонность»

категориального аппарата обусловливает необходимость его прямых вещественно-фактологических аналогий, введения в оборот дополнительных, опосредующих или уточняющих понятий и определений. Мы же исходим из того, что принципы и подходы при формировании категориального аппарата могут быть различными.

Относительность и неустойчивость категориального аппарата исторического пространства во многом обусловлена научными поисками в обозначении в современном российском варианте соотношения между процессами регионализации и глобализации. Проблема актуализируется тем, что в рамках данного соотношения имеют место явления распада прежней общественной системы и становления новой системы. Взаимосвязь глобализации и регионализации накладывается тем самым на состояния деградации прежней общности и формирования общности нового типа, причем происходит это в условиях глобального кризиса, тем самым утрачиваются не только негативные, но и позитивные свойства общественных взаимоотношений;

формируются новые свойства далеко не позитивные. Старое - это не обязательно отрицательное, новое - не обязательно положительное. В данном контексте категориальное самоопределение весьма проблематично. Оно одновременно должно воспроизводить, во-первых, диалектику глобализации и регионализации; во-вторых, в рамках данного соотношения — явления распада старого и становления нового качества общественных отношений;

в-третьих, неоднозначность явлений старого, традиционного, и нового, обусловленного не столько движением, приближением к общезначимым ценностям и нормам общественной жизни, сколько общим социальным неблагополучием.

Категориям имперскости и региональности российского исторического пространства мы придаем преимущественно статус понятий, фиксирующих явления интеграции и дифференциации данного пространства. Имперскость представляет собой интеграцию пространства преимущественно С. И. Барзилов политическими, волевыми методами, исходящими из общего для его регионов административного центра. Региональный аспект пространства проявляется в его структурировании, дифференциации на отдельные элементы.

Интеграция и дифференциация предполагают друг друга, как рассмотренные выше случаи их исторического проявления и воспроизводства. Интеграция в рамках империй имеет свои территориально-административные и политико-институциональные пределы, совпадающие с границами империй.

Чем чаще внутриимперская интеграция, тем существеннее межгосударственная дифференциация. И чаще гибче интеграция внутри государственных образований, тем мобильнее и разнообразнее межгосударственное взаимодействие, тем меньше возможностей для сосуществования политических систем, состоящих из империй и неимперий.

–  –  –

Конструировать федерацию:

Renovatio Imperii как метод социальной инженерии Российская Федерация: строительство без проекта.

С ложившееся в российских социальных науках обыкновение начинать едва ли не каждый второй текст указанием на особую актуальность затронутых в нем вопросов стало уже признаком дурного тона — хотя бы потому, что в ряду проблем нашего страдающего системной дисфункцией общества как-то затруднительно отыскать неактуальные. И все же даже на общем фоне тема оптимизации российской этнополитической и территориально-политической организации выделяется, с одной стороны, своей болезненностью - поскольку здесь наиболее явно «цена вопроса» измеряется человеческой кровью, с другой стороны - удручающей неспособностью интеллектуальных и политических элит подвергнуть последовательному критическому рассмотрению и даже (одиозность термина не всегда наносит ущерб его точности) деконструкции управляющие их собственным поведением стереотипы. Между тем восприятие в качестве самоочевидных установок, таковыми не являющихся, более, чем что-либо иное, блокирует сегодня любые позитивные сдвиги в этнополитической области и, напротив того, консервирует в конструкции российской государственности мощные конфликтогенные напряжения.

Первый из этих стереотипов - представление о федерализме как о естественной, предзаданной форме российской этнополитической организации. Конечно, то обстоятельство, что в последние годы федеративная форма государственного устройства ставилась под сомнение разве что лишь в откровенно маргинальных и не предназначенных к реализации политических проектах, безусловно, сыграло позитивную, стабилизирующую роль - поскольку было элементом признания практически всеми элитными группами и необратимости распада СССР, и неприкосновенности обозначенных Конституцией 1993 г. рамок политического действия. Но факторы краткосроч

<

С. И. Каспэ

ной стабильности далеко не всегда способны сыграть ту же роль в более отдаленной перспективе - и часто их отложенное воздействие может быть даже диаметрально противоположным.

Вплоть до обнародования весной 2000 г. президентских предложений по реформе федеративного устройства России сама федеративность этого устройства принималась как бы «по умолчанию», как его единственно мыслимая форма, и консенсус по этому поводу казался едва ли не всеобщим. Между тем факт, значение которого чрезвычайно редко осознается даже не в полной, а хоть в какой-то мере, состоит в том, что федерализм как принцип организации российского политического пространства не имеет под собой решительно никакого прочного исторического основания. Почему, собственно, сегодняшняя Россия является федерацией? На самом деле этот вопрос, конечно, гораздо шире; не только территориальное устройство, но и республиканская форма правления, и сами глубинные основы правового уклада страны сегодня столь же проблематичны в том смысле, что их сложно возвести к какому-либо основанию, кроме произвола и случайности

- произвола и случайности и доболыпевистских, связанных с деятельностью Временного правительства (чья законность зиждилась лишь на весьма юридически двусмысленном акте великого князя Михаила 3 марта 1917 г.), и хорошо памятных постбольшевистских, но, конечно, большевистских par excellence. Весь комплекс этих вопросов не так часто становится предметом непредвзятого обсуждения, только и позволяющего осознать остроту предъявленного России вызова. Одним из немногих исключений является продолжающаяся на страницах журнала «Полития» дискуссия «Россия на путях правопреемства»1, в центре внимания всех участников которой (на сегодняшний день это А.М.Салмин, Ю.С.Пивоваров, А.И.Фурсов, А.Б.Зубов, И.Н.Андрушкевич, С.В.Волков, В.Страда) - «вопрос о правомерности, праворелевантности российской демократии, о корнях, основах ее легитимности»2.

Впрочем, настоящий текст посвящен гораздо более узкой теме; отметим лишь, что если даже республиканская форма правления, утвержденная в России 1 сентября 1917 г. актом Временного правительства, актом, принятым лишь в силу сиюминутной политической целесообразности и несмотря на то, что правительство это даже в рамках очерченного им самим Полития. 1998. № 1. С.59-115; Полития. 1999. №3. С.41-87.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская власть: история и современность // Полития.

1998. № 1.С.71.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

правового поля не имело никакого права предрешать вид будущего государственного устройства, оказывается с последовательно юридической точки зрения фиктивной, то российский федерализм фиктивен вдвойне. Вряд ли можно сомневаться в том, что республиканский выбор России был в условиях 1917 г. безальтернативен, и Керенский, подчиняясь «требованию момента», лишь зафиксировал неизбежное. Другое дело, что затем термин «республика» использовался большевиками для наименования советского режима, не имевшего к республике в собственном смысле слова никакого отношения; ибо условием действительности res publica, скажем, для Цицерона была прежде всего concordia ordinum, согласие сословий, которое никоим образом не может иметь классовой борьбы и массового кровопролития своим легитимизирующим основанием (да и otium cum dignitate, покой и достоинство, которые тот же Цицерон полагал залогом счастья государства, нелегко обнаружить в советском жизненном укладе). Но республика, по крайней мере, имела шансы стать реальностью и уже, видимо, становилась ею, когда этот процесс был прерван октябрьским переворотом.

С федерализмом же дело обстоит иначе. Безусловно, различные проекты федерализации России обсуждались в предреволюционный период, но всегда - как лишь один из возможных и совсем не обязательно оптимальный вариант. Вообще трудно отделаться от мысли, вникая в эти дискуссии, что само слово «федерация» к российским реалиям «применялось» както с трудом. Так, одной из невеселых шуток истории можно счесть то обстоятельство, что в протоколе первого (11.10.1917) заседания Особой комиссии по составлению проекта основных законов при Временном правительстве, в пункте программы подлежащих разработке комиссии вопросов «Принципы федерализма, автономии, самоопределения, государственного единства», в результате допущенной опечатки значится «принципы феодализма»3 (кстати, подготовленный этой комиссией проект и не предусматривал федерализации России, но лишь установление определенной «областной автономии» в предписываемых центральной властью пределах). В свете сегодняшних реалий этот lapsus calami приобретает пророческий оттенок (ср.

хотя бы: «Под лозунгом федерализма, вдохновлявшего простодушных автоВременное правительство и Учредительное Собрание // Политическая наука. 1999.

№ 4. Конституция и власть: сравнительно-исторические исследования. М., 1999 С. 184.

–  –  –

ров Конституции, Россия с невероятной скоростью приближается к состоянию феодализма»4).

Таким образом, федерализм в России, в отличие от республиканизма, появился лишь с установлением большевистской власти и только как ее эпифеномен. Однако же именование реальной властной конструкции СССР федерацией нельзя не счесть насилием над здравым смыслом - тогда уж и сталинскую псевдоконституцию 1939 г. придется признать эталоном либерализма, и проч., и проч. Во всех этих случаях вспоминается один и тот же известный анекдот о сарае, в котором лежали все-таки дрова - несмотря на то, что на стене его значилась совсем иная своеобычная для нашего отечества надпись.

Подобная дурная магия слов только запутывает дело — впрочем, запутали его еще сами большевики. Во-первых, вплоть до самой победы октябрьского переворота большевики вообще, и Ленин в частности, решительно и последовательно выступали против «мещанского идеала федеративных отношений»5 на том основании, что если уж «капитализм требует для своего развития возможно более крупных и возможно более централизованных государств»6, а федерализация ослабляет внутренние экономические связи, то тем более верен этот принцип и для последующего, более прогрессивного типа социально-экономической организации (а Сталин в марте 1917 г. даже опубликовал статью «Против федерализма», где последний был квалифицирован как «донкихотские потуги повернуть назад колесо истории»7). Во-вторых, в значительной части политического дискурса того времени под федерацией подразумевалась вовсе не федерация территориальная, а некий выдержанный в синдикалистско-солидаристском ключе проект, находившийся в полном соответствии с духом времени и всего несколькими годами позднее нашедший воплощение в итальянском корпоративном государстве. Так, первый проект советской Конституции, подготовленный Митрохин С. Дефективный федерализм. Симптомы, диагноз, рецепты // Российский бюллетень по правам человека. 1999. Вып. 12. С. 18.

NB! В контексте затрагиваемых в данной статье проблем представляет значительную ценность вся опубликованная в этом выпуске бюллетеня подборка материалов российско-швейцарского семинара «Российский федерализм в переходный период: национальный опыт, новые вызовы, права человека».

Ленин В.И. ПСС. Т.26. С. 108-109.

Ленин В.И. ПСС. Т.24. С.143.

Сталин И.В. Соч. Т.З. С.27.

