WWW.BOOK.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«4-1971 НАШ АПРЕЛЬ Апрель в истории нашей страны месяц особенный. Каждый год в апреле мы с особым чувством вспоминаем имя самого дорогого нам человека ...»

-- [ Страница 1 ] --

4-1971

НАШ АПРЕЛЬ

Апрель в истории нашей страны месяц особенный.

Каждый год в апреле мы с особым чувством вспоминаем имя самого дорогого нам

человека — Владимира Ильича Ленина, вспоминаем день его рождения — 22 апреля 1870

года.

В апреле 1917 года пролетарии восставшего Питера встречали на Финляндском

вокзале Владимира Ильича, возвращавшегося из эмиграции. В те бурные дни он бросил в

кипящую революционную толпу лозунг: «Да здравствует социалистическая революция!»

В апреле 1929 года XVI партийная конференция призвала всех трудящихся нашей страны развернуть социалистическое соревнование заводов, фабрик, колхозов за ударное выполнение планов первой пятилетки. Под знаменем этого соревнования советские люди шли все восемь пятилеток, и их победный шаг мир фиксировал как победы социализма над капитализмом.

Стали народной традицией апрельские ленинские субботники, которые мы проводим всей страной. Это день, когда преодолеваются границы понятий «труд» и «праздник», когда безвозмездная, дружная работа объединяет миллионы людей.

Десять лет назад апрельским днем человек впервые преодолел границы извечной своей колыбели Земли и вышел в Космос. Имя русского советского человека Юрия Гагарина навеки вошло в сердца людей и историю человеческого рода. Мир никогда не забудет этот его великий подвиг, его несравнимое мужество, его человеческую улыбку, его шутливое слово, с которым сын человечества впервые покидал Землю: «Поехали!»

И вот ныне, в апреле, завершает свою работу XXIV съезд Коммунистической партии Советского Союза. Он определит наш путь на пять лет вперед, расставит вехи, наметит планы, по которым мы будем строить будущее. Планировать по-коммунистически, строить по-коммунистически, мечтать по-коммунистически!

Быть коммунистом — значит дерзать, думать.

хотеть, сметь.

В преодолении привычных представлений о труде, сил природы или обычного течения времени — сила коммунистов, взявшихся пересоздать мир, вырастить нового человека. Быть коммунистом — значит предложить новый темп движения, новые решения социальных проблем, новые людские отношения. В этом — стратегия ленинской партии, ее требование к каждому участнику коммунистического строительства.

Все решат конкретные дела, мера нашего и конкретно твоего, читатель, вклада в пятилетку. Именно поэтому в дни предсъездовского соревнования у молодежи родился лозунг «Учиться у коммунистов!» и обрел плоть в реальных комсомольских починах.

Москвичи стали застрельщиками движения «Личные пятилетние планы — каждому молодому рабочему». Ленинградцы повели планомерную работу «За высокое мастерство в избранной профессии». Комсомольцы Липецкой области к открытию XXIV съезда КПСС смонтировали сотни доильных установок в селах. Молодежь Воскресенска, о которой мы пишем в этом номере, на своей предсъездовской вахте выдала сотни тонн сверхплановой продукции.

Соединение порыва с точным расчетом, дерзания с упорством, умение доводить начатое до конца отличают коммуниста, отличают юного ленинца, который учится у коммунистов.

Вступив в новую пятилетку, наша молодежь ясно видит свои перспективы, верит в свои возможности, помнит завет Владимира Ильича Ленина:

«Только в труде вместе с рабочими и крестьянами можно стать настоящими коммунистами».

ПРОЗА

ИГОРЬ СОБЧУК

А РОЗУ ОТЛИВАЙТЕ САМИ!





МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ

ЗОЙКА С тоскливым чувством утраты Василий окинул взглядом привычно-пустоватую комнату, оглянулся на окно. С седьмого этажа виднелась слоисто-алая заря над Маркизовой лужей, еле проклюнувшиеся звезды в зеленовато-стылом небе. Пунцовые габаритные огни морского радиоцентра пунктиром взметнулись в рыжее от зарева небо. Где-то над Невским колыхались подвижные полосы света. Окантованные цепочками ранних огней мосты, улицы и каналы в слабой дымке бесцветного тумана придавали вечернему городу щемящую красоту.

Старый будильник на столе Зонного брата Лешки постукивал размеренно и деловито.

В комнате было тихо, и Василий с трудом заставил себя проговорить:

— Значит, твоя контрольная по тригонометрии у Зои, Леша… Ты там только синусы с косинусами спутал, а так все правильно… Значит, спасибо за все, Степанида Кузьминична… Определюсь с работой, с жильем, значит, сразу напишу вам… — Теряя голос, он взглянул на несчастную от смущения и жалости Зою и охрип. — Ну, Зоюша… Значит… — Он не мог выпутаться из «ну» и «значит» и еле договорил: — Время, Зоенька… Пора мне, значит… Под взглядом матери Зоя застеснялась пуще, порозовела, срывающимся шепотом переспросила:

— Уже? Ой, как быстро… — Я на троллейбусе, — пробормотал Василий, сжимая ее маленькую ладонь.

Степаниде Кузьминичне он отвесил настолько почтительный поклон, что та лишь моргнула, шутливо толкнул в плечо долговязого и угреватого Лешку, по-студенчески пожелал ему «ни Пу, ни Пе!», натянул до бровей кепку и решительно поднял оставленный у двери потрепанный чемодан. Зоя прикусила губу. Ей мучительно хотелось зареветь, но при матери и ехидном шестнадцатилетнем Лешке она стеснялась. Широкоскулое лицо Степаниды Кузьминичны улыбалось, а глаза с жалостью и тревогой перебегали с дочки на Василия и снова на дочь.

Зоя нетерпеливо переступила, прижала к худенькому горлу кулачки, а мать всполошилась:

— Ай, батюшки! Пирожки-то, пирожки! Зойка, тащи противень… Открывай чемодан-то, Вася. Подорожничков тебе испекли… Василий смущенно отнекивался, но Зоя поспешно затолкала в полупустой чемодан сверток с подорожниками и умоляюще взглянула на мать. Степанида Кузьминична негромко отозвалась на этот взгляд:

— Ладно… Чего уж тут… Проводи на вокзал.

Теряясь от неожиданности, Зоя благодарно прижалась щекой к ее шершавой ладони, еле слышно выдохнула «Мам!», мгновенно надела старенькое пальто, самодельную шапочку с пушком, мимоходом заглянула в зеркало и впереди Василия выскочила за дверь.

Мать поглядела на эту дверь, прислушалась к затихающему щелканью каблучков на лестнице и внезапно прикрикнула на Лешку:

— Чего лыбишься, лоботряс? Возьми в Зойкином портфеле свои тетрадки, что Васято исправлял, да больше не путай свои свинусы с косвинусами. Двоек нахватаешь, а помогать теперь некому. Одними хоккеями ума не наберешься!

Лешка обиженно шмыгнул носом. Он искренне жалел сестренку, но в глубине мальчишеской души считал ее переживания сущей ерундой. Важнее казалось, что Василий больше не будет просиживать вечера в их комнатушке, не будет шутя решать самые путаные задачи. Василий был надежный и понятливый друг. С ним было удивительно приятно болеть за хоккеистов ЦСКА, хотя Василий не ныл в голос: «Ну!.. Ну!.. Ну!.,», — если к воротам соперников мчался Полупанов, не орал, напрягая голосовые связки, «Го-о-ол!», если Фирсов забрасывал шайбу, не прыгал со стулом вместе и не получал подзатыльников за крик от Степаниды Кузьминичны, Сдержанный и немногословный, Василий мощно амортизировал школьные неприятности, а теперь хоккеисту-заочнику предстояло отдуваться самому, и это расстраивало сильнее, чем грустные Зойкины глаза. «Эх, Васька, Васька! — с досадой думал Лешка. — Куда тебя понесло? Доведись, я ни в жизнь не сменял бы наш Ленинград на какой-то Череповец…» С опаской поглядывая на озабоченную мать, Лешка прикинул, что до передачи хоккейного матча еще далеко и лучше покуда не включать старенький телевизор «Рекорд». Беспечный Лешка побаивался матери и был, в общем, послушным сыном.

Степанида Кузьминична долго глядела в окно, увидела на освещенной остановке внизу кряжистую фигуру Василия с чемоданом, белую шапочку Зои, затем подъехал троллейбус, и остановка опустела.

«Эх, Зойка, Зойка!» — вздохнула мать. Она отлично понимала, как трудно девчонке смириться с первой в жизни разлукой, как нелегко ее пережить. Жалея дочку, вспомнила ее полные слез глаза и сочувственно усмехнулась: «Ладно! Переживешь! Зато встреча слаще будет. Вот так-то, Зоюха!» Мать все видела, все понимала. Ведь и ей когда-то было девятнадцать лет.

Лешка уныло сопел над учебниками. В скуповато обставленной комнате надолго воцарилась тишина.

Сутолока ночного вокзала ошеломила Зою. Уцепившись за рукав Василия, она бегала с ним в справочное бюро, в кассы, стерегла чемодан, пока Василий толкался в очереди за билетом. Наконец, они отыскали в зале ожидания тонконогий диван с вензелями «МПС» и сели на твердое, будто кованное из броневой стали, сиденье. Василий порывался сбегать в буфет, где продавали крымские ранетки в папиросной бумаге, но Зоя деспотически запретила. В общем-то, яблок ей жутко хотелось, но она хорошо знала скудные капиталы Василия и разрешить такое транжирство не могла. Кроме того, ей было невмоготу остаться одной даже на секунду в суматохе вокзала.

Затаив дыхание, Василий заглядывал ей в глаза, полные ласкового синего света. Ему казалось, что здесь, среди крикливого и суетного вокзального люда, на ярком свету его маленькая Зойка трогательно по-взрослому хороша. Пальто с потертым воротом, ухарски сдвинутая набекрень вязаная шапочка как-то тепло и мягко подчеркивали ее красоту, «Зойка! — думал Василий, плохо понимая, о чем, собственно, думает. — Моя Зойка! Мой маленький храбрый товарищ! Дружище мой, Зойка!..»

Красоту девушки оценили не только любящие глаза Василия. Напротив, на такой же броневой скамье «МПС» притих шумный выводок юных лейтенантов в стоящих дыбом, необношенных шинелях. Они по-мальчишески нестеснительно обстреливали Зою восхищенными взглядами, охорашивались, разговаривали друг с другом деланноогрубленными голосами мужчин и заботливо оправляли друг у друга коричневые, невыносимо скрипучие, новехонькие ремни с кобурами без пистолетов. Василий понимал их уловки и не без умысла дружески-ласково положил руку на Зоино плечо.

Снова вспомнилось, что сегодня, собственно, уже сейчас начинается разлука и долгодолго не будет рядом Зойки, с ее строгостью и дружелюбной заботой.

Никудышный психолог, Василий не имел никакого представления о том смятении, которое вызывала предстоящая разлука в душе Зои. Решимость и неслыханная отвага заслонили все другие чувства. Как любая девчонка, Зоя не так уж редко влюблялась в своей коротенькой жизни. Еще в восьмом классе ей нравился учитель физкультуры, затем киноактер, герои любимых книг, даже молодой регулировщик ОРУД, некогда стоявший на «Пяти углах», неподалеку от улицы Рубинштейна. Наконец, уже будучи студенткой техникума, она влюбилась в актера, играющего Ганса Клосса в польском телефильме «Ставка больше, чем жизнь», и твердо решила, что ее будущий муж обязательно будет двойником, этаким вариантом Ганса Клосса. Потом познакомилась с Василием и забыла все былые увлечения. Раньше влюблялась, переживала и быстро забывала. С Василием было все иначе. Большой, ласковый, молчаливый, он совсем не походил на Клосса, но все Клоссы мира и в подметки ему не годились.

Они встретились в порту, куда Зоя частенько прибегала к маме, которая работала учетчицей. Сперва познакомились, поспорили. Затем случайно сходили в кино, на танцы, постояли в подъезде, неумело поцеловались… Потом Зоя рискнула привести парня домой, и он мигом решил Лешке полугодовой «хвост» задач по математике. Степанида Кузьминична с материнской мудростью быстро все поняла.

Заботливый и умный, Василий первое время пугался Зонного пристрастия к мороженому, а сам угощал ее этим мороженым, испытывая радость и тревогу. Нещедрое детство редко дарило Зое лакомства, но она осталась неисправимой лакомкой и могла просуществовать мороженым и клюквой в сахарной пудре. Пока был жив Кондрат Степанович, отец Зои, в семье частенько бывала эта волшебная клюква, а теперь, при небольшой пенсии на Лешку да маленьком заработке матери стало не до лакомств. Лешка, костлявый, угловатый, бредил спортом, и на нем, будто на костре, горели кеды и тренировочные штаны. Зоя давно привыкла к перешитым и стираным-перестираным платьицам, а мороженое и клюкву все равно любила самозабвенно. Четвертый год ее техникумовская стипендия служила подспорьем в семье, мать постоянно экономила, нетнет, да что-то новенькое покупала дочке, понимая, что повзрослевшей девушке хочется да и нужно приодеться. Много чудесных шарфов, шапочек и рукавичек вязала сама. А Лешка рос, тянулся, а штаны все равно протирал в самых неподходящих местах с удвоенной скоростью.

И вдруг Василий!.. Зоя всерьез влюбилась в уважительного, спокойного парня, добродушного увальня Васю.

Зоя уже поняла, что он лишь с виду кажется неповоротливым и медлительным, как портовый буксир. На самом же деле он способен на мгновенную реакцию и, пожалуй, похрабрев знаменитого капитана Клосса. Был случай, когда к Зое разлетелся развязный тип в брючках-клеш с ковбойской бахромой и так молниеносно растянулся на тротуаре, что даже не успел взвизгнуть «Мамочка!». У второго с гривой попа-расстриги блеснула финка, но Василий шутя вывернул ему руку, сказал: «Дурак! Самбо знаешь?» — и сдал нож постовому, а от «Пяти углов» вовсю улепетывали наглецы и перепуганно оглядывались. С тех пор Вася стал чем-то вроде собственности маленькой Зойки, и она почувствовала себя совсем взрослой, богатой и сильной.

Вдруг сделается жена?..

Сейчас на вокзале. Зоя решилась начать главный, серьезный разговор, о котором, казалось, не думала еще вчера, а на деле думала давным-давно, все время, но только сама стеснялась и пугалась этого разговора.

Насупив для смелости брови, Зоя начала издалека:

— Только пиши часто-часто, Вась. Отвечать буду тоже часто-часто. Слово!.. И все же не пойму, зачем тебе ехать? Лучший крановщик порта… Ударник! На Доске почета, висишь. Заработок хороший… — С доски снимут, — виновато улыбнулся Василий, и она поддела:

— Поделом! Никто не гонит. Сам ушел… А металлургия и в Ленинграде есть. Зачем обязательно в захолустье? Может, передумаешь?

Василий с присвистом вздохнул и передернул плечами:

— Нужно ли пересыпать заново, Зоюшка? В Ленинграде только частичный металлургический цикл… Все ведь говорено-переговорено. И ты все отлично понимаешь.

Оканчивать третий курс заочного металлургического и грузить в порту ящики и бревна?..

Смешно!.. Три месяца на курсах машинистов разливки тоже не шуточки. Верно? Теперь могу сталь разливать, а не только тюки да станки перетаскивать. В Череповце законченный цикл. Понимаешь? Законченный металлургический цикл!.. Поработаю на разливке стали, потом в доменном, потом опять в мартен сталеваром, потом попрактикуюсь в обжимном, в прокатных и к диплому все буду уметь в натуре, а не на пальцах. Своими руками. Это опыт, Зоюха! Опыт!.. В институте теория, а там практика и живые, настоящие металлурги.

Наконец, Клава замуж выскочила, а комнатушка у нас одна. Ну, как мне стеснять сестренку, если у нее теперь сделался муж?.. А там новый город выстроен. Жилья много. Дадут когданибудь и мне. Верно? А?

— Значит, — Зоя помолчала, подумала. — Проси там комнату, Вася. Обязательно проси… Конечно, дадут! Как думаешь? Не могут же отказать, если рабочий учится. Если он студент-заочник… Наконец, если у этого рабочего когда-нибудь… — Самообладание ей изменило. Она опустила голову, сосредоточенно поцарапала пол носком туфли. В горле ее щекотало, слова путались. — Если, например, у этого рабочего… Словом, если у него была… Нет-нет, если у него, возможно, есть… Ну, предположим… — Она никак не могла пробиться сквозь «допустим», «предположим», «возможно», зажмурилась и в отчаянии выпалила: — Если у него вдруг есть девушка?.. Если, скажем, у него есть… подруга… Ну, возможно, настоящая подруга… Если… у него… допустим… когда-нибудь… сделается жена… Ну, совсем-совсем настоящая жена?.. А?.. — Невозможное было наконец сказано вслух. Восхищенная собственной храбростью, Зоя испытующе взглянула сквозь тяжелые ресницы на Василия и покраснела.