Российское политическое пространство: новые интерпретации______

наркоматом юстиции к январю 1918г., предусматривал, что республику Советов составят пять профессиональных федераций - земледельцев, промышленных рабочих, торговцев, государственных служащих, «служащих у частных лиц (прислуга)». А видный деятель комиссии по выработке Конституции Рейснер утверждал: «Территориальная организация и территориальный федерализм совершенно не могут служить основанием для решения государственных вопросов в социалистической республике. Ибо наш федерализм есть не союз территориальных государств или штатов, а федерация социально-хозяйственных организаций. Она строится не на территориальных фетишах государственной власти, а на реальных интересах трудящихся классов Российской республики»8. И хотя территориальный подход все же возобладал (под влиянием Сталина), но лишь потому, что был сочтен более адекватным логике сохранения максимального объема власти на максимальной территории - как отмечал Э.Карр, «федерация была тем политическим понятием, к которому можно было обратиться, чтобы удовлетворить чаяния зависимых в прошлом народов царской империи и в то же время удержать их в рамках советского строя. Стоило провозгласить право наций на самоопределение, как федерализм становился неизбежным следствием или противоядием»9. Федерация действительно рассматривалась как политическое понятие, но не как подлежащая установлению политическая реальность, и притом как сугубо временное состояние - в той же статье в «Правде», в которой Сталин описал будущее устройство страны Советов как «союз определенных исторически выделившихся территорий, отличающихся как особым бытом, так и национальным составом», он провозгласил конечной целью развития этого союза переход к «будущему социалистическому унитаризму»10.

Но главное даже не в этом. Главное в том, что вся институционально-нормативная конструкция, за которой закрепилось наименование федерации (а равно и система Советов как таковая), была лишь декоративным фасадом, скрывавшим, да и то не особенно, реальный властный механизм партийные структуры, никогда не бывшие федеративными ни на йоту. Казалось бы, очевидность этого обстоятельства любому человеку, имеющему хоть какой-то опыт существования в СССР, должна бы, предшествуя аналиЦит. по: Гурвич Г.С. История Советской Конституции. М., 1923. С.142.

Карр Э. История Советской России. Кн. 1. Большевистская революция. М., 1990.

С.125.

Сталин И.В. Соч. Т.4. С.66-73.

С. И. Каспэ

тическим построениям, воспрещать любые интерпретации социалистического строя, принимающие за чистую монету его самоописание (к тому же бывшее и для его создателей вполне фиктивным). Но нет, советское «заколдовывание мира» оказалось настолько мощным, что действует до сих пор, и попытки заведомо бесплодного анализа советской псевдофедерации продолжают предприниматься. А между тем даже такой в целом более чем снисходительный к СССР автор, как цитированный выше Э.Карр, сам отдавший дань описаниям «советского конституционализма» и т.п., был вынужден признать просто-напросто «нереальность всех конституционных форм при советской системе правления»11 - нереальность, делающую любое обсуждение этой системы правления, и в том числе ее этнотерриториального измерения, в терминах конституционных форм нарушением принципа ех nihilo nihil fit.

Но после развала СССР фикция федерализма (как и многие другие, здесь не рассматривающиеся) была принята за объективную данность и стала наполняться действительным содержанием. Произошло это, разумеется, не в силу простого недоразумения, но потому, что пустая форма федерализма была воспринята (прежде всего элитами) как готовый институциональный дизайн, пригодный для обеспечения плавного, не ущемляющего (по меньшей мере) элитные интересы перехода России в новое агрегатное состояние. При этом внутрь России был перенесен опыт СССР, когда именно и только объективация почти столь же фантомных союзных республик в качестве Новых Независимых Государств позволила избежать сваливания всего постсоветского пространства в состояние кровавого хаоса (которое, вообще говоря, и было бы наиболее логичным результатом распада советской державы). Но эффективный механизм ликвидации одного государства вряд ли может служить столь же эффективным средством строительства государства иного.

Так или иначе фиктивная природа «федеративных» форм учтена не была, не было уделено никакого внимания тому, что этот дизайн так же мало предназначен к реальному, «под нагрузкой», функционированию, как Царь-Пушка - к обороне Кремля. Россия никогда, ни в один период своей истории не «работала» как федерация - факт, казалось бы, исторически неопровержимый, но порождаемые им одним препятствия на пути к подлинному федерализму осознаются в полном объеме крайне редко. Среди нечасКарр Э. История Советской России. Кн. 1. Большевистская революция. М., 1990.

С.323.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

тых исключений - работы А.Б.Зубова, полагающего, что «судьба Советской власти, СССР и КПСС должна постигнуть и российский федерализм, столь же искусственный и инородный для нашего государственного организма»12.

Это, конечно, крайняя позиция, и признание инородности федерализма российским традициям не обязательно должно приводить к столь радикальным выводам (иной вариант будет предложен ниже). Но в любом случае те, кто сегодня полагают Россию федерацией a priori, на самом деле вновь, только гораздо менее осознанно, чем в свое время большевики, занимаются заклинанием реальности. Надежды, что, повторяя «халва, халва», можно почувствовать ее вкус, особенно беспочвенны тогда, когда эту халву еще только предстоит приготовить.

Наконец, есть и еще одна, может быть, наиболее фундаментальная причина тому, что успешная федерализация России остается по меньшей мере проблематичной.

Выражение «субъекты Федерации» нечувствительно вошло в политический и научный лексикон, опять же не сопровождаясь критическим его осмыслением. Действительно, условием жизненности федеративного строения является наличие его субъектов в полноценном философском смысле слова — субъектов автономных, способных к свободному самоопределению и действию, в результате которого федерация, собственно, и возникает. В наиболее чистом виде такая изначально расчлененная, множественная субъектность обнаруживается, конечно, в американском опыте; по остроумному наблюдению Д.Бурстина, в Декларации Независимости, «этом государственном свидетельстве о рождении, нигде не идет речь о государстве; везде говорится именно об отдельных штатах»13. Этот же автор приводит и слова делегата федерального Конвента 1787 г. Оливера Эллсворта, в которых полнота субъектности единицы будущей федерации однозначно свидетельствуется интенсивностью личностной самоидентификации с этой единицей: «Мое счастье в той же мере зависит от существования правительства моего штата, в какой новорожденный, чтобы питаться, зависит от своей матери»14. И то же самое имел в виду Токвиль, считая одной из ведущих гарантий прочности американской федерации то, что в ней «несколько народов (sic!-С.К.) действительно сливаются в одну нацию для решения общих для них интересов, что же касается всех прочих вопросов, Зубов А.Б. Является ли федерализм наилучшей формой обеспечения прав и свобод граждан России? // Российский бюллетень по правам человека. 1999. Вып. 12. С.54.

Бурстин Д. Американцы: национальный опыт. М., 1993. С.508.

Там же.

С. И. Каспэ

то они остаются отдельными народами, образующими федерацию»15. Другие современные федерации, конечно, дальше отстоят от идеального типа, чем США, но тяготеют к нему же (подробнее об этом см. в цитированной выше статье А.Б.Зубова16). Если же подразделения государства не наделены в рамках национальной традиции более или менее выраженной субъектностью (или когда эта субъектность подверглась, как во Франции, осознанной ликвидации), федерации невозможны и потому просто не возникают.

В России же автономная субъектность составляющих ее элементов по меньшей мере сомнительна. Об этом говорит хотя бы то, что на самом деле нет даже полной ясности относительно количества - объективного, а не произвольно установленного - этих элементов. Зафиксированное в Конституции число 89 не имеет обоснования даже в советской эпохе — в РСФСР насчитывалась 71 территориальная единица первого ранга (края, области, автономные республики) и 15 единиц второго ранга (автономные области и округа). Состав федерации ставится сегодня под сомнение не только в Чечне, но и в целом ряде иных, к счастью, намного менее болезненных случаев (потенциальное разделение Карачаево-Черкесии, отложенное объединение Красноярского края и Хакасии и т.д.). Высказывается также мнение (привлекшее, между прочим, специальное внимание американской разведки), что «в России существует не 89 жизнеспособных единиц, но лишь около 20, обладающих действительно различающимися характеристиками»17. Образование семи федеральных округов можно интерпретировать как выражение еще одной точки зрения на этот вопрос, который, будь российские республики, края, области и округа действительными историческими субъектами, даже не возник бы.

Но отечественная традиция попросту не знает такой субъектной автономии - ни территориальной, ни какой-либо иной. В развернутом виде этот взгляд на российскую историю представлен Ю.С.Пивоваровым и А.И.Фурсовым: «Русская Власть есть Моносубъект, чье нормальное функционирование предполагает либо отсутствие других субъектов вообще (в Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992. С.133.

Зубов А.Б. Является ли федерализм наилучшей формой обеспечения прав и свобод граждан России? // Российский бюллетень по правам человека. 1999. Вып. 12. С.56Federalism in Russia: How Is It Working? Conference Report: 9-10 December, 1998.

U.S. National Intelligence Council & Bureau of Intelligence and Research U.S. Department of State, 1999. P.2.

Российское политическое пространство: новые интерпретации ________

теории), либо пониженную, неполноценную, второстепенную, функциональную (по отношению к Власти) субъектность»18. Из этого, однако, никак не следует, что рождение принципиально иной, автономной субъектности (в частности, и в интересующем нас территориальном измерении) в России невозможно вообще. Более того, оно уже происходит, и не в последнюю очередь в результате развернувшихся в постсоветской России процессов политизации этничности. Но эти процессы затрагивают лишь некоторые меньшинства; и если ими и стимулируется формирование дифференцированной идентичности, то скорее сегментарной, чем региональной - территориальные маркеры идентичности остаются вторичными. Во всяком случае, этническая мобилизация в ее актуальном виде работает не на упрочение федерации, а, напротив, на ее дальнейшую проблематизацию - но основная масса российского населения ею практически не затронута (по данным А.Г.Здравомыслова, радикальная этническая мобилизация охватила лишь от 7 до 17% российского населения19).

Сказанное противоречит ставшему общим местом представлению о регионализации как об одном из базовых направлений эволюции постсоветской политии («Государство перемещается в провинцию»20; «Регионализация политического пространства... будет определять лицо отечественного политического процесса в обозримом будущем»21). Но это представление само по себе является скорее мифом. Действительно, в середине и второй половине 1990-х гг. региональные элиты сконцентрировали значительный политический капитал, оттянув его от федерального Центра и не допустив при этом его дальнейшего перетока в нижележащие этажи властной пирамиды (судьба местного самоуправления остается незавидной). Более того, весной-летом 1999 г. могло показаться, что разложение центральной власти стало необратимым и дальнейшую судьбу России будет определять коалиция региональных лидеров (проект «ОВР»). Но эта тенденция так и осталась элементом внутриэлитных процессов, так и не нашла массовой поддержки Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская Система // Политическая наука. 1997. № 3.

Типы власти в сравнительно-исторической перспективе. М, 1997 С.90.

Здравомыслов А.Г. Межнациональные конфликты в постсоветском пространстве.

М., 1997. С. 156.

Магомедов А.К. Мистерия регионализма. Региональные правящие элиты и региональные идеологии в современной России. М., 2000. С.9.

Шестов Н.И. Выбор дискурса исследования регионального политического процесса // Регион как субъект политики и общественных отношений. М., 2000.

С. 116.

С.И. Каспэ которая только и могла превратить ситуативные колебания баланса сил в устойчивую парадигму.

Неорганичность российского федерализма, отсутствие под ним какого-либо прочного фундамента не означает, впрочем, фатальной его обреченности. Если бы новая социальная и политическая реальность вообще никак не могла возникнуть в результате более или менее волюнтаристского акта установления, то было бы невозможно и утверждение демократии в Японии или Индии (и даже во Франции), и возникновение светского государства в Турции, и многое другое. Сделанный в пользу федерализации во многом ситуативный выбор может стать и действительно необратимым - и есть основания считать этот вариант развития событий оптимальным хотя бы потому, что крах только начатого федеративного проекта станет слишко тяжелым испытанием для всей российской политической системы, для России как таковой. Но должна быть осознана вся сложность этого предприятия. Неорганичная федерация может быть только сконструирована - и ее проект должен быть полностью адекватен строительному материалу, особенностям почвы, характеру участвующей в строительстве рабочей силы и т.д. Впадая в тавтологичность, можно сказать, что дурна не всякая социальная инженерия, но лишь дурная, лишь та, которая строит «на авось» или ломает сопротивляющийся насилию материал через колено. Необходимость придать преобразованиям российской государственности осмысленность и целесообразность (сообразность цели) не раз отмечалась: «Нужна капитальная государственная реформа, цель которой... привести природу государства в соответствие с методами управления»22. Представляется, однако, что логика здесь должна быть прямо противоположной - менять природу государства есть дело заведомо выходящее за рамки практически возможного (а соответствующие попытки обычно принимают прямо самоубийственный характер); коррекция же modus operand!, требующая на порядки меньших ресурсов, диктуется самыми общими соображениями здравого смысла.

Российская Федерация: имперский проект.

Признание имперской природы России (не Российской Федерации как ее одной из возможных институциональных форм, а именно России как политического организма, идентичность которого преемственна уже более Ольшанский Д.В. Дезинтеграция: новые симптомы старой болезни // Pro et Contra.

Т.5. №1. Зима 2000. С.35.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

тысячи лет) действительно неизбежно. В пользу такого признания - и чисто пространственный аспект проблемы, физическая величина российского пространства (составляющего сегодня, между прочим, пусть не одну шестую»

но одну восьмую часть суши), являющаяся не только географическим фактом, но и одной из ключевых детерминант политической культуры и ментальности; и сохранение этнокультурной и, что еще важнее, этнополитической гетерогенности этого пространства; и явно прослеживающаяся по многим параметрам преемственность новой российской государственности по отношению к ее прежним формам, как до-, так и послеоктябрьским, но равно имперским. Все эти моменты обеспечивают сохранение не только в российской политической традиции, но и в актуальной ситуации мощного имперского потенциала.

Коль скоро же мы приступаем к рассмотрению империи не как подлежащего отвержению (тем более - не как уже отвергнутого) прошлого, но как подлежащего продуманной реорганизации настоящего, то следует подвергнуть демистификации второй опасный стереотип, или, точнее, целый веер стереотипов — ложное представление о том, чем, собственно, империя является (и, в частности, - империя Российская). Так, в либеральнозападнических кругах весьма распространено отождествление имперского наследия с наследием тоталитарным, основанным на безоговорочном подавлений человеческой личности и свободы во всех их проявлениях - от экономических До экзистенциальных. Имперская традиция нередко описывается «как идеологический инструмент, используемый для того, чтобы человеку внушить любовь к государству, стоящему над человеком и всецело его себе подчиняющему»23. Причины такого смешения очевидны - этнополитическое измерение советского тоталитарного режима действительно приняло имперскую форму, что, впрочем, не означает синонимии этих понятий («в советском социализме не было внутренней необходимости империи, и в империи не было внутренней необходимости советского социализма»24 — в более ранней работе автора содержится аргументация в пользу этого тезиса). В частности, личность в империи, действительно занимающая подчиненное положение, подчинена при этом не просто определенной политической структуре, но тем универсальным ценностям, воплощением котоКлямкин И.М., Кутковец Т.Н. Кому в России нужна империя? // Сегодня.

01.02.1996. №17.

Каспэ СИ. Советская империя как виртуальная реальность // Россия и современный мир. 2000. № 1. С. 14.

С.И. Каспэ рых эта структура является. «Империя не только давит личность, но и воз носит самого ничтожного из своих подданных на обыденно недостижимук онтологическую высоту, ориентируя в пространстве и времени. Она, по суп дела политически решает проблему личного бессмертия»25. Имперская ив' рархия должна трактоваться в первозданном смысле этого слова, как священновластие, как попытка установления институционально обеспеченной связи между мирами горним и дольним. И только ощущаемый в качестве подлинного контакт с миром горним и легитимизирует империю в сознаню ее подданных - вне зависимости от того, насколько такой контакт возможе* и успешен с точки зрения стороннего наблюдателя. Имперская «властна;

вертикаль» потому и функционирует не в пример успешнее наспех конструируемых сегодня ее субститутов, что не завершается на уровне посюсторонних властителей, но возвышается и над ними.

Более того, по этой же причине и этнополитическая составляющая имперской традиции, вопреки распространенному мнению, состоит не оправдании насильственной ассимиляции и преследований по этническом) признаку, а, наоборот, в исключении этнического критерия из числа политически референтных, в предоставлении широкой автономии локальным сообществам при условии их политической лояльности и в формирование консолидированной общности на основе универсальных принципов и ценностей, не отрицающих широкой вариативности групповой и личностной идентификации.

До сих пор еще часты описания чуть ли не тоталитарной:

«империализма» империй, как относящиеся к прошлому, так и проецируемые на современность («Русские заданы... на растворение в себе масс меньшинств в рамках империи, где они доминируют»26; «Великорусские шовинистические власти находились в антагонизме с большинством инородцев, сопротивлявшихся имперскому упорядочиванию»27). Но эти инвективы есть результат явного qui pro quo, поскольку приписываемая здесь империям политика на деле свойственна национальным государствам («Государство-нация по самой своей природе стремится к культурно-языковой однородности, даже не придавая этой цели радикального или метафизичеБулдаков В.П. XX век российской истории и посткоммунистическая советология // Российская империя, СССР, Российская Федерация: история одной страны? Прерывность и непрерывность в отечественной истории XX в. М., 1993. С.9.

Яковенко И.Г. Российское государство: национальные интересы, границы, перспективы. Новосибирск, 1999. С. 104.

Cohen A. Russian Imperialism: Development and Crisis. Westport-L., 1996. P.62.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

ского смысла»28), в империях же начинает проводиться только с момента их включения в модернизационные процессы, радикально меняющие имперскую этнополитическую парадигму29.

Отказываясь же от отождествления империи и тоталитаризма, мы тем самым вынуждены признать, что стоящие перед современной Россией задачи отнюдь не исчерпываются расчисткой завалов, оставленных коммунистическим режимом. Проблема преодоления тоталитарного наследия чрезвычайно сложна, но сложность эта скорее технологического, количественного плана, состоящая в необходимости уничтожения, вылущивания рекордных для опыта человечества объемов злокачественной социальной ткани и как можно более быстрого их замещения иным материалом, если и не вполне органичным, то, по крайней мере, не вызывающим немедленного отторжения. Гораздо более важен иной вопрос - что делать с наследием имперским, с иерархией, которая в условиях современного десакрализованного, расколдованного мира представляет собой пустую форму, лишенную того положительного содержания, которое одно и сообщало ей жизненную силу, соединявшую в целостном многообразии пространства и народы? Имперская государственность, не воспринимающаяся как институционализированная иерофания, как канал трансляции абсолютного содержания, превращается в автопародию, лишается доверия - как всякий идол, обнаруживший свою ложность, и вслед за тем растворяется в небытии. Именно такой была судьба Советского Союза, мгновенная и безболезненная ликвидация которого стала возможна прежде всего потому, что в него перестали верить - равным образом и элиты, и массы, все же прочие обстоятельства играли роль уже вторичную. Но проблема не была тем самым снята, поскольку постсоветская российская государственность, вынужденно (строясь на имперском субстрате) оставшись имперской, столкнулась сегодня с тем же нарастающим дефицитом легитимности, с той же жаждой подлинного объекта веры, которая, не находя удовлетворения, может привести Россию к повторению судьбы СССР - вряд ли столь же бескровному.

Логически возможными (но, конечно, не равно вероятными) представляются четыре варианта дальнейшей судьбы той пустой, десакрализованной имперской формы, которой сегодня является российское государство.

Kende P. Quelle alternative a 1'Etat-nation? // Esprit. 1991. № 10. P. 24.

Каспэ С.И. Имперская политическая культура в условиях модернизации // Полития. 1998. №З.С.42-57.

<

С.И. Каспэ

1. Дальнейшая ее эрозия и в конечном счете - полная и необратимая дезинтеграция. Этот вариант не подлежит детальному рассмотрению - не только потому, что сколько-нибудь обоснованные прогнозы здесь в принципе невозможны, но в основном потому, что в его рамках речь пойдет не столько о России, выступающей предметом нашего анализа, сколько о построссийском пространстве. В любом случае последствия политического испустошения северной Евразии окажутся настолько кровавыми, что необходимость избежать такого развития событий превращается в императив.

2. Ревитализация старого сакрального содержания, в свое время покинувшего тело империи и освободившего место большевистскому соблазну.

На языке политической практики этот вариант означает необходимость реставрации монархии, реституции экспроприированной большевиками собственности и восстановления связи с дореволюционной правовой традицией большинство сторонников этой программы, ныне умножающихся, настаивают хотя бы на последнем ее пункте, видимо, в связи с чрезмерной утопичностью двух первых. С формально-логической точки зрения такой сценарий даже привлекателен, поскольку сулит России возврат к органическим для нее формам государственного бытия и, соответственно, если не решение, то обеспечение принципиальной решаемости описанных выше проблем.

Но даже с трудом представимое преодоление всех грандиозных затруднений не только не гарантирует, но, более того, и не особенно приближает успех всего предприятия - по меньшей мере по одной причине. Действительная реставрация монархии есть не только узко понимаемая политическая реформа, коль скоро и монархия - тем более российское самодержавие - есть не только вид государственного устройства, но феномен, в котором сакральное и политическое связаны неразрывно. Соответственно, условием реставрации является и действительное, а не формальное, качественное, а не количественное религиозное возрождение России, причем в первую очередь - возрождение православия. Между тем такое возрождение представляется делом достаточно отдаленного будущего (а возрождение религиозности в тех же самых формах, которые делали возможным существование православного Царства — и вовсе невероятным). Неоднократно приводились в печати социологические данные, согласно которым значительная часть тех приблизительно 40% населения, которые сегодня признают себя православными, либо не воцерковлена вовсе, либо не верят в фундаментальные догматы Церкви, либо, наконец, противоестественным образом совмещают их формальное признание с оккультно-неоязыческими представлениями (см., например, Российское политическое пространство: новые интерпретации ________ публикацию Т.И.Варзановой, основанную на данных Центра социологических исследований МГУ30). Возможно, более точно оценить уровень подлинной, а не номинальной религиозности в России позволяют косвенные данные; так, по результатам опроса, проведенного ВЦИОМ в мае 2000 г., среди качеств, которые родители хотели бы воспитать в своих детях, веру в Бога (причем независимо от ее конфессионального выражения) назвали лишь 7% населения (и столько же выступили за то, чтобы уделить особенное внимание школьному преподаванию Закона Божьего)31. В такой ситуации реставрированная монархия — скорее всего, это относится и к паллиативным вариантам восстановления исторической преемственности - превратится в псевдоморфоз, который даже при тождестве внешних форм вынужденно будет легитимизироваться при помощи каких-то иных механизмов и политических технологий, возможно, еще более неорганичных российскому опыту, чем худо-бедно действующие сегодня. Условием успеха этого сценария действительно является «метанойя», «перемена ума» в национальных масштабах32; но из этого следует, что в ее отсутствие всякие опережающие институциональные преобразования станут попыткой с негодными средствами.