Василий поперхнулся и вскочил, чем вызвал залп прицельных взглядов лейтенантской скамьи и, ощущая во рту огромный одеревеневший язык, с трудом выдохнул слова:

— Зойка! Ты понимаешь, что сказала? Ты пошутила?.. Да?..

— Чудак! — Наслаждаясь никогда не испытанной властью и силой, Зоя незаметно ткнула его кулачишком в бок. — Разве этим можно шутить? Я вполне серьезно, Вася… — И ласково шепнула: — А ждать будешь?..

— Зойка! — Новый ком застрял в горле Василия, словно еловая шишка, не вдохнуть и не выдохнуть. Распустив губы в глуповатой улыбке, он с усилием вымолвил: — Да я… Трехкомнатную!.. Во-о-от такую громадную добьюсь… Чтобы повсюду балконы и окна… Чтобы светло и просторно… Буду встречать тебя, как… как… как… — Он позабыл все нужные слова и в полный голос с нелепой торжественностью выпалил книжное: — Значит… Звезды спустятся с неба, и солнце взойдет в неурочный час, чтобы поздравить тебя с приездом… — Где вычитал? — ревниво осведомилась Зоя.

— Не помню. — Василий потер ладонью лоб. — Ничего не помню… Совсем не соображаю, Зоюха… Кажется, немного того… — Он снова потер лоб. Он целый день собирался сказать Зое эти слова, но боялся. Теперь все получилось само собою, и он, стыдясь лейтенантов, шептал Зое: — Узнаю, что ты приезжаешь, и сделаю такое… такое… — Какое? — спросила Зоя, скрывая под любопытством восхищение и смущение.

Василий задышал ей в ухо, чтобы, упаси бог, не услышали лейтенанты:

— Освою сталеварение и отолью тебе розу. Да-да, стальную розу, как в институтском музее. Красивую-красивую, тонюсенькую, с мохнатым-мохнатым стеблем. Хочешь такую?

— Хочу мохнатую стальную розу! — важно заявила Зоя, кося глаза на лейтенантов.

Для пущей важности она вздохнула: — Мало мне розы, Вась. Придумай что-то покрасивее.

Придумай!

— Красивее? — Василий свел над переносицей брови, сморщил лоб, и Зое захотелось потрогать эти морщинки, но она лишь стрельнула в лейтенантов глазом и потупилась.

Василий понимал, что под шуткой она пытается скрыть растерянность, и от этого больше и крепче любил ее, но ничего умного придумать не мог. В памяти всплывали только чужие, где-то вычитанные фразы.

Он бухнул первое, что пришло на ум:

— Сад!.. Понимаешь, сад с черемухой и вишнями… Потом сниму с неба радугу и уложу в том саду, чтобы тебе приятнее там бегать… — Где-то я уже читала про сад с радугой. — Зоя притворно надула губы. — Не оригинально, Вась. Вообще ты ужасно старомодная личность. Ископаемое какое-то. Тебя бы в музей. Правда?

— Хоть в аквариум, — покорно покивал он и вдруг радостно засмеялся. — Только приезжай быстрее.., С тоски помру… — Не смей помирать! Слышишь? — Зоя топнула ногой и добавила: — А то кого же мне в аквариум?.. — Зажмурившись, она сжала кулачки и попыталась переключиться. — Окончу техникум и попрошусь в твой Череповец. Туда часто бывает разнарядка. Только я сразу на заочный. Ты ведь поможешь? Да? Хочу тоже когда-нибудь показать на себя пальцем: дескать, я инженер-металлург… — Мирошниченко! — в тон подсказал Василий, и оба расхохотались, не обращая внимания на лейтенантов… Время мчалось с невероятной скоростью, будто его сняли со всех тормозов. Покрывая галдеж в зале, из всех репродукторов лился могучий голос Гнатюка: «…червонэ, то любовь… А чорнэ, то журба…» Дослушать не удалось. В репродукторах бамкнуло, словно уронили медный таз, и затем писклявый голос пронзительно завопил:

— Вьниманьие! Вьниманьие! Гражданы пассажиры, можете следовать на посадку, кому на поезд девяносьтый!.. Повторяю!..

С шумом и гамом, словно стая тетеревов, сорвались с мест и ринулись к выходу лейтенанты. Василий неторопливо поднял чемодан.

— Ну, Зоенька… — Уже? — Зоя судорожно вздохнула. Так боялась этой минуты, и не стало слов, только больно и громко ухало в висках.

У скупо освещенного вагона Зоя потянулась на цыпочки, подставила Василию холодные, будто с мороза губы. К ее изумлению, никто не крякнул, не возмутился. Вокруг плакали, целовались, утешали, договаривали какие-то ненужные слова, и в этой предотъездной толчее никому не было до них никакого дела. Василий поставил чемодан-, крепко обнял Зою, приподнял, бережно поцеловал и опустил. Зоя сконфузилась, но ругать его не посмела. Ее впервые поцеловали так, и это оказалось, в общем, здорово приятно.

Как всегда при расставании, исчезали самые нужные слова, на ум приходила только сущая ерунда. Стараясь вспомнить что-то самое главное, Зоя почему-то думала о носовых платках, которые Василий вечно терял, да о Лешкиных контрольных по тригонометрии и по физике. Потом взяла себя в руки и заговорила важно, по-взрослому, тоном Степаниды

Кузьминичны:

— Знаешь, Вась, в общем, не так уж глупо все-все начинать с самого начала. Верно?

Все-все собственными руками. Это же здорово! Да? Ты молодчина, Васюк, что едешь… только с комнатушкой к весне. Не нужно трехкомнатную. Ну ее!..

— Умница Зойка! — Василий бурно обрадовался. — Прямо слов не найду, какая удивительная умница! Как защитишь диплом, сразу ко мне. Решили?

— Погляжу-у-у, — лукаво протянула Зоя и, стыдясь непрошеных слез, попыталась шутить: — А сад хочу. И чтобы сад с радугами!..

— Ага! — Василий широко развел руки. — Будет во-о-от такой садище. И радуги яркие-яркие. Всех семи цветов… — Не опасаясь ничего на свете, он смело привлек девушку к себе, нежно коснулся губами ее ресниц. Они были мокрые, жесткие и соленые.

Усатый проводник в форменной шинели и шапке осветил их желтым фонарем и смешливо покашлял:

— Пора в вагон, парень. Сейчас тронемся. А вы, гражданочка, почаще пишите добру молодцу да побыстрее приезжайте в сад с радугами.

Зоя онемела от возмущения и не нашлась что ответить. Впереди в зыбком сиянии мощных фонарей грустно протрубил тепловоз, неторопливо, без лязга тронулись вагоны.

Глотая слезы, Зоя пошла рядом, потом побежала, закричала: «Вася-а-а!.. Прощай-ай!»

Убежали в размытый фонарями туман рубиновые огни хвостового вагона, затих грохот колес, тупо и больно дернулось сердце. «Уехал! — растерянно проговорила Зоя. — Вот и уехал!» — повторила она, впервые осознав, что это всерьез и надолго. Окинула взглядом пути, вокзал и обрадовалась: повсюду горели яркие красные и зеленые огни, нигде не было черного цвета, и даже осенняя ночь показалась теплой от этих огней. С благодарностью вспомнился голос далекого Гнатюка: «Червонэ — то любовь!..» Теперь пришли настоящие, взрослые слезы, которых почему-то совсем не было стыдно.

«молодоженская очередь»

Василий расписался в бланке, вскрыл телеграмму, хрипло выкрикнул «Урр-рр-ра!», сплясал на месте короткую чечетку, поверг в молниеносный шок почтальоншу, сварливую тетку Дарью, оглушительно чмокнув ее в подбородок, и закричал на все общежитие мартеновцев:

— Рустам! Рустам! Телеграмма! Телеграмма! Скорее сюда!..

Из ближней комнаты выскочил его односменник и друг, горбоносый, худощавый, черный, как жужелица, азербайджанец Рустам Селимов и утробным басом заорал:

— Какой-такой телеграмма? Почему вопишь? Почему тетку Дарью перепугал? Давай сюда, ишак! — Он выхватил из рук Василия телеграмму и засопел. Обычно он изо всех сил старался говорить по-русски чисто, но, волнуясь, срывался на невообразимый акцент и вечно путал падежи. Он читал телеграмму Зои вслух, не щадя ушей Василия.

— Скажи, пожалуйста… Диплом защитила отличием тычыка получила направление ЧМЗ зыпыты встречай понедельник утренним зыпыты целую Зоя тычыка!.. Заська! Ишак!

Значит, Зоя, Зоя едет?.. Аг-га!.. Значит, свадьба играем? Вино пьем? Поздравляем, Васядруг! От всей души поздравляем! Понимаешь, Вася-друг, гвадьба не баран начихал. После смены на почту бегу, город Баку телеграмму отобью. Пусть сюда коньяк азербайджанский, вино, сыр, кишмиш и миндаль посылками побыстрее шлют. — Все это он выпалил не переводя дыхания. — Правильно? Правильно!.. — Он чертом прошелся по коридору и нырнул в ванную. Там зашумела вода и еще долго слышалось шлепанье босых ног.

Обрадованный Василий снова и снова читал телеграмму. Все было так: «Диплом защитила отличием тчк получила направление ЧМЗ зпт встречай понедельник утренним зпт…» и… самое главное — «целую Зоя тчк». Растерянно потирая лоб, Василий увидел, что из двери неуютной и длинной, как кишка, комнаты помощников-стажеров на него таращатся будущие машинисты разливочных кранов, ученики Мишка Соловьев и Петька Гришанов.

Неожиданно для себя он сгреб обоих пареньков в охапку, столкнул их лбами и закружил по коридору. Парни, шустрые и крепкие, засопели, вырываясь из его цепких рук.

Грохоча маленькими башмаками с третьего «девчачьего» этажа, на шум прибежала Тося Шведова, комсорг разливочного пролета, невероятно дерзкая и быстрая девчонкасорвиголова, что, впрочем, не мешало ей быть одним из лучших машинистов разливки мартеновского цеха и уважаемой по крупному счету особой на заводе. Любопытная и хитрая, она увидела радостное и растерянное лицо Василия, подбежала, отняла и прочла телеграмму.

— Васька! Едет?.. Ой, как я рада!.. А она хорошая, твоя Зойка? Ага! Значит, буду с ней дружить… Слушай, тебя на квартиру в очередь поставили?

— Пока нет. — Василий огорченно поскреб затылок. — Понимаешь, в завкоме молодожнская очередь на год вперед. Одиночек совсем не записывают. Зойка еще не приехала, свидетельства еще нет. Придется нам пока врозь пожить..

— Чего-о?! — Тося рассвирепела. — Да ты понимаешь, что такое с женой врозь?..

Строят, строят, черт их подери, а рогаток навыдумывали, бюрократы несчастные!.. Очередь молодожнов! Подумаешь!.. Брачное свидетельство им подавай! Справки всякие!.. 3-зануды!

Сейчас побегу в цехком и устрою песни с плясками. В горком… В газету… Но и ты галок не лови. Дуй к начальнику цеха. Должен же поддержать, если к лучшему его кадру жена приезжает. Какая это жизнь — врозь. Чушь!.. — Она гневно сверкнула глазами, и Василий благодарно улыбнулся. Маленькая Тося слыла чрезвычайно напористой и агрессивной личностью. Она не признавала рангов и могла запросто прорваться к директору завода, в партком, к депутату, в горком и в обком, если где-то кто-то обижал ее подопечного. В завкоме ее знали и изрядно побаивались.

Из ванной важно шагнул в коридор голый до пояса Рустам.

Заметив Тосю, он мигом прикрылся полотенцем, спрятал заросшую черной щетиной грудь и заорал, свирепо вращая белками:

— Васька! Ишак! Зачем пустил девушку, если я еще не в форме? Тося, уходи быстрее, пожалуйста. Я одеться должен. Пожалуйста, прошу…

Тося хихикнула и выскочила на площадку. Рустам начал одеваться и заворчал:

— Тоська — хорошая девчонка. Красавица и егоза. Только вовсе бессовестная. С утра к мужикам прется. На кране работает. В штанах ходит, какое безобразие… Ай-вай!..

— Ей удобно на кране в штанах, чудак! — возразил Василий.

— Магомет… — Рустам указующе вздернул палец, — …написал в коране, что на женщине не должно быть мужской одежды. А теперь все шиворот-навыворот. Не поймешь, где парень, где девка… — Нашелся магометанин, а вино пьешь, — поддел Василий, и Рустам снова грозно завращал белками:

— Какой я тебе магометанин! — Он сердито пнул табуретку. — Сам ишак!.. Ладно, иди мойся, Вася. До смены час остался.

Кончался апрель. Северная весна скупо роняла тепло, но сизая пелена Шексны уже вскрылась, почернели заречные боры и деревеньки, а лес у Торово стал прозрачным и синим, словно умылся. Сквозь редкие тучи проглядывало бледное, но уже по-весеннему лохматое солнце, а грачи на вековых тополях старого города увлеченно орали.

Настроение у Василия было радостное, весеннее. На пороге цеха его встретил предцехкома Андреев, дядька лысый, носатый, усатый и говорливый.

Ухватив Василия за пуговицу, он обрушил на него поток слов:

— Невеста приезжает, товарищ Мирошниченко? Поздравляю от имени профруководства и от себя лично. Теперь побыстрее оформляй заявленьице в загс, получай справочку и обращайся к нам с петицией насчет квартирки. Оформишь, так сказать, гражданское состояньице, и включим тебя в молодожнскую очередь. Непременно включим, как ударника коммунистического труда. Еще бы! Гордость мартеновского! Только документики — и все будет о'кей. Желаю, товарищ Мирошниченко. До свиданьица! О'кей!

— Он вскинул руку с растопыренными пальцами и важно подался прочь. В прошлом недурной шихтовщик, Андреев угодил на профсоюзную должность и разительно переменился. С рабочими держался запанибрата, на «ты», любому начальству почтительно «выкал». После туристической поездки на теплоходе вокруг Европы стал щеголять иностранными словечками. В общем, это был довольно шумный и безобидный дядька.

На галерее разливочного пролета встретился «сам» начальник мартеновского цеха инженер Средобольский.

Угрюмый и длинный, с резко высеченным лицом и внимательными неласковыми глазами, он остановил Василия и улыбнулся:

— Значит, хотите перекочевать в ряды женатиков, Мирошниченко? Ну, что же, в сей жизни это правомерно, и возраст у вас подходящий. Учтите, что перевод в доменный подпишу только после того, как ваш ученик получит права машиниста. Вы меня поняли?

Что же касается вашей невесты, то с коксогазовым я говорил. Ее возьмут аналитиком в лабораторию. Она химик, отличница, а закрепление кадров — дело разумное. Всего доброго! — Он кивнул и зашагал вдоль галереи, не сгибая ног, отчего напоминал шагающий на лезвиях перочинный ножик. Василий виновато покосился на Рустама Селимова.

— Смотри! Уже й этот знает, — слыхал, наверное: знают двое мужчин — это тайна!

Знает одна баба — базар, — рассмеялся Рустам. — А уж коли наша Тоська знает — это ярмарка всезаводского масштаба! Впрочем, Тоська — девчуха славная. Не обижайся на нее.

Она не виновата. Что поделаешь, если язык на шарикоподшипниках и иначе она не может.

— Меняя тон, он ткнул ученика Петьку Гришанова в живот твердым, как булыжник, кулаком. — Н-ну, малый!

Слыхал? Не подводи своего учителя. Неделя сроку, и чтобы сдал на права первой категории. Понятно? А пока марш редукторы смазывать! Начинаем смену, и печи гудят. Это тебе не баран начихал! — Глянув вдоль пролета, он всполошился: — Гляди, Вася. Мирон уже вкалывает… Тоська тоже ковш цеплять поехала. Пора сталь давать!

Работать надо!

Работать! Он подтолкнул Василия к площадке его крана и вприпрыжку побежал к своему.

До выдачи плавок осталось минут пятнадцать — двадцать.

Авария не состоялась

Петька возился у тележек, брякал ключами и скрежетал там, словно большая мышь.

Василий проверил контроллеры, щиток и вставки, опустил окно, закурил и посмотрел наружу. По смахивающему на крытый перрон вокзала огромному пролету гулял ветер, плыли облака ржавого дыма, клокотала льющаяся в изложницы сталь, а за плечами глухо и грозно ревели печи. Эта привычная, в общем, картина всегда казалась захватывающе новой, так как нет для металлурга минуты важнее, нежели миг рождения металла. Громыхающие тепловозы властно покрикивали гудками, толкали составы с изложницами. Чугуновоз лихо протащил по крайней колее состав полыхающих ковшей, оставляя за собой пелену тончайшей графитовой пыли. Василий втянул носом запах гари и чихнул.

Неподалеку в клубах багрового дыма маячила исполинская ферма первого разливочного крана. На нем работал напарник по смене, нелюдимый челябинец Мирон Бердюгин. Тяжелолицый, косая сажень в плечах, длиннррукий и молчаливый, он всегда держался одиночкой, ни с кем в цехе не дружил, не брал учеников, был «сам по себе», тщательно скрывая от всех секреты недюжинного своего мастерства. За нелюдимость его не любили, а за умение уважали. Отношение к Мирону лаконически определил Селимов.

— Шкура! — со свойственной ему горячностью назвал он Бердюгина. — Деньги любит. Копит. Никогда ни с кем не поделится, никого не выручит. Знаешь, Васька, с ним я не полез бы в шахту, не поехал бы на целину, не пошел бы в разведку. Кустарь-одиночка!

Не обращая внимания на эту оценку, Василий любовался работой и «почерком»

Мирона. Его кран навис над изложницами, словно железнодорожный мост, время от времени гремел цепями, переносил окутанную оранжевым туманом клепаную грушу ковша и ронял в черные стаканы изложниц ослепительно голубую от жара струю стали.

Словно жидкое солнце лилось в стоящие торчком жерла изложниц, и с легким стыдом вспомнилось:

«Отолью мохнатую стальную розу!» Уже прошла зима, уже получены от Зои десятки писем, а мастерство сталевара еще далеко. Уже едет Зойка, а квартиры нет, нет обещанного сада с семицветными радугами на дорожках, и даже розы-то нет.., До чего же быстро бежит время!

Подумать только, маленькая Зойка уже химик-аналитик, и диплом у нее с отличием… Задохнувшись от нежности и восторга, Василий взглянул во второе окно и снова залюбовался.

Слева вела разливку Тося. Девушка умелая, беспокойная и хорошенькая, она была редкостно общительной и дружелюбной. Поэтому Василий доверял ей даже такое, что вряд ли понял бы Рустам. Тося знала его мечту о стальной розе, о радуге с неба, понимала его и никогда не подтрунивала над Василием.

Над жерлами изложниц вихрилось пыльное пламя, висела огненная муть, фонтанами взлетали брызги и искры. Феерическая огненная метель стелилась под краном, а управляла вихрем огня и стали хрупкая девчонка с веснушчатым носиком и озорными глазами.

Повинуясь ее детским рукам, кран натужно гудел моторами, опускал на изложницы тяжелые крышки, гасил фейерверк. Затем, погромыхивая на стыках, передвигался вдоль состава, и все повторялось снова: слепящие струи, вихрь пламени и стреляющие искрами брызги… «Опытная! Волевая! — думал о Тосе Василий. — Славно, что у Зоюшки будет такая подруга. Ей, наверное, тоже полюбится наше огневое дело, и розу отольем вместе…»

В кабину вскарабкался Петька, прижал к виску измазанную солидолом ладонь и четко, по-военному отрапортовал:

— Машина к бою готова! Порядочек, товарищ старшой!

Осенью Петьку из-за плоскостопия не взяли в армию, и поэтому он любил лаконический военный язык. Василий ухмыльнулся, надел рукавицы и положил ладони на рычаги управления, но в этот миг у Петьки перекосилось лицо, обвисли губы.

Выпучив глаза, он перепуганно закричал:

— Смотри! Смотри! У Мирона ковш прорвало!..

Василий взглянул и ощутил на спине омерзительные ледяные мурашки. На участке Бердюгина только что слили в ковш плавку. Полная жидкого огня огромная стальная груша еще стояла на опорах, но снизу, из-под сливного стакана, била изогнутая дугой, веселая слепяще-белая струйка. Не было сомнений, что у ковша промыло хромомагнезитовый стакан, и многотонная громада с жидкой сталью вышла из повиновения. Трудно придумать для мартеновцев ситуацию более грозную… Мысли Василия испуганно метнулись: нужно мгновенно поднять аварийный ковш, отвезти в торец цеха и, если удастся, слить металл в изложницы. На крайность — спустить сталь на грунт подальше от нижних путей и стрелочных переводов, как сможет достать кран.

Иначе не миновать большой беды. Сталь зальет пути и стрелки, сварит все в сплошной корявый «корж». А печи ревут… К ним не подашь изложницы, не подвезешь чугун, сливать металл станет некуда, и огромный цех надолго замрет. Ведь и печи заморозить нельзя.

Значит, из них металл тоже уйдет на пути, а это катастрофа!.. Уже бежал между колеями юркий светящийся ручеек, озорно постреливал искрами. Сквозь морозящий страх Василий раздумывал: «Мирон — машинист опытный и бывалый. Сейчас оттащит ковш подальше и, может быть, успеет слить в изложницы хотя бы часть металла. Остальное можно пролить между путями, а это не страшно, и беда умрет в зародыше». В огненной дымке четко проступала громада бердюгинского крана, и Василий мысленно торопил Мирона: «Быстрее!

Быстрее же!.. Отцепил порожний ковш? Так! Так!.. Теперь полным ходом сюда… Что это?..»

Не веря глазам, он высунулся в окно и яростно закричал, не узнавая собственного голоса:

— Куда-а-а?.. Что делаешь, гадюка-а-а!.. А-а-а!..

Могучая ферма чужого крана на полном ходу исчезала в трепещущем зареве. Мирон отцепил порожний ковш, но не подъехал к аварийному, не поднял и не увез его. Он попросту удирал от аварии.

Словно в бреду Василий видел, как тоненькая струйка ширилась, росла, выбросила несколько тончайших веточек, которые, будто веер, окропили боковины ковша, и теперь он весь напоминал пылающий шар. Уже не ручеек, а ручей с клекотом мчался между путями от окутанного знойным пламенем ковша. Тревожное зарево окрасило пролет, истошно взревели сирены. Где-то ручей стали попал на влажное место и с трескучим взрывом брызнул багровыми мухами. Авария началась на чужом участке, у чужой печи, но думать об этом было некогда. Жило только неотвратимое чувство беды и властный толчок воли. Василий рванул рычаг ходового контроллера на правый ход, и кран взвыл моторами, ринулся в трепетное марево огня. Уши Василия ожег пронзительный вопль Петьки Гришанова: «Кудаа-а?» — но отвечать ему было некогда.

Словно въехав в пекло, в жгучем апельсиновом тумане Василий еле разглядел цапфы аварийного ковша. Их контуры размазывались на фоне огненного озера. В кабине стало нестерпимо жарко, прижгло подошвы, завоняло краской и горелой кожей. Эбонитовые шарики рычагов будто вспыхнули, обожгли ладони. Подавив нестерпимое желание отъехать, укрыться от этого адского жара и дыма, Василий навис краном над ковшом и пролитой сталью, осторожно подвел к цапфам траверсы и включил подъем. Моторы заверещали, но ковш поднялся. «Так! Теперь тормоз подъема! — командовал себе Василий.

— Еще!.. Еще!.. Поехали!» Рукояти ходовых моторов прожгли такой мучительной болью, что он изо всех сил прикусил губы, но ладони не отдернул и медленно тронул кран, чтобы, упаси бог, не уронить ковш. Издалека, словно с иной планеты, долетел отчаянный крик

Тоси: «Влево давай!.. Васенька-а-а, влево-о-о!..» Ему вторил боцманский бас Селимова:

«Гони влево-о-о! Ишак!.. Верблюд!.. Кому говорю, влево-о-о!..»

Пожалуй, это было проще. Кран Василия второй в пролете. Впереди, далеко у ремонтной платформы, еле виднелся только пустой кран Мирона, въездные ворота и аварийная сливная площадка, составы пустых изложниц. Ковш, извергающий море огня, висел правее кабины. На левом ходу встречным воздухом отнесет жар, но… слева составы п о л н ы х изложниц, краны Рустама и Тоси и все остальные. Там слить сталь некуда! Не колеблясь Василий дал правый ход, и мутное пламя окутало кабину. На стенках запузырилась краска. Боль в ладонях стала невыносимой, по щекам текли слезы, мутилось сознание. В углу зачадила и вспыхнула промасленная тряпка из хозяйства Петьки. «Только бы не сдали моторы!» — думал Василий, понимая, что там кипит изоляция. Затем лопнули стекла, и зной хлынул в кабину. Василий отшатнулся. Затрещали брови и чуб, завоняло паленым волосом. Петька Гришанов, подвывая от ужаса, что было мочи дергал на себя открывающуюся наружу дверку кабины, не понимая, что на открытой ферме сгорит заживо.

Василий дотянулся вздувшейся рукой, схватил его за пояс и толкнул в угол кабины, закричал с яростью и болью:

— Фуфайкой закройся, дурак!

В огненной сыпи, прикрываясь дымящейся рукавицей, Василий с трудом различил состав пустых изложниц, подал к ним ковш, зацепил крайнюю днищем, крича от боли, открыл стопор. Сталь с бурлящим шумом хлынула в изложницу, во вторую… в третью, и вдруг стало неправдоподобно тихо. Остальной металл уже пролился между путями, да сияло озеро под опорами бердюгинского участка. «Корж! — остатками сознания сообразил Василий. — Пути не перехватило. Цех живой!» Не стало силы дышать, думать, отъехать к площадке, но тут опомнился Петька и замотанными фуфайкой руками перехватил рычаги.

Сквозь боль и слабость пробился его ликующий крик:

— Дядя Вася, сталь мимо путей пролили… Ур-р-ра-а!

С площадки в кабину первым ворвался Мирон Бердюгин.

Оскаленный, жуткий, плачущий навзрыд, он схватил Василия за плечи:

— Васек!.. Дружище!.. Да я… Да ты понимаешь… — Погоди, пожалуйста! — Рустам бесцеремонно отодвинул Мирона локтем, бережно обнял Василия, помог подняться со стального стульчика, повел к двери. — Опирайся, Вася.

Сейчас в больницу поедешь. Медицина мазью помажет, и все пройдет, как на этом самом,., на ишаке. Эй, хлопцы, поддержите с той стороны. Тося, не лезь, пожалуйста. Это мущинское дело поддерживать… Ну, еще шаг, Васька!.. Вот так. Садись, пожалуйста! Мишка, табуретку! Живо!.. Ух, и тяжелый ты, душа. Будто свинцовый. — Он перевел дух и доверительно зашептал: — Вася, может, кожа понадобится, так скажи медицине, Рустам свою дает. Южная кожа! Хорошая! Первый сорт! — Он на каблуках повернулся к Бердюгину и с акцентом, зло сказал: — А ты, верблюд, если под суд не пойдешь, подавай заявление об уходе и уматывай к чертовой бабушке. Наш разливочный такую шкуру видеть не желает! Чего уставился? Кр-р-ругом! Из цеха шагом марш!

Василий с трудом шевельнул распухшими губами:

— Рустам… Тосенька… Как же теперь? Зойка послезавтра, а меня в больницу… — Не тревожься, Вася, — перебила плачущая Тося. — Все-все будет, хорошо. И встретим и в нашу комнату привезем. К тебе в больницу сводим, и с работой, и все… Тебя долго не продержат. Только брови чуточку обгорели и нос красный. Скоро дома будешь… — Она всхлипнула и замолчала, вовсе не уверенная в своем радужном прогнозе.

Прибежал Средобольский и невесело посвистал, увидев обгоревшую кабину, сморщенные рукоятки рычагов и вскипевший на стальном полу чайник с водой.

Сломав пополам долговязое тело, он поклонился Василию и с уважением промолвил:

— Да-а! Для цеха могли быть весьма тяжелые последствия. Спасибо, товарищ Мирошниченко!

И это было все. Сталевары — народ памятливый и немногословный. Василия гурьбой повели к урчавшей у цеха директорской «Волге», и Тося долго шмыгала носом, глядя вслед медленно уходившей машине.

А а розу отливайте сами

Инженер Средобольский проводил любые совещания быстро и точно, не допуская говорильни и суесловия. Проводив машину с Василием, он вернулся в разливочный и обвел взглядом столпившихся сталеваров.

— Дней за десяток парня отремонтируют. Шевелюра и брови отрастут… — Он взглянул на Петьку Гришанова, — Кран на ремплатформе! Прозвонить изоляцию!

Проверить управление, редукторы, тормоза, систему смазки! Остеклить, покрасить, сменить пострадавшие детали! Исполняйте, товарищ Гришанов. Селимов и Шведова присмотрят пока.

— Есть! — сиплым от неожиданности и восторга, петушиным голосом выкрикнул Петька, лихо повернулся через левое плечо и помчался к крану, стараясь не взбрыкивать покозлиному. Теперь для него, для машиниста разливки, это было несолидно.

Средобольский хмыкнул и приказал:

— Механику цеха помочь Гришанову! Остальные ко мне! Вы, товарищ Андреев, тоже! — В своем кабинете он взглянул на предцехкома в упор. — Ну-с, что скажете?

— Блестяще! — выкрикнул Андреев, шевеля усами и жмурясь. — Великолепный пример сознательного героизма! Высшая степень понимания государственного и коллективного долга. Его величество рабочий класс не щадит сил и даже жизни во имя построения материальной базы коммунизма. Сам погибай — товарища выручай! Подвиг!

Настоящий подвиг!.. Золотой фонд рабочего класса!.. Так сказать, основа… — Не вижу резона провозглашать лозунги! — поморщился Средобольский. — В цехе была тяжелая аварийная обстановка. Как изволите видеть, рядом с героями сосуществуют бракоделы, прохвосты и трусы. Директор назначит комиссию расследовать причину прорыва стакана и найти виновного в подаче бракованного изделия на ковш… Но это не может изменить нашего отношения к трусости, иными словами, предательству Бердюгина.

Каков бы ни был приказ о нем, но в цехе ему больше показываться не разрешаю.

Металлургия подлецов не терпит. С этим все! А вот как насчет жилья золотому фонду рабочего класса? Резерв есть?

— Мизерный. — Усы Андреева обвисли. — В сданном доме три однокомнатных зарезервированы для хоккеистов… Приказание главного инженера. Знаете же… ДСО «Металлург». Я не в силах… Что же касается товарища Мирошниченко, то он еще не состоит в браке и даже в молодожнской очереди… — Что-что? — Тося увидела, как посерело лицо начцеха, как он насмешливо искривил губы. — Что же ты здесь провозглашал, товарищ профдеятель? Высокие слова?

Зачем? Для эффекта? А теперь делай! Понятно? Иди в жко, в завком, в партком, к директору, куда угодно, но чтобы ордер Мирошниченко был! К нему невеста приезжает. Надо же понимать… — Предцехкома администрации не подчинен! — заносчиво парировал Андреев, настобурчив усы.

Средобольский ядовито ухмыльнулся:

— Вон что? Я не приказываю. Прошу, как член профсоюза. Кстати, как член профсоюза и завкома, могу потребовать внеочередное профсобрание, и… Сам понимаешь, сталевары вряд ли рискнут иметь во главе своей профорганизации болтуна, провозглашателя лозунгов и бездельника… В общем, без фокусов, товарищ Андреев. Действуй, а с директором я переговорю сам. Парень-то цех спас. Печи загружены. Все понимают, что могло быть… Вот ведь какие пироги. А теперь по местам, товарищи. Цех работает. Авария все-таки перехвачена вовремя, хотя сработали здесь и тупость и трусость. Шведова, задержитесь. Остальные свободны. Все!

Ушли все, и, шаркая подошвами, уплелся Андреев. Средобольский озабоченно сказал

Тосе:

. — В понедельник ваша смена вечером? Превосходно! Извольте явиться ко мне домой в семь тридцать утра. Ленинградский поезд в восемь? Поедем встречать чужую невесту. Да-с, встретим невесту. Ваше дело — цветы и нежности, а я присмотрю, чтобы ее не перепугали до полусмерти. Нуте-с, ежели будет ордер, вручим ей сразу, и зы повезете ее устраиваться. Если ордера не будет, заберете к себе в комнату, а там будет и ордер. На Андреева надежды нет, но у директора побываю я. Всегда есть какой-то резерв. Мы с вами должны с первых слов внушить девушке, что ничего ужасного не стряслось, хотя у жениха может появиться новехонькая кожа на носу и еще кое-где. А ей повезло. Суженый — настоящий парень! По самому крупному счету!.. Так сказать, божьей милостью металлург!

Кстати, что бы придумать к встрече этакое, знаете ли, романтическое? Необычное и запоминающееся? Ась? Вы же, девушки, падки на всяческую лирику. А?

— Розу бы… — неожиданно для себя выпалила Тося и перепугалась. О стальной розе знала только она и вдруг сболтнула,.. Средобольский засомневался:

— Ну, матушка, в апреле у нас роз даже в питомнике не сыщешь.