3. Эксплуатация имперской традиции именно как пустой формы, маскирующей новое, не ценностное - и поскольку не ценностное, постольку ложное - содержание. Речь идет о свойственном значительной части национал-патриотического лагеря инструментальном восприятии имперской традиции как дополнительного аргумента в пользу этнонационалистической программы, абсолютизирующей притязания, выдвигаемые от имени конкретного этнического субстрата, исторически связанного с имперским ядром («Отличие русского национализма... состоит в осуществлении «проекта» Российской империи, обеспечивающего русской нации жизненное пространство и материальные ресурсы, соответствующие ее историческим масштабам и самобытности»33). Этот вариант рассматривался автором в ином тексте, где и было отмечено «явное несоответствие столь рационального понимания имперской идеи («пространство и ресурсы») исторической имперской традиции, в рамках которой рациональные соображения всегда Варганова Т.Н. Во что верят россияне? // НГ-Религии. 27.02.1997. № 2.

' http://www.wciom.ru/EDITION/Obrazovan.asp См. об этом: Салмин A.M. Легальность, легитимность и правопреемство как проблемы сегодняшней российской государственности // Полития. 1998.. № 1. С.66.

Кольев А.Н. Империя - судьба России // Неизбежность Империи. М, 1996. С.74.

С.И.Каспэ играли подчиненную роль»34. Возможная краткосрочная эффективность такого варианта, связанная с высокой эмоциональной привлекательностью темы империи как механизма политической мобилизации, полностью компенсируется неизбежным в более, хотя и не слишком, отдаленной перспективе резким ухудшением как внутреннего этнополитического климата, так и внешнеполитической ситуации - в первую очередь (но не только) на постсоветском пространстве. Очевидная контрпродуктивность уже почти свершившейся монополизации этнонационалистами прав на имперское наследство (возможной только при условии тотальной фальсификации последнего) заставляет задуматься о путях разрушения этой монополии — и наблюдаемое сегодня явное ослабление национал-патриотического лагеря не должно действовать расхолаживающе, поскольку сохраняется опасность перехвата и более эффективного использования соответствующих механизмов политической мобилизации (с теми же, впрочем, результатами) другими политическими акторами, в первую очередь - властью.

4. Наконец, еще одним логически возможным вариантом является придание имперской форме нового идейного импульса. Сохранившаяся, пусть и в урезанном виде, имперская этнополитическая конструкция, с одной стороны, не может быть мгновенно переустроена на принципиально новых началах (например, федеративных). Судьба институциональных новаций, не затронувших глубинных слоев политической культуры, не поддержанных преобразованием социальных и политических практик, остается гадательной. С другой стороны, государственное тело империи, будучи лишено поддерживавшего его абсолютного в своей интенции целеполагающего смысла, грозит распасться в любой момент — поскольку в отсутствие такого смысла просто не имеет оправдания собственному существованию.

Однако можно предположить, что таким легитимизирующим смыслом может стать не только буквально воспроизведенная традиционная государственная парадигма (что даже и невозможно) и не имитирующий ее фальсификат (что на некоторое время возможно, но крайне нежелательно), но и некий иной идейный комплекс, отвечающий двум основным условиям: а) если не прямо сакральный, то также интенционально предельный, универсальный по своей природе; б) обладающий пусть не абсолютной, но хотя бы относительной совместимостью с российским этнокультурным и этнополитическим субстратом.

Каспэ С.И. Имперская политическая культура в условиях модернизации // Политая. 1998. №3. С.55.

<

Российское политическое пространство: новые интерпретации ________

Как представляется - несмотря на внешнюю парадоксальность этого утверждения - роль подобного идеологического стабилизатора российской политии вполне может сыграть либерально-демократический, или, точнее, либерально-консервативный (аналогичный англоамериканскому правому консерватизму, но никак не левому либерализму) идейный комплекс. Более того, именно отсутствие продуктивного взаимодействия с имперской традицией и являлось до сих пор основным препятствием к реализации в России либерально-консервативного проекта, а представление о невозможности такого взаимодействия есть третий подлежащий преодолению ложный стереотип.

Мировой опыт явственно демонстрирует обоюдную совместимость империи и либеральной демократии. G одной стороны, отказ от одномерного восприятия имперского опыта (вызванный очевидным несовершенством национально-государственной модели, особенно ярко высвеченным как раз событиями 1980-90-х гг. в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, а также процессом европейской интеграции) привел к заметной реабилитации исторических империй. В основе новой тематизации империи в западной социальной науке лежит осознание того, что воспринимаемый как архетип империи «Рим дал современным демократическим обществам то, что позволяет им быть «гармоническими» сообществами»35. Более того, «культурная задача, ожидающая сегодня Европу, заключается в том, чтобы вновь стать римской»36, в чем и видится залог сохранения европейской идентичности и всех тех ценностей свободы и достоинства, за которыми закрепилось наименование европейских. Уместно вспомнить, что, например, римское право как общепризнанный эталон «систем, строящихся на всем понятных и потому универсальных принципах справедливости»37, возникло в империи в очевидной связи с ее вселенской природой. Именно поэтому римское право в дальнейшем получило санкцию Церкви («вполне отражая в правовой сфере столь важные для христианства идеи всеобщей справедливости и универсализма»38) и было воспринято европейской цивилизацией, войдя в состав фундамента либерально-демократической традиАнтонос Г. Империя и национальное государство:история и современность//По-литическая наука (Теория. Ретроспективные исследования). М., 1995. С.91.

Браг Р. Европа, римский путь. Долгопрудный, 1995. С. 159.

Кофанов Л.Л. Римское право в формировании средиземноморской культуры//Европейский альманах.1997. История.Традиции.Культура. М., 1998. С.

14.

Там же.

С.И. Каспэ

ции. Логические основания для априорного отвержения имперской традиции in toto, таким образом, отсутствуют.

С другой стороны, и либерально-демократическая идея особенно сильна тогда, когда перестает маскировать поверхностным рационализмом свои истинные корни, являющиеся, конечно, объектом веры, а не продуктом рационального выбора. Только абсолютное, а не релятивистское восприятие ценностей свободы сообщает построенной на них цивилизации готовность их отстаивать; так, нет оснований сомневаться, что конечная победа Запада в холодной войне была обеспечена прежде всего преодолением ценностной дезориентации 1970-х гг. Призывая к «крестовому походу» против «империи зла», Р.Рейган имел в виду именно зло и буквально крестовый поход во всей первозданной беспощадности этих слов, закрепляя тем самым за Америкой роль «империи добра». Указание на предельный характер защищаемых ценностей содержится и в знаменитой его фразе: «Есть вещи поважнее, чем мир», которую советская пропаганда воспроизводила, исправно обрывая на полуслове; между тем далее следует: «Есть вещи, за которые каждый американец должен хотеть сражаться». И нет никакого резона полагать верность заявленному в этих словах принципу исключительно американской прерогативой.

Представляя российский либеральный проект как вовсе лишенный ценностного измерения, как несущий гражданам исключительно шкурную выгоду (причем ложность этого обещания выявилась мгновенно), как рвущий с опостылевшей традицией, а не придающий ей новый импульс, его архитекторы загнали сами себя в ловушку — проекты такого приземленноциничного свойства не реализуются не только в России, но и вообще нигде.

Только в самое последнее время выход из этой ловушки начал нащупываться. Признание того факта, что в составе имперской традиции наличествуют и компоненты, вполне согласующиеся с либеральной системой ценностей, обнаруживается, например, в программной статье одного из виднейших либералов А.Н.Улюкаева «Правый поворот»39: «Империя тем и отличается от колониальных держав или деспотий, что она дает представителям всех народов одинаковые возможности для участия в общественной и политической жизни страны» - в той мере, добавим, в какой эти народы включены в общую систему ценностей (например, либеральную), иерархически высшую по отношению к любым локальным традициям.

Улюкаев А.Н. Правый поворот // Полит.Ру. 30.11.1999. — http://www.polit.ru/ documents/147910.html Российское политическое пространство: новые интерпретации _________ Речь, разумеется, идет не о создании полноценной империи, в котоь рой «православие» было бы замещено либерализмом, «самодержавие», видимо, какой-то из форм «делегативной демократии»40, а «народность» гражданским, конституционным патриотизмом со стертым собственно этническим содержанием (а 1а Ю.Хабермас41). Такая утопия была бы не только нелепой, но и попросту вредной - поскольку именно ее абсолютная нелепость препятствовала бы обсуждению реальных проблем. Реанимация или, точнее, эвокация империи как таковой в современном мире невозможна в силу несовместимости империи с целым рядом фундаментальных особенностей посттрадиционного общества - социальных, политических, экономических, ментальных, наконец42. Речь идет исключительно о том, что российская либеральная демократия может быть успешной только в том случае, если она будет подкреплена этнополитичеекими технологиями, соприродными ее культурному субстрату - следовательно, имперскими. И никакого сущностного противоречия между либеральной идеей и имперскими технологиями нет - так как эти технологии на деле носят «кроссплатформенный»

характер, так как они вполне могут служить любой достаточно абсолютной для такого служения идее.

Конечный результат подобного либерально-имперского синтеза может быть во многих отношениях весьма близок к описанной А.Дейпхартом модели «сообщественной демократии», важнейшей характеристикой которой является солидарность включенных в политический процесс дифференцированных элит и, соответственно, ограничение прямого политического участия масс, когда возглавляемый элитной группой «сегмент играет роль посредующей структуры между индивидом и обществом»43. Очевидны параллели со структурой имперских межэлитных отношений: империи преобразуют «различающиеся общества с их автономными институтами и региональными элитами в политически соподчиненные граO'DonneU G. Delegative Democracy // Journal of Democracy. 1994. № 5. P.55-69.

Хабермас Ю. Гражданство и национальная идентичность // Хабермае Ю. Демократия, разум, нравственность. М, 1995. С.209-245.

Каспэ С.И. Советская империя как виртуальная реальность // Россия и современный мир. 2000. № 1. С.7.

Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах. М., 1997. С.84.

С.И. Каспэ жданские единицы»44, сохраняя при этом за локальными элитами роль посредников в трансляции воли центральной элиты, обеспечении функционирования каналов обратной связи и перераспределении имперских ресурсов.

«Империя оказывается вновь и вновь воспроизводимой, гибкой формой политической организации большого пространства по двум тесно связанным причинам: она удерживает вместе разнородные элементы, обходясь без их инспирируемой центром глубокой внутренней трансформации, и она обеспечивает центральной элите необходимые ей ресурсы, обходясь без дорогостоящих механизмов контроля и репрессии»45, поскольку «региональные правители используют существующие практики, соглашения и связи»46.

Сложно отрицать, что приблизительно так и выглядит сегодня российский политический процесс, состоящий почти исключительно из внутриэлитных взаимодействий при отчужденности от политики масс, - за одним только исключением, за отсутствием солидарности элит.