— Я не про такую. Я совсем про другую розу, — лепетала Тося, пугаясь, что он не поймет. Махнув рукой, она сбивчиво рассказала о мечте Василия и закончила: — Стальная роза, тонюсенькая, с мохнатым стеблем. Это же очень-очень красиво! Это здорово! Да?

— М-да-а! — Средобольский поскреб за ухом. — Вообще-то такую розу отлить можно. Но, мне думается, пусть они отливают ее сами. Верно, Шведова? Это куда краше и серьезнее память, нежели просто дареная, отлитая дядей. А вот вы подумайте, на чем ей спать, на чем сидеть, даже если уже будет ордер. Она здесь впервые, новичок и ничего не знает. Кто же подумает о минимуме какой-то обстановки, поможет купить, привезти, поставить? Вы, со своим девичьим кагалом! Я ведь вас, чертей, знаю. Женятся, замуж выскакивают, а ни сесть, ни лечь, ни пирог испечь. Если у нее туго с деньгами, скажете мне.

Такому парню всегда организуем какую-нибудь ссуду. Пока все, Шведова. Бегите работайте.

Вот так!

Тося побежала в разливочный, смущенная и счастливая. Впервые начальник цеха говорил так душевно и заботливо. Всегда Тося считала его черствым и злым. Усаживаясь за пульт своего крана, она размышляла.

Звук гонга перебил спутанные мысли. Тося сосредоточилась и включила ход. Мягко погромыхивая на стыках, кран покатил к печи, где уже суетились подручные. Цех жил, как всегда, будто ничего не случилось.

Средобольский проводил Тосю взглядом, вздохнул: «Молодо-зелено! А девчушка славная и машинист отменный!» — и открыл створку окна. Пахнущий хвоей, сернистым дымком коксогазового и талой землей весенний ветер ласково толкнулся внутрь, освежил лицо.

Зазвонил телефон.

— Кто-кто? Ах, санчасть! Да, это я. Ну, как там наш поджаренный парень?.. Ага!..

Ну, слава Гиппократу и медикам! Отлично! Сталевары признательны медицине… Что-что?

Можно ему трубку? Конечно, давайте его быстрее!.. — Услыхав в трубке сдавленный голос Василия, он обрадованно закричал: — Ну, печеный машинист, значит, ничего серьезного?

Чудесно! Поклонись врачам в ножки. А сразу после излечения — в доменный. Жаль мне тебя отпускать, да жизнь нынче и не такие фортели откалывает. Да! Невесту твою встретим.

Я сам присмотрю, чтобы ее не перепугали. Потом привезут к тебе… Отлично!

Договорились! Только вот розу изволь отливать собственноручно. Вот такие пироги! Откуда знаю? Земля слухом полнится… Да, она! Машинист разливки экстракласса Антонина Шведова! Молодчина деваха. Она возглавит шефство над твоей… Как там ее? Ах, Зоя?

Значит, пока болеешь, поручаю Зою Тосе. Ну, поправляйся, герой. В доменном ждут! Пока!

— Средобольский положил трубку, подошел к окну и вслух подумал: — М-да! Вот такое оно и выросло, племя младое, незнакомое. А этот жареный парень определенно отольет свою розу. Вот ведь какие пироги.

Семибратово.

Ярославской обл. — Череповец.

СТИХИ

–  –  –

* В торжественном просторном зале, Где шелк развернутых знамен, Мне партбилета не вручали, Что алым светом озарен.

Я знаю истину из истин,

Я верю с юношеских лет:

Гораздо больше коммунистов.

Чем партбилетов на земле… Когда в судьбе моей неладно И горя груз не по плечу, — Я в свой райком иду за правдой, Как ходоки шли к Ильичу.

Рассказывает память… Помню я мычание коровье… Рожь не сжата. Вытоптанный сад… Помню я пропитанные кровью Гимнастерки раненых солдат.

Помню, каждый бугорок изрыт, Каждая дымится борозда…

А земля все голосит навзрыд:

«Ох, сыны! Куда же вы!! Куда!!»

Помню под прицелом автомата На глазах седеющую мать… Если б я могла своим ребятам Память по наследству передать!

Письмо

Я пишу и слышу скрип полозьев:

Вновь плывут носилки на порог… Не пойму, в чернила или в слезы Я макаю жесткое перо.

«Женке напиши про все, что было:

Что проклятый фриц ударил с тыла, Что полег в болотах первый взвод.

Напиши, пусть счастливо живет.

Напиши, что дожил до Покрова, Поклонись родне. Вот так-то, брат…»

То ли ветер мечется по кровле.

То ли задыхается солдат… Я пишу, а пальцы посинели, Веки тяжелеют как назло… Наяву мне видится, во сне ли Снегом заметенное село.

Ладная, лихая молодайка, Очи — пара родниковых струй, К почтальону подлетает: «Дай-ка!»

Тот взмахнул конвертом: «Потанцуй!»

Я пишу, придумываю краски, Голубой рисую окоем… Ель в снегу, как в марлевой повязке.

Мне согласно машет за окном.

Вспоминать и больно и неловко Про неправду тех далеких дней;

Я пишу прилежно под диктовку Жалости девчоночьей своей.

И не забываю поклониться И перечисляю имена… Я писала вдовам небылицы!

Мертвые! Простите ли меня!!

Из дней Отечественной войны Мне б лицом уткнуться на минутку В руки загрубелые твои.

Что пропахли дымом самокрутки.

Порохом и ветками хвои.

Мне б припасть к щеке твоей небритой И щетинку тронуть на губе.

Все, что наболело, не забыто.

Рассказать вполголоса тебе.

Твой окоп, промерзший на полметра, Мне своим бы телом отогреть!..

Только б косы ты не заприметил, Что смогли в семнадцать поседеть.

* Были сказки дубравы, И раздолицы гречи, И смешные забавы, И невинные речи.

И в весеннем цветеньи, Голова к голове.

Две усталые тени На зеленой траве.

Два доверчивых взгляда, Беззаботных пока.

Два дыхания рядом.

Словно два родничка… Марк Лисянский Комиссар Выхожу я из вагона На калининский перрон И в толпе в конце перрона Сразу вижу: это он.

Вот и встретились мы снова На земле, а не в раю.

Комиссара Жигунова По осанке узнаю.

И по строгости степенной, В нем той строгости с лихвой, И по косточке военной, И по выправке лихой.

Как бывало, подчиненный;

Я стою перед тобой.

Комиссар, в огне крещнный.

Нас не раз водивший в бой.

Пули, мины, бомбы — градом, За ударом шел удар.

Неизменно были рядом Командир и комиссар.

Все пути земного шара На высоких скоростях.

Я в гостях у комиссара И у города в гостях.

Вижу голову седую, Вижу: он еще не стар…

Говорю — не рапортую:

— С добрым утром, комиссар!

Юный взгляд у военкома, Юность — тоже ведь талант.

Улыбается знакомо:

— С добрым утром, лейтенант!

Мы идем неторопливо.

Город встрече этой рад, Улыбается счастливо Всеми окнами подряд.

С боем мы сюда входили, С бою брали каждый дом.

Город мы освободили… Мы по городу идем.

В лад атаке сердце пело.

Вновь поет со мной в ладу, И сейчас в любое пекло С комиссаром я пойду.

И такое сопричастье Ощущаешь ко всему, Что стучится сердце чаще, ЧМ положено ему.

И бои, и расставанья, И дороги — позади, Впереди — воспоминанья.

Значит, снова мы в пути!

В городе Днепродзержинске Ивану Семенче, чей комсомольский билет, залитый кровью, хранится в Музее комсомольской славы.

В городе Днепродзержинске, На улице Медицинской, Где шрамы войны не видны, Есть госпиталь инвалидов Отечественной войны.

Здесь вздохи, и крики, и стоны.

Здесь падают, и встают, И в смертном бою не сдают Священные бастионы.

Колышется сумрак ночной.

Белеет чья-то рубаха… И вдруг раздается: — За мной! — И падает навзничь рубака.

И вновь поднимается он, В атаку ведет батальон — И день наступает победный.

Но снова сквозь боль

И сквозь сон:

— Это есть наш последний!..

Друг мой Иван Семенча Недруга рубит сплеча.

Двести однополчан, Братство судеб и ран!

Каждый за жизнь сражается.

Потому что она Одна.

Здесь еще продолжается Отечественная война.

Здесь гибнут, но не сдаются, И видно сквозь эти бои, Какой ценой достаются, Россия, Победы твои!

Люся Левина

В Доме книги, В центре Ленинграда, Люся Левина который год Всем стихи вручает, как награду, — Да, вручает, а не продает!

Так она вполне всерьез считает.

Так она и людям говорит.

Люся книжку автора читает.

Если даже он незнаменит.

Судит по стихам — не по портрету:

Тот — художник, этот — рифмоплет.

Ай да Люся! Каждому поэту Цену настоящую дает.

А еще она прекрасно знает (С этим согласиться мы должны), Что не может быть и не бывает Вовсе У поэзии цены.

Продавать поэзию — кощунство, Надо бы поэзию дарить.

Чтобы чье-то дремлющее чувство Изнутри согреть и озарить.

А цена стоит на каждой книжке.

На обложке, позади, в углу.

Люся книжку продает мальчишке, Расточая автору хвалу.

— Я не продаю, а предлагаю, — Говорит она, — да за гроши Целый том стихов

И полагаю:

Это — антология души.

Самое святое человека, Лучшее, что мог приобрести… Дома у нее библиотека, А зарплата Люси — не ахти!

Но зато душа ее богата, Возле книг толпятся женихи,

Потому что знают все ребята:

Любит Люся Левина стихи.

В день, когда Ахматовой не стало, Среди книг повесила портрет.

Веточку зеленую достала, Прикрепила… Значит, смерти нет!

Нету, если у портрета люди Собрались, печальны и тихи.

Если так самозабвенно любит, Любит Люся Левина стихи!

Евгений Лучковекии * Погода клочьями тумана сползает с гор, как со стены… И вот уж винт аэроплана дрожит в предчувствии весны.

А у пилота ноет сердце, а у меня душа болит.

Мы молча запираем дверцу.

— Покурим, — летчик говорит.

Достанем с ним по сигарете, друг другу поднесем огни:

мы в этом целом белом свете случайно с летчиком одни.

Еще росой пропеллер блещет, но он качнется раз и два — и высохнет, и затрепещет, и разорвется синева.

Сверкнут тогда такие дали, такая выпадет нам честь… Нажми, пилот, на все педали!

Нажми на все, какие есть!

Мы выбираем путь короче.

Мы знаем, что ни городи, такие дни, такие ночи, такие годы впереди!

Владимир Демидов Звезды Смотрел на вас усталый Галилей И Архимед, ниспровергавший бога.

Униженный чертогами острога, Наполеон ловил ваш тусклый свет.

Уже ушли в предание давно Творцы коранов, псалтырей и библий.

Народы гибли. Государства гибли.

А вас, как в старину, полным-полно.

Светили вы холопу и царю.

Над жизнью улыбались и над прахом, А я на вас без робости и страха, А я на вас без зависти смотрю.

В сравненьи с вашим короток мой век, Но я могу любить и ненавидеть, Могу вас видеть и могу не видеть.

Я не звезда, Я больше — Человек!

Ленка

Ленка хочет пойти в актрисы И поступит наверняка… Мать не против.

Но батька лысый На актрис глядит свысока.

Он вопросы решает просто:

Сдвинет брови, возьмет ремень… — А поди сюда, вертихвостка!

Значит, что же… Работать лень!

Значит, что же… С рабочим классом, Стало быть, порываешь связь!..

Да все басом.

Все басом, Басом.

Да по мягкому месту — Хлясь!

Ленке станет обидно вот как!

Сколько делала, не спала… Как-то батька послал за водкой.

Было стыдно, но принесла.

Правда, батька не пил, а только

Над стаканом башкой мотал:

Был в бригаде какой-то Толька — Этот Толька попал в завал.

Посчитало парнишке ребра.

Повисел головою вниз… Ленка знает, что батька добрый.

Он не любит одних актрис.

Батька знает людей дай боже.

Уважает его народ.

Но у Ленки характер тоже… Хлеб шахтерский не зря жует.

И не зря, когда спит устало.

Прижимая весь мир к груди,

Ей подмигивает Баталов:

Поскорее, мол, приходи!

Юрий Смирнов Камни А когда мне представился случай, Я сомненья развеял, как дым, И прошел по карнизу над кручей.

Добрым гением, видно, храним.

На высотах ни яблонь, ни вишен.

Горный воздух разрежен и чист.

Электричеством грозным насыщен, Как слюда в утюге, он слоист.

И с отбитыми напрочь руками Рядом с холодом синих снегов Темнолицы безмолвные камни, Словно идолы древних веков.

Им не страшен пронзительный холод И блистанья грозы не страшны, Хоть, случается, череп расколот И гранитные мысли видны.

Мох, похожий на розовый иней, Лбы их темные разрисовал.

Но однажды под грохот глубинный Их низвергнет в долину обвал.

Вместе с грязью, с разбухшею глиной, Увлекая с собой бурелом, Камни сыпаться будут лавиной.

Уберут их с дороги потом.

–  –  –

ИГОРЬ ШКЛЯРЕВСКИЙ

ВСЯ НАДЕЖДА НА ЛЕНЬКУ

ХРОНИКА ЛЕТНИХ ДНЕЙ Я шел по лесной дороге в Александрову, и от рюкзака меня покачивало. В нем было все, что надо для жизни, — консервы, блесны, свинцовые грузила, котелок, резиновые сапоги, подарки для Леньки, ливерная колбаса для Тузика и горох для язей. Ремни врезались в плечи, и руки затекли, но есть одна блаженная минута — когда снимаешь эту тяжесть со спины и глаза твои, темные от земли, опять затекают синевой, в которой кувыркаются ласточки! Эту самую минуту я и предвкушал.

А в лесу еще цвела черемуха, было как-то неуютно, пустынно и светло. Я думал, что сильнее обрадуюсь моему лесу, и белым холодным зарослям, и грустному голосу кукушки, но это странное отсутствие радости было даже интереснее, потому что я обнаружил его впервые. Не очень обрадовало меня и первое свидание с рекой — передо мною струился темный Сож, над ним кружился ослепительно-белый аист, а долина с дубовыми рощами вся звенела, рыдала и дрожала, воздух дрожал — жабы!

Синий дым над смолокурней, остатки дикого сада, развалины кафельного заводика, сосны на красном песчаном обрыве, плес, лодки… Я все это представлял много раз, но все оказалось иначе. Сосны не там, плес не такой, обрывы ниже или выше. Другое место могу представить предельно точно, а это не могу. И с лицами у меня то же самое. Закрою глаза и вижу: Боря, Вадик, Петруша. А лицо Наташи расплывается. Наверно, самое дорогое очень трудно представить таким, какое оно есть. Хочется сделать его еще красивее.

А Сашка уже увидел меня и завопил на всю Александровну:

— Ленька, Игорь приехал!

И Тузик уже толкал меня в бок своей волчьей башкой, лихорадочно совал правую лапу, скулил и оглядывался — не пытается ли кто-нибудь из четвероногих разделить с ним торжество этой встречи. Выбежал и Ленькин Шарик, но Тузик сморщился и зарычал.

Означало это: «Иди отсюда, пока не поздно!»

Шарик издали помахал мне хвостом, и тут я увидел Леньку.

Белая голова, нос курносый, синие глазенки, в общем, Ленька как Ленька, не Олег и не Борис, а именно Ленька.

Встретил он меня с той мерой радости, которая не переходит в ложный восторг, и вел себя так, как будто зимы не было, а два дня назад мы с ним сидели в лодке. И тут я понял, что в лесу было то же самое и что я встретился с ним так же спокойно, как и Ленька со мной, потому что с ним не разлучался, и даже смерть не разлучит меня с моими соснами.

Пока все это мелькало в моей голове, я уже говорил Леньке какие-то слова.

Наверно, я ему сказал:

— Привет, Ленька. И он сказал мне:

— Привет!

Мы пожали друг другу руки, и Ленька сразу задал деловой вопрос:

— Поплывем?

Я, конечно, ответил, что успеем или что-то в этом роде, а заодно поздоровался с Верой Федоровной, дедом Павлюком и смолокурщиком Толей. Глаза мои на мгновение проследили за его глазами, устремленными в нбо, и я увидел на крыше телевизионную антенну. Точно такие же вехи прогресса, сделанные из старых рыбацких шестов, появились над хатами бабы Орины, колхозного шофера Володи и тетки Сони.

В городе я бы внимание на это не обратил — подумаешь, телевизор, — а здесь обрадовался и вслух подумал:

— Добрая была осень!