Но почему солидарность элит не простирается далее минимального согласования действий и мобилизации известных ресурсов в ситуации очевидной и всеобщей угрозы (как это было перед президентскими выборами 1996 г.)? Почему она не распространяется на более долгосрочную перспективу? В первую очередь - за неимением такой системы ценностей, которая отвечала бы нескольким минимальным условиям:

- не была бы a priori монополизирована ни какой-либо из локальных элит, ни элитой центральной;

- не несла бы ни одной элитной группировке прямой и объективной (а не мнимой!) угрозы;

— и при этом обеспечивала бы очевидные выгоды (например, в виде включения на приемлемых условиях в глобальное экономическое пространство), Либеральный идейный комплекс отвечает всем этим условиям - вопрос в соединении его с тривиальной эффективностью государственных институтов, а также в достаточной последовательности проведения создающей базовый консенсус элит соответствующей политики. И то, и другое в Motyl A.J. From Imperial Decay to Imperial Collapse: The Fall of the Soviet Empire in Comparative Perspective // Nationalism and Empire: The Habsburg Empire and the Soviet Union. N.Y., 1992.

Tilly C. How Empires End // After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building.

N.Y.-L., 1997. P.4.

Там же.

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

постсоветской России по хорошо известным причинам отсутствовало; но это не означает принципиальной невозможности обеспечить эту эффективность и последовательность и дать тем самым локальным элитам основания полагать, что кооперация или даже конкуренция в заданных центром рамках более перспективна, чем ведущаяся на грани пропасти война на уничтожение. (Следует, впрочем, оговориться, что некоторые аспекты модели «сообщественной демократии» - право взаимного вето сегментов, исключительно пропорциональный избирательный порядок - именно применительно к России вызывают серьезные сомнения47, и здесь подразумевается лишь частичная, но ни в коем случае не полная приложимость ее к отечественным реалиям.) Но принятие такой надлокальной системы ценностей необходимо должно быть дополнено, как уже подчеркивалось, инвентаризацией и реформой того арсенала этнополитических технологий — ни с какой идеологией не ассоциированных! - которым сегодня располагает Россия. Уже простое осознание реальной степени разнообразия, соединенное с намерением его учесть (а не ликвидировать как патологию), дополненное пристальным изучением нашего имперского прошлого, могло бы принести немало пользы.

Вообще имперский характер подлежащей преобразованию системы, как представляется, во многом предрешает выбор именно федеративного устройства. В самом деле, нетрудно заметить известную близость определений империи («крупная внутренне неоднородная полития, элементы которой 48\ связаны с центральной властью системой опосредованного правления» ) и федерации («федеральная структура покоится на многоуровневом сцеплении более или менее гетерогенных единиц второго порядка, что влечет за собой анизотропию государственного пространства и множественность центров, образующих иерархию, но в конечном счете подчиненных общему центру»49). В обоих случаях санкционируется и приобретает нормативный характер внутренняя неоднородность политического сообщества — и очевидно, что как раз необходимость сохранения и нормативизации внутренней, прежде всего этнополитической, неоднородности и задает коридор возможных См.: Каспэ С.И. Демократические шансы и этнополитические риски в современной России // Полис. 1999. № 2. С.39-40.

Tilly С. How Empires End. // After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building.

N.Y.-L., 1997. P.3.

Бешлер Ж. Демократия. Аналитический очерк. М., 1994. С. 108.

С. И. Каспэ решений в российском случае, поскольку любая попытка ее последовательной элиминации приведет к поистине катастрофическим последствиям (здесь используется тот же объективный критерий «цены вопроса»). И федерация, и унитаризм неорганичны России, поскольку вплоть до сегодняшнего дня ее государственность принципиально не поддается описанию в этих терминах; но имперская специфика претерпевающей парадигматическое преобразование позволяет предположить, что ее дизайн должен конструироваться скорее в федеративном духе. Перефразируя известные слова Р.П.Уоррена, можно сказать: «Мы должны сделать федерацию из империи, потому что ее больше не из чего делать»; более того, если уж мы должны превратить империю во что-то иное, то лучше и безопаснее превращать ее в федерацию.

Параллели между империей и федерацией уже проводились, и именно применительно к России50. Действительно, с академической точки зрения «такая перспектива обладает богатым потенциалом для пересмотра имперского (и советского) прошлого с постсоветских точек зрения»51 и вполне продуктивна; но с точки зрения практической, быть может, гораздо важнее обратный ход мысли: следует не только проецировать федерацию на империю (что, в конце концов, остается лишь спекулятивным действием), но и федерацию как империю проектировать.

Такая оптимизация федеративного институционального дизайна, может быть, и позволит (если это будет сочтено действительно необходимым и в достаточно отдаленном будущем) перейти к унитарной форме государственного строения - тем более, что модернизационные процессы в любом случае будут способствовать дальнейшему выравниванию центра и периферии, преодолению этнокультурных разломов (cleavages), развитию кросс-культурных контактов и мобильности и т.д. Но такая оптимизация не просто желательна; она является предварительным условием sine qua non любой «гомогенизирующей» политики, более того, успешной модернизации России как таковой. Еще точнее, императивные требования модернизации будут выполнены в любом случае и помимо чьего-либо желания, так что ее успех гарантирован - зато не гарантировано, что арена этого успеха будет Von Hagen M. Writing the History of Russia as Empire: The Perspective of Federalism.

// Kazan, Moscow, St Petersburg: Multiple Faces of the Russian Empire / Казань, Москва, Петербург: Российская империя взглядом из разных углов. М., 1997. С.393Тамже С.399.

Российское политическое пространство: новые интерпретации ________

по-прежнему называться Россией, Актуальная ущербность этнополитической организаций может не позволить России пройти полный модернизации онный цикл с сохранением собственной идентичности или даже целостности. Между тем набор достаточно тривиальных действий, преимущественно чисто технологических и не требующих привлечения никаких специальных ресурсов, кроме воли и интеллекта, позволяет блокировать эту угрозу. Если же такая возможность Существует - она должна быть использована.

–  –  –

В последнее время в трудах российских исследователей самых разных направлений и научных школ наблюдается повышенный интерес к «региональной составляющей», к анализу понятия «регион» в его историческом и современном звучании. Чем можно объяснить такое положение вещей? Почему столь пристальное отношение к данной проблематике сложилось в социальных и гуманитарных дисциплинах? Тому, безусловно, есть свой Причины и предпосылки.

«Советский период» российской истории в силу унификации всей общественной жизни, выстраивания жесткой системы политического управления «сверху донизу» с одновременно единоличным преобладанием и доминированием центра способствовал нивелированию «региональной составляющей». И вторая половина 1990-х годов, в том числе в силу разбалансированности прежней модели политического развития, позволила подойти к необходимости изучения региональных проблем.

Однако и сейчас многие авторы обосновывают важность изучения региональных проблем исключительно «новыми» политическими реалиями:

суверенизацией территорий, расширением полномочий региональной власти, поиском новой модели государственного устройства. Все это, безусловно, важно. И все-таки, речь прежде всего идет о комплексном фундаментальном подходе к данному явлению, освещению его многомерности и многофакторности. В противном случае вырывание из общего контекста регионализма как такового ведет к апологетике, описанию и обоснованию процессов дифференциации, не более того.

Остановимся на ряде принципиальных моментов.

Первое Понятие «регион» нуждается в анализе в различных смысловых и содержательных контекстах. В общефилософском как соотношение части и

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

целого; в социологическом как взаимодействие провинциального социума с обществом; в правовом как отношения субъекта Федерации с центральной властью и федеральными органами управления, построения определенной модели административно-территориального устройства; в политическом как обоснования особенности протекания социально-политических процессов на региональном и местном уровнях. А экономические, культурные, национальные, религиозные проблемы в региональном разрезе? Что представляют собой их проявления в рамках взаимодействия целого и единичного, а также в условиях определенной автономии, в рамках неких территориальных границ?

Второе Длительное время региональные проблемы вписывались исключительно в географические, в меньшей степени — в экономикогеографические категории. И это фактически при отсутствии явно выраженного позитивного опыта функционирования региональной экономики, отсутствия зримых результатов исследования «региональной идентичности», за исключением разве что принципа культурно-национальной автономии, доставшегося нам в наследство от В. И. Ленина. Все значимее становится проблема использования в современных условиях исторического знания, в том числе в рамках изучения региональной истории как таковой. Опыт Российской империи, Советов, Российского государства конца XX века (что тоже уже стало историей) необходимо использовать для анализа современного этапа развития.

Третье Развитие современного российского общества характеризуется в основном двумя взаимонаправленными процессами: интеграцией политических, экономических и иных субъектов и дифференциацией общественной жизни при становлении ее новой субъектности. Нередко дифференциация в условиях системного кризиса перерастает в дезинтеграцию общественной жизни и препятствует структуризации регионального пространства. Явления интеграции и дифференциации далеки от однозначной оценки и нуждаются как в углублении методологической основы исследования, так и в расширении эмпирической базы анализа. Этот поиск связан, в первую очередь, с научным рассмотрением взаимоотношений федеральной и региональной власти, системы властных отношений и местного самоуправления. Тем самым интерес закономерно перемещается на уровень российских регионов, которые во многом определяют наиболее принципиальные тенденции со

<

А.Г. Чернышев

временного политического процесса. Таким образом, возникает насущная потребность изучения региона «внутри себя».

Четвертое Предыдущие десятилетия развития российской государственности сформировали одну незыблемую модель существования и формулу взаимодействия: Москва — столица, регион — периферия. Понятие «провинция» в современном значении содержит преимущественно негативный смысл и фиксирует внимание на явлениях отсталости, местечковости, патриархальности. Сегодня такой подход не просто ущербен сам по себе, не отражает реального состояния, более того, подобные матрицы, перенесенные на язык политических решений, культивируют далеко не позитивные тенденции.

Односложность анализа, при котором оказывается, что центр воплощает наиболее долговременные тенденции и перспективы, а периферия подвергнута процессам маргинализации и в ее субстанции культивируется исключительно «консервативное» начало, не отвечает реальному положению и требует принципиально иного подхода к соотношению таких понятий, как «ядро» и «периферия».

Пятое Разрыв между столицей и «окраинными» территориями проходит ныне не только по водоразделу «центр — периферия». Сегодня, вероятно, нужно вести речь не просто о взаимоотношениях федерального и регионального уровней. «Пирог» продолжает расслаиваться дальше, и на самом «нижнем» этаже (район, село, деревня) появляется, а точнее сказать — все более рельефно проявляется еще один уровень. Иными словами, мы получаем федеральный (центр — столица) уровень, региональный (центральный город региона) и провинциальный (все то, что остается в регионе за рамками сказанного).

Шестое Потребность разобраться с положением центрального города региона и других городов, входящих в общее «региональное поле», приводит к вопросу о единстве (или его отсутствии) регионального социума.

Возникает триединая задача: необходимо разобраться, как строятся взаимоотношения внутри региона, как они переносятся на построение связей со столичным центром, и что, собственно говоря, представляет собой межрегиональное взаимодействие и отдельные «суперрегиональные построения»?