— Ох, добрая, — согласился Толя, и дед Павлюк закивал, и Вера Федоровна улыбнулась и сказала:

— А мы, Игар, хотели вторую корову купить, а Ленька говорит: «Лучше телевизор», — ну и купили, нехай себе грымить и распявяе!

Я еще раз окинул взглядом новое александровское небо и на мгновение вспомнил весеннее, послевоенное небо моего городка. На уцелевших деревьях и березовых шестах ликовали новенькие скворечники. Развалины, черные, обгорелые балки и скворечники, сколоченные раньше времянок… И тут я заметил, что Ленька чего-то ждет. Я сначала подумал о подарках и хотел уже достать новый мяч и всякие металлические штучки, но вовремя почувствовал, что совсем не этого ждет мой двенадцатилетний Ленька.

— А ты вырос, — сказал я ему, и Ленька хмыкнул от счастья. — И вообще ты изменился.

Ленька аж покраснел от удовольствия! Ну, а потом я выпил березового сока, уже кисловатого, отстоявшегося.

Ленька видел, что я пью его с жадностью, и успокоил меня:

— Есть еще полбочки! Каждый день будем пить. Мы залезли на сеновал, и Ленька сразу заснул.

А я еще успел подумать о том, что вот я лежу на сухой, горькой траве, той самой, что в прошлом году была высокой и зеленой и обжигала меня росой.

Вера Федоровна надела нарядное платье, собирается в Славгород на базар.

— Сегодня вы как невеста, вся в цветах.

— Ой, Игорь, ты бы лет десять назад по нашим лу-' гам прошел, сколько было цветов!

— А может, потому, что сама была моложе, луга казались красивее?..

— Нет, Игорь, траву стали раньше косить. Цвет не успевает отцвести и осыпается… — Грустно улыбнулась. — Ну, и сама была моложе. Вон сколько нарожала, а теперь все зубы выпали.:. Ну, я поехала, Валька вас накормит.

Проплыли мимо плетня, развернули перед плесом лодку, и, когда она поравнялась с травой, Ленька осторожно опустил груз. Лодка вздрогнула и остановилась. Внутри у меня тоже что-то вздрогнуло.

И то же самое волнение в горле, как за секунду до удара гонга. И веревка, чуть дрожащая от напряжения, напомнила мне тугие канаты.

Вот она, долгожданная зорька — слепящее золото воды, черная точка поплавка и близость острого счастья борьбы с большой, сильной рыбой, которая гнет удилище и глухими толчками идет в глубину… Я опустил еще один груз с кормы и бросил несколько горстей гороха далеко вперед с таким расчетом, чтобы он опускался на дно как раз напротив лодки. Ловить в этом месте можно было только параллельными проводками. Самая простая ловля — это от себя к себе.

Так ловят на Днепре.

— Днепровская рыба пахнет керосином, — сказал я вслух, и Ленька засмеялся. — Тихо, — испугался я, хотя знал, что рыба не боится человеческого голоса. — Тихо!

Я сбросил с катушки в лодку метров двенадцать лесы, размахнулся, и картечина увлекла на середину плеса всю лесу, легко скользящую сквозь кольца удилища. Поплавок плавно прошел свое расстояние, и течение утопило его. Через несколько холостых забросов я увеличил глубину. Поплавок пошел боком, покачиваясь.

«Дно! Глубину уменьшить», — быстро думал я, а руки автоматически делали свое дело. Поплавок шел ровно, только в нескольких местах чуть вздрагивал.

Я сразу догадался, что это небольшие канавки. В конце проводка был выход из ямы:

поплавок тонул — груз волочился по дну. Когда черная точка пропала там, где не было никаких зацепов и неровностей, я плавно подсек и ощутил слабые толчки.

— Пошла работа, — развеселился Ленька, — в одном и том же месте берет, на выходе.

— А плотва всегда так.

Клев был жадным и частым. Попадались и крупные.

— Ну, вот и язь! — Голос мой сел от волнения, удилище описало дугу. Леска стучала по бамбуку, вода бурлила и горела. Уже в подсечке рыба разочаровала меня своими красными глазами. Плотва весом с килограмм! Тоже удача, но все же это плотва. А язь играл где-то на сильной и темной струе своим веселым золотом и ждал великого Марлена… Марлен — лучший язятник нашего города. От Александровки до Славгорода весь Сож «насквозь видит». Откроешь «Рыболова-спортсмена», а там новинки — крючки, изогнутые по способу Марлена, поплавки Марлена. Пронзительный рыбак! Но тайна его успехов связана с его профессией. Марлен — почвовед. Преподает в нашем пединституте, студентов на практику возит, всю область изучил, природу не просто любит — понимает… А секретов своих никогда не утаивает, спросишь — ответит и снасть покажет. Но те, кто спрашивает, не знают, о чем спрашивать… Крючок, поводок, приманка — и все. А дело совсем не в этом. В чем? Я и сам пока не знаю, технику ловли усвоил, а что-то главное упустил. Есть у Марлена друг Миша Шумов. Кличка Усатый. Тоже знаменитый в нашем городе язятник. Иногда он даже Марлена облавливает, но облавливает марленовскими способами… Все, что Марлен говорит, Миша на ус мотает, потому и Усатый. А я его ученик во всех смыслах. С школе он литературу преподавал, а потом научил меня и Петрушу ловить в проводку. Петруша так и ездит за Усатым, к тому же он темноты боится, одиночества не выносит.

Давно уже я хотел порыбачить самостоятельно, без великих учителей. Они, конечно, и дно промерят и где ловить посоветуют, но ведь так вечно в учениках можно преходить. А тут случай представился: Усатый сказал, что в Александровке делать нечего, всех язей переловили. Я с ним поспорил, не от самоуверенности, наоборот, сомневался, смогу ли я один рыбачить с прежним успехом… Ведь в Александровке все хорошие места открыли мои речные кумиры, они их и «закрыли»… Но не только из-за этого остался я в любимой деревушке. Была еще одна привязанность, самая главная, — Ленька, смолокурщик Толя, тетка Соня, грустные повороты светлой реки, лес, изрытый окопами… И еще Тузик, волк собачий, друг до последнего дыхания. И все-таки, что скрывать, хотелось мне найти новые язиные плесы, а потом уступить их Марлену, Усатому и Петруше.

Я спустился к воде, выпотрошил несколько крупных плоток, очистил луковицу и завернул все это в клеенку. Остальную рыбу я уложил в эмалированное ведро, пересыпал солью и прижал крышку камнем. Прошлогодняя вобла была пересоленной, и я решил держать рыбу в ведре на один день меньше.

Потом я лежал возле костра и смотрел, как Ленька рубит дрова. Ленька начал эту работу с полчаса назад и махал без передышки.

— А вот так не хочешь! — пыхтел он, перерубая наискось кривую березовую ветку.

— Ах, ты, е-мое, ну тогда я тебя отсюда тюкну! — разговаривал он с обгорелой дубовой корягой. Потом притащил из тем,ноты кучу хвороста. Быстро расправился с ним и взялся за сухой ствол дикой груши.

— От нее дым хороший. Большой сад был, все померзло, папка рассказывал… А я смотрел на ловкую работу маленького человечка в ситцевой рубахе и никак не мог понять, чем же он отличается or своих городских сверстников. Рубят деревянными шашками лопухи. И точно так же разговаривают с ними, воображают что-то, спорят. Но у них просто игра, а у него игра и работа… Самой сильной радостью моих летних дней была эта река. Я слышал, как она мягко скользит по глине, бурлит в размытых корнях лозы, выплескивает и намывает песчаные острова. Я любил плыть по ней ночью, когда на носу лодки играло в смоляных сучьях почти бездымное маленькое зарево, а в руке у меня мерцала длинная, жутко отточенная острога.

Я любил эту реку и без костра, без остроги, всю залитую лунным горьковатым светом, когда течение, такое сильное днем., вдруг пропадало. Это было тайной, которую не хотелось узнавать так же, как, например, тайну рождения человека. А холодная светлая река текла в двух шагах от меня, и огромная марена ударила на перекате чуть пониже каменицы.

— Всегда озаренная солнцем! — так называли мы эту очень сильную рыбу с яркокрасными плавниками. И особенно радостно было поймать ее в серый ветреный день, потому что с ней возвращались все краски солнца.

И тысячи ножей счастья вонзались в тело, когда приходилось войти по пояс в ледяную воду, чтобы спасти предельно натянутую снасть. Это было не только древнее, как мир, и вечно молодое счастье победителя и охотника, но и счастье человека, убедившегося в том, что есть еще жизнь в его реке и не так просто ее уничтожить.

А когда жара притупляла волю, я сбрасывал куртку и штаны и медленно входил в зеленую воду.

А потом мы ныряли, и по загорелому Ленькиному животу скользила длинная струя серебряных пузырей.

Поднялся раньше солнца, вздрогнул от ликующего петушиного крика, обжегся ледяной водой, подпрыгнул несколько раз — земля спружинила под ногами! Решил обловить обрыв перед деревней, пошел вверх по течению, вдруг услышал запах стружек, остановился возле недостроенного колхозного коровника. Толя и Гриша молча поздоровались со мной. Утром в деревне бывает так тихо, что люди иногда здороваются только улыбками и поклонами. Я тоже улыбкой поздоровался с ними и сел на желтые сосновые доски. Когда молчание длится долго, всякие необязательные слова застревают в горле, всякая фальшь особенно ощутима. В такие мгновения стыдно нарушить тишину какой-нибудь ерундой.

Посидели, помолчали, улыбаясь друг другу.

У каждого есть свои любимые запахи — стружек, полыни, бензина, сырой земли, грибов… Иногда мы осязаем их там, где на самом деле их нет. Прилетают откуда-то из детства. Через пространства, через годы добираются до твоей души, тревожат память, воскрешают забытое.

Толя кивнул в сторону коровника и сказал:

— Восемьдесят коров купили.

Я обрадовался, потому что ждал от него простых, конкретных слов, не мог он нарушить тишину стандартным «как жизнь?», «как спалось?», «как здоровье?». Впрочем, обо всем этом теперь можно было спросить, и через несколько минут он и в самом деле спросил: «Як здоровье?»

Сквозь запах стружек на мгновение пробился запах больницы, в которой я лежал.

Запах йода, запах марли, валокордина, камфоры… Но запах стружек становился все сильнее и наконец победил запах второго хирургического отделения.

Пахло только стружками, и я сказал Толе:

— Поправляюсь, все лето мое.

Гриша уже развел небольшой костерок и заваривал чай зверобоем. Я несколько раз пытался запомнить эту травку, но через неделю путал ее с другой, похожей на зверобой.

Цветы желтые, листья почти такие же, принесешь: «Зверобой?» «Нет, не зверобой».

Гриша мне сказал так:

— Пока у тебя в рюкзаке есть грузинский чай, не запомнишь… Вдруг за спиной я почувствовал что-то большое и теплое. Я оглянулся — вставало солнце, через Сож летели красные птицы… Прошло еще четыре дня, а вчера начался этот хохот под соснами: у меня из правого кармана куртки выросла трава. Ленька увидел траву, и все вокруг зазвенело, не дает пощады, весло из рук падает, болят мышцы живота, скулы сводит судорога — круглосуточный хохот;

легли спать — вдруг «ха-ха-ха!».

Дело в том, что четыре дня назад был дождь, а куртка висела во дворе. В кармане лежал кусок дерна с червями — забыл выбросить. Солнце пригрело, и трава выросла, Ленька то и дело поглядывает на мой карман, и мы хохочем. Надо как-то спасаться. Рассказываю Леньке всякие грустные истории. Все равно хохочет.

— Ленька, у меня бабушка умерла. Хохочет.

— Ленька, меня никто не любит. Я совсем один, понимаешь, стихи не пишутся.

— Ага, понимаю!

И опять давится от хохота.

А между тем странное раздвоение прошло. Руки окрепли, лицо загорело, на душе чисто и легко.

Вчера уехал Боря. Он очень хотел поймать большую рыбу и путал плотву с окунем.

Вечером я и Ленька угостили его ухой. После Боря заволновался:

— А помнишь, как мы жили в Королещевичах? Ночь, весна, лес тревожно шумит… Я все помнил, но молчал. Мы действительно жили в майском лесу. Было это лет семь тому назад. Боря каждый день нудил одно и то же:

— Через месяц зачеты, надо уезжать.

А теперь вот вспомнил и думает, что все было прекрасно. Есть такие второстепенные способы радоваться жизни — вспоминать о том, чего не было. А Боря стал мне завидовать!

— Хорошо тебе здесь, леса, река.

— Так оставайся, Боря!

— Что ты, не могу, — испугался он, — дела!

— А какие дела? — спросил я, потому что был в курсе всех его дел.

Боря долго не мог придумать, какие у него дела, а когда придумал, то понял, что я уже не поверю, и просто сказал:

— Не могу… Я молчал и чувствовал, что ему не по себе. Конечно, я мог ему помочь и заговорить о чем-нибудь, но я молчал.

— Вкусная рыбка, — игриво и заискивающе сказал Боря и, наверное, сам услышал эту неискренность и разозлился на себя.

— А у вас места рыбные? — подыграл я.

— Где у нас? — удивленно спросил он.

И когда я увидел его растерянные глаза, я понял, как ему бывает тяжело, потому что нет у него своей Александровки, маленькой родины детства, куда можно приехать в счастливые или трудные дни. Главное — верить, что у тебя такое место есть, что оно самое грибное, самое тихое и речка самая чистая…

И еще я понял, почему, например, Боря на реке устает раньше меня:

— Слушай, ты жутко вынослив, откуда это?

Но ведь он здоровее меня, и боксер и матрос, во всяком случае, не слабее. А все очень просто.

Это моя река, мой лес, мой ветер, мой дождь, моя жара, мой холод. И никакой здесь мистики нет. В чужих городах тоже больше устаешь. Например, командированные.

Смотреть жалко. Утром он уехал, но грусти не оставил, так же, как и радости не привез.

Июнь язями не порадовал, зато в ельнике за смолокурней появились машины дачников. Женщины плавали на разноцветных резиновых матрасах и лодочках, а мужчины ловили рыбу очень красивыми удочками.

Молния закувыркалась над лугом, и мы с Ленькой выскочили из лодки. Бросили в кусты весла, затащили под обрыв рюкзак и спрятались под самым низким дубом. Ленька втиснулся в дупло, а я прикрыл его спиной.

Ливень так неожиданно ударил в меня, что я задрожал и сквозь светлые струи ревущей воды увидел, как рожь пошла воронками, и грудь моя сразу стала холодной, а спина была теплой — там ворочался Ленька и повторял:

— Вот дает, е-мое, вот дает!

Ливень убежал дальше, я увидел на одну треть мокрое поле и радостно подумал о том, что недели через две я еще вспомню об этом ливне, потому что там, где он прошел, рожь будет выше. Я даже пожалел ту часть поля и те сосны, которые он случайно не осчастливил своим прикосновением.

О, эти случайные несправедливости. Может статься, что потом влаги будет с избытком, но ко времени ли? А после грозы было тихо и свежо. Но человека всегда чтонибудь тревожит и мучает — если не жара, то совесть. Так было чисто вокруг, что совесть тут как тут: а помнишь, а помнишь… И начали выплывать всякие досадные минуты жизни.

Где-то струсил, кого-то обидел… И я позавидовал Леньке, который был чище и лучше меня после этой грозы. А потом засмеялся: Ленька ведь тоже грешен. Не так, как я, но соответственно возрасту. Двоечки на троечки, а троечки на пятерочки переправлял, яблоки воровал и так далее.

— Переправлял тройки на пятерки? — быстро спросил я у него.

— Было! — отчаянно сказал Ленька и весело махнул рукой, мол, пропадать, так с музыкой! — А ты? — закричал он, ужаленный холодными каплями, которые попали ему за шиворот.

— А я еще и не то выкидывал!

— Знаю!

— Откуда ты знаешь?

Грешный Ленька завыл, продираясь сквозь заросли лозы. И, уже невидимый, откудато из зеленой глубины природы:

— А я все знаю!

— А если так, то скажи, хороший я человек или плохой?

— Люкс-муке, первый сорт!

— Вот спасибо. — Я и в самом деле обрадовался. — Ленька!

— Ну?

— Кем ты будешь, когда вырастешь?

— Кем-нибудь буду.

— Космонавтом хочешь?

— Нет.

— Почему?

— У меня от высоты голова слабая.

— А писателем?

— Не хочу. Они мало живут. Лучше пастухом.

— Допустим, что ты узнал это от меня. А я знаю, кем ты будешь.

— Ну?

— Конюхом!

— И нет!

— А вот и да.

— А почему?

— А потому, что ты все время меня пасешь на своем лугу, через слово у тебя «ну».

— Ну и что?

— А то, что ты вставляешь «ну» и когда надо и когда не надо. Оно иной раз становится у тебя словом-паразитом. Понятно?