4-879

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

Если «убегает» регион-город, то как некая целостность (регионгород + провинция), она должна с синхронной скоростью двигаться от центра. Но этого не происходит, прежде всего, за счет определенного влияния столицы, пытающейся при любом раскладе держать регион в лице регионального центра в зоне притяжения. При этом он все более отстранение и индифферентно относится к процессам, происходящим в «провинциальном»

слое, оставляя их на откуп региональной власти. С точки зрения разделения полномочий между федеральным и региональным уровнем такой подход выглядит вполне естественным и логичным. Однако помимо сугубо правовых отношений важно учитывать изменения традиционных представлений, культурно-психологические факторы и т. д.

Если существует естественное проникновение импульсов столичного центра в самый далекий «провинциальный слой», то в этой вертикали региональный город-центр представляет собой не некий транзитный пункт, не мимолетного посредника, но аккумулирует в себе разные, порой взаимоисключающие потоки и уровни влияния. Можно говорить о том, что именно регион становится главным балансиром в период социально-политических перемен. Но сегодня наблюдается и другая тенденция, свидетельствующая о том, что регион не представляет собой единого целого, и провинция «убегает» от своего главного регионального города еще быстрее, чем регион от столицы. Что же тогда говорить о том водоразделе, который образуется между столичным и провинциальным уровнями?

Для того чтобы понять специфику суперрегионального самосознания, который как бы выходит за рамки юридически закрепленных границ и ищет новые точки опоры, необходимо определиться с тем, какое место занимает целостность в характеристике региона. Задача отнюдь не проста.

Основные элементы региональной структуры, а может быть, и всего регионального миропорядка, складываются отнюдь не из социальнополитических организаций областей и автономий как субъектов Федерации (или, по крайней мере, не только из этого), а из непохожести друг на друга, из различий их политического статуса и экономических возможностей и даже из различного рейтинга руководителей (президентов и глав администраций). Парадокс состоит в том, что регионы, единые в смысле субъектов государства, оказываются различными по многим своим характеристикам.

Продвинутые регионы с большими возможностями и большим достатком значительно ближе к столичной жизни, к столичности, чем слабые регионы,

А.Г. Чернышов

где вся близость к центру определяется частотой посещения Москвы руководителем данного административно-территориального образования.

В экономически неразвитом обществе социальная дистанция между его элементами, их положение в социальной структуре определяется не по линии качественного своеобразия, множественности форм социальной жизни, а преимущественно в плане отставания одних элементов от других. Социальное развитие таких общественных систем напоминает игру в «догонялки», когда аутсайдеры стремятся приблизиться к лидерам. Качество систем не является преимущественно формой проявления каких-то общезначимых социальных свойств (уровня занятости населения, степени его социальной защиты). Оно обусловлено степенью отставания одних регионов от других, причем эта степень нередко определяется чисто субъективными причинами (политическим статусом и рейтингом лидера, характером его знакомств с центральным финансовым ведомством и т.п.).

В основе региональной политической структуры лежат самые различные признаки, многие из которых связаны с несовершенством федеративных отношений, с почти тотальным влиянием в органах власти групп давления отраслевого и регионального характера, с непропорциональным финансированием регионов из федерального бюджета, с различным социальным статусом местной номенклатуры.

Тем не менее при всей непохожести регионов есть определенная общность интересов, которая заставляет их объединяться по горизонтальным линиям. Вместе с тем осознание своей общности именно на этом региональном уровне идет очень тяжело.

Седьмое Оценивая множество различных компонентов в плане взаимодействия центр-регионы, не является ли сегодняшний акцент на региональной проблематике данью моде и определенной конъюнктуре. Ответ вполне однозначен: для того чтобы выработать общенациональные ориентиры, невозможно обойтись без осмысления и анализа того, что представляет собой региональное самосознание.

Интеграционные процессы искусственным путем тормозятся не только на уровне межрегиональных отношений (политических, экономических и иных связей), но и на обыденном, межличностном. В подсознании формируется установка на то, что только изолировавшись ото всех, выставив часовых и обложив транзитников и товар из других областей данью, можно надеяться на улучшение ситуации. Но оказывается, что в жизни (вне

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

рамок принятия подобных, политических решений) все гораздо сложнее.

Сосед по территории отвечает на эти меры адекватным образом и становится очевидно, что «политика огораживания» не имеет никаких перспектив.

Этот политический и экономический казус можно объяснить тем, что в бывшем СССР связи между регионами носили исключительно формальный характер и «бездирективных» интеграционных связей не существовало.

Да, в прошлой и нынешней России очень слабы горизонтальные связи. Именно из-за этого «территориальная ткань» страны, сшитая лишь из вертикальных связей, оказывается весьма неплотной и непрочной. Но речь должна идти и о другом. О том, что политическая трансформация как регионов, так и страны в целом, выбранный вариант политического реформирования практически привел к потере интереса одного региона к судьбе другого, к дезинтеграционным процессам развития ситуации в целом в прилегающих и близких территориях.

А ведь когда-то было и иначе. Например, волжское речное пароходство принадлежало не конкретной области, как сейчас (с постоянной дележкой плавсредств и спорами, кто должен платить в том случае, когда корабль пересекает границу одной области и попадает в «чужие» воды), а находилось в руках купца-предпринимателя. Ему не нужно было согласовывать свои действия со столоначальниками, попадающимися на пути, в его действиях не было политики. По Волге с севера на юг и обратно его гнал купеческий интерес, и никакая конъюнктура, кроме экономической, не могла заставить его остановиться и свернуть с курса.

Следствием узости методологической и фундаментальной базы исследований «региональной составляющей» является отсутствие у действующей российской власти реальной картины происходящих в стране процессов, мешающее выполнению краткосрочных и долгосрочных задач преобразования общества.

Восьмое Рассматривая проблемы регионального пространства, в настоящее время уже нельзя ни учитывать взаимосвязи рассматриваемых понятий с вопросами глобализации.

Большая целостность, интегрированность и взаимозависимость мира ведет к усложнению международной жизни. Раз нации начинают жить в новом пространстве, теряя старую форму и границы, то формируется новое пост- или наднациональное пространство. И в этой связи роль регионов, как

А. Г. Чернышев

частей целого, возрастает. Становится особо актуальной и проблема анализа роли и места регионального пространства в условиях набирающего оборота процесса глобализации.

Однако этот процесс имеет многостороннюю основу и далек от однозначного толкования. И если проблемы глобализации отражают процесс взаимозависимости стран и регионов мира, то регионализм может быть как региональной формой проявления и развития глобализации, так и процессом, противостоящим данному процессу.1 И даже как объективная тенденция глобализация прежде всего должна учитывать процессы, происходящие в региональном пространстве. И только поняв специфику противоречия и сходные моменты регионального развития, в том числе и исходя из его исторического анализа, возможно будет наиболее полно и точно спрогнозировать и понять развитие ситуации в целом. С другой стороны, глобализация объективно ставит проблему интеграции всех моделей развития в единую глобальную социально-экономическую и политическую культуру.2 Но каким образом будет развиваться данный процесс, еще предстоит понять.

II. Региональное и политическое пространство

Содержание понятия «региональное политическое пространство»

складывается на основе синтеза и взаимопересечения таких понятий, как регион, социальное пространство, пространство как система определенных общественных координат и показателей. Понятие «регион» фиксирует внимание на уровне политических отношений, которые воспроизводятся в данном объеме3. Во-первых, это наиболее массовый уровень политики, наиболее непосредственно связанный с деятельностью общества как ее субъекта.

Во-вторых, здесь наиболее прямо осуществляется взаимодействие власти и населения, проявляется демократизм социального порядка и реализуются в первую очередь социальные аспекты политических отношений. В-третьих, регион есть синоним провинциализма и периферийности политики.

В географии и региональной экономике регион употребляется довольно многозначно:

Михеев В. Логика глобализации и интересы России// Pro et Contra. 1999.Том 4, №

4. с. 49.

См.: Косолапое Н. Россия, США и мировое развитие// Pro et Contra. 2000. Т. 5, № 2.

См.: Карасев А.В. Анатомия политической власти (региональный аспект). Тверь.

1997.

Российское политическое пространство: новые интерпретации________

— как синоним термина район; отсюда — региональный, т.е. относящийся к району, районам;

— для обозначения сопоставляемых таксонов, принадлежащих к различным системам таксонирования или к различным порядкам одной и той же системы таксонирования;

— для обозначения любых территорий, по своим признакам не «подходящих» к принятой системе территориального членения и не позволяющих обозначить их другими терминами;

- для обозначения территориальных таксономических единиц определенного класса в конкретной системе таксонирования4.

В социологической и политологической литературе понятие «регион» используется наряду с такими определениями и атрибутами, как местный, провинциальный. В общефилософском смысле как часть чего-то целого. Для социологии и политологии это не совсем корректно, поскольку качества региона могут быть различными. Нередко регионы несопоставимы по своим свойствам и функциям. В современной общественной науке регион выступает преимущественно как метафора или собирательный образ, который воплощает экономические и политические игры в их специфическом содержании применительно к провинциальным условиям функционирования общественных отношений. Для политической проблематики понятие и сущность региона представляют собой преимущественно уровень и субъект политики. В зависимости от того, что вкладывается в данное понятие, изменяется его методологическая и социально-политическая нагрузка. Регион как уровень функционирования и воспроизводства политики связан в основном с ее периферийными, провинциальными явлениями. В данном случае регион рассматривается в своих соотношениях и взаимосвязях с политическим центром как ядро политической системы с ее периферией. Здесь речь идет не только о конкретных проблемах этой взаимосвязи, сколько о методологии и технологии отношений5. Центр или ядро системы предметны — это столичный государственно-административный центр, а регион — больше символичен, поскольку периферия системы включает несколько десятков регионов. Если же регион рассматривается как субъект политики, то См.: Алаев Э.Б. Социально-экономическая география. М., 1983. С.69.

См.: Ковалев В.А. Политическая регионалистика как новое направление исследований в российском обществоведении. Актуальные вопросы регионального политического развития и проблемы теоретической концептуализации. Сыктывкар. 1999.

А.Г. Чернышев

главное здесь — это его социально-политическая организация и полномочия как субъекта Федерации.

Одним словом, при неоднозначности понимания региона речь идет преимущественно о различном соотношении организационных и социальных аспектов политики. Регион как уровень политических отношений связан преимущественно с социальными ее аспектами, с деятельностью и функциями социальных общностей во властных структурах и местном самоуправлении. В полной мере здесь проявляют себя провинциальная политическая ментальность населения, неразрывность и ограниченность форм и способов общественной деятельности. Хотя это наиболее массовый уровень политики, в рамках которого наиболее непосредственно соприкасаются власть и общество, население от этого не выигрывает. Массовый, социально анонимный характер субъектов политики способствует в большей степени их отчуждению от власти, чем это может произойти с какими-то элитарными, избранными ее субъектами. Непосредственная демократия есть наиболее прямой путь непосредственного отчуждения общества от власти при развитии и нарастании авторитарных тенденций со стороны местной власти.

Когда же имеется в виду регион как субъект политики, то здесь доминируют ее организационно-властные аспекты, связанные с функционированием и полномочиями институтов власти и управления. Социальная сторона, как правило, сводится к функциям и деятельности административной элиты. Одним словом, проблематика региона дифференцируется в зависимости от разделения политических отношений на организационный и социальный их уровни. Регион рассматривается в данном случае как определенная социально-политическая целостность, упорядоченный политическими средствами общественный организм или социальная система. «Социальная система вырастает и эволюционирует на трех базовых параметрах: на определенных жизненных функциях, посредством которых живет соответствующая человеческая общность; территории, на которой эти функции осуществляются; и организационных структурах, обеспечивающих выполнение необходимых жизненных функций на данной территории и при данной совокупности населения»6, жизненные функции системы обеспечиваются через социальные аспекты политики, а организационные структуры воспроизводятся через ее властно-регулятивные параметры.

См.: Косолапов Н.А. Политико-психологический анализ социально-территориальных систем. Основные теории и методологии (на примере России). М., 1994, с. 29.

Российское политическое пространство: новые интерпретации ________ Регион как субъект политики7 следует отличать от понятия социально-территориальной системы как определенной социально-политической среды или общности. Определенное совпадение здесь присутствует, особенно когда берутся социально-политические свойства региона, тем не менее это различие следует учитывать. «Социально-территориальную систему можно определить как в целом стабильный по этноконфессиональным и другим (исторического масштаба времени) признакам социум, определенным образом организованный (стихийно или преднамеренно) для длительной самостоятельной жизнедеятельности, поддержания своего существования как целостного социального организма и/или развития на данной территории»8. Социально-территориальная система, как это видно из определения, представляет собой упорядоченную систему взаимодействия между людьми, живущими на одной территории и опирающимися на совместно выработанные традиции и опыт. Система не находится в отношениях координации и субординации с другими подобными системами, что имеет место у региона. Она представляет собой саморегулирующийся, общественный организм, лежащий за пределами отношений субъекта и объекта власти, управления и внешнего регулирования. Данная система самодостаточна и самоценна. Она не нуждается во внешнем своем стимулировании или ограничении и соотносится с подобными себе системами вне политикоправового и государственного механизма, опираясь в основном на механизмы естественного социокультурного регулирования. Если социальнотерриториальная система рассматривается как субъект отношений, то имеется в первую очередь коллективный характер субъекта, его равноправное положение с другими субъектами.

Под регионом понимается политологическая квалификация той или иной административно-территориальной единицы, население которой объединено общими производственно-экономическими взаимосвязями, единой социальной инфраструктурой, местными средствами массовой коммуникации, органами власти и местного самоуправления9. Регион есть естественноисторическое пространство, в рамках которого осуществляется социальноэкономическая и общественная деятельность проживающих в нем людей.

См.: Чернышев А.Г. Регион как субъект политики. Саратов. 1999. 228 с.

См.: Косолапов Н.А. Политико-психологический анализ социально-территориальных систем. Основные теории и методологии (на примере России). М., 1994, с. 30.

См.: Барзилов С., Новиков А., Чернышев А. Особенности развития политикоэкономических процессов в российской провинции. М., 1997, с. 21.

А.Г. Чернышев

Учитывая реальности современного российского общества, можно с полным основанием говорить о его региональной структуре. Основные элементы этой структуры складываются отнюдь не из социально-политических организаций областей и автономий как субъектов Федерации, а из явлений их непохожести друг на друга, из различий их политического статуса и экономических возможностей и даже из различного рейтинга руководителей (президентов, глав администраций, губернаторов). В экономически неразвитом обществе социальная дистанция между его элементами, их положение в социальной и политической структуре определяется не по линии их качественного своеобразия, множественности форм социальной жизни, а преимущественно в плане отставания одних элементов от других.

Социальное развитие таких общественных систем напоминает игру в «догонялки», когда аутсайдеры стремятся сблизиться с лидерами. Качество системы не является преимущественно формой проявления каких-то общезначимых социально-политических свойств (уровня занятости населения, степени его социальной защиты, политической мобильности, гражданской ответственности). Оно обусловлено степенью отставания одних регионов от других, причем эта степень нередко определяется чисто субъективными причинами (политическим статусом и рейтингом лидера, характером его знакомств с центральным финансовым ведомством и т.п.).

В основе региональной политической структуры лежат самые различные признаки, многие из которых связаны с несовершенством федеративных отношений, с почти тотальным влиянием в органах власти групп давления отраслевого и регионального характера, с непропорциональным финансированием различных регионов из федерального бюджета, с различием социальных статусов местной номенклатуры.

Под региональной политической структурой подразумевается совокупность административно-территориальных единиц, выступающих как организованные самоуправляющиеся политические сообщества и субъекты федеральной, местной власти, социальная сущность которых реализуется в отношениях с центральными органами управления и власти. Эта сущность связана с их фактическим неравенством или преимуществами по сравнению с другими регионами. Политическая региональная структура дифференцирована на субъекты и элементы по степени освоения и получения преимуществ и привилегий по сравнению с другими регионами. В одном случае эти привилегии обусловлены сравнительно высоким научно-производственным потенциалом и экономическим вкладом, в другом случае, что бывает осо

<

Российское политическое пространство: новые интерпретации _________

бенно часто, принадлежностью своих лидеров к президентскому окружению или федеральному правительству.

Принцип «догонялок», политического и экономического аутсайдерства и лидерства положен в основу большинства современных классификаций регионов или региональной политической структуры. В некоторых случаях критерием дифференциации регионов является «наличие или отсутствие необходимых ресурсов» для «самообеспечения на основе собственного народнохозяйственного комплекса». По данному критерию все регионы — субъекты Федерации могут быть подразделены на три группы.10 К 1-й группе могут быть отнесены регионы, не только полностью обеспечивающие свои потребности, но и производящие определенное количество (в стоимостной и натуральной форме) продуктов, превышающих реальные потребности населения и производственного комплекса.

2-я группа включает регионы, способные удовлетворить свой собственные потребности (свести концы с концами), не более того.

3-я группа состоит из регионов, не способных себя обеспечить и нуждающихся в дотациях со стороны государства.11 В данном случае классификация регионов осуществлена на Основе экономического, продовольственного и товарного потенциала, связанного с проблемой социального выживания населения. Здесь дифференциация проведена по принципу: «иметь больше или меньше», «жить за счет собственного труда и средств или преимущественно за счет других». Понятно, что речь идет о кризисном, экономически и политически малоэффективном обществе и такое деление регионов является достаточно случайным, не имеющим сквозного характера, то есть применимого к любым политикоэкономическим ситуациям и поворотам социально-политического процесса.

Характерно, что по мере того, как иссякают постепенно экономические и социальные ресурсы регионов и все они становятся дотационными, внимание обращается и перемещается преимущественно на политические факторы их дифференциации и классификации. Экономических оснований становится все меньше и меньше. За основу дифференциации, в частности, берется ситуация в местном самоуправлении как квинтэссенция общей региональной политической ситуации. В первую группу («группу поддержки») См.: Федеральный центр и субъекты Российской Федерации: финансовые взаимоотношения и механизмы социальной поддержки населения. М, 1997, с.37.

См.: Региональная политика как диалог интересов // Регионология. 1995. №2, с. 5

<

А.Г. Чернышев

входят области, политика руководства которых якобы строится на осознании роли самоуправления в стабилизации экономической и политической обстановки в регионе и на содействии в развитии системы самоуправления как опоры органов государственной власти субъекта Федерации и регионального руководства во взаимоотношениях с Центром при отсутствии на местах сепаратистских устремлений. Здесь вроде бы реально развивается принцип территориального разделения властей, разграничение компетенции Центра, регионов и муниципальных образований.12 Вторая группа — это группа «пассивного сопротивления», которую составляют большинство регионов, и которая определяется отсутствием четко выраженной позиции руководителей к вопросам развития местного самоуправления. Третью группу можно определить как группу «активного сопротивления», характеризующуюся «особым путем» развития местного самоуправления, ссылками на местные условия, национальные особенности и др.

Данная классификация вызывает еще больше возражений и дополнительных вопросов, чем приведенная выше по уровню самообеспечения. С самообеспечением не все понятно, поскольку для нас вопрос, кто кого кормит, был всегда открытым и спорным со множеством сопутствующих, дополнительных обстоятельств и подробностей. Брать же за основу классификации регионов развитость системы местного самоуправления условность и вольность еще большая, поскольку его реальность и эффективность повсеместно ставится под сомнение. К примеру, В. Голубев, вице-губернатор Московской области, отмечал: «Мы еще не знали настоящего местного самоуправления... Мы в нем и не жили как следует, не работали»13. Тем самым невозможно классифицировать присутствие каких-либо политических свойств в региональном социальном процессе по причине отсутствия или крайне слабой выраженности этих свойств. Даже при наличии эффективного местного самоуправления оно не может выступать критериальным свойством структурирования регионов. Сущность самоуправления универсальна и оно может различаться преимущественно по своим формам, а не по содержанию. Формы же самоуправления не исчерпывают всей глубины и содержания политических процессов в регионах.

См.: Бикметов P.M. Интеграционный и дезинтеграционный потенциал регионализма // Перспективы и проблемы становления Поволжского регионализма. М., 1999, с. 17.

См.: Независимая газета. 1999. 25 мая.

Российское политическое пространство: новые интерпретации Наиболее всесторонне исследовал проблему социальнополитической дифференциации регионов Г.В. Марченко, предложивший шесть моделей или типов региональной социально-политической политики.14 Во-первых, «консервативно-коммунистическая» политика, сущность которой заключается в сдерживании роста цен и доходов населения.

Во-вторых, «национально-либеральная», при которой региональные власти пытаются честно следовать в русле либерального реформирования со всеми его издержками.

В-третьих, «интернационально-либеральная» модель, при которой региональные власти пытаются реализовать особый статус своих регионов как свободных экономических зон, включившись лишь в мировые хозяйственные связи.

В-четвертых, это «лоббистская» социально-экономическая модель, которой придерживаются региональные власти, имеющие в Москве своих представителей, выдвиженцев на важных государственных постах.

В-пятых, «сепаратистская» модель, представители которой просто вытрясают из федеральных властей особые привилегии под угрозой выхода из состава России.

В-шестых, патерналистская или патронажная модель, которой придерживаются руководители наиболее экономически и финансово несостоятельных и инвестиционно непривлекательных регионов.

В данной структуре также отсутствует определенное основание классификации. В качестве таковых выступают экономические, социальные, политико-идеологические обстоятельства, а не модель политического курса.

Многое в данном структурировании определяется экономическими возможностями, производственным потенциалом регионов, который был заложен и сформировался еще в советское время.15 Ни один их регионов не демонстрирует образцов и примеров устойчивого экономического и политического развития. При отсутствии определенных критериев классификации регионов данная классификация может быть и не ограничена шестью позициями и элементами. Наряду с моделями могут выделяться и рассматриваться их подвиды, поскольку собственно чистых моделей, идеальных элементов также сложно обнаружить. Данную классификацию можно осуществлять до См.: Марченко Г.В. Региональные проблемы становления новой российской государственности. М., 1996, с. 48-49.

См.: Сухарев А.И. Основы регионологии. Саранск. 1996.

А.Г. Чернышев

такого предела, когда каждый регион следует рассматривать в качестве отдельной, самостоятельной модели.