— Тогда и «но» — паразит.

— Это почему же?

— А им тоже коня подгоняют.

— У «но» есть другое значение.

— Какое?

— Например, такое: Ленька — хороший рыбак, но не владеет правильной речью, и вообще он будет конюхом!

Ленька опять захихикал.

Мы быстро вычерпали воду из лодки и так врезались против течения, что по Сожу поплыли пузыри пены. Солнце уже падало в подсочный бор, над старицей свистнули и пропали утки, еще один день уходил от нас, как вода из-под лодки.

Заспанный Ленька появился на обрыве и нелепо замахал руками. Комары преследовали моего друга. С вечера он ушел пасти «профессоров», так он называет колхозных телят. Глаза у них задумчивые, а вид такой важный, солидный… Я ему пытался доказать, что профессора совсем не такие. Люди они умные, живые, а умным людям незачем прикрываться солидностью.

Ленька подумал и сказал:

— А ну их к черту, завтра Вальку пошлю, пускай ее комары погрызут.

Возле куста бухнула рыба, Ленька хитро сузил свои синие-синие глаза и достал изпод кустика садок, полный плотвы и подъязков. Перед тем, как «расколоться», он наслаждался моим нетерпением — «где, как, на что ловил?». На противоположном берегу появилась тетка Соня, потом подъехал грузовик, и Володя перетащил в лодку к Соне несколько мешков с комбикормами. Телята уже топтались возле кормушек. Соня высыпала им липкую ароматную массу, и я вес понял. Ленька замешивает в глину остатки комбикормов и опускает эти галушки на дно.

— Усатому и Марлену не разбоптай, — сказал я.

— Ладно! — ответил Ленька.

Я скатал несколько фунтовых галушек, прикрыл их лозой, и мы пошли лугом по левому берегу Сожа. Под дубами уже чуть розовели белые ягоды луговой клубники. И дикая смородина уже стала темно-коричневой. Недельки через две поспеет, а там и грибы, А потом засвищет ветер, застонут леса, оглянешься, а в роще синие 'бездонные прорывы. Прощай, лето! Чтобы не привыкнуть к его радостям, иногда надо думать об осенних днях, пока еще далеких, но неизбежных. Сразу все краски оживают, словно дождь прошел.

Все Ленькино семейство смуглое и светлоглазое. Сидим на бревнах возле дома.

Напротив одноногий дед Адам штопает сетку, или тряпку, как он ее называет.

Действительно тряпка. Ловит он в два раза меньше меня. Сидим, курим.

Тетка Соня зовет в хату супчика похлебать. Встаем, волочим ноги, хлебаем супчик, запиваем холодным молоком.

— Спасибо, тетка Соня!

— Нема за што… Соня улыбается. Лицо у нее, как старый, сморщенный боровик.

Выходим. Дед Павлюк единственным глазом окидывает луга. Он сторож.

— Здравствуй, дедушка.

— Здравствуй, Игорь. Как язи?

Отругиваюсь. Дед сочувствует. Предлагает меда. Заходим к деду, съедаем тарелку меда.

— Спасибо, дедушка.

— На здоровье.

Лезем на сеновал. Чего-то не хватает. А, понятно. Вечером под нами грустно вздыхает корова, а сейчас она где-то на лугу роняет в клевер зеленую слюну — в общем, пасется. Между прочим, горох для язей надо подсаливать. Солому, например, корова не жрет, а с солью жрет.

Слышно, как во дворе тетка Соня разговаривает с Верой Федоровной. О чем бы, вы думали? О Поле Робсоне. Услышала по радио о том, как его притесняют, и вспомнила. Как он там, что с ним. Кричу из своего логова тетке Соне, что Поль Робсон жив и здоров и зарабатывает прилично. Тетка Соня не вериг, но Семеныч авторитетно подтверждает, и тетка радуется за Поля Робсона… Ученые пишут, что свиньи сообразительнее собак. И в самом деле. Кабанчик тетки Сони подружился с кабанчиком Веры Федоровны. Вера Федоровна закроет своего в сарае, а Сонин подойдет, похрюкает, зубами вытащит щеколду, и потом они на пару идут гулять к реке. Есть там одно местечко — черная мокрая грязь. И коровы — создания удивительные, «тончайшей» души. Я раньше не присматривался к ним. А ведь морды у них такие же выразительные и непохожие, как у людей. И грустные, и нежные, и злые, и озорные, и хитрющие, и гордые… Когда Вера Федоровна в Славгород уехала, тетка Соня пришла подоить ее корову, а та не дается… Замучилась Соня!

— А, — говорит, — дура баба, я ж целый день колорадского жука травила какой-то дрянью. Толик из города заразу эту принес, а запах корову отпугивает.

Помыла руки, надела фуфайку Веры Федоровны, и корова успокоилась, отдала молочко.

Сплыли вниз по течению до самой синей глины или синего вира. Это километров пять напрямую, а по реке почти десять. Обловили все подходящие места.

Пусто! Плотва, подлещик, мелкий подъязок. А пустому возвращаться с охоты вдвое тяжелее. Это факт известный. И жара оглушила.

Лодку гнали в два весла. На быстрине ее разворачивало и сносило. Ослабели! Я не выдержал, разделся, схватил цепь и поволок лодку по отмели. Ленька, правда, на мое предложение топать к стоянке мужественно ответил отказом. Александровка показалась обетованной землей, а все ее жители — братьями и сестрами.

Думал, доплыву, съем половину запасов тушенки и выпью полведра молока.

Съел тарелку супа; и с ходу меня развернуло, как лодку, и понесло в такую благодать, что проснулся я через восемнадцать часов. Разбудил Леньку. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что с язями дело плохо.

Я и Ленька спустились к лодкам, чтобы почистить рыбу.

Сначала налетели комары, потом собрались Валька, Томка, Сашка — вся александровская мошкара. Среди них — незнакомая девочка, синеглазая, в грязном розовом платочке.

— Ты чья?

— Зойкина.

— А где отец?

— Сено собакам косит, — серьезно отвечает малышка.

Дети смеются.

Сашка объясняет, что батька их бросил, пьяница. Девочка, наверное, спрашивала у матери, где отец, а та и сказала: «Сено собакам косит».

— А мамка твоя дома?

— Дома.

— Отнеси ей щуку. Малышка прячет руки за спину.

— Давай, я отнесу, — предлагает Сашка, хватает щуку и бежит в деревню.

Валька, Томка и девочка убегают за Сашкой, а Ленька остается со мной, отмахивается от комаров, вскрикивает. И вообще Леньке трудно жить на белом свете. Зимой надо мыть лицо и шею холодной водой и затемно, сугробами бежать в другую деревню, в школу. А летом совсем невыносимо. Комары кусают! Пчелы деда Павлюка жалят! Солнце всюду находит его белую голову, а утром коров пасти по росе, брр!.. А тут еще яблочки у Мишки в саду созревают. Медунчики! Ничего не поделаешь, придется украсть. И не надо ему этих яблок, подумаешь, кислятина, но из века в век все его сверстники, измученные избытком отваги, воровали яблоки. Не имеет права Ленька Левков нарушать законы детства на земле и не откликнуться на зов тысячелетий. Холодные, вместе с листьями, они скрипят за пазухой, и сердце так сильно бьется, что на запретных плодах остаются вмятины, а штаны трещат, и собаки лают, и даже Тузик спросонья не разобрался и завыл на своего. А потом весь рот благоухает, и сок брызжет в глаза, и зубы впиваются в яблочко-«тыблочко», и, главное, на душе легко — не струсил. Хорошо Леньке жить на белом свете!

Ночи теплые. Земля прогрелась. Нарубили еловых веток. Лежим на них и смотрим в черное пылающее небо. Кажется, что звенят звезды, и от веток идет траурный горький запах хвой.

Такое чувство, что, несмотря на разницу и пережитого и прочитанного, я и Ленька одинаково беззащитны перед этой беспредельной и непонятной бездной… Вдруг спрашиваю:

— Ленька, а ты думал о смерти? Ленька серьезно отвечает:

— Думал и ничего не придумал!

— И я тоже, Ленька. Давай-ка лучше поспим.

— Ладно.

Ленька — верный друг. Решили спать, он тут же засыпает. А мне опять не спится.

Надо заснуть. Закрыть глаза и увидеть, как черная точка поплавка ныряет в алую дымящуюся воду… В маленькой деревушке всегда рады приезду гостей — горожан, знакомых, незнакомых, лишь бы люди хорошие. Но дачницу, что остановилась у бабы Орины, почемуто провожают насмешливыми улыбками. Ленька сказал, что она слишком гордая. Был даже академик из Киева, и то не задавался.

Утром я лежал на сеновале и слышал, как тетка Соня жалеет свою гостью:

— Корова дыхае и спать ей не дает.

— Ну, так хай бы у хату пошла, — сочувствует Вера Федоровна.

— Я ей так и сказала.

— Ну и ладно! А где косить будем?

— На том берегу, где черная земля.

Дальше я их не слушал, потому что остались только два этих слова — черная земля… Я мгновенно вспомнил все марленовские места — возле ивы и на обрыве… Везде черная земля, черная глина, вернее, темно-синяя, твердая. Ну, конечно же, не желтая глина, не красная и не белая, а черная. В ней и ракушки, и черви, и личинки. Только там язь стоит подолгу, а в остальных местах он «проходной». Сколько раз я промахивался, искал красивые таинственные омуты, сколько гороху я высыпал на известковое и песчаное дно! А Марлен становился на неприметном, вроде бы невзрачном обрывчике, но только там, где полоса черной жирной глины уходит от берега к фарватеру. И брал язей, а потом дарил это место мне, благодарному ученику, слепцу и болвану! Я не заметил, как вылез из своего логова и в руках у меня оказалась проводка.

Из трубы смолокурни вился синий дым. Се/леныч с Толей кочегарили, как черти. Я взял шуфель и спустился к Лобчанке. Нужно было накопать веретенок, местное название — «сикла», звучит! Марена, голавль, судак, щука, окунь — вся хорошая рыба ночью берет на веретенку, а я еще вчера решил поставить закидушки.

Разделся и, чтобы не поранить ногу, в кедах вошел в воду. С трудом вытащил на берег целую лопату жирного синего ила и стал разгребать его руками. Веретенка выскользнула из глины, как темная паста из тюбика. Опять вошел в воду, загнал лопату в ил и опять выволок его на берег. Когда я перевернул с полтонны земли, у меня в бидончике было двадцать четыре веретенки. Восемь донных удочек по три крючка на каждой, итого двадцать четыре. Я ополоснул лопату, поднялся выше по течению, где вода была чистой, и смыл с себя глину. Оделся, посидел в тени, покурил, выплеснул из бидона мутную воду, нарвал травы, намочил ее, запихал в бидон. В траве веретенки пустят слизь и будут жить до вечера, а в воде подыхают через полчаса.

Дачники варили уху, играли в шашки и проверяли жерлицы. Противоположный берег тянулся песчаной отмелью и переходил в глиняный обрыв. Не помню, что я чувствовал, когда увидел плоский выступ из черной глины. Глянул мельком, испугался, а вдруг не то, еще раз мельком — оно, то самое! Узкое русло, очень темное, глубокое, цвет воды одинаковый, значит, дно почти ровное, под обрывом промоина.

Опять испугался, что кто-нибудь прочтет мои мысли, и быстро пошел мимо цветного табора, не видя лиц и не слыша слов, потому что напротив стояли стаи громадных язей, я знал это точно, лицо мое горело, какая-то чушь лезла в башку, я забыл, что в руке у меня лопата, вернулся, отдал ее Семенычу. Закатное солнце уже рябило в соснах, в небе безмятежно кружился пожарный самолет, а по светлому Сожу плыли лодки, груженные травой. И с лугов летел тот самый запах, который бывает только в начале июля.

…Плоский выступ из черной глины. Быстро промеряю дно. Канавка на среднем забросе и на дальнем забросе — перепад, поперечная канавка.

Горло сводит холодок тревоги, и по телу идет веселая горячая дрожь. Делаю несколько проводок.

Поплавок идет боком, вздрагивает и выпрямляется после перепада.

Поклевка!

Резко подсекаю. Зацеп! Это первое ощущение. Толчок!

Кончик удилища резко сгибается и дрожит. Сворачиваю язя со струи, даю ему глотнуть воздуха, на темной воде — желтый сполох и воронка. Трещит катушка.

Ленька подводит подсак, сдаю леску, чтобы не сломать удочку, если он резко опустит подсак и рыбина окажется на весу.

— Язь! — шепотом захлебывается Ленька и прижимает к рубахе сетку подсачка с бьюшейся холодной рыбиной.

— В садок его!

— Сейчас!

Я уже не смотрю на Леньку, потому что поплавок идет боком и вот-вот будет перепад, а за перепадом — поклевка!

Засекаю и опять с трудом сворачиваю рыбину со струи. При забросе не выхлестнул всю леску, прижимаю ее пальцем, а лишнее сматываю на катушку, в это время язь бросается вниз по течению, и удилище вытягивается в одну линию с леской. Сход!

Дрожащими руками достаю сигарету, закуриваю.

Ленька не теряет времени — сыплет горох на середину, повыше того места, где поклевки.

Несколько холостых проводок, и опять поклевка.

«Зарубаю» такую пачку, что по воде круги и в голове — звон. Порвет!

Надо сдавать леску. Нет, лучше дать ему воздуха. Вывожу его наверх. Вот болванка!

Снасть не предала. Веду язя поверху. Вода заворачивается пеной и хлещет в разные стороны из-под темных широких плавников. Успею довести до берега или не успею?

Есть!

— Больше двух, три будет, нет, два с лишним, а может, три, — лихорадочно бормочет Ленька и трясущимися пальцами освобождает крючок.

Еще проводка — «пачка»! Ходит на струе.

— Хочешь подержать?

— Хочу!

— Не давай слабины.

Ленька выводит язя, и я беру его в подсачок.

Солнце уже течет по черной воде, через полчаса клев прекратится, вспоминаю, в каком месте восходит солнце, часов в семь утра оно будет бить рыбе прямо в глаза — значит, завтра только три часа ловли… Надо кончать ловлю и сразу спать, чтобы подняться раньше всех.

Дачники все равно их не возьмут, но распугают.

— Кончаем, Ленька!

Сматываю леску, Ленька тащит подсак и весло. Обступили дачники. Отвечаю на все их вопросы.

По вечерам куда-то пропадает Ленька. А утром на столе появляются огромные красноперые голавли. Все ясно: заимел свою тайну, свой плесик открыл и даже мне доверить не хочет. Знает, что я этот плес за одну зорьку подчищу.

Сегодня опять пропал мой светлоголовый друг. Сунул в карман какую-то баночку — ив лес. В березах еще светло, а в соснах и елях уже смеркается. Не в лесу же он ловит этих самых голавлей! И все-таки… Тихо иду за Ленькой. Вот он нагнулся, поднял что-то, опять нагнулся… Воздух влажный, пахнет живицей, прелью, спиртом… Опять нагнулся Ленька.

Черт те что, вроде бы и лес знаю, но что он собирает — не пойму. Ладно, будем караулить его возле реки. Спускаюсь по обрыву к плетням. Скорее всего Ленька пойдет вниз по течению, деревня за спиной, зачем ему возвращаться, ведь Ленька не дурак. Свернулся калачиком, прижался к теплой земле, и вот мне опять десять лет, и не верится, что за спиной портовые города, бессонницы, недоедания, потери, трудные победы… Лежу, курю, жду Леньку. Уже совсем темно. Вдруг возле второго плетня на обрыве возникает светлое пятно.

Фонарик! Значит, это Ленька.

С бешено колотящимся сердцем подкрадываюсь к обрыву. На длинном толстом удилище над самой водой висит фонарик. Вода дымится, и в светлом кругу плавает Ленькин поплавок. Вдруг поплавок пропал, вынырнул и косо пошел в глубину. Так берет только голавль — резко, уверенно, тянет под углом, а иногда поплавок вообще идет поверху.

Наделал Ленька шума, забурлила вода, засек «пачку» не меньше килограмма. Но пока он возился с добычей, я уже баночку заметил, подкрался, схватил заветную, отсыпал из нее немного в ладонь и отошел за куст.

— Вот, е-мое, голавлик, — разговорился Ленька. — Игорю такие и не снились! Пять штук поймаю — и хватит. Где же это моя баночка?.. Вот дурак, от радости баночку потерял.

А, вот она, баночка моя… Раздались удары: Ленька оглушил голавля и опять забросил наживку в светлое пятно.

Я разжал ладонь и увидел несколько зеленых светящихся гусениц.

Тихо отошел я от куста и молча пожелал ему удачи. Тайна должна оставаться тайной, тем более такая светлая и чистая!

Купил дрожжей и клеенку — заказ Веры Федоровны и тетки Сони. Достал на «Электродвигателе» тонкой медной проволоки для деда Павлюка. Старый дед. Сам скрипит, и ульи разваливаются. Эхма!

На пятьсот одиннадцатом километре рассчитался с шофером с таким чувством, будто я что-то забыл в машине. Проверил рюкзак — все на месте. Не в машине, а в Могилеве… Удочки, спиннинг, блесны, горох… Вдруг все понял и засмеялся — десять дней жизни я там забыл! И вернуться за ними уже нельзя. Одна радость — впереди их еще до черта!

В лесу пахло дождем, земля расползалась под ногами, а в Александровне на том берегу уже стояли стога. Во дворе у Леньки было пусто.

Шестилетний Сашка вытер нос рукавом и сообщил мне, что Ленька пасет коров, мама уехала в город, папка сено косит, а Валька, Галька и Томка ушли за черникой.

Я угостил Сашку конфетами, Сашка сказал «спасибо» и спросил:

— Игар, а солнце большое?

— Большое!

— А какое? Больше коровы?

— Солнце больше, чем земля!

— Ого! А земля большая?

— Очень большая. Целый год надо топать без остановок, чтобы всю ее обойти по кругу.

— Ой-е-ей! Пойду Мишке расскажу.

Сашка убежал, а я, чтобы времени даром не терять, развел за домом костер и запарил горох.

Появился Тузик, сунул свою морду в рюкзак и виновато посмотрел на меня. Дал Тузику ливера, он слопал его, облизнулся и лег в тень.

Притащился Тузик номер два, худой, черно-белый, помесь дворняги и охотничьей. Я и ему дал ливера. Мой Тузик даже не поднялся и не зарычал. Дружат оба Тузика и пищу добывают на пару. Мой старый, но умнее, а тот не очень сообразительный, но бегает быстро.

Охотятся они так: мой берет след, а тот гонит зайца на моего. Один точный прыжок, и завтрак есть. А вечером уточка-подранок. Если неудача, хватают кошку за уши и подбрасывают, пока не надоест. Мой молчаливый друг очень похож на волка, хвост висит, шея широкая, башка вниз, наверное, мешанец — от дворняги и овчарки. А Тузик моего друга Лихи задиристее, хвост трубой и шея длинная. Остальные собаки их не любят и бездарности своей им не прощают. Вечером, когда мы плетемся на сеновал, мордастые дворняги вылетают из-под ворот — и на Тузика. Лай, визг, а второй Тузик уже несется на помощь, зубы клацают, шерсть летит, совсем как я и Лиха.

Когда мы вместе, нас не очень-то легко обидеть. Я погладил черно-белого пса и вдруг представил, да нет же, просто увидел Лиху во всем его двадцатичетырехлетнем великолепии: молодой, веселый, худой, широкоплечий, загорелый, с узкими синими глазами, с жаждой язиной крови, славы, любви, удачи и всего прочего. Вместе с Тузиками целый день гонял уток. Засвистела дробь, зазвенели долины от злобного лая, высунув языки, хрипя и дрожа от возбуждения, вечером ворвались они во двор. Двустволочка у Лихи еще та: двенадцатый калибр, за двадцать километров слышно. И вообще каждое его движение — хватай, тяни, греби, лови, не отпускай, рви с корнем, дай половину, а, ерунда, ну, пока!

Утром я уступил ему свой мысок, он, конечно, нахватал бы полкорзины язей, вдвое больше упустил, потом набрал бы рюкзак боровиков и двухметровыми шагами умчался в город, потому что, когда он бьет зайцев, его мучает, что кто-то собирается по грибы, а когда шастает по лесу, тоже терзается — ведь в это время кто-то кого-то целует; а когда целуется, душу его жжет отчаяние — кто-то пишет поэмы; а когда он пишет поэмы (он и поэмы пишет!), мучения его еще сильнее — ведь кто-то ловит язей!

Прибежал Ленька и угостил меня яблоками… — Из Мишкиных?

— Нет, дикие. Коров пас и нарвал.

— А грибы есть?

— Мало. Дождей нету. Картошка горит.

— А Сашка говорил, что дожди были.

— Какие это дожди! ' Ленька ковырнул пальцем мокрую землю, под ней была пыль.

— Понял?

— А может, сходим, вдруг боровички появились.

— Тогда пошли вниз, где окопы.

— Тут везде окопы.

— На обрыве, там лес над самым плесом. Ай не понимаешь, где криница, в которой лягушка дохлая лежала.

— А почему туда?

— Если там не будет, нигде не будет. Речка близко, воды в земле больше.

— Это идея. Бери корзину. Ленька хмыкнул, но корзину взял.

За одичавшим садом начался ельник, потом узкая березовая роща и сосновый бор.

На склоне обрыва нашли штук сорок маслят, пересекли дубовую рощу и вышли к маленькому деревенскому кладбищу.

Зеленые холмики, кресты, тишина.

Кладбище чем-то отличалось от городского. Не только отсутствием железных изгородей, камня и цветов.

Чем-то еще, но я не мог понять, чем, пока Ленька не показал на один из холмиков:

— Дед.

— А это чья?

— Не знаю.

Табличек с фамилиями и датами не было. И солдат они так хоронили.

Табличкой горе не утешишь. Вот почему столько безымянных могил на моей партизанской земле. Никаких надгробий, слов прощания и четверостиший — смерть есть смерть, народ ее понимает как самую жестокую неизбежность, без всяких украшений и жалкого тщеславия.

Я посмотрел на Леньку.

Лицо его было серьезным и спокойным.

Была середина июля, все вокруг булькало и звенело, округлялось, наливалось теплом и светом, жители и обитатели Александровки трудились на своих огородах, а для Шарика наступили черные дни.

Украл у меня копченую колбасу, за что был бит хозяином. С Тузиками тоже дружба не получилась, потому что нужно было рисковать шкурой, драться с соседними собаками и, высунув язык, бегать по лесу за хромыми зайцами, а утром — роса, холодно, спать хочется.

Да и сил немного, и шерсть не густая, и злости нету, одна нежность на кривых ножках с хвостиком.

И подался Шарик в сторону приезжих рыбаков.

Те его обласкали, накормили, и через несколько дней он уже лаял на своих, а Ленькин брат Сашка так его и прозвал — «Дачник».

Поздно ночью в окне сеновала появился возбужденный Ленька.

— Угостишь яблочками?

Ленька захихикал и объяснил мне, что за яблочками он не лазил, потому что смотрел кино.

— Это где же?

— В той Александровке, что через шоссейку.

— А сколько до нее?

— Километров шесть. Туда шел, лосей видел. Два здоровых, один маленький.

Ленька тут же забыл о лосях и начал пересказывать содержание фильма, а мне вдруг стало стыдно. Ведь до сих пор я не свозил его в Могилев и не показал всех чудес городской жизни. А Ленька давно о ней вздыхает.

Утром он разбудил меня со словами:

— Язиков проспали!

Внизу было тихо, корову уже угнали на луг, Вера Федоровна кормила уток, а тетка Соня рассказывала, как она купила в Славгороде поросенка, а теперь он ничего не ест и дрожит мелкой дрожью.

— А, усюды свинство, купляешь одно, а приносишь другое, — возмущалась Вера Федоровна.

— Поедем в Могилев, — сказал я Леньке.

— Поехали! — благодарно засмеялся Ленька, и через полчаса мы были уже на шоссе.

Замелькали знакомые названия: «Лесная», «Лопатачи», «Потеряевка», «Грязивец», «Вильчицы», «Ельня», «Хвойный мосток»… Поредели леса, пыли стало больше, из нее проступили котлованы, незастекленные цеха, развороченная земля, колючая проволока, огромные буквы «Лавсанстрой». Показалась труба мясокомбината, микрорайон, Днепровский мост, подъем на кручу, особняк, принадлежавший когда-то его святейшеству, тихая улица с пыльными тополями, и вот мы дома. Ленька познакомился с моими стариками, отец сразу пошел в кондитерский, а мама накормила нас одним из тех обедов, которые мне снились в общежитии Литинститута.

Ленька отказался от борща, творога и сметаны (это он и в деревне может поесть), а котлеты, пирожки, печенье и компот съел с удовольствием.

Целый день мы бродили по улицам, пили газировку, сосали монпансье, зашли в Дом пионеров; ничего там Леньке не понравилось, кроме авиамодельного кружка, а когда ему объяснили, что все эти планеры делаются по чертежам, он сказал, что и сам смог бы сделать такой.

Потом нас нашел Лиха, мы купили билеты в цирк для Леньки и Лихи. Лиха пропал до вечера, а мы с Ленькой пошли в зоопарк, очень кстати появившийся в городе. Толпа людей смотрела на зверей.

Медведи кланялись за каждую конфетку. Львы жили в одной клетке с собаками. Лиса с петухом ели из общего корыта. И только волк лежал в своей одиночке и холодными светлыми зрачками смотрел в пустоту. Мне больше всего понравился волк, а Леньке — жираф. В кафе-мороженое Ленька съел три порции пломбира, выпил бутылочку крем-соды, вспомнил жирафа и засмеялся.

— А как ты думаешь, — спросил я, — почему лиса и петух в одной клетке живут?

— Няволя сдружила, — сказал Ленька и заказал еще порцию фруктового.

Вот тебе и Ленька! После четвертой пришлось заказать пятую порцию — шоколадного. Я испугался, что он застудит горло, и посоветовал есть маленькими глотками, чтобы лучше распробовать вкус, но Ленька сказал, что вкус он уже знает, а поэтому ни к чему тянуть волынку, времени мало, а еще надо выпить яблочной воды.

Вспыхнули вечерние огни, в парке заиграла музыка, пляж перекочевал на Первомайскую, замелькали незнакомые лица, пьянчужки начали обниматься с тополями, проехала милицейская «Волга» с рупором на крыше, рупор сообщил, что послезавтра лотерея, на круче завертелось обозревательное колесо, в подстриженных зарослях зазвенела гитара, пенсионеры подожгли мусор в урне и в этом веселом зареве продолжали сражаться в шахматы, несознательные подростки взорвали бомбочку из марганцовки, и Ленька мой совсем развеселился; особенно ему понравились газовые рекламы.

На обратном пути заехали в Лесную. Белая церковь, окруженная чугунными пушками и ядрами. Чугунные стяги, грозные чугунные орлы. Внутри церквушки — шпаги, барабаны, высокий звонкий холод… На стене слова: «Лесная — мать Полтавской битвы». Волонтеры Карла XII были здесь разбиты войсками Петра. Зеленые холмы, курганы, могилы завоевателей — все перепуталось и позабылось. Любой народ равнодушен к могилам пришельцев. В Александровке тоже есть курган — гбворят, шведские стрелки, а может, драгуны Наполеона? Не все ли равно?

Ленька внимательно изучил холодное и горячее оружие. Долго смотрел на пистоль, снисходительно улыбнулся и заявил, что он такой же, как. его, Ленькин, дробовик-самопал.

— Почти одно и то же, — согласился я. — А вот шпаги красивые!

— Да, насквозь запросто пробьет, — сказал Ленька. Голос его вдруг зазвенел от волнения, глаза заблестели.

— Война, Ленька, — это ужасно, кровь, боль… — А если надо?

— Если надо, значит, надо драться до победы.

— А ты боли боишься?

— Боюсь.

— А когда тебя врачи резали, больно было?

— Очень больно. А тебе было когда-нибудь больно?

— Было, когда зубы рвал. А потом сны такие хо- ¦ рошие снятся.

— Какие сны?

— Ну, в общем, героические. Мучают меня, пытают, а я ни слова.

— И кем же ты был во сне?

— Оводом был. Капитаном Сорви-головой. И Корчагиным был.

— И мне, Ленька, когда больно, снятся патриотические сны.

— А кем ты был?

— Андреем Болконским. Я тогда «Войну и мир» перечитывал.

— Мы еще это не проходили.

— У тебя еще много радостей впереди. И Толстой и Чехов.

— И у тебя тоже!

Я, наверно, с удивлением посмотрел на Леньку, и вдруг подумалось, что впервые я его не понял… Три дня подряд хлестал дождь, ветер продул мой сеновал насквозь, жуткий — не стихал ни на минуту, рвал с дубов листья, кружил солому, гнал куда-то темные тяжелые тучи и доводил до ледяного безумия. Серые хаты, мокрые бабы, затопленная, унылая дорога, чужая, отрешенная природа. Спал и днем и ночью, просыпался от холода, вздрагивал, вспоминалось что-то далекое — ни лиц, ни имен, одни только полузапахи, получувства… И тревога нарастала — непонятная, невыразимая, с обидой какой-то давней, отроческой, что ли, с надеждой какой-то щемящей… Весь день по небу летели тучи и мели березы… Когда выглянуло солнце и все вокруг внезапно утихло, у меня было такое чувство, как будто я выстрадал это солнце и эту тишину, а когда запели птицы, я подумал о том, что есть в природе такие мгновения, когда все, что творится вокруг, переходит в какую-то иную жизнь и отзывается в твоей душе. Где-то запоет птица, плеснет рыба, прошелестит листва, а в тебе запоет радость, заплещет юность, зашумят голоса первых друзей… Наверное, и мудрость коротенькой человеческой жизни заключается не только в том, что мы усваиваем весь опыт предшествующих поколений, а еще и в том, что мы повторяем многие ошибки, а значит, воспринимаем мир, как будто мы первые увидели его, все впервые: и цветы на мокрых склонах оврагов, и любовь, и стихи Пушкина, а с ними и все беды, которые старят нас и мучают. Но и дети и внуки наши повторят наши многие ошибки и беды, потому что без этого и первозданных радостей им не узнать… Необычайно тихое утро. Туман медленно летит вниз по реке.

.На несколько мгновений в небе образуется синяя пустота, прорыв куда-то в бесконечность, и снова серый, скользящий туман. Еле ощутимый дождь.

Весло, брюки, рубаха — все покрывается влагой и тускнеет.

Отвязываю лодку, гоню ее вдоль обрыва, быстро соображаю, на каком расстоянии от берега заякориться. Куст будет мешать забрасывать, значит, полтора удилища от берега, почти два.

Необычная мысль мелькает и дразнит, но записать ее некогда. Потом, может, вспомню, а может, и не вспомню.

Проплываю чуть выше куста, опускаю груз, лодку сносит, веревка натягивается, стою как раз напротив куста, опускаю второй груз, сыплю горох.

Делаю первый заброс, чтобы точнее определить дно. Поплавок проходит полметра и ныряет.

Подсекаю!

Сильный толчок.

Вывожу небольшого леща.

Споласкиваю с пальцев слизь. Ихтиологи пишут, что пораненная рыба предупреждает стаю об опасности выделением какой-то слизи, поэтому я всегда споласкиваю руки, а потом уже наживляю горошину. Делаю проводку, не меняя дна.

Поклевка!

Вывожу полкилограммового язика. Ближний заброс — поклевка. Глухой удар передается по удилищу, леса чертит туманную воду, рыба идет под лодку; быстро подматываю лесу, в подсачке — лещ!

Выкуриваю сигарету. Вытираю руки глиной, чтобы сбить запах табака, наживляю горошину.

Забыл прикормить, сыплю горох. Слишком много, надо сыпать меньше, но чаще, тогда стая не уйдет, наверное, здесь они и зимуют… Делаю проводку, на исходе — поклевка, кончик удилища почти достает до воды, сдаю леску, рыба бросается вниз, разворачиваю ее и веду под углом к лодке, опять сдаю леску и опять тащу рыбину к лодке, в глубине — длинный латунный сполох, вывожу его на поверхность — язь! Только бы дотянуть до подсачка… Беру язя, килограмма два с половиной, жабры такие сильные, что пальцы разжимаются, уже в садке язь зевает и плюется.

Туман светлеет, опять ловлю на дальних, увеличиваю дно, сразу после подсечки — зацеп, вдруг коряга оживает, несколько жутких рывков и сход.

Меняю поводок с крючком, делаю несколько забросов, теперь и в самом деле зацеп.

Рву поводок. Значит, коряга все-таки есть, это хорошо, запоминаю приблизительно то место, где она лежит.

На несколько минут все вокруг заливает прохладный лимонный свет, река тускнеет, дождик шуршит в воздухе, леска и удилище намокли, никак не удаются дальние забросы, а там самая крупная рыба.

Ставлю большую картечину и меняю поплавок. Наконец-то удачный заброс.

«Зарубаю» язя. Удилище скрипит, проворачиваются соединительные трубки, «держись, родная», из воды вылетает широкий черный плавник, сдаю леску, вожу язя вокруг лодки, вижу огромный желтый рот, крючок сидит в губе, если даже возьму, все равно минут десять клева не будет: все распугал.

В садке он приходит в себя и начинает бухать так, что, наверное, возле смолокурни слышно. Толя машет рукой, мол, давай в том же духе!