Причем любой элемент классификации должен отражать и воплощать в своих качествах в той или иной степени свойства системы, в качестве которой в данном случае берется политическая система на своем региональном уровне. Как видно из приведенной классификации, какое либо указание на системные свойства регионального политического процесса здесь не указано. Сложно представить себе политическую систему или системность вообще из явлений либерализма, коммунизма и патернализма. Эти явления мало, если вообще совместимые. Более того, и коммунизм, и либерализм в переходном, кризисном социуме выступают преимущественно как тенденции, а не конкретные явления со своим содержанием и границами. В условиях кризиса и экономической и политической стагнации весьма проблематично судить о собственно коммунистических или либеральных тенденциях, когда общество в основном связано с самосохранением и выживанием, с приспособлением к неблагоприятным экономическим и политическим условиям.

Таким образом, при анализе типов регионального политического процесса и элементов провинциальной политической структуры необходимо руководствоваться рядом принципов и условий.

Во-первых, соблюдением и использованием четких, единых и сквозных критериев классификации. Четкие в смысле ограниченности их числа, поскольку, чем больше критериев вводится в оборот и учитывается, тем сложнее и проблематичнее классификация. Критерии должны учитывать и схватывать наиболее принципиальные и существенные стороны и аспекты региональной политической структуры, фиксировать наиболее долговременные тенденции провинциального политического процесса. Едиными такие критерии можно считать с точки зрения их применимости не только к дифференциации региональной политической системы, но и интеграционных процессов. На основании общих критериев можно было бы мыслительно не только расчленять но и соединять систему. Здесь необходимо соблюдение единства анализа и синтеза в ее рассмотрении. Критерии должны быть сквозными, то есть применимыми в исследовании любого этапа в развитии системы, а не только ее кризисного, переходного состояния.

Во-вторых, использованием таких критериев, которые бы фиксировали не только тенденцию социально-политического или экономического развития, но и в первую очередь качество системы в целом. Они должны

Российское политическое пространство: новые интерпретации_________

определяться состоянием системы, характером ее упорядоченности и целостности.

В-третьих, введением в оборот таких методологических оснований политической дифференциации регионов, которые в своей совокупности представляли бы также систему, элементы которой находятся друг с другом в отношениях субординации и координации.

Исходя из этого, критериями дифференциации регионов по их социально-политическому статусу могут быть:

а) уровень экономической свободы;

б) децильный коэффициент;

в) индекс Джини;

г) индекс потребительских настроений.

По каждому из этих критериев можно подразделять регионы на различные социально-политические группы. Особенностью критериев является их социальная природа. С одной стороны, они происходят от экономики, от уровня и эффективности производственной деятельности. С другой стороны, они наиболее непосредственно влияют и определяют политическую ситуацию в обществе. Политическая жизнь и политическое структурирование регионов определяются в первую очередь экономическими изменениями.

Это, в конечном счете. А непосредственно политика зависит от социальных условий, уровня и образа жизни провинциального населения. Приведенные выше индикаторы являются системой показателей именно образа и уровня жизни, который детерминирует политические изменения. Причем они используются в мировой практике, социально-экономической и политикоэкономической статистике, в политологических прогнозах и аналитических материалах. Эти показатели можно использовать и при политической классификации российских регионов по типам социального развития и моделями политического порядка.

Наиболее принципиальным индикатором при политической дифференциации регионов является уровень экономической свободы. Это производственно-экономический индикатор политики. Политику не следует измерять и замерять самой политикой. Она может быть оценена с точки зрения своей экономической и социальной эффективности. Категория свободы придает данному показателю универсальность и сквозной характер, обуславливает его связь со всеми сферами общественных отношений. Понятие экономической свободы включает в себя соблюдение трех основных принципов — свободы индивидуального выбора, свободы частного обмена, га

<

А. Г. Чернышев



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |



Похожие работы:

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Санкт-Петербургский государственный институт культуры" Факультет мировой культуры Кафедра музеологии и культурного наследия УТВЕРЖДАЮ: Ректор СПбГИК А.С. Тургаев _ ""2016 г. Прогр...»

«ВЕДА СЛАВЯН БОЛГАРСКИЕ НАРОДНЫЕ ПЕСНИ ПРЕДИСТОРИЧЕСКОГО И ПРЕДХРИСТИАНСКОГО ВРЕМЕНИ ОТКРЫЛ В ФРАКИИ И МАКЕДОНИИ И ИЗДАЛ СТЕФАН И. ВЕРКОВИЧ ТОМ I Перевод с древнеболгарского языка Барсукова В. Г. ИЗДАТЕЛЬСТВО АМРИТА МОСКВА 2011 ББК 82.3(3) УДК 398.2 ISBN 978-5-9901902-3-8 А...»

«Киевский международный мебельный форум KIFF-2014: ВЫСШИЙ БАЛЛ! В конце мая в столице Украины состоялось самое престижное в Украине событие для профессионалов мебельной отрасли, производителей и байеров, дизайнеров и архитекторов – "Киевский международный мебельный форум" (KIFF) и международная выставка...»

«Г. В. Курицына. Сущностно-содержательные характеристики дистанционного обучения в вузе УДК 378.147 СУЩНОСТНО-СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДИСТАНЦИОННОГО ОБУЧЕНИЯ В ВУЗЕ © Галина Викторовна Курицына, кандидат педагогических наук, доцент...»

«1ЧЕЛОВЕК, ИСТИНА, УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ /Анализ романа Б. Пастернака Доктор Живаго/ А. Фейер В начале нашего века обнаружилась несостоятельность существовавшей на протяжении длительного дрвмени конвенции: понятие человек утратило традиционное в европейском мышлении Нового времени оц...»

«УДК 008+130.2 Голкова Мария Леонидовна Феномен благотворительности в культуре северных регионов России и Норвегии Специальность: 24.00.01 — теория и история культуры АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учёной степени кандидата культурологии Санкт-Петербург Работа выполнена на кафедре теории и истории культуры Федерального государственного бюджетного обра...»

«Panevropski Univerzitet  B a n j a   L u k a              Fakultet filolokih nauka Международная научная конференция "Новое и традиционное в переводоведении и преп одавании русског о языка как инос тра нног о" 06.03 – 09.03. 2015 г. Место проведения: Баня-Лука (Босния и Герцеговина) Организаторы – Филологический факу...»

«ISSN 2227-6165 И.А. Абрамкин аспирант кафедры отечественного искусства Исторического факультета МГУ ivan_terracot@mail.ru ПОРТРЕТЫ В.Л. БОРОВИКОВСКОГО ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ 1800-Х ГОДОВ: К ПРОБЛЕМЕ "ПОРТРЕТ И СТИЛЬ" НА РУБЕЖЕ XVIII-XIX ВЕКОВ Целью статьи являетс...»

«И. М. Ш И Ш К И Н А, В. А. Ш И Ш К И Н СОВРЕМЕННАЯ БУРЖ УАЗН АЯ ИСТОРИОГРАФИЯ О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ СОЦИАЛЬНОЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ СОВЕТСКОЙ РОССИИ В ПЕРВЫ Е ГОДЫ НЭПа Социально-экономические процессы, обусловленные развитием с...»

«"Вопросы экономики".-2009.-№2.-С.4-23. ДРАМА 2008 ГОДА: ОТ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧУДА К ЭКОНОМИЧЕСКОМУ КРИЗИСУ* В. MAY, доктор экономических наук, профессор, ректор Академии народного хозяйства при Правительстве РФ...»

«Константин Мзареулов Возвращение в Полночь OCR BiblioNet http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=131464 Аннотация Начало XXII века не слишком похоже на Полдень челов...»

«СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА ПО ВОПРОСАМ ТРЕТЕЙСКОГО РАЗБИРАТЕЛЬСТВА 1 К вопросу о законности состава третейского суда с участием адвоката. Последние тенденции российской судебной практики. Д.В.Носова, партнер, адвокат Адвокатс...»

«ББК 66.0 К 43 Печатается по решению редакционно-издательского отдела Пермского государственного университета в рамках областной целевой Программы развития политической и правовой культуры населения Пермской области Рецензенты: доктор исторических наук Р.А. ЦИУНЧУК; доктор политических наук О.Б. ПО...»

«УТВЕРЖДЕН решением Совета директоров ОАО РАО Энергетические системы Востока Протокол № 106 от 07.05.2014 года УТВЕРЖДЕН решением годового Общего собрания акционеров ОАО РАО Энергетические системы Востока Протокол № 10 от 18.06.2014 года ГОДОВОЙ ОТЧЕТ ОАО "РАО ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ ВОСТОКА" ПО РЕЗУЛЬТАТАМ РАБОТЫ ЗА 2...»

«пушкин борис годунов пушкин сочинения комментированное издание под общей редакцией дэвида м. бетеа выпуск 2 новое издательство москва пушкин университет висконсин-мэдисон пушкинский центр российская академия наук институт русской литературы (пушкинский дом) борис году...»

«ШЕР СТЕЛЛА АБЕЛЬЕВНА НАУЧНЫЙ ЦЕНТР ЗДОРОВЬЯ ДЕТЕЙ: ЭТАПЫ ФОРМИРОВАНИЯ, РОЛЬ В СОЗДАНИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СИСТЕМЫ ОХРАНЫ ЗДОРОВЬЯ ДЕТЕЙ И РАЗВИТИИ ПЕДИАТРИЧЕСКОЙ НАУКИ В РОССИИ 14.01.08. – Педиатрия 07.00.10. – История науки и техники (медицинские науки) Научные консультанты: доктор медицинских нау...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Забайкальский государственный университет" (ФГБОУ ВПО "ЗабГУ") Факультет филологии...»

«Александр Григорьевич Звягинцев История Российской прокуратуры. 1722–2012 Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=7726144 История Российской прокуратуры. 1722–2012: ОЛМА Медиа Г...»

«Берта Давыдовна Порозовская Мартин Лютер. Его жизнь и реформаторская деятельность Серия "Жизнь замечательных людей" предоставлено правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=175660 Аннотация Эти биографические очерки были изданы около ста лет назад в серии "Жизнь замечат...»

«Федяй Инна Викторовна ПРОБЛЕМА ВЛАСТИ В ИСТОРИИ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ (КОНЕЦ XIX – НАЧАЛО XX ВВ.) Специальность: 09. 00. 03. – история философии Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук Москва Работа выполнена на кафедре истории философии факультета гуманитарных и социальных наук Рос...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра археологии, этнографии и источниковедения РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ Лаборатория археологии и этнографии Южной Сибири СЕВЕРНАЯ ЕВРАЗ...»

«Октября 17 (30) Священномученик Неофит (Любимов) Священномученик Неофит (Неофит Порфирьевич Любимов) родился в 1846 году в селе Таборы Самарского уезда Самарской губернии. Высшее образование получил в Киевской Духовной академии, окончив ее к...»

«RU 2 471 723 C2 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК C02F 1/78 (2006.01) C02F 1/50 (2006.01) C02F 101/12 (2006.01) C02F 103/04 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2008119370/05, 07.05.2008 (72) Автор(ы): ДИ ДЖИОЙА Лодовико (FR), (24) Дата начала отсчета срок...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.