Приподнимаю садок и сразу опускаю его в воду — нитки трещат! На том берегу появляются Ленька и Сашка, кричу им, чтобы принесли пару корзин, «беру» еще одного язя и, взмахнув руками, мысленно перелетаю через Сож, сажусь возле приезжего рыбака, вынимаю из его пачки сигарету — а на том берегу в лодке сидит человек, очень похожий на меня, удилище в его руке ходит ходуном, вода возле садка бурлит воронкой, глаза от неба — синие, от леса — зеленые… — Вот это дает! — шепчу соседу и вынимаю у него из пальцев спичечный коробок.

— Интересно, на что он ловит?

— Сыплет горох, а на крючок надевает что-то другое.

— Невозможно смотреть!

— Чистая работа!

— Его зовут Марленом?

— Что вы, Марлена я знаю, этот ловит еще лучше.

— Это ты брось. Ленька нам все рассказал. И еще один приезжал на «Запорожце». Он тоже хорошо ловит, но все говорят, что лучше Марлена нету.

С отчаяния волосы мои встают дыбом, и я даже чувствую, как они приподымают шляпу.

— А, черт возьми, никакой это не Марлен, подумаешь, нашли мастера, дутая слава, ха-ха, спросите у него сами.

— Эй, вас зовут Марленом?

Человек в лодке скалит зубы и хохочет:

— Что вы, я только его ученик, а Марлен еще и не такое выкидывал!

— Дурак! Что он говорит? Марлену такое и не снилось!

А человек в лодке закуривает сигарету и после нескольких забросов подводит к лодке очередного язя.

Солнце бьет по живому желто-красному бруску, сполох отлетает от него и скользит по воде.

У меня сломалось удилище. Не вынимая из воды садка, я осторожно подогнал лодку к берегу. Ленька и Сашка помогли нарвать крапивы и нарезать еловых веток, которыми я переложил рыбу. Получилось как раз три корзины.

…В это утро я поймал двадцать четыре килограмма.

Грачи уже сбиваются в стаи, и лесная дорога, такая мягкая и теплая в июле, стала твердой, гречка — красной, ивы покрылись лиловой пленкой… Утром затарахтел мотор мотоцикла, и я узнал хриплый голос инспектора Белрыбвода Журова. Когда-то вместе учились 8 пединституте.

— Привет! — прохрипел инспектор.

Руки у него были красные от ветра, глаза слезились.

— Ну, как, не глушат?

— Пока не слышно, но через пару дней последние дачники уедут, вот тогда и начнется.

— Ладно, если что, я в Славгороде, ищи в райкоме комсомола.

Кожаная куртка Журова пахла холодом и бензином.

— Крахмальный завод мы все-таки оштрасровали, — ' радостно сказал он.

Голос его вдруг надломился:

— А что толку? Все марены на Друти подохли.

Несколько минут он и его мотоцикл чихали по очереди, наконец мотор завелся, и громадный кучерявый Журов умчался в сторону Славгорода.

Небо, река и лес — все изменилось. Вода стала прозрачней, синева — тревожней, песок — прохладней.

В глазах у Леньки появилось беспокойство, а Тузик оживился: наступило время охоты. Его тезка прибежал из соседней деревни с куском проволоки на шее. Второй раз Толя продает его, второй раз худой, грязный пес возвращается к хозяину. Мы отпраздновали это возвращение банкой свиной тушенки, и оба Тузика благодарно улыбнулись мне. А на стоянке дачников стало тише. Первый багрец на листьях, крепкие яблоки, каленые орехи, четкие мысли, бодрая воля — и вокруг тебя и в самом тебе август!

Сегодня — день отдыха. Сочетаем приятное с полезным: пишем письмо в редакцию областной газеты.

Ленька придумал название: «Без воды ни туды и ни сюды».

— Поместят в отдел юмора и никак не прореагируют, — говорю Леньке. — Надо назвать просто, например: «Деревне нужен колодец».

— Так и называй, — соглашается Ленька.

— Сколько лет вы живете без колодца?

— Года четыре, как высох старый.

— Так и напишем: «Вот уже четыре года, как в деревне Александровка люди пьют воду из реки, а сельскому Совету платят налоги за пользование колодцем».

— Все верно!

— А что дальше писать?

— Пиши, что вода в реке грязная, хвороба всякая плывет. А летом пить охота. Косить сено пойдешь, во рту пересыхает, а вода теплая. Работать неохота.

«- А знаешь, Ленька, за четыре года можно было своими силами вырыть десять колодцев.

— Нет, нельзя!

— Почему?

— Место высокое, рыли, рыли, ничего не получается. Уходит вода.

— Ладно, так и напишем. А кончим тем, что строительство колодца благоприятно повлияет на производительность труда. Верно, а?

— Чево не знаю, таво не знаю, дописывай статью.

Идем с Ленькой по грибы. Дачники тоже решили отыграться на боровиках.

Где-то справа уже трещат ветки, звякают ведра. «Ау, Маша, ау, Коля!» Я не люблю, когда в лесу много грибников, но это нашествие на содержание моей корзины не влияет.

Рыба любит рыбака, а грибы — грибника.

Дачников пропускаем вперед. Сидим, улыбаемся, я курю, а Ленька хрустит морковкой.

Голоса грибников становятся тише, глохнут и тают в холодной яркой синеве. Идут, конечно, вдоль дороги. Вдоль дороги всегда много белых грибов.

Но горожанин есть горожанин. И в лесу он невольно соблюдает правила уличного движения, то есть идет по правой стороне дороги. Инстинкт самосохранения и сила привычки тянут его вправо, а мы переходим на левую сторону и срезаем такие боровики, что Ленька булькает и захлебывается от восторга, пальцы ноют от холода, остекленелый бор пьянит и саднит в крови, и осина пылает над окопами, словно Родина знаменем осеняет своего безымянного солдата. И куда ни пойдешь — везде окопы, пробитые ржавые каски, туман в глубоких воронках, тишина. И вдруг понимаешь, что этот теплый туман, и зеленые вихри сосен, и прозрачная до дна Лобчанка — все это уже не природа, а просто Родина… Лес шумел, и, когда они бросили первый заряд, мы не слышали. Спустились к реке и в заливчике увидели сомика. Я зацепил его блесной и подтащил к берегу. Жабры были красные… И в это время бахнуло два раза подряд. Мы побежали к Лобчанке, раздвинули кусты и замерли… Двое в резиновой лодке с подсачками, один на берегу.

— Вот они, — тихо сказал Ленька.

Я сделал несколько бесшумных шагов в сторону, и «газик» уставился на меня своими стеклянными глазами.

— Так, — сказал я ему, — так, так… Мужики здоровые, защищаться будут отчаянно, отобьются. Надо срочно бежать в деревню.

— В деревню, — шепнул я Леньке, и мы побежали.

— Ты за Толей, я за Мишкой, и хватит, — на бегу шептал я Леньке.

Возле хаты бабы Орины Ленька вдруг остановился.

— Ничего не выйдет, — выдохнул он. — Все в поле, эх, дурак я, забыл, две машины полненькие укатили… В Александровке двадцать хат, мужиков и того меньше — как же я не сообразил, что все на уборке в центральной усадьбе. А это километров десять. До Славгорода тоже десять.

Удержать я их могу, а что толку? Не пойман — не вор. Свидетелей нету.

«Ладно, если что, я в Славгороде», — вспомнил я.

— Ленька, бери велосипед, гони в Славгород к Журову! Ищи в райкоме комсомола… Через минуту Ленька был уже на велосипеде.

— Вся надежда на тебя! — крикнул я ему вослед.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |



Похожие работы:

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Московский государственный институт культуры УТВЕРЖДЕНО УТВЕРЖДЕНО Деканом факультета Зав. кафедрой Музыкального искусства Теории и истории музыки Зориловой Л.С. Сидоровой М.Б. 18 мая 2015г. "7" мая...»

«1 КОМПИС 15 апреля 2009 СВОБОДНОЕ ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ (FREE SOFTWARE) В данном докладе будут представлена история развития лицензионных соглашений на свободное программное обеспечение (далее СПО), известное в международном сообществе как FREE SOFTWARE. Что такое СПО? СПО это программное обеспечение (далее ПО)...»

«УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ ДЛЯ ВУЗОВ ГУННАР СКИРБЕКК НИЛС ГИЛЬЕ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений Москва БШС 07.3x73Сиппаг ЗЫгЬеЫс апй N11$ С!Це Н!$(огу оГ РННозорЬу Ап 1п(го4ис1юп (о Ле РННозорЫса!...»

«© РАКОВСКАЯ Н.Х., МЕТЕШКИН К.А. ВОЗМОЖНОСТИ КИБЕРНЕТИЧЕСКОЙ ПЕДАГОГИКИ В ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОМ ОБРАЗОВАНИИ Небольшому по историческим масштабам промежутку времени на рубеже ХХ и ХХІ столетия характерны политическ...»

«Близнюк А. Історія видавничої справи. Житомир, 2007. С. 47. Брайчевський М. Літопис Аскольда. Киев, 2001. См.: Кононенко П.П., Пономаренко А.Ю. Українознавство. Киев, 2005; Кононенко П.П., Кононенко Т.П. Український етнос: ґенеза і перспективи. І...»

«СЫЧЕВА ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА ЯПОНИИ В СОВРЕМЕННОЙ МАССОВОЙ КУЛЬТУРЕ (НА ПРИМЕРЕ АНИМЕ И МАНГА) Специальность 24.00.01 – Теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии Научный руководитель: доктор...»

«123_1156692 АРБИТРАЖНЫЙ СУД БЕЛГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ Народный бульвар, д.135, г. Белгород, 308000 Тел./ факс (4722) 35-60-16, 32-85-38 сайт: http://belgorod.arbitr.ru ОПРЕДЕЛЕНИЕ о признании сделки недействительной г. Белгород Дело № А08-3875/2013 15 мая 20...»

«ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ Л. И. Журова Институт истории СО РАН, Новосибирск "Наказания" в структуре Слов "Соборника" митрополита Даниила Аннотация. В рукописном наследии митрополита Даниила "Соборник", составленный из 16 авторс...»

«Дорогой преподаватель! Вы держите в руках первый выпуск новостной рассылки Познавательного Центра "Энергия", в которой мы впредь будем периодически публиковать новости нашего Центра. Обновлённый центр "Энергия" открыт уже более года, и за это время его посетили около 110 000 человек. Центр н...»

«Резюме проекта, выполняемого в рамках ФЦП "Исследования и разработки по приоритетным направлениям развития научнотехнологического комплекса России на 2014 – 2020 годы" по этапу № 2 Номер Соглашения о...»

«Новейшие Библейские Археологические Открытия Иосиф, Египет, Пирамиды, Библейская хронология http://www.lipetsk.ru/~wyatt НБАО Липецк © 2002 Оглавление Оглавление 3 Иосиф в древнеегипетской истории 4 Имхотеп 6 Записи о 7-летнем голоде 7 Имхотеп голос Бога по имени Ай Э...»

«Фландрия и Валлония: хорошо ли порознь? Орлова С.Ю. Саратовский государственный университет имени Н.Г. Чернышевского Саратов, Россия Flanders and Wallonia: will the separation work out well? Orlova S.Y. Saratov State University Saratov, Russia В статье ра...»

«е и а т всех стран, соединяйтесь! л о р П КУНГУРСКО К Р АСНОУФИМСКИЙ КРАЙ (Со статьями об Урале и Прикамье.) № 8—10. Август— Октябрь 1925 года.СОДЕРЖАНИЕ: I отдел. Политико-исторический: 1) Я. Ламанов. Из воспоминании. 2) И. Шемин. С...»

«С А. ЛЕВИЦКИЙ ТРАГЕДИЯ СВОБОДЫ Сочинения Том 1 МОСКВА КАНШН ББК 87.3(2) Л 36 ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ В ПАМЯТНИКАХ Серия основана в 1993 г.Редакционная коллегия: В. М. Бакусев (зам. председателя), Ю. В. Божко, А. Б. Гофман, В. М. Родин, В. В. Сапов,, п Н. Д. Саркитов (председатель), Л. С. Чибисенков Художник Ю. В. Сенин Левицкий С. А. 36...»

«Елена ПЕРВУШИНА Санкт-Петербург "БХВ-Петербург" УДК 396+930.85 ББК 63+60.524 П26 Первушина Е. В.П26 Мифы и правда о женщинах. — СПб.: БХВ-Петербург, 2012. — 416 с. — (Окно в историю) ISBN 978-5-9775-0835-3 Книга посвящена анализу основных стереотипов, связа...»

«Уроки творчества Сочиняем сказку Сказка это кладезь народной мудрости в ней таится громадный ресурс для воспитания и развития детей. Сколько существует человечество, столько малыши всех врем...»

«Генри Саггс Величие Вавилона. История древней цивилизации Междуречья http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3120385 Генри Саггс. Величие Вавилона. История древней цивилизации Ме...»

«ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ И СОВРЕМЕННОСТЬ 1999 • № 4 В.П. ПУГАЧЕВ Информационная власть и демократия История общества всегда была и остается ареной борьбы за власть, ее распределение и использование. Власть неотъемлемый, организующий элемент любой коллективной жизни и всякой цивилизации, меня...»

«Манфред Фернер Юрген Бергманн Стамбул. Путеводитель Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=439935 Стамбул. Путеводитель: Дискус Медиа; Санкт-Петербург; ISBN...»

«Серия История. Политология. Экономика. Информатика. 55 НАУЧНЫ Е ВЕДОМ ОСТИ 2013. №22 (165). Выпуск 28/1 УДК 330.342 МЕТОДИКА МНОГОКРИТЕРИАЛЬНОЙ И МНОГОФАКТОРНОЙ ОЦЕНКИ ЭФФЕКТИВНОСТИ ИНФРАСТРУКТУРНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛ...»

«Известия Гомельского государственного университета имени Ф. Скорины, № 4 (91), 2015 УДК 321. 96 Инновационные и консервативные тенденции в умонастроениях русской интеллигенции в исторической ретроспективе Е.В. КОРЕНЬ Р...»

«ГАТЧИНА НЕРАЗГАДАННАЯ За полвека жизни в Гатчине и за 40 лет краеведческой деятельности я невольно обратил внимание на странные случаи, имевшие место в нашем городе. Причём – никакой мистики, ничего сверхъестественного, никаких инопланетян! Просто до конца не ясны причины некот...»

«Румянцев Петр Петрович СЛУЖАЩИЕ НА СИБИРСКИХ ЗОЛОТЫХ ПРОМЫСЛАХ В XIX – НАЧАЛЕ ХХ в. Специальность 07.00.02 – Отечественная история Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Томск 2009 Работа выполнена...»

«http://tsisa.ru/history/ ************************************ Из истории теории систем и системного анализа Предисловие Общеизвестен ряд фактов о становлении системных исследований, которые излагаются в учебниках и учебных пособиях: основоположником теории систем считается Л. фон Берталанфи, который в 30-е гг. XX века пре...»

«Раздел 2 Реклама онлайн Социальные сети По статистике, трафик из соцсетей давно превышает трафик поисковых систем: люди ищут и находят там все, что им нужно. Именно поэтому ваш бизнес должен присутствовать в соцсетях, где ежедневно обитают мил...»

«Лисенко Иван Романович после окончания Петербургского кор­ пуса горных инженеров в 1827 г. начал службу на Златоустовских гор­ ных заводах, где проработал много лет. В 1830 -1833 гг. руководил цвет­ ными партиями на те...»

«Лагун, Д.А. Анализ юридической природы указов президента Республики Беларусь / Д.А. Лагун / Право и демократия : сб. науч. тр. / редкол.: В.Н. Бибило (гл. ред.) [и др.]. – Минск : БГУ, 2005. – Вып. 16– С. 42–55. АНАЛИЗ ЮРИДИЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ УКАЗОВ ПРЕЗИДЕНТА РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ Д.А. Лагун, кандидат юридических наук, доцент кафедры...»

«СОВЕТСКАЯ МИЛИЦИЯ 1918-1991 Л. ТОКАРЬ ИСТОРИЯ РОССИЙСКОГО ФОРМЕННОГО КОСТЮМА СОВЕТСКАЯ МИЛИЦИЯ 1918-1991 Санкт-Петербург Издательство ЭКСКЛЮЗИВ ББК 67.99(2). 116.1 С-56 Оригинал-макет подготовлен фирмой Аспект В подготовке издания...»

«ИСТОРИЯ № 8 (44) / 2015 Вабищевич С. С. Законодательство Республики Беларусь о предпринимательской деятельности: ретроспективный анализ развития / С. С. Вабищевич, И. А. Маньковский // Научный диалог. — 2015. — № 8 (44). — С. 115—134. УДК 930:346.26 Законодательство Респуб...»








 
2017 www.book.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.